Гр. Л. H. Т-у (Фет)

<mediawiki xmlns="http://www.mediawiki.org/xml/export-0.11/" xmlns:xsi="http://www.w3.org/2001/XMLSchema-instance" xsi:schemaLocation="http://www.mediawiki.org/xml/export-0.11/ http://www.mediawiki.org/xml/export-0.11.xsd" version="0.11" xml:lang="ru">
  <siteinfo>
    <sitename>Викитека</sitename>
    <dbname>ruwikisource</dbname>
    <base>https://ru.wikisource.org/wiki/%D0%97%D0%B0%D0%B3%D0%BB%D0%B0%D0%B2%D0%BD%D0%B0%D1%8F_%D1%81%D1%82%D1%80%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D1%86%D0%B0</base>
    <generator>MediaWiki 1.47.0-wmf.17</generator>
    <case>first-letter</case>
    <namespaces>
      <namespace key="-2" case="first-letter">Медиа</namespace>
      <namespace key="-1" case="first-letter">Служебная</namespace>
      <namespace key="0" case="first-letter" />
      <namespace key="1" case="first-letter">Обсуждение</namespace>
      <namespace key="2" case="first-letter">Участник</namespace>
      <namespace key="3" case="first-letter">Обсуждение участника</namespace>
      <namespace key="4" case="first-letter">Викитека</namespace>
      <namespace key="5" case="first-letter">Обсуждение Викитеки</namespace>
      <namespace key="6" case="first-letter">Файл</namespace>
      <namespace key="7" case="first-letter">Обсуждение файла</namespace>
      <namespace key="8" case="first-letter">MediaWiki</namespace>
      <namespace key="9" case="first-letter">Обсуждение MediaWiki</namespace>
      <namespace key="10" case="first-letter">Шаблон</namespace>
      <namespace key="11" case="first-letter">Обсуждение шаблона</namespace>
      <namespace key="12" case="first-letter">Справка</namespace>
      <namespace key="13" case="first-letter">Обсуждение справки</namespace>
      <namespace key="14" case="first-letter">Категория</namespace>
      <namespace key="15" case="first-letter">Обсуждение категории</namespace>
      <namespace key="102" case="first-letter">Автор</namespace>
      <namespace key="103" case="first-letter">Обсуждение автора</namespace>
      <namespace key="104" case="first-letter">Страница</namespace>
      <namespace key="105" case="first-letter">Обсуждение страницы</namespace>
      <namespace key="106" case="first-letter">Индекс</namespace>
      <namespace key="107" case="first-letter">Обсуждение индекса</namespace>
      <namespace key="710" case="first-letter">TimedText</namespace>
      <namespace key="711" case="first-letter">TimedText talk</namespace>
      <namespace key="828" case="first-letter">Модуль</namespace>
      <namespace key="829" case="first-letter">Обсуждение модуля</namespace>
      <namespace key="1728" case="first-letter">Event</namespace>
      <namespace key="1729" case="first-letter">Event talk</namespace>
    </namespaces>
  </siteinfo>
  <page>
    <title>Гр. Л. H. Т-у (Фет)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>43009</id>
    <revision>
      <id>5743409</id>
      <parentid>4733890</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T11:56:47Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Гр. Л. H. T-у (Фет)]] в [[Гр. Л. H. Т-у (Фет)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>4733890</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="11050" sha1="o831u7rzzsl3x6ic268zbcg966y023l" xml:space="preserve">{{Отексте
|АВТОР=[[Афанасий Афанасьевич Фет]] (1820—1892)
|НАЗВАНИЕ=Гр. Л. H. T-у «Как ястребу, который просидел…»
|ПОДЗАГОЛОВОК=
|ИЗЦИКЛА=[[Вечерние огни (Фет)#Послания|Послания]]
|ИЗСБОРНИКА=[[Вечерние огни (Фет)#Выпуск первый|Вечерние огни. Вып. I]]
|ИСТОЧНИК= Фет А. А. Вечерние огни. Литературные памятники. М. Наука, 1971
|ДАТАСОЗДАНИЯ=
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=
|ПРЕДЫДУЩИЙ=
|СЛЕДУЮЩИЙ=
|ДРУГОЕ=
|ВИКИПЕДИЯ=
|ИЗОБРАЖЕНИЕ=
}}
[[Категория:Поэзия Афанасия Афанасьевича Фета]]
[[Категория:Русская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]     
{{poem-on|Гр. Л. H. T-у}}&lt;poem&gt;
Как ястребу, который просидел
На жердочке суконной зиму в клетке,
Питайся настреленною птицей,
Весной охотник голубя несет
{{nr|5}} С надломленным крылом; и, оглядев
Живую пищу, старый ловчий щурит
Зрачок прилежный, поджимает перья,
И вдруг нежданно, быстро, как стрела,
Вонзается в трепещущую жертву,
{{nr|10}} Кривым и острым клювом ей взрезает
Мгновенно грудь и, весело раскинув
На воздух перья, с алчностью забытой
Рвет и глотает трепетное мясо, —
Так бросил мне кавказские ты песни,
{{nr|15}} В которых бьется и кипит та кровь,
Что мы зовем поэзией. — Спасибо,
Полакомил ты старого ловца.
&lt;/poem&gt; {{poem-off|}}  
&lt;!--

{{Отексте
|АВТОР=[[Афанасий Афанасьевич Фет]] (1820—1892)
|НАЗВАНИЕ=Гр. Л. H. T-у «Как ястребу, который просидел…»
|ПОДЗАГОЛОВОК=
|ИЗЦИКЛА=[[Вечерние огни (Фет)#Послания|Послания]]
|ИЗСБОРНИКА=[[Вечерние огни (Фет)|Вечерние огни]]
|ИСТОЧНИК= Фет А. А. Вечерние огни. Литературные памятники. М. Наука, 1971
|ДАТАСОЗДАНИЯ=
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=
|ПРЕДЫДУЩИЙ=
|СЛЕДУЮЩИЙ=
|ДРУГОЕ=
|ВИКИПЕДИЯ=
|ИЗОБРАЖЕНИЕ=
}}
[[Категория:Поэзия Афанасия Афанасьевича Фета]]
[[Категория:Русская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]     
{{poem-on|Гр. Л. H. T-у}}&lt;poem&gt;
Как ястребу, который просидел
На жердочке суконной зиму в клетке,
Питайся настреленною птицей,
Весной охотник голубя несет
{{nr|5}} С надломленным крылом; и, оглядев
Живую пищу, старый ловчий щурит
Зрачок прилежный, поджимает перья,
И вдруг нежданно, быстро, как стрела,
Вонзается в трепещущую жертву,
{{nr|10}} Кривым и острым клювом ей взрезает
Мгновенно грудь и, весело раскинув
На воздух перья, с алчностью забытой
Рвет и глотает трепетное мясо, —
Так бросил мне кавказские ты песни,
{{nr|15}} В которых бьется и кипит та кровь,
Что мы зовем поэзией. — Спасибо,
Полакомил ты старого ловца.
&lt;/poem&gt; {{poem-off|}}  
  
Гр. Л. H. T-у
  
Как ястребу, который просидел
На жердочке суконной зиму в клетке,
Питайся настреленною птицей,
Весной охотник голубя несет
5 С надломленным крылом; и, оглядев
Живую пищу, старый ловчий щурит
Зрачок прилежный, поджимает перья,
И вдруг нежданно, быстро, как стрела,
Вонзается в трепещущую жертву,
10 Кривым и острым клювом ей взрезает
Мгновенно грудь и, весело раскинув
На воздух перья, с алчностью забытой
Рвет и глотает трепетное мясо, —
Так бросил мне кавказские ты песни,
15 В которых бьется и кипит та кровь,
Что мы зовем поэзией. — Спасибо,
Полакомил ты старого ловца.
  
  
                                 Гр. А. К. Т-у
                              В деревне Пустыньке
  
                         В твоей Пустыньке подгородной,
                         У хлебосольства за столом,
                         Поклонник музы благородный,
                       4 Камен мы русских помянем.
  
                         Почтим святое их наследство
                         И не забудем до конца,
                         Как на призыв их с малолетства
                       8 Дрожали счастьем в нас сердца.
  
                         Пускай пришла пора иная,
                         Пора печальная, когда
                         Гетера гонит площадная
                      12 Царицу мысли и труда;
  
                         Да не смутит души поэта
                         Гоненье на стыдливых муз,
                         И пусть в тени, вдали от света,
                      16 Свободней зреет их союз.
  
  
Федору Ивановичу Тютчеву
  
Мой обожаемый поэт,
К тебе я с просьбой и с поклоном,
Пришли в письме мне твой портрет,
4 Что нарисован Аполлоном.
  
                       Давно мечты твоей полет
                       Меня увлек волшебной силой,
                       Давно в груди моей живет
                     8 Твое чело, твой облик милой.
  
                       Твоей камене - повторять,
                       Прося стихи - я докучаю,
                       А все заветную тетрадь
                    12 Из жадных рук не выпускаю.
  
                       Поклонник вечной красоты,
                       Давно смиренный пред судьбою,
                       Я одного прошу, чтоб ты
                    16 Во всех был видах предо мною. -
  
                       Вот почему спешу, - поэт!
                       К тебе я с просьбой и поклоном,
                       Пришли в письме мне твой портрет,
                    20 Что нарисован Аполлоном,
  
  
                                     Ему же
  
                        Прошла весна, - темнеет лес,
                        Скудней ручьи, грустнее ивы,
                        И солнце с высоты небес
                      4 Томит безветренные нивы.
  
                        На плуг знакомый налегли
                        Все, кем владеет труд упорный,
                        Опять сухую грудь земли
                      8 Взрезает конь и вол покорный;
  
                        Но в свежем тайнике куста
                        Один певец проснулся вешний,
                        И так же песнь его чиста
                     12 И дышит полночью нездешней.
  
                        Как сладко труженик смущен,
                        Весны заслыша зов единый,
                        Как улыбнулся он сквозь сон
                     16 Под яркий посвист соловьиный.
  
  
С. П. Х-о
  
Я опоздал — и как жалею,
Уж солнце скрылося в ночи.
Я не видал, когда в аллею
4 Оно кидало нам лучи.
  
                           Но силу летнего сиянья
                           Не всю умчал минувший день,
                           Его отрадного прощанья
                         8 Не погасила ночи тень.
  
                           Еще пред дымкою туманной
                           Как очарованный стою,
                           Еще в заре благоуханной
                        12 Дыханье неба узнаю.
  
  
Гр. С. А. Т-ой
  
Когда так нежно расточала
Кругом приветы взоров ты,
Ты мимолетно разгоняла
4 Мои печальные мечты.
  
И вот, исполнен обаянья,
Перед тобою, здесь, в глуши,
Я понял, светлое созданье,
8 Всю чистоту твоей души.
  
Пускай терниста жизни проза,
Я просветлеть готов опять
И за тебя, звезда и роза,
12 Закат любви благословлять.
  
Хоть меркнет жизнь моя бесследно,
Но образ твой со мной везде,
Так светят звезды всепобедно
16 На темном небе и в воде.
  
  
В альбом К-у
  
Тому, что было, не бывать,
Иные сны, иное племя;
Зачем же рифмы призывать?
4 Как будто прежнее то время.
  
Волшебных грез рассеян рой,
А в грусти стыдно признаваться,
Ужель остывшею слезой,
8 Еще последней, расписаться?</text>
      <sha1>o831u7rzzsl3x6ic268zbcg966y023l</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ЕЭБЕ/Бергсон, фамилия</title>
    <ns>0</ns>
    <id>176692</id>
    <revision>
      <id>5743225</id>
      <parentid>5734112</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T00:45:37Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Henry Merrivale</username>
        <id>56557</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5743225</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2687" sha1="87g0l8wexgqyscc4tzbf5avtbfd2kgs" xml:space="preserve">{{ЕЭБЕ
| КАЧЕСТВО = 2
| ВИКИПЕДИЯ = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ = Бергсон, Михаил
| СЛЕДУЮЩИЙ = Бергтейль, Ионас
| СПИСОК = 13
}}

'''Бергсон, фамилия''' (Бергзон) — распространенная в Царстве Польском еврейская фамилия. В 1825 г. братья Яков, Леопольд и Михаил Б. (Bereksohn) обратились к наместнику Зайончеку с просьбой о предоставлении им, в виде особого преимущества, права проживать в Варшаве на какой угодно улице и носить обычное еврейское платье; еще раньше их дед Самуил Якубович получил от прусского короля Фридриха-Вильгельма «Generalschutz und Handlungsprivilegium» (27 февраля 1798 г.) для Варшавы, Южной Пруссии, Силезии и других мест, а их отец Берек Шмуль получил от саксонского короля (герцога Варшавского), в силу декрета 11 августа 1810 г., право проживать в Варшаве, на какой бы то ни было улице, носить общееврейское платье и не брить бороды, причем последние два преимущества предоставлялись только Береку лично, но не должны были распространяться на его потомков. Ходатайство братьев Б. наместник представил Александру I; свидетельствуя, что они с успехом употребляют свои богатства на устройство полезных промышленных учреждений, он просил о благоволении к ним. Несмотря на такое предстательство, государь повелел, чтобы преимущества, указанные в декрете саксонского короля, были предоставлены пожизненно лишь одному из ходатаев — старшему из них или тому, кого они выберут из своей среды (Рукописные материалы).

{{ЕЭБЕ/Подпись|Ю. Г.|8.}}

[[Категория:ЕЭБЕ:Персоналии]]
[[Категория:ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность]]</text>
      <sha1>87g0l8wexgqyscc4tzbf5avtbfd2kgs</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ЕЭБЕ/Волынец</title>
    <ns>0</ns>
    <id>178590</id>
    <revision>
      <id>5743211</id>
      <parentid>2297252</parentid>
      <timestamp>2026-08-27T20:11:55Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Schekinov Alexey Victorovich</username>
        <id>3291</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5743211</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="486" sha1="grwq6py0iwgukuef1lu8enqfjtmfczc" xml:space="preserve">{{ЕЭБЕ
|КАЧЕСТВО = 2
|ВИКИПЕДИЯ=
}}

'''Волынец''' (Волынцы) — местечко [[ЕЭБЕ/Дрисса|Дрисненского]] уезда [[Витебская губерния|Витебской губ]]. По переписи 1897 г. жит. 985, из коих 602 еврея.

{{ЕЭБЕ/Подпись|8.}}

[[Категория:ЕЭБЕ:Населённые пункты]]
[[Категория:ЕЭБЕ:Витебская губерния]]</text>
      <sha1>grwq6py0iwgukuef1lu8enqfjtmfczc</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5743212</id>
      <parentid>5743211</parentid>
      <timestamp>2026-08-27T20:12:21Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Schekinov Alexey Victorovich</username>
        <id>3291</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5743212</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="490" sha1="7cznue40zax7i27eizp0qjl715c00uh" xml:space="preserve">/{{ЕЭБЕ
|КАЧЕСТВО = 2
|ВИКИПЕДИЯ=
}}

'''Волынец''' (Волынцы) — местечко [[ЕЭБЕ/Дрисса|Дрисненского]] уезда [[../Витебская губерния|Витебской губ]]. По переписи 1897 г. жит. 985, из коих 602 еврея.

{{ЕЭБЕ/Подпись|8.}}

[[Категория:ЕЭБЕ:Населённые пункты]]
[[Категория:ЕЭБЕ:Витебская губерния]]</text>
      <sha1>7cznue40zax7i27eizp0qjl715c00uh</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ЕЭБЕ/Кон, Адольф (журналист и юрист)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>185113</id>
    <revision>
      <id>5743226</id>
      <parentid>2292574</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T01:51:01Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Henry Merrivale</username>
        <id>56557</id>
      </contributor>
      <origin>5743226</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1783" sha1="g65wglrrdu32dw7nllh6up4cjw6v00v" xml:space="preserve">{{ЕЭБЕ|КАЧЕСТВО = 2}}

'''Кон, Адольф''' — журналист и юрист, ум. в 1907 г. в Петербурге. Первая его работа появилась в органе передовой части польского еврейства «Jutrzenka» (см.). Среднее образование К. получил в варшавском раввинском училище. По окончании курса юридических наук и защиты диссертации на звание магистра К. сделался одним из главных сотрудников «Israelita» (см.). Совместно с С. Пельтыным он был в течение долгого времени руководителем издания. Отдельно вышла в Кракове его книга о Моисеевом законодательстве, а в Варшаве — повесть под заглавием: «Еврейское счастье». К. много работал и в общей прессе: в «Gazeta Polska» при Крашевском, в «Prawda», «Kłosy» и др., и сам основал юридический орган «Przegląd Sądowy» (позже преобразов. в «Gazeta Sądowa»). К. известен и как переводчик с русского и немецкого на польский. К. состоял несколько лет секретарем при центральном комитете Еврейск. Колонизационного Общества в Петербурге. — Ср.: «Восход», 1901, № 36.
{{ЕЭБЕ/Подпись|8.}}

[[Категория:ЕЭБЕ:Персоналии]]</text>
      <sha1>g65wglrrdu32dw7nllh6up4cjw6v00v</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ЕЭБЕ/Роттенберг, Израиль</title>
    <ns>0</ns>
    <id>191654</id>
    <revision>
      <id>5743230</id>
      <parentid>5737658</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T03:44:01Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Henry Merrivale</username>
        <id>56557</id>
      </contributor>
      <origin>5743230</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1899" sha1="2mg649w8rfmmel2zo64a8ngbk7f8c7x" xml:space="preserve">{{ЕЭБЕ|КАЧЕСТВО = 4}}

'''Роттенберг, Израиль''' (сын р. Давида Ройтин-Барг) — врач, поборник просвещения среди евреев в России. Род. в Галиции в 1800 г.; медицинское образование получил за границею; в 1833 г. выдержал при харьковском университете экзамен на степень лекаря; вскоре поселился в Бердичеве, где и умер в 1891 г. Находясь в письменных сношениях с д-ром Лилиенталем ([[../Лилиенталь, Макс (Менахем)|Евр. Энц., X, 211—15]]), Р. подготовлял еврейское общество Бердичева, в ту пору являвшегося культурным пунктом, в пользу школьной реформы. P. напечатал в {{lang|de|Allgemeine Zeitung des Judenthums}} (1842 г., № 48) корреспонденцию о прибытии Лилиенталя в Бердичев, в восторженных словах восхваляя имп. Николая I за предпринятую просветительную реформу. Однако, несмотря на близость с P., Лилиенталь даже ему не сообщил о действительной причине, заставившей его покинуть Россию. Роттенберг содействовал устройству в Бердичеве хоральной синагоги. — Ср. Моргулис, «Вопросы еврейской жизни», стр. 49—51, 68—9.
{{ЕЭБЕ/Подпись|8.}}

[[Категория:ЕЭБЕ:Персоналии]]
[[Категория:ЕЭБЕ:Врачи]]</text>
      <sha1>2mg649w8rfmmel2zo64a8ngbk7f8c7x</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Ответ. Прускаго Короля Фридриха II-го на имя Принцессы (Фридрих II; Хованский)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>323906</id>
    <revision>
      <id>5743410</id>
      <parentid>5037436</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T11:56:48Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Ответ. Прускаго Короля Фридриха IIго на имя Принцессы (Фридрих II; Хованский)]] в [[Ответ. Прускаго Короля Фридриха II-го на имя Принцессы (Фридрих II; Хованский)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5037436</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4243" sha1="s3w81wfjtctpdrr9qmib8qwz8gkf3fd" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 =[[Фридрих II Прусский]] (1712—1786) 
| НАЗВАНИЕ              =XVIII. Ответ. Прускаго Короля Фридриха IIго на имя Принцессы («Обыкновенно то все люди примечают…»)
| ЧАСТЬ                 =  
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          =
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        =1795
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         =fr 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     =Autre réponse à Voltaire (« On remarque pour l'ordinaire… »), 1743 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            =[[Григорий Александрович Хованский]] (1767—1796) 
| ИСТОЧНИК              =[http://www.library.spbu.ru/dcol/jsp/RcWebImageViewer.jsp?doc_id=rp%2Flibspbgu%2F00000001%2F00000313&amp;page_name=00640064&amp;view_width=20&amp;rotation=0&amp;collection_filter=true&amp;query1=&amp;query1_field=0&amp;search_doc= «Жертва музам, или Собрание разных сочинений, подражаний и переводов в стихах» (М., 1795).] [http://www.library.spbu.ru/dcol/jsp/RcWebImageViewer.jsp?doc_id=rp%2Flibspbgu%2F00000001%2F00000313&amp;page_name=00650065&amp;view_width=20&amp;rotation=0&amp;collection_filter=true&amp;query1=&amp;query1_field=0&amp;search_doc= ] [http://friedrich.uni-trier.de/de/oeuvresOctavo/14/92-o3/ ]

| ДРУГОЕ                = 
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ИЗОБРАЖЕНИЕ           = 
| ОПИСАНИЕИЗОБРАЖЕНИЯ   = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            =[[Сон Волтера. К некоторой великой Принцессе (Вольтер; Хованский)|Сон Волтера]] 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       =
}}
{{ДП:ПереводПО|ПЕРЕВОД=
&lt;poem&gt;
''[[Григорий Александрович Хованский|Хованский:]]''

'''ОТВЕТ.'''
'''Прускаго Короля Фридриха II го на имя Принцессы'''&lt;ref&gt;Сохранено авторское написание&lt;/ref&gt;

Обыкновенно то все люди примечают,
Что сходны сонные мечты со нравом их;
Героям грезится, что будто побеждают,
Купец, зрит прибыли во сне в торгах своих
Собака на луну сердяся ночью лает;
Но в Пруссии Волтер, чтоб только плутовать
Быть сонным Королем, солгав, воображает.
Возможно ли так сон во зло употреблять?

''&lt;Опубл. 1795&gt;''
&lt;/poem&gt;

|ОРИГИНАЛ=
&lt;poem&gt;
''[[Фридрих II Прусский|Фридрих II Прусский:]]''

'''AUTRE RÉPONSE A VOLTAIRE.'''

On remarque pour l'ordinaire
Qu'un songe est analogue à notre caractère :
Un héros peut rêver qu'il a passé le Rhin,
Un marchand, qu'il a fait fortune,
Un chien, qu'il aboie à la lune.
Mais que Voltaire, en Prusse, à l'aide d'un mensonge,
S'imagine être roi pour faire le faquin,
Ma foi, c'est abuser du songe.

''1743''
&lt;/poem&gt;

}}
== Примечания ==

{{примечания}}
&lt;br/&gt;
[[File:Grigory Aleksandrovich Khovansky - Voltaire's Dream.jpg|500px|center]]
[[File:Grigory Aleksandrovich Khovansky - Answer to Voltaire-end.jpg|500px|center]]
&lt;br/&gt;
[[Категория:Поэзия 1795 года]]
[[Категория:Русская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Поэзия Фридриха II Прусского]]
[[Категория:Поэзия Григория Александровича Хованского]]
[[Категория:Переводы, выполненные Григорием Александровичем Хованским]]
[[Категория:Шестистопный ямб]]
[[Категория:Восьмистишия]]
[[Категория:Переводы 1795 года]]</text>
      <sha1>s3w81wfjtctpdrr9qmib8qwz8gkf3fd</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>М. Н. Загоскину. 2-я половина августа 1818 — первая половина июля 1820 г. (Крылов)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>376345</id>
    <revision>
      <id>5743267</id>
      <parentid>5645575</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:55Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[M. H. Загоскину. 2-я половина августа 1818 — первая половина июля 1820 г. (Крылов)]] в [[М. Н. Загоскину. 2-я половина августа 1818 — первая половина июля 1820 г. (Крылов)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5645575</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1705" sha1="2v178w3hiqikvq7d3blhneozz8qglnv" xml:space="preserve">{{Отексте
|АВТОР=[[Иван Андреевич Крылов]] (1769-1844)
|НАЗВАНИЕ=[[Михаил Николаевич Загоскин|М. Н. Загоскину]]. 2-я половина августа 1818 — первая половина июля 1820 г.
|ПОДЗАГОЛОВОК=
|ДАТАСОЗДАНИЯ=2-я половина августа 1818 — первая половина июля 1820 г.
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1946
|СОДЕРЖАНИЕ=[[Письма Крылова/1810—1819]]
|ИСТОЧНИК={{Крылов:Полное собрание сочинений 1945—1946|том=3|страницы=349|ссылка=http://www.rvb.ru/18vek/krylov/01text/vol3/05letters/332.htm}}.
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = 
|ПРЕДЫДУЩИЙ=[[А. А. Прокоповичу-Антонскому. 26 июня 1816 г. (Крылов)|А. А. Прокоповичу-Антонскому. 26 июня 1816 г.]]
|СЛЕДУЮЩИЙ=[[А. А. Оленину. 25 июля 1821 г. (Крылов)|А. А. Оленину. 25 июля 1821 г.]]
|КАЧЕСТВО=2
|СТИЛЬ=indent
}}
Сделайте одолжение большое, Михаила Николаевич, пришлите ко мне обе сюплементные тетради и дополнительные №№ каталога, да также тетради имен сочинителей — я займусь дома, ибо у меня горло болит, и думаю, что севодни не выйду со двора.
{{Right|Ваш покорный слуга И. Крылов.}}


[[Категория:Письма Ивана Андреевича Крылова|З]]</text>
      <sha1>2v178w3hiqikvq7d3blhneozz8qglnv</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>А. Н. Оленину. 22 марта 1833 г. (Крылов)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>377341</id>
    <revision>
      <id>5743236</id>
      <parentid>5641178</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:22Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[A. H. Оленину. 22 марта 1833 г. (Крылов)]] в [[А. Н. Оленину. 22 марта 1833 г. (Крылов)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5641178</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2466" sha1="n0t3498i57r5hc1w7b95cwhtyk9z8gk" xml:space="preserve">{{Отексте
|АВТОР=[[Иван Андреевич Крылов]] (1769-1844)
|НАЗВАНИЕ=А. Н. Оленину. 22 марта 1833 г.
|ПОДЗАГОЛОВОК=
|ДАТАСОЗДАНИЯ=22 марта 1833 г.
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=
|СОДЕРЖАНИЕ=[[Письма Крылова/1830—1839]]
|ИСТОЧНИК={{Крылов:Полное собрание сочинений 1945—1946|том=3|страницы=378|ссылка=http://www.rvb.ru/18vek/krylov/01text/vol3/05letters/375.htm}}.
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = 
|ПРЕДЫДУЩИЙ=[[А. Н. Оленину. 4 ноября 1831 г. (Крылов)|А. Н. Оленину. 4 ноября 1831 г.]]
|СЛЕДУЮЩИЙ=[[А. Н. Оленину. 8 февраля 1834 г. (Крылов)|А. Н. Оленину. 8 февраля 1834 г.]]
|КАЧЕСТВО=2
|СТИЛЬ=indent
}}
&lt;center&gt;Его высокопревосходительству господину директору Императорской публичной библиотеки, &lt;br /&gt;действительному тайному советнику и кавалеру Алексею Николаевичу Оленину.&lt;/center&gt;

От библиотекаря коллежского советника Крылова.


Вследствие предписания вашего высокопревосходительства от 20 сего марта за № 106, честь имею представить значущиеся в прилагаемом реестре книги, имеющие предметом подробное или частное описание С.-Петербурга. Что же касается до планов, то кроме двух или трех новейших (в том числе один экземпляр, изданный при Главном топографическом депо) других — изданных во времена, ближайшие к основанию сей столицы, и потому любопытных по отношению к их редкости,— во вверенном мне отделении русских книг не имеется.

{{Right|Библиотекарь Иван Крылов.}}

&lt;center&gt;Марта 22 дня &lt;br /&gt;1833.&lt;/center&gt;


[[Категория:Письма Ивана Андреевича Крылова|О]]
[[Категория:Письма 1833 года]]</text>
      <sha1>n0t3498i57r5hc1w7b95cwhtyk9z8gk</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>А. Н. Оленину. 20 октября 1838 г. (Крылов)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>377352</id>
    <revision>
      <id>5743241</id>
      <parentid>5641177</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:27Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[A. Н. Оленину. 20 октября 1838 г. (Крылов)]] в [[А. Н. Оленину. 20 октября 1838 г. (Крылов)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5641177</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2359" sha1="3xgud7ysuizx0xlb4nned55navdplwv" xml:space="preserve">{{Отексте
|АВТОР=[[Иван Андреевич Крылов]] (1769-1844)
|НАЗВАНИЕ=А. Н. Оленину. 20 октября 1838 г.
|ПОДЗАГОЛОВОК=
|ДАТАСОЗДАНИЯ=20 октября 1838 г.
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=
|СОДЕРЖАНИЕ=[[Письма Крылова/1830—1839]]
|ИСТОЧНИК={{Крылов:Полное собрание сочинений 1945—1946|том=3|страницы=380|ссылка=http://www.rvb.ru/18vek/krylov/01text/vol3/05letters/379.htm}}.
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = 
|ПРЕДЫДУЩИЙ=[[Н. С. Голицыной. 17 марта 1838 г. (Крылов)|Н. С. Голицыной. 17 марта 1838 г.]]
|СЛЕДУЮЩИЙ=[[М. Н. Загоскину. 1 ноября 1838 г. (Крылов)|М. Н. Загоскину. 1 ноября 1838 г.]]
|КАЧЕСТВО=2
|СТИЛЬ=indent
}}
&lt;center&gt;Его высокопревосходительству господину директору Императорской публичной библиотеки.&lt;/center&gt;

От библиотекаря Крылова.


Вследствие предписания вашего высокопревосходительства от 28 сентября, я справлялся находятся ли в библиографиях книги, предлагаемые для покупки г. Актовым, и при сем имею честь представить реестр его, на коем отмечены мною на поле карандашом те книги, кои находятся в библиографии Сопикова. При сем имею честь донести, что номера г. Актова подчеркнутые находятся в библиотеке, прочих же недостает кроме №№ 10, 15, 19, 21, 22, 25, 29 и 35-го, которых находятся издания реже и древнее. Номера сии подчеркнуты змеечками на реестре г. Актова.

{{Right|Библиотекарь Иван Крылов.}}

&lt;center&gt;20 октября 1838.&lt;br /&gt;В С.-Петербурге.&lt;/center&gt;


[[Категория:Письма Ивана Андреевича Крылова|О]]
[[Категория:Письма 1838 года]]</text>
      <sha1>3xgud7ysuizx0xlb4nned55navdplwv</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>По Уссурийскому краю/Полный текст</title>
    <ns>0</ns>
    <id>422768</id>
    <revision>
      <id>5743404</id>
      <parentid>5616971</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T11:43:28Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <origin>5743404</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="10266" sha1="h86fxy3a4x1k8uzzdzpy30xpdzxl50e" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = [[Владимир Клавдиевич Арсеньев]]
| НАЗВАНИЕ              = По Уссурийскому краю (Дерсу Узала)
| ЧАСТЬ                 = 
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Путешествие в горную область Сихотэ-Алинь
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = до 1917
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1921
| ИСТОЧНИК              = Владимир Клавдиевич Арсеньев. Собрание сочинений в 6 томах. Том I. / Под ред. ОИАК. — Владивосток, Альманах «Рубеж», 2007. — 704 с.&lt;br /&gt;
По Уссурийскому краю (Дерсу Узала). Путешествие в горную область Сихотэ-Алинь / В. К. Арсеньев. — Владивосток : Тип. «Эхо», 1921. — 280 с. — экземпляр книги в Дальневосточной государственной научной библиотеке. '''Не следует путать с книгой [[w:Дерсу Узала (роман)|Дерсу Узала]].'''
| ДРУГОЕ                = &lt;br /&gt;
Полный текст содержит 40 глав и печатался лишь в первом издании и по крайней мере в двух изданиях, напечатанных в начале XXI века. В [[w:Союз Советских Социалистических Республик|СССР]] текст печатался с некоторыми изменениями и в значительном [[По Уссурийскому краю/Сокращённый текст|сокращении]], в том числе по идеологическим соображениям. Первое издание печаталось с [[w:Русская дореформенная орфография|дореволюционной орфографией]].&lt;br /&gt;
Написание имён собственных (включая китайские названия) слитно, раздельно или через дефис, а также употребление в них строчной и прописной букв — в соответствии с ранними изданиями.&lt;br /&gt;
Примечания автора даны в полном объёме, примечания издательства — выборочно. Кроме того, добавлены всплывающие подсказки: пересчёт в новые единицы измерения, некоторые новые названия, разъяснение некоторых терминов и т. п. Новые названия географических объектов см. также в Википедии в статье [[w:Переименование географических объектов на Дальнем Востоке в 1972 году|Переименование географических объектов на Дальнем Востоке в 1972 году]], а также, о водных объектах: [http://www.ulov.ru/forum/showflat.php?Cat=0&amp;Number=451135&amp;page=&amp;fpart=all&amp;vc=1 в теме] на форуме.
| ЛИЦЕНЗИЯ = PD-old-70
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| КАЧЕСТВО              = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| СТИЛЬ = text
}}__NOEDITSECTION__
[[Файл:По Уссурийскому Краю, 1921, фрагменты.djvu|мини|300px|Фрагменты первого издания книги По Уссурийскому Краю, 1921 год.]]
[[Файл:В. К. Арсеньев и Дерсу Узала.jpg|мини|300px|Страница книги «По Уссурийскому краю» с фотографией «Автор и Дерсу Узала». На фотографии — В. К. Арсеньев и нанаец («гольд») [[w:Дерсу Узала|Дерсу Узала]]. Одно из первых изданий книги.]]
== По Уссурийскому Краю ==
&lt;center&gt;&lt;big&gt;(Дерсу Узала)&lt;/big&gt;&lt;/center&gt;
==== Путешествие в горную область Сихотэ-Алинь ====
 

&lt;center&gt;&lt;big&gt;ОГЛАВЛЕНИЕ&lt;/big&gt;&lt;/center&gt;

[[/Предисловие|Предисловие автора к изданию 1921 года]]

[[/Необходимое предуведомление|Необходимое предуведомление]]

;1902 г.

[[/Глава 1. СТЕКЛЯННАЯ ПАДЬ|I. СТЕКЛЯННАЯ ПАДЬ]]

[[/Глава 2. ВСТРЕЧА С ДЕРСУ|II. ВСТРЕЧА С ДЕРСУ]]

[[/Глава 3. ОХОТА НА КАБАНОВ|III. ОХОТА НА КАБАНОВ]]

[[/Глава 4. ПРОИСШЕСТВИЕ В КОРЕЙСКОЙ ДЕРЕВНЕ|IV. ПРОИСШЕСТВИЕ В КОРЕЙСКОЙ ДЕРЕВНЕ]]

[[/Глава 5. НИЖНЕЕ ТЕЧЕНИЕ РЕКИ ЛЕФУ|V. НИЖНЕЕ ТЕЧЕНИЕ РЕКИ ЛЕФУ]]

[[/Глава 6. ПУРГА НА ОЗЕРЕ ХАНКА|VI. ПУРГА НА ОЗЕРЕ ХАНКА]]

[[/Глава 7. РАССТАВАНИЕ С ДЕРСУ|VII. РАССТАВАНИЕ С ДЕРСУ]]

;1906 г.

[[/Глава 8. СБОРЫ В ДОРОГУ И СНАРЯЖЕНИЕ ЭКСПЕДИЦИИ|VIII. СБОРЫ В ДОРОГУ И СНАРЯЖЕНИЕ ЭКСПЕДИЦИИ]]

[[/Глава 9. НА СБОРНОМ ПУНКТЕ|IX. НА СБОРНОМ ПУНКТЕ]]

[[/Глава 10. ВВЕРХ ПО УССУРИ|X. ВВЕРХ ПО УССУРИ]]

[[/Глава 11. ОТ ЧЖУМТАЙЗЫ ДО ДЕРЕВНИ ЗАГОРНОЙ|XI. ОТ ЧЖУМТАЙЗЫ ДО ДЕРЕВНИ ЗАГОРНОЙ]]

[[/Глава 12. МАРШРУТ ЧЕРЕЗ ГОРЫ К ДЕРЕВНЕ КОКШАРОВКЕ|XII. МАРШРУТ ЧЕРЕЗ ГОРЫ К ДЕРЕВНЕ КОКШАРОВКЕ]]

[[/Глава 13. ДОЛИНА РЕКИ ФУДЗИНА|XIII. ДОЛИНА РЕКИ ФУДЗИНА]]

[[/Глава 14. СКВОЗЬ ТАЙГУ|XIV. СКВОЗЬ ТАЙГУ]]

[[/Глава 15. ВЕЛИКИЙ ЛЕС|XV. ВЕЛИКИЙ ЛЕС]]

[[/Глава 16. ЧЕРЕЗ СИХОТЭ-АЛИНЬ — К МОРЮ|XVI. ЧЕРЕЗ СИХОТЭ-АЛИНЬ — К МОРЮ]]

[[/Глава 17. ДЕРЕВНЯ ФУДИН И СЕЛО ПЕРМСКОЕ|XVII. ДЕРЕВНЯ ФУДИН И СЕЛО ПЕРМСКОЕ]]

[[/Глава 18. ЗАЛИВ СВ. ОЛЬГИ|XVIII. ЗАЛИВ СВ. ОЛЬГИ]]

[[/Глава 19. ЭКСКУРСИЯ НА РЕКУ СЫДАГОУ|XIX. ЭКСКУРСИЯ НА РЕКУ СЫДАГОУ]]

[[/Глава 20. ПРИКЛЮЧЕНИЕ НА РЕКЕ АРЗАМАСОВКЕ|XX. ПРИКЛЮЧЕНИЕ НА РЕКЕ АРЗАМАСОВКЕ]]

[[/Глава 21. ЗАЛИВ СВ. ВЛАДИМИРА|XXI. ЗАЛИВ СВ. ВЛАДИМИРА]]

[[/Глава 22. РЕКА ТАДУШУ|XXII. РЕКА ТАДУШУ]]

[[/Глава 23. ДЕРСУ УЗАЛА|XXIII. ДЕРСУ УЗАЛА]]

[[/Глава 24. АМБА|XXIV. АМБА]]

[[/Глава 25. ЛИ-ФУДЗИН|XXV. ЛИ-ФУДЗИН]]

[[/Глава 26. ПУТЬ ПО РЕКЕ НОТО|XXVI. ПУТЬ ПО РЕКЕ НОТО]]

[[/Глава 27. ПРОКЛЯТОЕ МЕСТО|XXVII. ПРОКЛЯТОЕ МЕСТО]]

[[/Глава 28. ВОЗВРАЩЕНИЕ К МОРЮ|XXVIII. ВОЗВРАЩЕНИЕ К МОРЮ]]

[[/Глава 29. ВВЕРХ ПО РЕКЕ ТЮТИХЕ|XXIX. ВВЕРХ ПО РЕКЕ ТЮТИХЕ]]

[[/Глава 30. РЕВ ИЗЮБРЕЙ|XXX. РЕВ ИЗЮБРЕЙ]]

[[/Глава 31. ОХОТА НА МЕДВЕДЯ|XXXI. ОХОТА НА МЕДВЕДЯ]]

[[/Глава 32. ОТ РЕКИ МУТУХЕ ДО СЕОХОБЕ|XXXII. ОТ РЕКИ МУТУХЕ ДО СЕОХОБЕ]]

[[/Глава 33. ВСТРЕЧА С ХУНХУЗАМИ|XXXIII. ВСТРЕЧА С ХУНХУЗАМИ]]

[[/Глава 34. ПОЖАР В ЛЕСУ|XXXIV. ПОЖАР В ЛЕСУ]]

[[/Глава 35. ЗИМНИЙ ПОХОД|XXXV. ЗИМНИЙ ПОХОД]]

[[/Глава 36. К ИМАНУ|XXXVI. К ИМАНУ]]

[[/Глава 37. ОПАСНОЕ ПЛАВАНИЕ|XXXVII. ОПАСНОЕ ПЛАВАНИЕ]]

[[/Глава 38. ТЯЖЕЛОЕ ПОЛОЖЕНИЕ|XXXVIII. ТЯЖЕЛОЕ ПОЛОЖЕНИЕ]]

[[/Глава 39. ОТ ВАГУНБЕ ДО ПАРОВОЗИ|XXXIX. ОТ ВАГУНБЕ ДО ПАРОВОЗИ]]

[[/Глава 40. ПОСЛЕДНИЙ ПУТЬ|XL. ПОСЛЕДНИЙ ПУТЬ]]

;''Приложения''

[[/Р. Ваку и ее притоки|Р. Ваку и ее притоки]]

[[/Алфавитный указатель петрографических названий|Алфавитный указатель петрографических названий]]

[[/Алфавитный указатель ботанических названий|Алфавитный указатель ботанических названий]]

[[/Алфавитный указатель зоологических названий|Алфавитный указатель зоологических названий]]

[[/Алфавитный указатель географических названий|Алфавитный указатель географических названий]]

== Ссылки ==
&lt;center&gt;[https://yadi.sk/i/6meEInK1eb2Zy Рукописная карта Владимира Клавдиевича Арсеньева с маршрутами экспедиций 1906 и 1907 годов. (32 МБ)]&lt;/center&gt;


[[Категория:Приморская область]]
[[Категория:Научно-популярные произведения о геологии]]
[[Категория:Этнография по регионам]]
[[Категория:Путевые очерки]]
[[Категория:Азия]]
[[Категория:Дальний Восток]]
[[Категория:По Уссурийскому краю (Дерсу Узала)]]
[[Категория:По Уссурийскому краю (Арсеньев)]]</text>
      <sha1>h86fxy3a4x1k8uzzdzpy30xpdzxl50e</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>По Уссурийскому краю/Полный текст/Глава 26. ПУТЬ ПО РЕКЕ НОТО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>426166</id>
    <revision>
      <id>5743403</id>
      <parentid>5634331</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T11:41:44Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[По Уссурийскому краю/Полный текст/Глава 26. ПУТЬ ПО PEKE НОТО]] в [[По Уссурийскому краю/Полный текст/Глава 26. ПУТЬ ПО РЕКЕ НОТО]] без оставления перенаправления</comment>
      <origin>5634331</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="44681" sha1="0qslt40khzupdul64hjrhslmd28ooza" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = [[Владимир Клавдиевич Арсеньев]]
| НАЗВАНИЕ              = По Уссурийскому краю (Дерсу Узала)
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Путешествие в горную область Сихотэ-Алинь
| ЧАСТЬ                 = Глава XXVI. Путь по реке Ното
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 5
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = до 1917
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1921
| ИСТОЧНИК              = Владимир Клавдиевич Арсеньев. Собрание сочинений в 6 томах. Том I. / Под ред. ОИАК. — Владивосток, Альманах «Рубеж», 2007. — 704 с.
| ДРУГОЕ                = Не следует путать с книгой В.&amp;nbsp;К.&amp;nbsp;Арсеньева «[[Дерсу Узала]]».&lt;br /&gt;
Написание имён собственных (включая китайские названия) слитно, раздельно или через дефис, а также употребление в них строчной и прописной букв — в соответствии с ранними изданиями.&lt;br /&gt;
Новые названия географических объектов см. в Википедии в статье [[w:Переименование географических объектов на Дальнем Востоке в 1972 году|Переименование географических объектов на Дальнем Востоке в 1972 году]].
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| КАЧЕСТВО              = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| СТИЛЬ= text
}}__NOEDITSECTION__
&lt;center&gt;&lt;big&gt;XXVI&lt;/big&gt;&lt;/center&gt;

== ПУТЬ ПО РЕКЕ НОТО ==

&lt;center&gt;''Река Поу-гоу. — Барсук. — Нападение шершней. — Лекарственное растение. — Енотовидная собака. — Охота на кабанов. — Лес в истоках реки Дананцы. — Привидения. — Перевал Забытый. — Гора Тудинза. — Птицы''&lt;/center&gt;

Утром 8-го августа мы оставили Фудзин — это ужасное место, где людей хоронят живыми. От фанзы Иолайза мы вернулись сначала к горам Сяень-Лаза, а оттуда пошли прямо на север по небольшой речке Поу-гоу, что в переводе на русский язык значит «Козья долина». Проводить нас немного вызвался один пожилой таза. Он все время шел с Дерсу и что-то рассказывал ему вполголоса. Впоследствии я узнал, что они были старые знакомые, и таза собирался тайно переселиться с Фудзина куда-нибудь на побережье моря. Расставаясь с ним, Дерсу в знак дружбы подарил ему ту самую бутылку, которую я бросил на Ли-Фудзине. Надо было видеть, с какой довольной улыбкой таза принял от него этот подарок.

Долина реки Поу-гоу представляет из себя довольно широкий распадок. Множество горных ключей впадает в него с той и с другой стороны. Пологие холмы и высокие релки, вдающиеся в долину с боков, покрыты редким лиственным лесом и кустарниковой порослью. Это и есть самые любимые места диких козуль.

После полудня Дерсу нашел маленькую тропку, которая привела нас к перевалу, покрытому густым лесом. Здесь было много барсучьих нор. Одни из них были старые, другие — совсем свежие. В некоторых норах поселились лисицы, что можно было узнать по следам на песке.

Отряд наш несколько отстал, а мы с Дерсу шли впереди и говорили между собою. Вдруг, шагах в тридцати от себя, я увидел, что в зарослях кто-то шевелится. Это оказался барсук {{comment|1=(Meles amurensis Schrencki; по Бихнеру — М. anakuma amurensis)|2=По современной классификации — Азиа́тский барсу́к (Meles leucurus). (Примечание редактора Викитеки).}}, близко родственный японскому барсуку и распространенный по всему краю. Окраска его буро-серая с черным, морда белесоватая с продольными темными полосами около глаз. Барсук — животное всеядное, ведущее одиночную жизнь. Китайцы и инородцы специально за ним не охотятся, но бьют, если он попадается под выстрелы. Шкура его, покрытая жесткими волосами, употребляется ими на чехлы к ружьям и оторочку сумок.

Замеченный мною барсук часто подымался на задние ноги и старался что-то достать, но что именно — я рассмотреть никак не мог. Он так был занят своим делом, что совершенно не замечал нас. Долго мы следили за ним, наконец мне наскучило это занятие, и я пошел вперед. Испуганный шумом, барсук бросился в сторону и быстро исчез из виду.

Придя на то место, где было животное, я остановился и стал осматриваться. Вдруг я услышал крики Дерсу. Он махал руками и давал мне понять, чтобы я скорее отходил назад. В это самое время я почувствовал сильную боль в плече. Схватив рукой больное место, я поймал какое-то крупное насекомое. Оно тотчас ужалило меня в руку. Тут только я заметил на кусте бузины совсем рядом с собой большое гнездо шершней. Я бросился бежать и стал ругаться. Несколько насекомых погналось за мною следом.

— Погоди, капитан! — сказал Дерсу, вынимая топор из котомки. Выбрав тонкое деревцо, он срубил его и очистил от веток. Потом набрал бересты и привязал ее к концу жерди. Когда шершни успокоились, он зажег бересту и поднес ее под самое гнездо. Оно вспыхнуло, как бумага. Подпаливая шершней, Дерсу приговаривал:

— Что, будешь нашего капитана кусать?

Покончив с шершнями, он побежал опять в лес, нарвал какой-то травы и, растерев ее на лезвии топора, приложил мне на больные места, а сверху прикрыл кусочками мягкой бересты и обвязал тряпицами. Минут через десять боль стала утихать. Я просил его показать мне эту траву. Он опять сходил в лес и принес растение, которое оказалось маньчжурским ломоносом (Clematis manshurica. Rupr.). Дерсу сообщил мне, что трава эта также помогает и от укусов змей, что эту-то именно траву и едят собаки. Она вызывает обильное выделение слюны; слюна, смешанная с соком травы, при зализывании укушенного места является спасительной и парализует действие яда. Покончив с перевязкой, мы пошли дальше. Разговор наш теперь вертелся около шершней и ос. Дерсу считал их самыми «вредными людьми» и говорил:

— Его постоянно сам кусай. Теперь моя всегда его берестой пали.

Дня через два мы достигли водораздела. И подъем на хребет, и спуск с него были одинаково крутыми. По ту сторону перевала мы сразу попали на тропинку, которая привела нас к фанзе соболевщика-китайца. Осмотрев ее, Дерсу сказал, что хозяин ее жил здесь несколько дней подряд и ушел только вчера. Я высказал сомнение. В фанзе мог быть и не хозяин, а работник или случайный прохожий. Вместо ответа Дерсу указал мне на старые вещи, выброшенные из фанзы и замененные новыми. Это мог сделать только сам хозяин. С этими доводами нельзя было не согласиться.

К вечеру в этот день нам удалось дойти до реки Ното. Истоки ее находятся приблизительно там, где пересекаются 45-я параллель и 135-й меридиан (от Пулкова). Отсюда берут начало река Ваку и все верхние левые притоки Имана.

Река {{comment|1=Ното|2=Современное название — Журавлёвка. (Примечание редактора Викитеки).}} (по-удэхейски Нынту) длиною {{comment|1=около 100 верст|2=100 вёрст ≈ 107 км. По современным данным, длина Журавлёвки (до 1972 г. — Ното) — 114 км. (Примечание редактора Викитеки).}}. В верхней половине она состоит из двух рек одинаковой величины: Да-бэй-цы&lt;ref&gt;Да бэй ца — большой северный распадок.&lt;/ref&gt; и Да-нан-цы&lt;ref&gt;Да нан ца — большой южный распадок.&lt;/ref&gt;. Названия эти китайские и указывают направление их течений. Первая течет с севера, вторая — с юга. Место слияния их определяет границу, где кончаются леса и начинаются открытые места и земледельческие фанзы. Если идти вверх по реке Да-бэй-це, то можно выйти в верховья реки Ваку и далее к охотничьему поселку Сидатун на Имане.

Верховья Ното по справедливости считаются самыми глухими местами Уссурийского Края. Китайские фанзы, разбросанные по тайге, нельзя назвать ни охотничьими, ни земледельческими. Сюда стекается весь беспокойный манзовский элемент, падкий до легкой наживы, способный на грабежи и убийства.

Долина нижнего Ното является как бы продолжением долины Дананцы. Она принимает в себя справа реку Себучар и, согласуясь с ее направлением, поворачивает к югу. Недалеко от впадения своего в реку Улахе она снова склоняется на юго-запад. Таким образом, бассейн реки Ното со своими притоками составляет систему тектонических долин, сходящихся почти под прямыми углами с денудационными долинами прорыва. Первые представляют собой прямые долины, узкие в вершинах и постепенно расширяющиеся книзу, вторые — изломанные и состоящие из целого ряда котловин, замыкаемых горами, так что вперед сказать, куда повернет река — невозможно. Котловины между собою соединены узкими проходами. Обыкновенно в этих местах река делает поворот. Вследствие этого очень часто притоки легко принять за главную долину; ошибка разъясняется только тогда, когда подходишь к ним вплотную.

Река Ното порожистая, и плавание по ней считается опасным. В нижнем течении она {{comment|1=около 30 саженей ширины, 3 фута глубины и имеет быстроту течения до 8 верст в час в малую воду|2=То есть около 64 метров ширины, около метра (3 фута ≈ 91 см) глубины, со скоростью течения около 8,5 км/ч при низком уровне воды. (Примечание редактора Викитеки).}}. В дождливый период года вода, сбегающая с гор, переполняет реку и производит внизу большие опустошения.

Тут мы нашли брошенные инородческие юрты и старые развалившиеся летники. Дерсу мне сообщил, что раньше на реке Ното жили удэхейцы (четверо мужчин и две женщины с тремя детьми), но китайцы вытеснили их на реку Ваку. В настоящее время по всей долине Ното охотничают и соболюют одни манзы.

На другой день мы пошли вверх по реке Да-нан-це. Она длиною около 50 верст.

Здесь в лесах растет много тиса (Taxus cuspidata S. et Z.). Некоторые деревья достигают {{comment|1=десяти саженей высоты и трех с половиною футов в обхвате|2=10 саженей (начала XX века) ≈ 21 м 34 см, 3,5 фута ≈ 1 м 7 см. (Примечание редактора Викитеки).}} на грудной высоте.

Не доходя верст десяти до перевала, тропа делится на две. Одна идет на восток, другая поворачивает к югу. Если идти по первой, то можно выйти на реку Динзахе, вторая приведет на реку Вангоу (притоки Тадушу). Мы выбрали последнюю. Тропа эта пешеходная, много кружит и часто переходит с одного берега реки на другой.

В походе Дерсу всегда внимательно смотрел себе под ноги; он ничего не искал, но делал это просто так, по привычке. Один раз он нагнулся и поднял с земли палочку. На ней были следы инородческого ножа. Место среза давно уже почернело.

Разрушенные юрты, порубки на деревьях, пни, на которых раньше стояли амбары, и эта строганая палочка свидетельствовали о том, что удэхейцы были здесь год тому назад.

В сумерки мы встали биваком на гальке в надежде, что около воды нас не так будут допекать комары.

Козулятина приходила к концу, надо было достать еще мяса. Мы сговорились с Дерсу и пошли на охоту. Было решено, что от рассошины&lt;ref&gt;Место, где сливаются две речки вместе.&lt;/ref&gt; я пойду вверх по реке, а он — по ручейку в горы.

Уссурийская тайга оживает два раза в сутки: утром, перед восходом солнца, и вечером, во время заката.

Когда мы вышли с бивака, солнце стояло уже низко над горизонтом. Золотистые лучи его пробивались между стволами деревьев в самые затаенные уголки тайги. Лес был удивительно красив в эту минуту. Величественные кедры своей темной хвоей как будто хотели прикрыть молодняк. Огромные тополи, насчитывающие себе около трехсот лет, казалось, спорили в силе и мощности с вековыми дубами. Рядом, с ними в сообществе, росли гигантские липы и высокоствольные ильмы. Позади них виднелся коренастый ствол осокоря, потом черная береза, за ней — ель и пихта, граб, пробковое дерево, желтый клен и&amp;nbsp;т.&amp;nbsp;д. Дальше за ними уже ничего не было видно. Там все скрывалось в зарослях крушины, бузины и черемушника.

Время шло. Трудовой день кончился; в лесу сделалось сумрачно. Солнечные лучи освещали теперь только вершины гор и облака на небе. Свет, отраженный от них, еще некоторое время освещал землю, но мало-помалу и он стал блекнуть. Жизнь пернатых начала замирать, зато стала просыпаться другая жизнь — жизнь крупных четвероногих.

До слуха моего донесся шорох. Скоро я увидел и виновника шума — это была енотовидная собака (Nyctereutes procyonoides. Gray), животное, занимающее среднее место между собаками, куницами и енотами. Тело ее, длиною {{comment|1=около 2,5 фута|2=Около 76 см (Примечание редактора Викитеки).}}, поддерживается короткими ногами, голова заостренная, хвост длинный, общая окраска серая с темными и белесоватыми просветами, шерсть мохнатая, отчего животное кажется больше, чем есть на самом деле.

Енотовидная собака обитает почти по всему Уссурийскому Краю, преимущественно же в западной и южной его половине, и держится главным образом по долинам около рек. Животное это трусливое&lt;ref group=&quot;изд.&quot;&gt;Окончательная авторская правка. В изданиях 1921, 1926 и 1928 годов — ''«довольно злобное». — Примечание издательства «Альманах „Рубеж“», 2007.''&lt;/ref&gt;, ведущее большей частью ночной образ жизни, и весьма прожорливое. Его можно бы назвать всеядным; оно не отказывается от растительной нищи, но любимое лакомство его составляют рыбы и мыши. Если летом корма было достаточно, то зимой енотовидная собака погружается в спячку.

Проводив ее глазами, я постоял с минуту и пошел дальше.

Через полчаса свет на небе еще более отодвинулся на запад. Из белого он стал зеленым, потом желтым, оранжевым и, наконец, темнокрасным. Медленно земля совершала свой поворот и, казалось, уходила от солнца навстречу ночи.

В это время я услышал треск сучьев и вслед за тем какое-то сопение. Я замер на месте. Из чащи, окутанной мраком, показались две темные массы. Я узнал кабанов. Они направлялись к реке. Судя по неторопливому шагу животных, я понял, что они меня не видели. Один кабан был большой, а другой поменьше. Я выбрал меньшего и стал в него целиться. Вдруг большой кабан издал резкий крик, и одновременно я спустил курок. Эхо подхватило звук выстрела и далеко разнесло его по лесу. Большой кабан шарахнулся было в сторону. Я думал, что промахнулся, и хотел уже было двинуться вперед, но в это время увидел раненого зверя, подымающегося с земли. Я выстрелил второй раз, животное ткнулось мордой в траву и опять стало подыматься. Тогда я выстрелил в третий раз. Кабан упал и остался недвижим. Я подошел к нему. Это была свинья средней величины, вероятно, не более восьми пудов весом.

Чтобы мясо не испортилось, я выпотрошил кабана и хотел было уже идти на бивак за людьми, но опять услышал шорох в лесу. Это оказался Дерсу. Он пришел на мои выстрелы. Я очень удивился, когда он спросил меня, кого я убил. Я мог и промахнуться.

— Нет, — засмеялся он, — моя хорошо понимай, тебе убей есть.

Я просил объяснить мне, на чем он основывает свои предположения. Гольд сказал мне, что обо всем происшедшем он узнал не по выстрелам, а по промежуткам между ними. Одним выстрелом редко удается убить зверя. Обыкновенно приходится делать два, три выстрела. Если бы он слышал только один выстрел, то это значило бы, что я промахнулся. Три выстрела, часто следующих один за другим, говорят за то, что животное убегает и выстрелы пускаются вдогонку. Но выстрелы с неравными промежутками между ними показывают, что зверь ранен и охотник его добивает.

Решено было, что до рассвета кабан останется на месте, а с собой мы возьмем только печень, сердце и почки животного. Затем мы разложили около него огонь и пошли назад.

Было уже совсем темно, когда мы подходили к биваку. Свет от костров отражался по реке яркою полосою. Полоса эта как будто двигалась, прерывалась и появлялась вновь у противоположного берега. С бивака доносились удары топора, говор людей и смех. Расставленные на земле комарники, освещенные изнутри огнем, казались громадными фонарями. Казаки слышали мои выстрелы и ждали добычи. Принесенная кабанина тотчас же была обращена в ужин, после которого мы напились чаю и улеглись спать. Остался только один караульный для охраны коней, пущенных на волю.

11-го числа мы продолжали свой путь по реке Дананце. Здесь в изобилии растет кедр. По мере приближения к Сихотэ-Алиню строевой лес исчезает все больше и больше, и на смену ему выступают леса поделочного характера, и наконец в самых истоках растет исключительно замшистая и жидкая ель (Picca ajanensis Fisch.), лиственница (Larix sibirica Ldb.) и пихта (Abies nephro-lepis Мах.). Корни деревьев не углубляются в землю, а стелются по поверхности. Сверху они чуть-чуть только прикрыты мхами. От этого деревья недолговечны и стоят непрочно. Молодняк двадцатилетнего возраста свободно опрокидывается на землю усилиями одного человека. Отмирание деревьев происходит от вершин. Иногда умершее дерево продолжает еще долго стоять на корню, но стоит до него слегка дотронуться, как оно тотчас же обваливается и рассыпается в прах.

При подъеме на крутые горы, в особенности с ношею за плечами, следует быть всегда осторожным. Надо внимательно осматривать деревья, за которые приходится хвататься. Уже не говоря про то, что при падении такого рухляка сразу теряешь равновесие, но, кроме того, обломки сухостоя могут еще разбить голову. У берез древесина разрушается всегда скорее, чем кора. Труха из них высыпается, и на земле остаются лежать одни берестяные футляры.

Такие леса всегда пустынны. Не видно нигде звериных следов, нет птиц, не слышно жужжания насекомых. Стволы деревьев в массе имеют однотонную буро-серую окраску. Тут нет подлеска, нет даже папоротников и осок. Куда ни глянешь, всюду кругом мох: и внизу под ногами, и на камнях, и на ветвях деревьев. Тоскливое чувство навевает такая тайга. В ней всегда стоит мертвая тишина, нарушаемая только однообразным свистом ветра по вершинам сухостоев. В этом шуме есть что-то злобное, предостерегающее. Такие места удэхейцы считают обиталищами злых духов.

К вечеру мы немного не дошли до перевала и остановились у предгорий Сихотэ-Алиня. На этот день на разведки я послал казаков, а сам с Дерсу остался на биваке. Мы скоро поставили односкатную палатку, повесили над огнем чайник и стали ждать возвращения людей. Дерсу молча курил трубку, а я делал записи в свой дневник.

В переходе от дня к ночи всегда есть что-то таинственное. В лесу в это время становится сумрачно и тоскливо; кругом воцаряется жуткое безмолвие. Затем появляются какие-то едва уловимые ухом звуки. Как будто слышатся глубокие вздохи. Откуда они исходят? Кажется, это вздыхает сама тайга. Я оставил работу и весь отдался влиянию окружающей меня обстановки. Голос Дерсу вывел меня из задумчивости.

— Худо здесь наша спи, — сказал он как бы про себя.

— Почему? — спросил я его.

Он указал рукой на клочья тумана, которые появились в горах и, точно привидения, бродили по лесу.

— Тебе, капитан, понимай нету, —продолжал он.— Его тоже все равно люди.

Дальше из его слов я понял, что раньше это были люди, но они заблудились в горах, погибли от голода, и вот теперь души их бродят по тайге в таких местах, куда редко заходят живые. Вдруг Дерсу насторожился.

— Слушай, капитан, — сказал он тихо.

Я прислушался. Со стороны, противоположной той, куда ушли казаки, издали доносились странные звуки. Точно кто-нибудь рубил там дерево. Потом все стихло. Прошло минут десять, и опять новый звук пронесся в воздухе. Точно кто-то лязгал железом, но только очень далеко. Вдруг сильный шум прокатился по всему лесу. Должно быть, упало дерево.

— Это его, его! — забормотал испуганно Дерсу, и я понял, что он говорит про души заблудившихся и умерших. Затем он вскочил на ноги и что-то по-своему стал сердито кричать в тайгу. Я спросил его, что это значит.

— Моя мало-мало ругается, — отвечал он. — Моя ему сказал, что наша одну только ночь здесь спи и завтра ходи дальше.

В это время с разведок вернулись казаки и принесли с собой оживление. Ночных звуков больше не было слышно, и ночь прошла спокойно.

На следующий день я проснулся раньше солнца и тотчас же принялся будить разоспавшихся казаков. Солнечный восход застал нас уже в дороге&lt;ref group=&quot;изд.&quot;&gt;Данный абзац из текста 1921 года издания В.&amp;nbsp;К.&amp;nbsp;Арсеньев вносит при правке. Следующую фразу, которой в издании 1921 года начинается глава XXVII, он при этом не вычёркивает. Очевидно, что при подготовке исправленного текста к печати повтор был бы замечен и устранён. ''— Примечание издательства «Альманах „Рубеж“», 2007.''&lt;/ref&gt;.

На рассвете (это было 12 августа) меня разбудил Дерсу. Выпив наскоро кружку горячего чая, я велел казакам седлать коней, а сам вместе с Дерсу пошел вперед. Мне хотелось измерить высоту перевала через Сихотэ-Алинь.

Подъем со стороны реки Дананцы был длинный, пологий, спуск в сторону моря — крутой. Самый перевал представляет из себя довольно глубокую седловину, покрытую хвойным лесом, высотою в {{comment|1=2740 футов|2=Около 835 метров. (Примечание редактора Викитеки).}}. Я назвал его «Забытым».

В горах Сихотэ-Алиня почти всегда около глубоких седловин располагаются высокие горы. Так было и здесь. Слева от нас высилась большая гора с плоской вершиной, которую местные китайцы называют Тудинза.

Оставив казаков ожидать нас в седловине, мы вместе с Дерсу поднялись на гору. По гипсометрическим измерениям высота ее равна {{comment|1=4160 футам|2=Около 1268 метров. (Примечание редактора Викитеки).}}. Подъем, сначала пологий, по мере приближения к вершине становился все круче и круче. Бесспорно, что гора Тудинза является самой высокой в этой местности. Вершина ее представляет из себя небольшую площадку, покрытую травой и обставленную по краям низкорослой ольхой и березой.

Сверху с горы открывался великолепный вид во все стороны. Перед нами развернулась красивая панорама. Земля внизу казалась морем, а горы — громадными окаменевшими волнами. Ближайшие вершины имели причудливые очертания, за ними толпились другие, но контуры их были задернуты дымкой синеватого тумана, а дальше уже нельзя было разобрать, горы это или кучевые облака на горизонте. В этом месте хребет Сихотэ-Алинь делает небольшой излом к морю, а затем опять поворачивает на северо-восток. Гора Тудинза находилась как раз в углу излома. Сверху я легко мог разобраться в расположении горных складок и в направлениях течений рек. К западу текли реки: Ли-Фудзин и Ното, к северо-востоку — Тютихе, к востоку — Динзахе и на юго-восток — Вангоу&lt;ref group=&quot;изд.&quot;&gt;Дальнейший текст (до конца главы) значительно отредактирован В.&amp;nbsp;К.&amp;nbsp;Арсеньевым по сравнению с изданиями 1926 и 1928 годов. Приведен окончательный вариант, близкий к тексту 1921 года издания. ''— Примечание издательства «Альманах „Рубеж“», 2007.''&lt;br /&gt;
Отличия от текста первого издания (1921 год), кроме орфографии и пунктуации, заключаются в том, что два следующих абзаца, то есть описание реки Вангоу, в тексте первого издания отсутствуют.{{ПримВТ}}&lt;/ref&gt;.

Река Вангоу имеет вид горной таежной речки длиною около 20 километров, протекающей по продольной межскладчатой долине, покрытой отличным строевым лесом. На этом протяжении она принимает в себя пять небольших притоков: три с левой стороны — Тунца&lt;ref&gt;Дун-ца — восточное разветвление.&lt;/ref&gt;, Сяоца&lt;ref&gt;Сяо-на — малое разветвление.&lt;/ref&gt; и Сиявангул&lt;ref&gt;Сяо ван гоу-зр — малая извилистая долина.&lt;/ref&gt;, и два с правой — Та-Сица&lt;ref&gt;Да си ца — большое западное разветвление.&lt;/ref&gt; и Сяо-Сица&lt;ref&gt;Сяо си ца — малое западное разветвление.&lt;/ref&gt;.

К несчастью, река Вангоу сплавной быть не может, потому что русло ее засорено галькой и завалено буреломом.

Покончив с кипячением воды, мы стали спускаться обратно к седловине.

Я не знаю, что труднее — подъем или спуск? Правда, при подъеме в работе участвует дыхание, зато положение тела — устойчивее. При спуске приходится все время бороться с тяжестью собственного тела. Каждый знает, как легко подыматься по осыпям вверх и как трудно по ним спускаться книзу. При спуске приходится упираться ногой в камни, в бурелом, в основание куста, в кочку, обросшую травой, и т.д. Пpи подъеме на гору это не опасно, но при спуске всегда надо быть осторожным. В таких случаях легко сорваться с кручи и полететь вниз головою.

Восхождение на гору Тудинзу отняло у нас целый день. Когда мы спустились в седловину, было уже поздно. На самом перевале находилась кумирня. Казаки нашли в ней китайские леденцы. Они сидели за чаем и благодушествовали.

И здесь, как и на реке Вай-Фудине, при переходе через Си-хотэ-Алинь наблюдателя поражает разница в растительности. За водоразделом мы сразу попали в лиственный лес; хвоя и мох остались назади.

В истоках Вангоу стояла китайская зверовая фанза Цоцогоуза&lt;ref&gt;Цао-цао гоу-пзы — падь Цао-Цао (историческое имя времен Троецарствия).&lt;/ref&gt;; в ней мы заночевали.

Перед сумерками я взял ружье и отправился на разведки. Я шел медленно, часто останавливался и прислушивался. Вдруг до слуха моего донеслись какие-то странные звуки, похожие на певучее карканье. Я притаился и вскоре увидел ворона. Птица эта гораздо крупнее обыкновенной вороны. Крики, издаваемые вороном, довольно разнообразны и даже приятны для слуха. Он сидел на дереве и как будто разговаривал сам с собой. В голосе его я насчитал девять колен. Заметив меня, птица испугалась. Она легко снялась с места и полетела назад. В одном месте в расщелине между корой и древесиной я заметил гнездо пищухи, а затем и ее самое. Эта серенькая живая и веселая птичка лазала по дереву и своим длинным и тонким клювом ощупывала кору. Иногда она двигалась так, что приходилась спиной книзу и лапками держалась за ветки. Рядом с ней суетились два амурских поползня. Они тихонько пищали и проворно осматривали каждую складку на дереве и действовали своими коническими клювами, как долотом, нанося удары не прямо, а сбоку, то с одной, то с другой стороны.

На возвратном пути я убил трех рябчиков, которые и доставили нам хороший ужин.

=== Примечания автора ===
{{примечания}}

=== Примечания издательства и редактора ===
{{примечания|group=&quot;изд.&quot;}}


[[Категория:По Уссурийскому краю (Арсеньев)]]</text>
      <sha1>0qslt40khzupdul64hjrhslmd28ooza</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>По Уссурийскому краю/Полный текст/Глава 29. ВВЕРХ ПО РЕКЕ ТЮТИХЕ</title>
    <ns>0</ns>
    <id>426669</id>
    <revision>
      <id>5743405</id>
      <parentid>5634330</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T11:43:58Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[По Уссурийскому краю/Полный текст/Глава 29. ВВЕРХ ПО PEKE ТЮТИХЕ]] в [[По Уссурийскому краю/Полный текст/Глава 29. ВВЕРХ ПО РЕКЕ ТЮТИХЕ]] без оставления перенаправления</comment>
      <origin>5634330</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="56081" sha1="f2r58xwdsge8j68kd7u71k9n94qzdjq" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = [[Владимир Клавдиевич Арсеньев]]
| НАЗВАНИЕ              = По Уссурийскому краю (Дерсу Узала)
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Путешествие в горную область Сихотэ-Алинь
| ЧАСТЬ                 = Глава XXIX. Вверх по реке Тютихе
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 5
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = до 1917
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1921
| ИСТОЧНИК              = Владимир Клавдиевич Арсеньев. Собрание сочинений в 6 томах. Том I. / Под ред. ОИАК. — Владивосток, Альманах «Рубеж», 2007. — 704 с.&lt;br /&gt;
Арсеньев, В. К. По Уссурийскому краю (Дерсу Узала). Путешествие в горную область Сихотэ-Алинь / В. К. Арсеньев. — Владивосток : Тип. «Эхо», 1921. — 280 с. — экземпляр книги в Дальневосточной государственной научной библиотеке.
| ДРУГОЕ                = &lt;br /&gt;
Не следует путать с книгой В. К. Арсеньева «[[Дерсу Узала]]».&lt;br /&gt;
Написание имён собственных (включая китайские названия) слитно, раздельно или через дефис, а также употребление в них строчной и прописной букв — в соответствии с ранними изданиями.&lt;br /&gt;
Новые названия географических объектов см. в Википедии в статье [[w:Переименование географических объектов на Дальнем Востоке в 1972 году|Переименование географических объектов на Дальнем Востоке в 1972 году]].
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| КАЧЕСТВО              = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| СТИЛЬ= text
}}__NOEDITSECTION__
&lt;center&gt;&lt;big&gt;XXIX&lt;/big&gt;&lt;/center&gt;

== ВВЕРХ ПО РЕКЕ ТЮТИХЕ ==

&lt;center&gt;''Выступление. — Тазы. — Кета. — Потрава пашен кабанами. — Рудник. — Летяга. — Лесная растительность. — Жень-шень. — Заездка для ловли рыбы. — Истоки реки Тютихе. — Перевал Скалистый. — Верховья Имана. — Дерсу перед китайской кумирней. — Сильный вихрь. — Тихая ночь''&lt;/center&gt;

26-го августа мы отдыхали, 27-е число посвятили сборам, а 28-го вновь выступили в поход. Я с Дерсу и с четырьмя казаками пошел вверх по реке Тютихе, Г.&amp;nbsp;И. Гранатман отправился на реку Иодзыхе, а А.&amp;nbsp;И. Мерзлякову было поручено произвести обследование побережья моря до залива Джигит.

По длине своей река Тютихе (по-удэгейски — Ногуле) будет, пожалуй, больше всех рек южной части прибрежного района ({{comment|1=около 80 верст|2=То есть около 85 км. (Примечание редактора Викитеки).}}). Название ее есть искаженное китайское слово Чжю-чжи-хе (то есть «Река диких свиней»). Такое название она получила оттого, что дикие кабаны на ней как-то раз разорвали двух охотников. Русские в искажении пошли еще дальше и слово «Тютихе»&lt;ref&gt;По П. В. Шкуркину — Цзю цзи хэ, означающее Девятая быстрая река.&lt;/ref&gt; исказили в «Тетюха», что уже окончательно не имеет никакого смысла.

Если смотреть на долину со стороны моря, то кажется, будто Тютихе течет с запада. Ошибка эта скоро разъясняется: видимая долина есть знакомая нам река Инза-Лаза-Гоу.

Долина Тютихе — денудационная; она слагается из целого ряда котловин, замыкаемых горами. Проходы из одной котловины в другую до того узки, что трудно усмотреть, откуда именно течет река. Очень часто какой-нибудь приток мы принимали за самую Тютихе, долго шли по нему и только по направлению течения воды узнавали о своей ошибке.

У места слияния рек Тютихе и Инза-Лаза-Гоу живут китайцы и инородцы. Я насчитал сорок четыре фанзы, из числа которых было шесть тазовских. Последние несколько отличаются от тех тазов, которых мы видели около залива Св. Ольги. У них уже и физический облик был несколько иной. Вследствие притеснения китайцев и злоупотребления спиртом они находились в ужасной нищете. Позаимствовав кое-что от китайской культуры, они увеличили свои потребности, но не изменили в корне у клада жизни, вследствие чего началось быстрое падение их экономического благосостояния. У стариков еще живы воспоминания о тех временах, когда они жили одни и были многочисленным народом. Тогда не было китайцев, и только с приходом их появляются те страшные болезни, от которых они гибли во множестве. Среди тазов я не нашел ни одной семьи, в которой не было бы прибора для курения опиума. Особенно этой пагубной страсти преданы женщины. Тут я нашел одну старуху, которая еще помнила свой родной язык. Я уговорил ее поделиться со мною своими знаниями. С трудом она могла вспомнить только одиннадцать слов. Я записал их — они оказались принадлежащими удэхейцам. Пятьдесят лет тому назад старуха (ей тогда было 20 лет) ни одного слова не знала по-китайски, а теперь она совершенно утратила все национальное, самобытное — даже язык.

В этот день мы дошли до фанзы таза Лай-Серл. Здесь Тютихе принимает в себя с левой стороны две маленькие речки — Сысе-нурл&lt;ref&gt;Сы сянь ду нь-эр — пещера (небольшая) четырех духов. &lt;/ref&gt; и Сыбегоу&lt;ref&gt;Си-бэй гоу — северо-западная долина.&lt;/ref&gt;.

Мы попали нареку Тютихе в то время, когда кета (Oncorhync-hus Keta. Walb.) шла из моря в реки метать икру. Представьте себе тысячи тысяч рыб {{comment|1=от 8 до 12 фунтов|2=от 3 до 5 килограммов (Примечание редактора Викитеки).}} весом, наводняющих реку и стремящихся вверх, к порогам. Какая-то неудержимая сила заставляет их идти против воды и преодолевать препятствия.

В это время кета ничего не ест и питается только тем запасом жизненных сил, которые она приобрела в море. Сверху, с высоты речных террас, видно все, что делалось в воде. Рыбы было так много, что местами за ней совершенно не было видно дна реки. Интересно наблюдать, как кета проходит пороги. Она двигается зигзагами, перевертывается с боку на бок, кувыркается и все-гаки идет вперед. Там, где ей мешает водопад, она подпрыгивает из воды и старается зацепиться за камни. Избитая, израненная, она достигает верховьев реки, оставляет потомство и погибает&lt;ref group=&quot;изд.&quot;&gt;Приведен окончательный вариант авторской правки. В изданиях 1921, 1926 и 1928 годов данная фраза выглядела так: ''«Избитая, израненная, она гибнет в верховьях реки, а на смену ей из моря идут все новые стаи, словно на приступ»''. ''— Примечание издательства «Альманах „Рубеж“», 2007.''&lt;/ref&gt;.

Сперва мы с жадностью набросились на рыбу, по вскоре она приелась и опротивела.

После продолжительного отдыха у моря люди и лошади шли охотно.

Дальние горы задернулись синей дымкой вечернего тумана. Приближался вечер. Скоро кругом должна была воцариться тишина. Однако я заметил, что по мере того как становилось темнее, какими-то неясными звуками наполнялась долина. Слышались человеческие крики и лязганье по железу. Некоторые звуки были далеко, а некоторые совсем близко.

— Дерсу, что это такое? — спросил я гольда.

— Манзы чушку гоняй, — отвечал он.

Я не понял его и подумал, что китайцы загоняют своих свиней на ночь. Дерсу возражал. Он говорил, что, пока не убрана кукуруза и не собраны овощи с огородов, никто свиней из загонов не выпускает.

Мы пошли дальше. Минут через двадцать я заметил огни, но не около фанз, а в стороне от них.

— Манзы чушку гоняй, — опять сказал Дерсу, и я опять его не понял.

Наконец, мы обогнули утесы и вышли на поляну. Звуки стали сразу яснее. Китаец кричал таким голосом, как будто аукался с кем-нибудь, и время от времени колотил палкой в медный тазик. Услышав шум приближающегося отряда, он закричал еще больше и стал разжигать кучу дров, сложенных около тропинки.

— Погоди, капитан, — сказал Дерсу. — Так худо ходи. Его могу стреляй. Его думай, наша чушка есть.

Я начал понимать. Китаец принимал нас за диких свиней и действительно мог выстрелить из ружья. Дерсу что-то закричал. Китаец тотчас ответил и побежал нам навстречу. Видно было, что он и испугался, и обрадовался нашему приходу.

Я решил здесь ночевать. Казаки принялись развьючивать лошадей и ставить палатки, а я вошел в фанзу и стал расспрашивать китайцев. Они пеняли на свою судьбу и говорили, что вот три ночи подряд кабаны травят пашни и огороды. За двое суток они уничтожили почти все огородные овощи. Осталась одна кукуруза. Около нее днем китайцы уже видели диких свиней, и не было сомнения, что ночью они появятся снова. Китаец просил меня стрелять в воздух, за что обещал платить деньги. После этого он выбежал из фанзы и опять начал кричать и бить в тазик. Далеко из-за горы ему вторил другой китаец, еще дальше — третий. Эти нестройные звуки неслись по долине и таяли в тихом ночном воздухе. После ужина мы решили заняться охотой.

Когда заря потухла на небе, китаец сбегал к кукурузе и зажег около нее огонь. Взяв ружья, мы с Дерсу отправились на охоту. Китаец тоже пошел с нами. Он не переставал кричать. Я хотел было его остановить, но Дерсу сказал, что это не помешает и кабаны все равно придут на пашню. Через несколько минут мы были около кукурузы. Я сел на пень с одной стороны, Дерсу с другой, и стали ждать. От костра столбом подымался кверху дым; красный свет прыгал по земле неровными пятнами и освещал кукурузу, траву, камни и все, что было поблизости.

Нам пришлось ждать недолго. За пашней, как раз против того места, где мы сидели, послышался шум. Он заметно усиливался. Кабаны взбивали ногами траву и фырканьем выражали свое неудовольствие, чуя присутствие людей. Несмотря на крики китайца, несмотря на огонь, дикие свиньи прямо шли к кукурузе. Через минуту-две мы увидели их. Передние уже начали потраву. Мы выстрелили почти одновременно. Дерсу уложил одно животное, я — другое. Кабаны бросились назад, но через четверть часа они опять появились в кукурузе. Снова два выстрела, и еще пара свиней осталась на месте; одно животное, раскрыв рот, ринулось к нам навстречу, но выстрел Дерсу уложил его на месте. Китаец бросал в свиней головешками. Выстрелы гремели один за другим, но ничего не помогало. Кабаны шли точно на приступ. Я хотел было идти к убитым животным, но Дерсу не пустил меня, сказав, что это опасно, потому что среди них могли быть раненые.

Подождав еще немного, мы пошли в фанзу и, напившись чаю, легли спать. Но уснуть не удалось: китаец всю ночь кричал и колотил в медный тазик.

На рассвете китаец успокоился и мы уснули крепким сном. Часов в девять я проснулся и спросил про кабанов. Дерсу сообщил мне, что ночью мы убили пять животных. После нашего ухода кабаны все-таки пришли на пашню и потравили остальную кукурузу начисто. Китаец был очень опечален.

Мы взяли с собой только одного кабана, а остальных бросили на месте.

По словам туземцев, раньше кабанов было значительно меньше. Они расплодились последние десять лет, и, если бы их не уничтожали тигры, они заполнили бы всю тайгу.

Распростившись с китайцем, мы пошли своею дорогой.

Чем дальше, тем интереснее становилась долина. С каждым поворотом открывались все новые и новые виды. Художники нашли бы здесь неистощимый материал для своих этюдов. Некоторые виды были так красивы, что даже нижние чины, почти всегда равнодушные к красотам природы, не могли оторвать от них глаз и смотрели как зачарованные.

Кругом высились горы с причудливыми гребнями и утесы, похожие на человеческие фигуры, которым как будто кто-то «неведомый» приказал окарауливать сопки. Другие скалы походили на животных, птиц или просто казались длинной колоннадой. Утесы, выходящие в долину, увешанные гирляндами ползучих растений, листва которых приняла уже осеннюю окраску, были похожи на портики храмов, развалины замков и&amp;nbsp;т.&amp;nbsp;д.

Большинство гор в долине Тютихе состоит из серых гранитов, порфиров и известняков. Лесонасаждение здесь крайне разнообразное: у моря растет преимущественно дуб и черная береза, в среднем течении — ясень, клен, вяз, липа и бархат, ближе к горам начинает попадаться пихта, а около реки в изобилии растет тальник и ольха. Иной раз положительно останавливаешься в недоумении перед деревом, выросшим буквально на голом камне. Кажется, и трещины нет, но дерево стоит прочно: корни его оплели камень со всех сторон и укрепились в осыпях.

В среднем течении река принимает в себя с левой стороны приток — реку Горбушу. Издали невольно ее принимаешь за реку Тютихе, которая в самом деле проходит левее через узкое ущелье.

Не доходя до реки Горбуши версты две, тропа разделяется. Конная идет вброд через реку, а пешеходная взбирается на утесы и лепится по карнизу. Место это считается опасным, потому что почва на тропе под давлением ноги ползет книзу.

В этот день мы дошли до серебро-свинцового рудника. Здесь была одна только фанза, в которой жил сторож-кореец. Он тоже жаловался на кабанов и собирался перекочевать к морю. Место руды открыто китайцами лет сорок тому назад. Они пробовали было тут выплавлять из нее серебро, но неудачно. Впоследствии место это застолбил Г. Бринер.

С каждым днем комаров и мошек становилось все меньше и меньше. Теперь они стали появляться только перед сумерками и на рассвете. Это, вероятно, объясняется сильными росами и понижением температуры после захода солнца.

Ночи сделались значительно холоднее. Наступило самое хорошее время года. Зато для лошадей, в другом отношении, стало хуже. Трава, которой они главным образом кормились в пути, начала подсыхать.

За неимением овса, изредка, где были фанзы, казаки покупали буду и понемногу подкармливали их утром перед походом и вечером на биваках.

К сумеркам мы дошли до последнего жилья, это была корейская фанза около разведки вновь открытой серебро-свинцовой руды.

У корейца в фанзе было так много клопов, что сам хозяин вынужден был спать снаружи, а во время дождя прятался в сарайчик, сложенный из тонкого накатника. Узнав об этом, мы отошли от фанзы еще с версту и стали биваком на берегу реки.

Вечером, после ужина, мы все сидели у костра и разговаривали. Вдруг что-то белесовато-серое пролетело мимо, бесшумно и неторопливо. Стрелки говорили, что это птица, а я думал, что это большая летучая мышь. Через несколько минут странное существо появилось снова. Оно не махало крыльями, а летело горизонтально и несколько наклонно книзу. Животное село на осину и затем стало взбираться вверх по стволу. Окраска зверька до того подходила под цвет коры дерева, что если бы он оставался неподвижным, то его совершенно нельзя было бы заметить. Поднявшись сажени на три, он остановился и, казалось, замер на месте. Я взял дробовое ружье и хотел было стрелять, но меня остановил Дерсу. Он быстро нарезал мелких веток и прикрепил их в виде веника к длинной палке, затем подошел к дереву и поднял их так, чтобы не закрывать свет костра. Ослепленное огнем животное продолжало сидеть на одном месте. Когда веник был достаточно высоко, Дерсу прижал его к дереву, затем велел одному казаку держать палку, а сам взобрался до ближайшего сука, сел на него и веником, как тряпкой, схватил свою добычу. Испуганный зверек запищал и стал биться. Это оказалась летяга ({{comment|1=Sciuropterus russieus Fied|2=Латинское название устарело. Современное — Pteromys volans. (Примечание редактора Викитеки).}}). Она относится к отряду грызунов (Rodentia) и к семейству беличьих (Sciuridae). По бокам туловища, между передними и задними ногами, имеется эластичная складка кожи, которая позволяет ей планировать от одного дерева к другому. Все тело летяги покрыто мягкой шелковистой светло-серой шерстью с пробором на хвосте.

Летяга распространена по всему Уссурийскому Краю и живет в смешанных лесах, где есть береза и осина. Пойманный нами экземпляр был {{comment|1=длиною 8 и шириною (вместе с растянутой перепонкой) 6 дюймов|2=длиною 20 и шириною 15 сантиметров (Примечание редактора Викитеки).}}. Солдаты столпились кругом и рассматривали летучего грызуна. Особенно оригинальна была его голова с большими усами и огромными черными глазами, приспособленными для восприятия возможно большего количества световых лучей ночью. Когда все кончили рассматривать летягу, Дерсу поднял ее над головой, что-то громко сказал и пустил на свободу. Летяга полетела над землею и скрылась в темноте. Я спросил гольда, зачем он отпустил летягу.

— Его птица нету, мышь нету, — отвечал он. — Его нельзя убей.

И он принялся мне рассказывать о том, что это душа умершего ребенка. Она некоторое время скитается по земле в виде летяги и только впоследствии попадает в загробный мир, находящийся в той стороне, где закатывается солнце.

Мы долго беседовали с ним на эту тему. Он рассказывал мне и о других животных. Каждое из них было человекоподобное и имело душу. У него была даже своя классификация их. Так, крупных животных он ставил отдельно от мелких, умных — отдельно от глупых. Соболя он считал самым хитрым животным.

На вопрос, какой зверь, по его мнению, самый вредный, Дерсу подумал и сказал:

— Крот!

А на вопрос, почему именно крот, а не другое животное, он ответил:

— Так, никто его не хочу стреляй, никто не хочу его кушай.

Этими словами Дерсу хотел сказать, что крот — животное бесполезное, никчемное.

Оглянувшись кругом, я увидел, что все уже спали. Пожелав своему собеседнику покойной ночи, я завернулся в бурку, лег поближе к огоньку и уснул.

На следующий день, 30 августа, мы пошли дальше. В трех верстах от корейской фанзы, за «щеками»&lt;ref&gt;Узкие места долины со скалистыми обрывами с обеих сторон.&lt;/ref&gt;, долина повернула к северо-западу. С левой стороны ее по течению тянется невысокая, но обширная речная терраса. Когда-то здесь была глухая тайга. Три раза следовавшие друг за другом пожары уничтожили ее совершенно. Остались только редкие обгорелые стволы. Точно гигантские персты, они указывали на небо, откуда за хищническое истребление лесов должно явиться возмездие в виде сильных дождей и связанных с ними стремительных наводнений&lt;ref group=&quot;изд.&quot;&gt;Данная фраза вписана В. К. Арсеньевым при окончательной правке. ''— Примечание издательства «Альманах „Рубеж“», 2007.''&lt;/ref&gt;. Этот горелый лес тянется далеко в стороны. Чрезвычайно грустный и безжизненный вид имеют такие гари.

К полудню мы вошли в густой лес. Здесь был сделан небольшой привал. Воспользовавшись свободным временем, я стал осматривать древесную и кустарниковую растительность и отметил у себя в записной книжке: 1) белый клен (Acer tegmentosum. Мах.) с гладкой зеленоватой корой и с листьями, слабо зазубренными, мохнатыми и белесоватыми снизу, 2) черемуху Маака (Prunus Maakii R.) с корой, напоминающей бересту, и с темной остроконечной зазубренной листвою, 3) каменную березу (Betula Ermani Cham.) с желтовато-грязной корой и с чрезвычайно изорванной и висящей лохмотьями берестой, 4) особый вид смородины (Ribes petraeum Wulf.), почти не отличающийся от обыкновенной красной; несмотря на август месяц, на кустах еще не было ягод, 5) шиповник без шипов (Rosa acicularis Lin.) с красноватыми ветвями, мелкими листьями и крупными розовыми цветами, 6) спирею (Spirea chamaedrifolia. Lin.) с клиновиднозаостренными мелкозубчатыми листьями и белыми цветами, и 7) бузину (Sambucus racemosa. Lin.) — куст с светлой корой, с парно-перистыми овально-ланцетовидными и мелкозазубренными листьями и с желтоватыми цветами.

Подкрепив свои силы едой, мы с Дерсу отправились вперед, а лошади остались сзади. Теперь наша дорога стала подыматься куда-то в гору. Я думал, что река Тютихе протекает здесь по ущелью и потому тропа обходит опасное место. Однако я заметил, что это была не та тропа, по которой мы шли раньше. Во-первых, на ней не было конских следов, а во-вторых, она шла вверх по ручью, в чем я убедился, как только увидел воду. Тогда мы решили повернуть назад и идти напрямик к реке в надежде, что где-нибудь пересечем свою дорогу. Оказалось, что эта тропа увела нас далеко в сторону. Мы перешли на левую сторону ручья и пошли у подножья какой-то сопки.

Вековые дубы, могучие кедры, черная береза, клен, аралия, ель, тополь, граб, пихта, лиственница и тис росли здесь в живописном беспорядке. Что-то особенное было в этом лесу. Внизу, под деревьями, царил полумрак. Дерсу шел медленно и, по обыкновению, внимательно смотрел себе под ноги. Вдруг он остановился и, не спуская глаз с какого-то предмета, стал снимать котомку, положил на землю ружье и сошки, бросил топор, затем лег на землю ничком и начал кого-то о чем-то просить. Я думал, что он сошел с ума.

— Дерсу, что с тобой? — спрашивал я его.

Он поднялся и, указав рукой на траву, сказал одно только слово:

— Панцуй! (жень-шень).

Тут росло много травы. Которая из них была жень-шень — я не знал. Дерсу показал мне его. Я увидел небольшое травянистое растение величиною в {{comment|1=1½ фута|2=Около 46 см. (Примечание редактора Викитеки).}}, с четырьмя листьями. Каждый лист состоял из пяти листочков, из которых средний был длиннее, два покороче, а два крайние самые короткие. Жень-шень уже отцвел, и появились плоды. Это были маленькие кругленькие коробочки, расположенные так же, как у зонтичных. Коробочки еще не вскрылись и не осыпали семян. Дерсу очистил вокруг растения землю от травы, потом собрал все плоды и завернул их в тряпицу. После этого он попросил меня придержать растение сверху рукой, а сам принялся выкапывать корень. Откапывал он его очень осторожно. Все внимание было обращено на то, чтобы не порвать корневые мочки. Затем он понес его к воде и стал осторожно смывать землю.

Я помогал ему, как мог. Мало-помалу земля стала отваливаться, и через несколько минут корень можно было рассмотреть. Он был длиною {{comment|1=3½ дюйма|2=Около 9 см. (Примечание редактора Викитеки).}}, с двумя концами, значит — мужской. Так вот каков этот жень-шень, излечивающий все недуги и возвращающий старческому телу молодую бодрость жизни!

Дерсу отрезал растение, уложил его вместе с корнем в мох и завернул в бересту. После этого он помолился, затем надел свою котомку, взял ружье и сошки и сказал:

— Ты, капитан, счастливый!

По дороге я спросил гольда, что он думает делать с жень-шенем. Дерсу сказал, что он хочет его продать и на вырученные деньги купить патронов. Тогда я решил купить у него жень-шень и дать ему денег больше, чем дали бы китайцы. Я высказал ему свои соображения, но результат получился совсем неожиданный. Дерсу тотчас полез за пазуху и, подавая мне корень, сказал, что отдает его даром. Я отказался, но он начал настаивать. Мой отказ и удивил, и обидел его. Только впоследствии я понял, что делать подарки в обычае туземцев и что обычай требует отблагодарить дарившего равноценной вещью.

Разговаривая таким образом, мы скоро вышли на реку Тютихе и здесь нашли потерянную тропинку. С первого же взгляда Дерсу увидел, что наш вьючный отряд прошел вперед.

Мы прибавили шагу. Версты через две долина вдруг стала суживаться. Начали попадаться глинистые сланцы — верный признак, что Сихотэ-Алинь был недалеко. Здесь река протекает по узкому ложу. Шум у подножья береговых обрывов указывал, что дно реки загромождено камнями. Всюду пенились каскады; они чередовались с глубокими водоемами, наполненными прозрачною водою, которая в массе имела красивый изумрудный цвет.

В реке было много крупной мальмы. Дерсу хотел было стрелять В нее из ружья, но я уговорил его поберечь патроны. Мне хотелось поскорее присоединиться к отряду, тем более что солдаты считали меня и Дерсу находящимися впереди и, конечно, торопились догнать нас. Таким образом, они могли уйти далеко вперед.

Часов в пять мы подошли к зверовой фанзе. Около нее я увидел своих людей. Лошади уже были расседланы и пущены на волю. В фанзе, кроме солдат, находился еще какой-то китаец. Узнав, что мы с Дерсу еще не проходили, они решили, что мы остались назади, и остановились, чтобы обождать. У китайцев было много кабарожьего мяса и рыбы, пойманной заездками.

Китайская заездка устраивается следующим образом: при помощи камней река перегораживается от одного берега до другого, а в середине оставляется небольшой проход. Вода просачивается между камнями, но большая ее часть идет по руслу к отверстию и падает в решето, связанное из тальниковых прутьев. Раза два или три в сутки китаец осматривает его и собирает богатую добычу.

От хозяина фанзы мы узнали, что находимся у подножья Сихотэ-Алиня, который делает здесь большой излом, а река Тютихе течет вдоль него. Затем он сообщил нам, что дальше от его фанзы идут две тропы: одна к северу, прямо на водораздельный хребет, а другая— на запад, вдоль реки Тютихе. До истоков последней оставалось еще {{comment|1=верст двенадцать|2=километров тринадцать (Примечание редактора Викитеки).}}.

Вечером, после ужина, мы держали совет. Решено было, что завтра я, Дерсу и китаец-охотник отправимся вверх по реке Тютихе, перевалим через Сихотэ-Алинь и назад вернемся по реке Лянчихезе. На это путешествие нужно было употребить трое суток. Стрелки и казаки с лошадьми останутся на месте и будут ожидать нашего возвращения.

На другой день рано утром мы втроем наладили свои котомки, взяли ружья и тронулись в путь.

Чем дальше, тем тропа становилась все хуже и хуже. Долина сузилась совсем и стала походить на ущелье. Приходилось карабкаться на утесы и хвататься руками за корни деревьев. От жесткой почвы под ногами стали болеть подошвы ступней. Мы старались обходить каменистые россыпи и ступать ногою на мох или мягкий гнилой рухляк, но это мало помогало.

Истоки реки Тютихе представляют из себя два ручья. По меньшему, текущему с юга, можно выйти на реку Ното, а по большому, текущему с северо-запада, — на Иман. У места слияния их высота над уровнем моря равняется {{comment|1=2135 футам|2=То есть около 651 метра. (Примечание редактора Викитеки).}}. Мы выбрали последний путь как наименее известный.

С этой стороны Сихотэ-Алинь казался грозным и недоступным. Вследствие размывов, а может быть, от каких-либо других причин, здесь образовались узкие и глубокие распадки, похожие на ущелья. Казалось, будто горы дали трещины и эти трещины разошлись. По дну оврагов бежали ручьи, но их не было видно; внизу, во мгле, слышно было только, как шумели каскады. Ниже бег воды становился покойнее, и тогда в рокоте ее можно было уловить игривые нотки.

Каким затерявшимся кажется человек среди этих скалистых гор, лишенных растительности! Незадолго до сумерек мы взобрались на перевал, высота которого измеряется в {{comment|1=4970 футов|2=То есть около 1515 метров (Примечание редактора Викитеки).}}. Я назвал его «Скалистым». Отсюда, сверху, все представляется в мелком масштабе; вековой лес, растущий в долине, кажется щетиной, а хвойные деревья — тоненькими иглами.

Заночевали мы по ту сторону Сихотэ-Алиня, на границе лесных насаждений. Ночью было сыро и холодно; мы почти не спали. Я все время кутался в одеяло и никак не мог согреться. К утру небо затянулось тучами, и начал накрапывать дождь.

Сегодня первый осенний день — пасмурный и ветреный. Живо, без проволочек, мы собрали свое имущество и стали спускаться в бассейн Имана. Насколько подъем был крутым со стороны Тютихе, настолько он был пологим со стороны Имана. Сначала я даже думал, что мы находимся на плоскогорье, и только когда я увидел воду, понял, что мы уже спустились с гребня.

Лес, растущий на западных склонах Сихотэ-Алиня, — старый, замшистый, низкорослый и состоит главным образом из лиственницы, ели и пихты с небольшой примесью ольхи и березы.

В верховьях Иман слагается из двух рек, текущих с юга. Мы попали на правую речку, которую китайцы называют Ханихеза. От Сихотэ-Алиня до слияния их будет не менее {{comment|1=30 верст|2=30 вёрст ≈ 32 км. (Примечание редактора Викитеки).}}.

Старые затески на деревьях привели нас к зверовой фанзе. Судя по сложенным в ней запасам продовольствия, видно было, что иманские зверовщики уже готовились к соболеванию.

Китаец не повел нас далеко по Иману, а свернул на восток к реке Лянчихезе. Здесь наш проводник немного заблудился и долго искал тропу.

К полудню погода испортилась совсем. Тучи быстро бежали с юго-востока и заволакивали вершины гор. Я часто поглядывал на компас и удивлялся, как наш проводник без всяких инструментов держал правильное направление.

В одном ручье мы нашли много сухой ольхи. Хотя было еще рано, но я по опыту знал, что значат сухие дрова во время ненастья, и потому посоветовал остановиться на бивак. Мои опасения оказались напрасными. Ночью дождя не было, а утром появился густой туман.

Китаец торопил нас. Ему хотелось поскорее добраться до другой фанзы, которая, по его словам, была еще {{comment|1=верстах в двенадцати|2=километрах в тринадцати (Примечание редактора Викитеки).}}. И действительно, к полудню мы нашли эту фанзочку. Она была пустая. Я спросил нашего вожатого, кто ее хозяин. Он сказал, что в верховьях Имана соболеванием занимаются китайцы, живущие на берегу моря; дальше, вниз по реке, будут фанзы соболевщиков с реки Иодзыхе, а еще дальше, на значительном протяжении, следует пустынная область, которая снова оживает немного около реки Кулумбе.

Отдохнув здесь немного, мы пошли снова к Сихотэ-Алиню. По мере приближения к гребню подъем становился более пологим. Около часа мы шли как бы по плоскогорью. Вдруг около тропы я увидел кумирню. Это служило показателем того, что мы достигли перевала. Высота его равнялась {{comment|1=4200 футам|2=То есть около 1280 метров. (Примечание редактора Викитеки).}}. Я назвал его «Рудным». Отсюда начался крутой ступенчатый спуск к реке Тютихе.

Мы остановились отдохнуть. Дерсу поставил свое ружье к дереву, подошел к кумирне, опустился перед нею на колени и дважды поклонился в землю. Я удивился, что он молится перед китайской кумирней.

— Дерсу, — обратился я к нему. — Что ты молишься? Ведь это китайский бог!?

— Ничего, капитан, — ответил он мне. — Какой, какой Бог — ваш Бог, наш Бог, китайский Бог, все равно один Бог — три нету.

Я поразился его ответом и устыдился своего вопроса. Его ум не был забит никакими теософическими теориями. Вопрос, над которым европейцы тысячелетиями ломают головы и ведут споры, иногда доходящие до кровопролития, он, простой дикарь, разрешал так просто. В самом деле — один Бог! Разница только в том, что каждый человек представляет его по-своему и по-своему его называет. После этого я воспретил казакам обирать сахар в кумирнях.

Отдохнув немного, мы стали спускаться с водораздела. Спуск в долину реки Тютихе, как я уже сказал, идет уступами. По эту сторону был также хвойный лес, но по качеству несравненно лучше иманского.

С перевала тропа привела прямо к той фанзе, где оставались люди и лошади. Казаки соскучились и чрезвычайно были рады нашему возвращению. За это время они убили изюбра и наловили много рыбы.

Перед вечером небо вдруг как-то быстро стало расчищаться. Тучи, которые доселе лежали неподвижно-ровной пеленой, разорвались. Облака имели разлохмаченный вид, двигались вразброд, навстречу друг другу, и вслед за тем налетел такой сильный шквал, что столетние деревья закачались, как слабые тростинки. В воздухе закружилась сухая трава, листва, сорванная с деревьев, и мелкие сучья. Какая-то птица пыталась было бороться с разбушевавшейся стихией, но скоро выбилась из сил. Ее понесло куда-то вниз, и она скорее упала, чем опустилась на землю. Вдруг один кедр, растущий недалеко от фанзы, накренился и начал медленно падать. Со страшным грохотом рухнул он на землю, увлекая за собой соседний молодняк. Около часа свирепствовал этот вихрь и затем пропал так же неожиданно, как и появился. В лесу по-прежнему стало тихо.

Я оделся, взял свое ружье, свистнул собаку и пошел вниз по речке. Отойдя немного от фанзы, я сел на камень и стал слушать. Монотонный шум ручья, который обыкновенно не замечаешь днем, вечером кажется сильнее. Внизу под обрывом плескалась рыба, по ту сторону реки в лесу ухал филин-пугач, в горах ревели изюбры, и где-то поблизости тоскливо кричала кабарга. Я так увлекся созерцанием природы, что не заметил, как прошло время. Одежда моя стала мокнуть от росы. Я вернулся на бивак, лег к огню и уснул как убитый.

Следующие два дня (3-го и 4-го сентября) мы употребили на переход от Сихотэ-Алиня до устья реки Горбуши. Я намеревался сначала пройти по ней до перевала, а затем спуститься по реке Аохобе к морю.

=== Примечания автора ===
{{примечания}}

=== Примечания издательства ===
{{примечания|group=&quot;изд.&quot;}}


[[Категория:По Уссурийскому краю (Арсеньев)]]</text>
      <sha1>f2r58xwdsge8j68kd7u71k9n94qzdjq</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Викитека:Проект:БСЭ1/Словник/11</title>
    <ns>4</ns>
    <id>430174</id>
    <revision>
      <id>5743401</id>
      <parentid>5734156</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T11:14:41Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Wlbw68</username>
        <id>37914</id>
      </contributor>
      <origin>5743401</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="49268" sha1="26hgn5mrhllt4xrefhkywa845rta3h8" xml:space="preserve">{{Отексте
|НАЗВАНИЕ = Вильом — Водемон
|СОДЕРЖАНИЕ = [[../|Словник]] № {{SUBPAGENAME}}
|ПРЕДЫДУЩИЙ = [[Викитека:Проект:БСЭ1/Словник/10|Венгрия — Вильно]] 
|СЛЕДУЮЩИЙ = [[Викитека:Проект:БСЭ1/Словник/12|Воден — Волховстрой]]
|ВИКИПЕДИЯ = 
|ДРУГОЕ = '''Большая советская энциклопедия''' (1 издание), т. XI: Вильом — Водемон / Гл. ред. О. Ю. Шмидт. — Москва, Акционерное общество «Советская энциклопедия», 1930. 
|НЕТ_АВТОРА =
}}

{| width=100%
|- valign=top
| width=33% |
{{Статья в другом словнике|Вильнев, Теодор Фердинанд|}}
* {{Статья в словнике2|Вильом, Жан Батист|Вильом|17}}
* Вильом, Максим ''17'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| А. М. }}
* Вильперт, Иозеф ''17'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| М. Алпатов}}
* Вильсон, Вудро ''17—22'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Л. Фишер}}
* Вильсон, Генри ''22—23'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| П. П. }}
* Вильсон, Джемс ''23'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| И. Р. }}
* {{Статья в словнике2|Вильсон, Джозеф Хавелок|Вильсон|23—24}}
* Вильсон, Ричард ''24'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| В. Невежина}}
* {{Статья в словнике2|Вильсон, Чарлз|Вильсон|24}}
* Вильсон, Эдмунд ''24—25'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Г. Эпштейн}}
* {{Статья в словнике2|Вильсона теорема||25}}
* {{Статья в словнике2|Вильтшир||25—26}}
* {{Статья в словнике2|Вильфранш||26}}
* {{Статья в словнике2|Вильчека земля||26}}
* Вильштеттер, Рихард ''26—27'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| С. Медведев}}
* Вилья, Франсиско ''27—28'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| С. Пестковский}}
* {{Статья в словнике2|Вильяверде, Раймундо Фернандес||28}}
* {{Статья в словнике2|Вильявисиоса||28}}
* {{Статья в словнике2|Вильямет-ривер||29}}
* Вильямс, Василий Робертович ''29—31'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Н. С. Соколов}}
* {{Статья в словнике2|Вильямс, Джерард|Вильямс|31}}
* {{Статья в словнике2|Вильямс, Роберт|Вильямс|31—32}}
* {{Статья в словнике2|Вильямс, Роджер|Вильямс|32}}
* Вильямс, Чарлз Эбди ''32'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Е. Б. }}
* {{Статья в словнике2|Вильямсон, Александр Уильям|Вильямсон|32—33}}
* {{Статья в словнике2|Вильямспорт||33}}
* {{Статья в словнике2|Вилья-Рика||33}}
* {{Статья в словнике2|Вильярика||33}}
* Вилюй ''33—34'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| В. Обручев}}
* Вилюйск ''34—35'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Э. Д. }}
* Вилюйский хребет ''35'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| В. Обручев}}
* «Вилюйцы» ''36'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| М. Б. }}
* {{Статья в словнике2|Вимперг||36}}
* {{Статья в словнике2|Вимпфен, Феликс||36—37}}
* {{Статья в словнике2|Вимшёрста машина||37}}
* {{Статья в словнике2|Вин, Вильгельм|Вин|37}}
* {{Статья в словнике2|Вин, Макс|Вин|37—38}}
* Вина ''38—41'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| А. Я. Эстрин}}
* Вина, музыкальный инструмент ''41—42'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Е. Бр}}
* Винавер, Максим Моисеевич ''42—43'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Б. Граве}}
* Виная-Питака ''43'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Р. Ш. }}
* Винбарг, Лудольф ''43—44'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Б. Рейх}}
* {{Статья в словнике2|Виндава||44}}
* Виндгорст, Людвиг ''44—45'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| С. Сказкин}}
* Виндельбанд, Вильгельм ''45—47'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| В. Ф. Асмус}}
* {{Статья в словнике2|Виндзор, город в Канаде||47}}
* Виндзор, город в Англии ''47—48'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| В. Невежина}}
* {{Статья в словнике2|Виндийские горы||48}}
* Виндикация ''48—49'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| А. Гойхбарг}}
* {{Статья в словнике2|Виндишгрец, Альфред||49}}
* {{Статья в словнике2|Виндобонский ярус||49}}
* {{Статья в словнике2|Виндшейд, Бернгард||49—50}}
* Винекен, Густав ''50'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| А. П. }}
* {{Статья в словнике2|Винер, Владимир Владимирович|Винер|50—51}}
* {{Статья в словнике2|Винер, Отто|Винер|51}}
* {{Статья в словнике2|Винер-Нейштат||51}}
* {{Статья в словнике2|Виниегра и Лассо, Сальвадор||51}}
* {{Статья в словнике2|Винительный падеж||51}}
* {{Статья в словнике2|Виниус, Андреас||51—52}}
* {{Статья в словнике2|Винка||52}}
* {{Статья в словнике2|Винкель||52}}
* Винкельблех, Карл Георг ''52'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| И. Рубин}}
* {{Статья в словнике2|Винкельман, Иоганн Иоахим||52—53}}
* {{Статья в словнике2|Винкельрид, Арнольд||53}}
* {{Статья в словнике2|Винклер, Александр Адольфович|Винклер|53—54}}
* {{Статья в словнике2|Винклер, Гуго|Винклер|54}}
* {{Статья в словнике2|Винклер, Клеменс|Винклер|54—55}}
* {{Статья в словнике2|Винланд||55}}
* Винная кислота ''55'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| П. Шорыгин}}
* Винная монополия ''55—58'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Д. В. Кузовков}}
* {{Статья в словнике2|Винная пальма||58}}
* {{Статья в словнике2|Винная ягода||58}}
* {{Статья в словнике2|Винниг, Август||58—59}}
* {{Статья в словнике2|Виннипег, озеро||59}}
* {{Статья в словнике2|Виннипег, город||59—60}}
* {{Статья в словнике2|Виннипегозис||60}}
* {{Статья в словнике2|Винница||60}}
* {{Статья в словнике2|Винницкий округ||61—63}} {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Г. Т. }}
* {{Статья в словнике2|Винниченко, Владимир Кириллович||64—67}} {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| А. Речицкий}}
* {{Статья в словнике2|Винно-каменная кислота||68}}
* {{Статья в словнике2|Винно-кислое брожение||68}}
* {{Статья в словнике2|Винные дрожжи||68}}
* Винные откупа ''68'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Д. К. }}
* {{Статья в словнике2|Винный акциз||68}}
* {{Статья в словнике2|Винный камень||68—69}}
* Винный спирт ''69—71'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| В. И. Скворцов}}
* {{Статья в словнике2|Вино, напиток||71}}
* Вино, обложение ''71—83'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Д. В. Кузовков}}
* Вино виноградное ''83—85'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| С. Церевитинов, Б. М. }}
* Виноград и виноградарство ''85—107'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| М. И. Голенкин, Г. И. Гоголь-Яновский, Н. С. Богданов}}
* Виноградная блошка ''107—108'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Г. Г.-Я. }}
* {{Статья в словнике2|Виноградная кислота||108}}
* {{Статья в словнике2|Виноградная пестрянка||108}}
* {{Статья в словнике2|Виноградная тля||109}}
* {{Статья в словнике2|Виноградная улитка||109}}
* {{Статья в словнике2|Виноградно-винодельческая кооперация||109}}
* Виноградное лечение ''109—112'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| М. Я. Певзнер}}
* Виноградное масло ''112'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Ф. Ц. }}
* {{Статья в словнике2|Виноградные долгоносики||112}}
* {{Статья в словнике2|Виноградные листовертки||112}}
* {{Статья в словнике2|Виноградный сахар||112}}
* Виноградный сок ''112—113'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Ф. Ц. }}
* {{Статья в словнике2|Виноградный спирт||113—114}}
* {{Статья в словнике2|Виноградов, Иван Матвеевич|Виноградов|114}}
* Виноградов, Павел Гаврилович ''114—117'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Е. А. Косминский}}
* {{Статья в словнике2|Виноградов, Сергей Петрович|Виноградов|117}}
* {{Статья в словнике2|Виноградский, Александр Николаевич|Виноградский|117}}
* Виноградский, Сергей Николаевич ''117—118'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| В. Омелянский}}
* Виноделие ''118—126'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| С. Ф. Церевитинов, Н. С. Богданов}}
* Винокурение ''127—133'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| А. Н. Шустов}}
* Винокуренная промышленность ''133—136'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Э. М. Бриф}}
* {{Статья в словнике2|Винокуров, Александр Николаевич|Винокуров|136—137}}
* {{Статья в словнике2|Винона||137}}
* Винословное соединение предложений ''137'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| М. Петерсон}}
* Винский, Григорий Степанович ''137—138'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| К. Б. }}
* {{Статья в словнике2|Винстенли, Джерард||138}}
* {{Статья в словнике2|Винстон-Салем||138}}
* {{Статья в словнике2|Винт, карточная игра||138}}
* Винт, в технике ''138—143'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| М. А. Саверин}}
* {{Статья в словнике2|Винт водоподъемный||143}}
* Винт воздушный ''143—148'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| А. М. Черемухин}}
* Винт гребной ''148—151'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| К. П. Боклевский}}
* {{Статья в словнике2|Винт кинематический||151}}
* {{Статья в словнике2|Винт силовой||151}}
* {{Статья в словнике2|Винтер, Зикмунд||151}}
* Винтергальтер, Франц Ксавер ''152'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| П. Эттингер}}
* {{Статья в словнике2|Винтертур||152}}
* Винтовая линия ''152—153'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Д. Зейлигер}}
* {{Статья в словнике2|Винтовая поверхность||153}}
* Винтовка ''153—169'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| В. А. Ковровцев}}
* Винтовое движение ''169—170'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Д. З. }}
* Винтовые суда ''170—172'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| К. Б. }}
* {{Статья в словнике2|«Винторг»||172}}
* Винторезные инструменты и станки ''172—176'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| С. Четвериков/техника}}
* {{Статья в словнике2|Винторогая антилопа||176}}
* {{Статья в словнике2|Винторогий козел||176—177}}
* Винуа, Жозеф ''177'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| А. М-к}}
* {{Статья в словнике2|Винценгероде, Фердинанд Федорович||177—178}}
* {{Статья в словнике2|Винцента ангина||178}}
* Винчевский, Морис ''178—179'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| И. Нусинов}}
* {{Статья в словнике2|Винчестер, город||179}}
* {{Статья в словнике2|Винчестер, система магазинных ружей||179—180}}
* {{Статья в словнике2|Винчи, Леонардо, да||180}}
* Виньетка ''180'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| М. Ф. }}
* Виньи, Альфред, де ''180—181'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| М. Эйхенгольц}}
* Виньола, Джакомо Бароцци ''181—183'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| В. Курбатов}}
* Виола ''183—184'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Е. Браудо}}
* {{Статья в словнике2|Виолле-де-Дюк, Эжен Эманюель||184}}
* {{Статья в словнике2|Виолоне||184}}
* Виолончель ''184—185'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| В. Кубацкий}}
* {{Статья в словнике2|Виоль, Луи Жюль Габриель||186}}
* {{Статья в словнике2|Виотти, Джованни Баттиста||186}}
* {{Статья в словнике2|Виоформ||186}}
* {{Статья в словнике2|Випера||186}}
* {{Статья в словнике2|Виперовые||186}}
* Виппер, Роберт Юрьевич ''186—189'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| В. П. Волгин}}
* {{Статья в словнике2|Випсаний Агриппа, Марк||189}}
* {{Статья в словнике2|Випури||189—192}}
* {{Статья в словнике2|Вира||192}}
* Вираж, в фотографии ''192—194'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| С. С. }}
* {{Статья в словнике2|Вираж, поворот||194—195}}
* {{Статья в словнике2|Вирбалис||195}}
* {{Статья в словнике2|Виргатиты||195}}
* {{Статья в словнике2|Виргатовые слои||195}}
* {{Статья в словнике2|Виргилий, Публий Марон||195}}
* Виргиния ''195—198'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Н. Н. Баранский}}
| width=33% |
* Виргиния Западная ''198—200'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Н. Н. Баранский}}
* Виргинские (Вирджинские) о-ва ''200—201'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Б. Бондаренко}}
* {{Статья в словнике2|Виргинский олень||201}}
* {{Статья в словнике2|Виреле||201—202}}
* {{Статья в словнике2|Виремент||202}}
* {{Статья в словнике2|Вирзинг||202}}
* {{Статья в словнике2|Вириал||202}}
* {{Статья в словнике2|Вирник||202}}
* {{Статья в словнике2|Виррес, Жорж||202—203}}
* Вирсен, Карл Давид ''203'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Г. Поляков}}
* {{Статья в словнике2|Вирсунгов проток||203}}
* {{Статья в словнике2|Вирт, Вильгельм|Вирт|203—204}}
* {{Статья в словнике2|Вирт, Иосиф|Вирт|204}}
* {{Статья в словнике2|Вирт, Макс|Вирт|204—205}}
* {{Статья в словнике2|Виртанен, Яльмар|Виртанен|205}}
* {{Статья в словнике2|Виртуальная длина||205}}
* Виртуальное перемещение ''205—206'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Д. Зейлигер}}
* Виртуальный ''207'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| А. Кубицкий}}
* {{Статья в словнике2|Виртуоз||207}}
* {{Статья в словнике2|Вирулентность||207—208}}
* {{Статья в словнике2|Вирунга||208}}
* {{Статья в словнике2|Вирус||208}}
* Вирхов, Рудольф ''208—212'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| А. И. Абрикосов, С. Г. Левит}}
* {{Статья в словнике2|Вирц, Антуан Жозеф||212}}
* Вирши ''212—213'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| А. Белецкий}}
* {{Статья в словнике2|Вирьял||213}}
* {{Статья в словнике2|Vis major||213}}
* {{Статья в словнике2|Висбаден||213}}
* {{Статья в словнике2|Висбаденское соглашение||213—214}}
* {{Статья в словнике2|Висби||214}}
* {{Статья в словнике2|Висдорф||214}}
* Висенте, Жиль ''214—215'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| С. Игнатов}}
* {{Статья в словнике2|Висимо-Уткинский завод||215}}
* {{Статья в словнике2|Висимо-Шайтанский завод||215}}
* {{Статья в словнике2|Вискаша||215}}
* {{Статья в словнике2|Виски||215}}
* Висковатов, Павел Александрович ''215'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Н. П. }}
* {{Статья в словнике2|Висковатый, Иван Михайлович||215}}
* Вискоза ''216—217'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| С. Жирмунский}}
* {{Статья в словнике2|Вискозиметр||217}}
* {{Статья в словнике2|Вискоид||217}}
* Висконсин ''217—219'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Н. Н. Баранский}}
* {{Статья в словнике2|Висконти, семья архитекторов|Висконти|219}}
* Висконти, Эннио Квирино ''219—220'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| В. Невежина}}
* {{Статья в словнике2|Висконти-Веноста, Эмилио|Висконти-Веноста|220}}
* Висла ''220—223'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| А. А. Григорьев}}
* Вислиценус, Иоганнес ''223'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| М. Б. }}
* {{Статья в словнике2|Вислицко-Петроковские статуты||223}}
* {{Статья в словнике2|Вислокрылки||223—224}}
* {{Статья в словнике2|Вислоплодник||224}}
* {{Статья в словнике2|Висмар||224}}
* Висмут ''224—226'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Г. Уразов, А. В. Раковский, В. И. Скворцов}}
* {{Статья в словнике2|Висмут самородный||226}}
* {{Статья в словнике2|Висмутин||226}}
* {{Статья в словнике2|Висмутит||226}}
* {{Статья в словнике2|Висмутовая спираль||227}}
* {{Статья в словнике2|Висмутовый блеск||227}}
* {{Статья в словнике2|Високосный год||227}}
* {{Статья в словнике2|Височная кость||227}}
* Виссель, Рудольф ''227'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| И. Шаллай}}
* {{Статья в словнике2|Виссова, Георг||227—228}}
* {{Статья в словнике2|Виссон||228}}
* {{Статья в словнике2|Вист||228}}
* Вистра ''228'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| С. Ж. }}
* {{Статья в словнике2|Вистрица||228}}
* {{Статья в словнике2|Висцеральные реакции||228}}
* {{Статья в словнике2|Висцеральный||228—229}}
* Висцеральный скелет ''229—230'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| А. Северцов и И. Шмальгаузен}}
* {{Статья в словнике2|Висцин||230}}
* Висы ''230—231'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Б. Кальпус}}
* {{Статья в словнике2|Висячее крыло складки||231}}
* {{Статья в словнике2|Висячие долины||231}}
* {{Статья в словнике2|Висячие ледники||231—232}}
* Висячие мосты ''232—237'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| П. А. Велихов}}
* {{Статья в словнике2|Висячие стропила||237—238}}
* {{Статья в словнике2|Висячий бок||238}}
* {{Статья в словнике2|Вит||239}}
* {{Статья в словнике2|«Вита-глас»||239}}
* {{Статья в словнике2|Витали, Джованни Баттиста|Витали|239}}
* {{Статья в словнике2|Витали, Иван Петрович|Витали|239—240}}
* Витализм ''240—288'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| С. Л. Соболь, И. И. Агол}}
* Витамины ''288—297'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Л. Черкес}}
* {{Статья в словнике2|Витасек, Стефан|Витасек|297—298}}
* {{Статья в словнике2|Витачек, Евгений Францевич|Витачек|298}}
* {{Статья в словнике2|Виташевский, Николай Алексеевич|Виташевский|298}}
* Витберг, Александр Лаврентьевич ''298—300'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Н. Машковцев}}
* {{Статья в словнике2|Витби||300}}
* Витвицкий, Стефан ''301'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Г. Д. }}
* {{Статья в словнике2|Витворт, Джозеф|Витворт|301}}
* {{Статья в словнике2|Витгенштейн, Петр Христианович|Витгенштейн|301}}
* Вите, Тимотео ''301—302'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| В. Н. }}
* Витебск ''302—305'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Н. А., С. Агурский}}
* {{Статья в словнике2|Витебская губерния||305}}
* Витебский округ ''306—309'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Н. Азбукин}}
* {{Статья в словнике2|Вителлий, Авл||309}}
* {{Статья в словнике2|Витенагемот||309}}
* Витербо ''310'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Н. П. }}
* {{Статья в словнике2|Витерит||310}}
* Витзен, Николай Корнелий ''310—311'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| С. Бахрушин}}
* {{Статья в словнике2|Витигис||311}}
* {{Статья в словнике2|Вити-Леву||311}}
* {{Статья в словнике2|Витилиго||311—312}}
* Витим ''312—313'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| В. Обручев}}
* {{Статья в словнике2|Витимская золотоносная система||313—315}}
* {{Статья в словнике2|Витимское плоскогорье||315}}
* {{Статья в словнике2|Витингтон||315}}
* {{Статья в словнике2|Вития||315}}
* {{Статья в словнике2|Виткевич, Станислав||315}}
* {{Статья в словнике2|Витковице||315}}
* {{Статья в словнике2|Витковский, Василий Васильевич|Витковский|316}}
* Витковский, Жорж Мартен ''316'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Е. Бр}}
* {{Статья в словнике2|Витлин, Юзеф|Витлин|316}}
* {{Статья в словнике2|Витовт||316}}
* Витоль, Иосиф ''316—317'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Е. Б. }}
* {{Статья в словнике2|Витория||317}}
* {{Статья в словнике2|Витос, Викентий|Витос|317—318}}
* {{Статья в словнике2|Витоша||318}}
* Витражи ''318—320'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Д. И. Иванов}}
* {{Статья в словнике2|Витри-сюр-Сен||320}}
* Витрина ''320'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| И. Марголис-Бисеров}}
* Витрувий, Марк В. Поллион ''320—321'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| С. Торопов}}
* {{Статья в словнике2|Витстона аппарат||321}}
* Витстона мостик ''321—322'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Н. А. }}
* Витт, Иван Осипович ''322'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| И. Троцкий}}
* {{Статья в словнике2|Витт, Ян, де|Витт|322—323}}
* Витте, Сергей Юльевич ''323—331'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| М. Н. Покровский}}
* {{Статья в словнике2|Виттельсбахи||331}}
* {{Статья в словнике2|Виттен||331}}
* {{Статья в словнике2|Виттенберг||331—332}}
* {{Статья в словнике2|Виттенберг, Соломон||332}}
* {{Статья в словнике2|Виттенберге||332}}
* {{Статья в словнике2|Виттиг, Эдуард|Виттиг|332}}
* {{Статья в словнике2|Виттих, Вернер|Виттих|332—333}}
* {{Статья в словнике2|Виттова пляска||333}}
* {{Статья в словнике2|Виттория||333}}
* Витфогель, Карл Август ''333—334'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| П. Коган}}
* Витц, Конрад ''334'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Д. Шмидт}}
* Витык, Семен Игнатьевич ''335'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| М. Левицкий}}
* {{Статья в словнике2|Витютень||335}}
* {{Статья в словнике2|Витязь||335}}
* «Витязь» ''335—336'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| А. Соколов}}
* {{Статья в словнике2|Вифания||336}}
* {{Статья в словнике2|Вифиния||336}}
* {{Статья в словнике2|Вифлеем||336}}
* {{Статья в словнике2|Вифлеемиты||337}}
* Вифлеемская стальная корпорация ''337'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Г. Дашевский}}
* Вихерт, Иоганн Эмиль ''337'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| В. З. }}
* {{Статья в словнике2|Вихерт, Михаил Иосифович||337—338}}
* {{Статья в словнике2|Вихляев, Пантелеймон Алексеевич||338}}
* {{Статья в словнике2|Вихляй||338—339}}
* {{Статья в словнике2|Вихорево гнездо||339}}
* {{Статья в словнике2|Вихревая теория атома||339}}
* {{Статья в словнике2|Вихревое поле||339}}
* Вихревые движения ''339—350'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Н. Н. Андреев}}
* {{Статья в словнике2|Вихревые токи||350—351}}
* {{Статья в словнике2|Вихри||351}}
* {{Статья в словнике2|Вихрь векторного поля||351}}
* {{Статья в словнике2|Вихрь идей||351}}
* {{Статья в словнике2|Вица||351}}
* {{Статья в словнике2|Вице||351}}
* {{Статья в словнике2|Вице-губернатор||351}}
* {{Статья в словнике2|Вице-консул||351—352}}
* {{Статья в словнике2|Вице-король||352}}
* {{Статья в словнике2|Вице-президент||352}}
* {{Статья в словнике2|Вицлипуцли||352}}
* {{Статья в словнике2|Вичанка||352}}
| width=33% |
* {{Статья в словнике2|Вичентино, Никола||353}}
* Виченца ''353—354'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| В. Лазарев и Б. Рейх}}
* Вичуга ''354—356'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Э. Давидов}}
* Вишакхадатта ''356—357'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Р. Ш. }}
* Вишенник ''357'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Н. Комарницкий}}
* {{Статья в словнике2|Вишера||357}}
* {{Статья в словнике2|Вишерка||357}}
* {{Статья в словнике2|Вишерский канал||358}}
* {{Статья в словнике2|Виши||358}}
* Вишневецкие ''358—359'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| С. Ш. }}
* {{Статья в словнике2|Вишневое масло||359}}
* Вишневский, Александр Леонидович ''359'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| П. М./театр }}
* Вишневский, Михал ''359'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Г. К. }}
* {{Статья в словнике2|Вишневский, Федор Гаврилович||359—360}}
* Вишневые пилильщики ''360'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| В. Б. }}
* Вишневый долгоносик ''360—361'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| В. Б. }}
* {{Статья в словнике2|Вишну||361}}
* Вишня ''361—363'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| М. Голенкин, П. Шитт}}
* Вишня, Остап ''363'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| А. Б. }}
* Вишняк, Марк Веньяминович ''363—364'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| С. Алексеев}}
* {{Статья в словнике2|Вишняков, Иван Яковлевич||364}}
* {{Статья в словнике2|Вияло||364}}
* {{Статья в словнике2|Вкладная грамота||364}}
* {{Статья в словнике2|Вкладной билет||364}}
* {{Статья в словнике2|Вклады||364—367}}
* Включения ''368'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Л. Пустовалов}}
* ВКП(б) ''7—544'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| А. Бубнов. Нумерация страниц начата заново, с 7-ми}}
* Вкрапленники ''545'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Л. П. }}
* Вкус ''545—549'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| С. Л. Соболь| автор2=  С. В. Кравков}}
* Вкус эстетический ''549—550'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Л. Выготский}}
* Вкусовые вещества ''550'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| М. Ю. }}
* {{Статья в словнике2|Вкусовые луковицы||550/2}}
* {{Статья в словнике2|Вкусовые сосочки||550/2}}
* {{Статья в словнике2|Влагалище||550—551/2}}
* {{Статья в словнике2|Влагоемкость почвы||551/2}}
* {{Статья в словнике2|Влагомер зерновой||551/2}}
* Владение ''551—553'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| С. И. Раевич}}
* {{Статья в словнике2|Владенная запись||553—554/2}}
* Владивосток ''554—564'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| В. Огородников| автор2=  В. А. Каменецкий| автор3=  Б. Добошинский| автор4=  Г. Шпилев}}
* Владивостокский округ ''564—570'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| В. Огородников}}
* Владикавказ ''570—571'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Э. Д. }}
* {{Статья в словнике2|Владикавказская железная дорога||571/2}}
* {{Статья в словнике2|Владимир Мономах||571—577/2}}
* {{Статья в словнике2|Владимир Святославич||577—578/2}}
* {{Статья в словнике2|Владимир-Волынск||578/2}}
* Владимир-на-Клязьме ''578—583'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Я. С. Артюхов| автор2=  В. Клейн| автор3=  И. Т.| автор4=  Н. Шаханов}}
* {{Статья в словнике2|Владимира залив||583/2}}
* «Владимирка» ''583—584'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| А. Попов}}
* {{Статья в словнике2|Владимиров, Александр Александрович|Владимиров|584/2}}
* {{Статья в словнике2|Владимиров, Владимир Константинович|Владимиров|584/2}}
* {{Статья в словнике2|Владимиров, Иван Александрович|Владимиров|584/2}}
* {{Статья в словнике2|Владимиров, Мирон Константинович|Владимиров|584—586/2}}
* {{Статья в словнике2|Владимиров, Михаил Павлович|Владимиров|586/2}}
* Владимиров, Петр Владимирович ''586—587'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| А. С.-К. }}
* {{Статья в словнике2|Владимировка||587/2}}
* {{Статья в словнике2|Владимирская вишня||587/2}}
* {{Статья в словнике2|Владимирская временная каторжная тюрьма||587/2}}
* Владимирская губерния ''587—598'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Я. С. Артюхов| автор2=  Ф. Н. Самойлов}}
* {{Статья в словнике2|Владимирская районная с.-х. опытная станция||598/2}}
* {{Статья в словнике2|Владимирская станица||598/2}}
* {{Статья в словнике2|Владимирский, Михаил Федорович|Владимирский|598—599/2}}
* {{Статья в словнике2|Владимирский-Буданов, Михаил Флегонтович|Владимирский-Буданов|599—600/2}}
* {{Статья в словнике2|Владимирский хлопчатобумажный трест||600/2}}
* {{Статья в словнике2|Владимирское великое княжество||600—601/2}}
* {{Статья в словнике2|Владислав Локоток||601/2}}
* {{Статья в словнике2|Владислав IV||601/2}}
* {{Статья в словнике2|Владиславлев, Михаил Иванович|Владиславлев|601/2}}
* {{Статья в словнике2|Владиславлев И. В.||601—602/2}}
* Влажность воздуха ''602—605'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Е. И. Тихомиров, Н. К. Игнатов}}
* Влажность почвы ''605—607'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Н. С. Соколов}}
* Вламинк, Морис ''607'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Б. Терновец}}
* Власов, Алексей Константинович ''607'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| И. Чистяков}}
* Власоглав ''608—609'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| К. Скрябин}}
* {{Статья в словнике2|Власоеды||609/2}}
* {{Статья в словнике2|Власть государственная||609/2}}
* {{Статья в словнике2|Власть дисциплинарная||609/2}}
* {{Статья в словнике2|«Власть Советов»||609/2}}
* {{Статья в словнике2|Власьев, Афанасий Иванович|Власьев|609—610/2}}
* {{Статья в словнике2|Власяница||610/2}}
* {{Статья в словнике2|Влахерны||610/2}}
* {{Статья в словнике2|Влахос, Ангел||610/2}}
* Влечение ''610—615'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| А. Р. Лурия, И. Д. Сапир}}
* Вливание ''615'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Я. Ч. }}
* {{Статья в словнике2|Влияние||615—618/2}} {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| В. М. Фриче (1870—1929). }}
* ВЛКСМ ''618—657'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Л. Шацкин}}
* {{Статья в словнике2|Влоцлавск||658/2}}
* {{Статья в словнике2|Влчек, Ярослав||658/2}}
* Вменение ''658—660'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| И. Г. Блюмин}}
* Вменяемость ''660—662'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| А. Я. Эстрин}}
* {{Статья в словнике2|Вмешательство международное||662/2}}
* Вне закона ''662—663'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| А. Э. }}
* {{Статья в словнике2|Внебалансовые счета||663/2}}
* Внебиржевые сделки ''663—664'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| К. Шмидт}}
* Внебрачные дети ''664—670'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| А. Г. Гойхбарг}}
* {{Статья в словнике2|Внебюджетные средства||670/2}}
* Вневойсковая подготовка ''670—674'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Н. Артеменко, И. Смородинов}}
* Внезапность ''674'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| И. Н. }}
* {{Статья в словнике2|Внеклеточное переваривание||674/2}}
* {{Статья в словнике2|Внекорневое питание растений||674/2}}
* Внематочная беременность ''674—676'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| М. Колосов}}
* Внепартийное демократическое объединение ''676—677'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Д. Кин}}
* {{Статья в словнике2|Внеплановые заготовки||677/2}}
* {{Статья в словнике2|Внеплодник||677/2}}
* {{Статья в словнике2|Внесистемные книги||677/2}}
* {{Статья в словнике2|Внеурочные работы||678/2}}
* Внешкольное образование ''678—697'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| М-ский, А. Л-ц}}
* {{Статья в словнике2|Внешнее переваривание||697—698/2}}
* {{Статья в словнике2|Внешнее сопротивление||698/2}}
* {{Статья в словнике2|Внешние займы||698/2}}
* {{Статья в словнике2|Внешний скелет||698/2}}
* Внешняя секреция ''698'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| А. Б. }}
* Внешняя торговля ''699—737'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| С. А. Фалькнер | автор2= М. Я. Кауфман |автор3=  Л. Я. Зиман}}
* {{Статья в словнике2|Внешторгбанк||737/2}}
* Внимание ''737—747'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| А. Р. Лурия}}
* {{Статья в словнике2|Вносное слово или предложение|Вносное слово|747/2}}
* {{Статья в словнике2|ВНУС||747/2}}
* {{Статья в словнике2|Внутреннее кровоизлияние||747/2}}
* {{Статья в словнике2|Внутреннее переваривание||747/2}}
* {{Статья в словнике2|Внутреннее сопротивление||747/2}}
* {{Статья в словнике2|Внутреннее трение||747—748/2}}
* {{Статья в словнике2|Внутренние болезни||748/2}}
* {{Статья в словнике2|Внутренние и внешние силы механической системы||748/2}}
* {{Статья в словнике2|Внутренние займы||748/2}}
* Внутренние обороты ''748—749'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| А. Галаган}}
* {{Статья в словнике2|Внутренние пошлины||749—750/2}}
* Внутренний водный транспорт ''750—766'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| В. И. Орлов| автор2=  С. В. Бернштейн-Коган}}
* {{Статья в словнике2|Внутренний скелет||766/2}}
* Внутренности ''766—767'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Н. Лысенков}}
* {{Статья в словнике2|Внутренняя капсула||767/2}}
* Внутренняя речь ''767—769'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Л. Выготский}}
* Внутренняя рифма ''769'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| М. Ш. }}
* Внутренняя секреция ''769—777'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| А. А. Богомолец}}
* Внутренняя служба ''778—779'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Н. Самойлов}}
* Внутренняя торговля СССР ''779—800'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Л. Б. Залкинд}}
* {{Статья в словнике2|Внутренняя энергия||800/2}}
* {{Статья в словнике2|Внутривенное вливание||800/2}}
* Внутриглазное давление ''800—801'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| А. Самойлов}}
* {{Статья в словнике2|Внутриклеточное переваривание||801/2}}
* Внутриклеточные симбионты ''801—803'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| В. Поспелов}}
* {{Статья в словнике2|Внутримышечное вливание||803/2}}
* {{Статья в словнике2|Внутриплодник||803/2}}
* {{Статья в словнике2|Внутриселенное землеустройство||803/2}}
* Внушаемость ''803—804'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Ю. К. }}
* Внушение ''804—808'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Ю. В. Каннабих}}
* {{Статья в словнике2|Во||808—809/2}}
* {{Статья в словнике2|ВОАПП||809/2}}
* Вобан, Себастиан ле Претр, де ''809—810'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| И. Рубин}}
* {{Статья в словнике2|Вобкент||810/2}}
* {{Статья в словнике2|Вобкент-дарья||810/2}}
* Вобла ''810—811'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Л. Берг}}
* {{Статья в словнике2|Воблый, Константин Григорьевич|Воблый|811/2}}
* {{Статья в словнике2|Вовгуровцы||811/2}}
* {{Статья в словнике2|Вовнарг, Люк Клапье|Вовнарг|811—812/2}}
* Вовчок, Марко ''812—813'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| А. Белецкий}}
* {{Статья в словнике2|Воган, Райс|Воган|813/2}}
* {{Статья в словнике2|Вогезский департамент||813/2}}
* Вогезы ''813—814'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| И. Щукин}}
* {{Статья в словнике2|Вогера||814/2}}
* {{Статья в словнике2|Вогнутость||814/2}}
* {{Статья в словнике2|Вогулка||814/2}}
* {{Статья в словнике2|Вогулы||814—817/2}}
* Вогульский язык ''817—818'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| Н. Поппе}}
* Вогюэ, Эжен Мельхиор ''818'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| М. Алексеев}}
* Вода ''818—829'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| А. Н. Фрумкин, М. Е. Мирчинк, С. Н. Скадовский, Н. К. Игнатов}}
* {{Статья в словнике2|Водан||829—830/2}}
* Водевиль ''830—832'' {{БСЭ1/Автор статьи в словнике| А. А. Гвоздев}}
* {{Статья в словнике2|Водемон||832/2|}}
{{Статья в другом словнике|Воден, Алексей Михайлович|}}
|}

[[Категория:Викитека:Проект:БСЭ1/Словник|11]]</text>
      <sha1>26hgn5mrhllt4xrefhkywa845rta3h8</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Участник:Henry Merrivale/ЕЭБЕ</title>
    <ns>2</ns>
    <id>567742</id>
    <revision>
      <id>5743227</id>
      <parentid>5743163</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T02:03:55Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Henry Merrivale</username>
        <id>56557</id>
      </contributor>
      <comment>/* ЕЭБЕ (Отдел VIII) */</comment>
      <origin>5743227</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="12936" sha1="lsd8jw497et7w8axb9gh07ysv0lngm0" xml:space="preserve">== ЕЭБЕ (Отдел VIII; -WP) ==
&lt;small&gt;&lt;small&gt;
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия +JE -Викиданные
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 75
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 75
offset      = 75
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 200
offset      = 150
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}
&lt;/small&gt;&lt;/small&gt;

== ЕЭБЕ (Отдел VIII) ==
&lt;small&gt;&lt;small&gt;
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! Неоднозначность 
! -Википедия +JE -Викиданные
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность 
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 4035
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность 
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 200
offset      = 35
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
category    = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность 
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}
&lt;/small&gt;&lt;/small&gt;

== ЕЭБЕ (Отдел VII) ==
&lt;small&gt;&lt;small&gt;
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+ЕЭБЕ:Отдел VII (ново-еврейская литература)
! -JE -Викиданные
! +JE -Викиданные
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел VII (ново-еврейская литература)
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = ЕЭБЕ:Отдел VII (ново-еврейская литература)
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}
&lt;/small&gt;&lt;/small&gt;

== ЕЭБЕ (Отдел VI) ==
&lt;small&gt;&lt;small&gt;
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия +JE -Викиданные
! -Википедия +JE -Викиданные
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 90
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 200
offset      = 90
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 100
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 200
offset      = 100
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}
&lt;/small&gt;&lt;/small&gt;

== ЕЭБЕ (Отдел V) ==
&lt;small&gt;&lt;small&gt;
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+ЕЭБЕ:Отдел V (европейский период)
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия +JE -Викиданные
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел V (европейский период)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 100
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел V (европейский период)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 100
offset      = 100
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел V (европейский период)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 100
offset      = 200
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел V (европейский период)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}
&lt;/small&gt;&lt;/small&gt;

== ЕЭБЕ (Отдел IX) ==
&lt;small&gt;&lt;small&gt;
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+ЕЭБЕ:Отдел IX (раввинский)
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия +JE -Викиданные
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел IX (раввинский)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел IX (раввинский)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 200
offset      = 200
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел IX (раввинский)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}
&lt;/small&gt;&lt;/small&gt;</text>
      <sha1>lsd8jw497et7w8axb9gh07ysv0lngm0</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5743228</id>
      <parentid>5743227</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T02:04:11Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Henry Merrivale</username>
        <id>56557</id>
      </contributor>
      <comment>/* ЕЭБЕ (Отдел VIII) */</comment>
      <origin>5743228</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="12934" sha1="fcxu3fj2nbnb5xeigljolruci7weoi6" xml:space="preserve">== ЕЭБЕ (Отдел VIII; -WP) ==
&lt;small&gt;&lt;small&gt;
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия +JE -Викиданные
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 75
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 75
offset      = 75
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 200
offset      = 150
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}
&lt;/small&gt;&lt;/small&gt;

== ЕЭБЕ (Отдел VIII) ==
&lt;small&gt;&lt;small&gt;
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! Неоднозначность 
! -Википедия +JE -Викиданные
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность 
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 35
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность 
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 200
offset      = 35
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
category    = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность 
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}
&lt;/small&gt;&lt;/small&gt;

== ЕЭБЕ (Отдел VII) ==
&lt;small&gt;&lt;small&gt;
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+ЕЭБЕ:Отдел VII (ново-еврейская литература)
! -JE -Викиданные
! +JE -Викиданные
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел VII (ново-еврейская литература)
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = ЕЭБЕ:Отдел VII (ново-еврейская литература)
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}
&lt;/small&gt;&lt;/small&gt;

== ЕЭБЕ (Отдел VI) ==
&lt;small&gt;&lt;small&gt;
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия +JE -Викиданные
! -Википедия +JE -Викиданные
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 90
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 200
offset      = 90
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 100
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 200
offset      = 100
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}
&lt;/small&gt;&lt;/small&gt;

== ЕЭБЕ (Отдел V) ==
&lt;small&gt;&lt;small&gt;
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+ЕЭБЕ:Отдел V (европейский период)
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия +JE -Викиданные
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел V (европейский период)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 100
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел V (европейский период)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 100
offset      = 100
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел V (европейский период)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 100
offset      = 200
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел V (европейский период)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}
&lt;/small&gt;&lt;/small&gt;

== ЕЭБЕ (Отдел IX) ==
&lt;small&gt;&lt;small&gt;
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+ЕЭБЕ:Отдел IX (раввинский)
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия +JE -Викиданные
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел IX (раввинский)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел IX (раввинский)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 200
offset      = 200
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел IX (раввинский)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}
&lt;/small&gt;&lt;/small&gt;</text>
      <sha1>fcxu3fj2nbnb5xeigljolruci7weoi6</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Веселые гуси (Клокова-Лапина)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>766630</id>
    <revision>
      <id>5743215</id>
      <parentid>4732028</parentid>
      <timestamp>2026-08-27T20:47:12Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Cimumetupp</username>
        <id>122983</id>
      </contributor>
      <origin>5743215</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2034" sha1="aqbmjkzxepoghyn5q94fvd397wac636" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР= Мария Петровна Клокова-Лапина
| НАЗВАНИЕ= Веселые гуси
| ПОДЗАГОЛОВОК=
| ИЗЦИКЛА=
| ДАТАСОЗДАНИЯ= ~1927
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ= 1938
| ИСТОЧНИК= [https://literator.info/veselye-gusi-wppost-5564/ Веселые гуси] / Мурзилка. Ежемесячный детский журнал. М.: ДЕТИЗДАТ ЦК ВЛКСМ, [https://viewer.rsl.ru/ru/rsl01013552791?page=17 № 10], октябрь, [https://viewer.rsl.ru/api/v1/document/rsl01013552791/page/17 с. 18], 1938; [http://a-pesni.org/baby/2gusia.php Два веселых гуся] / Песни нашего детства. Сост. М. В. Васильева. 2-е изд. Челябинск: Аркаим, 2004.
| ДРУГОЕ=Муж поэтессы в 1937 году был репрессирован, в связи с чем в послевоенных публикациях называлась «украинской народной песней».
| ВИКИПЕДИЯ=Два весёлых гуся
}}

{{poemx1|Веселые гуси|
Жили у бабуси
Два веселых гуся:
Один серый,
Другой белый —
Два веселых гуся.

Вытянули шеи —
У кого длиннее?
Один серый,
Другой белый —
У кого длиннее?

Мыли гуси лапки
В луже у канавки.
Один серый,
Другой белый —
Спрятались в канавке.

Вот кричит бабуся:
«Ой, пропали гуси!
Один серый,
Другой белый —
Гуси мои, гуси».

Выходили гуси,
Кланялись бабусе.
Один серый,
Другой белый —
Кланялись бабусе.
}}

[[Категория:Русская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Произведения Клоковой-Лапиной]]</text>
      <sha1>aqbmjkzxepoghyn5q94fvd397wac636</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Н. Н. Ходотову (Агнивцев)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>775193</id>
    <revision>
      <id>5743256</id>
      <parentid>5624057</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:44Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[H. Н. Ходотову (Агнивцев)]] в [[Н. Н. Ходотову (Агнивцев)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5624057</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2138" sha1="gv5gzjhtebvdpb1vp7ff6348ipihh52" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = [[Николай Яковлевич Агнивцев]] (1888 — 1932)
| НАЗВАНИЕ              = Н. Н. Ходотову
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1923
| ИСТОЧНИК              = [http://lib.ru/POEZIQ/AGNIWCEW/sbornik.txt Агнивцев Николай Яковлевич. Блистательный Санкт-Петербург. Сборник стихотворений. - Берлин, изд-во Ладыженского, 1923. - 50 с.]
| ВИКИПЕДИЯ             =
| ДРУГОЕ                = 
| ЛИЦЕНЗИЯ = PD-old-70
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| КАЧЕСТВО              =
}}
{{poem|Н. Н. Ходотову|&lt;poem&gt;
Когда тебя увижу, вдруг,
Вмиг под дрожащей пеленою
Весь старый пышный Петербург
Встает, как призрак, предо мною:

{{№|5}}Декабрьских улиц белизна,
Нева и Каменноостровский,
И мирный говор Куприна,
И трели Лидии Липковской;

И пробка шумнаго «Аи»,
{{№|10}}И Вильбушевич с Де-Лазари;
Пажи бессменные твои —
На пианино, и гитаре;

И — всех встречающий дом твой,
Где не слыхали слова: «Тише!»
{{№|15}}И — неразрывные с тобой
Александринские афиши!..

Ты — знамя юности моей,
Тебя несу в душе доныне!..
Ты — отблеск петербургских дней
{{№|20}}На приютившей нас чужбине!
&lt;/poem&gt;|}}


[[Категория:Поэзия Николая Яковлевича Агнивцева]]
[[Категория:Русская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Литература 1920-х годов]]
[[Категория:Двадцатистишия]]</text>
      <sha1>gv5gzjhtebvdpb1vp7ff6348ipihh52</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Приказ Комуча № 120 от 19 июля 1918 года об увольнении Г. Т. Хрунина и назначении А. П. Коваленко начальником охраны г. Самары</title>
    <ns>0</ns>
    <id>922455</id>
    <revision>
      <id>5743356</id>
      <parentid>3947855</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:28Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Приказ Комуча № 120 от 19 июля 1918 года об увольнении Г. Т. Хрунина и назначении A. П. Коваленко начальником охраны г. Самары]] в [[Приказ Комуча № 120 от 19 июля 1918 года об увольнении Г. Т. Хрунина и назначении А. П. Коваленко начальником охраны г. Самары]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>3947855</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1728" sha1="2uym8ob61t1nexz0ucmbjvtfj6hxp6x" xml:space="preserve">{{Документ
| ОРГАН = КОМУЧ
| ВИД = Приказ
| ДАТА = 19.07.1918
| НАЗВАНИЕ = об увольнении Г. Т. Хрунина и назначении Л. II. Коваленко начальником охраны г. Самары
| № = 120
| ИСТОЧНИК = {{книга|часть=Журналы заседаний, приказы и материалы Комитета членов Всероссийского Учредительного собрания, июнь-октябрь 1918 года|заглавие=Архив новейшей истории России|ссылка=http://docs.historyrussia.org/ru/nodes/15|ответственный=отв. ред. Б. Ф. Додонов|издание=|место=Москва|издательство=РОССПЭН|год=2011|том=XI|страниц=631|серия=Серия «Публикации»|isbn=978-5-8243-1591-2|тираж=800}}
| СТИЛЬ = text
| НЕТ КАВЫЧЕК = да
| ЛИЦЕНЗИЯ = RusGov
}}

Начальник охраны гор. Самары подпоручик Хрунин увольняется от занимаемой им должности согласно прошению.

Александр Петрович Коваленко назначается начальником охраны гор. Самары. Предписывается первому сдать, а второму принять все дела и вступить в исполнение возложенных на него обязанностей.

{{подпись|Член комитета|П. Климушкин}}
{{подпись|Управляющий делами комитета|Я. Дворжец}}</text>
      <sha1>2uym8ob61t1nexz0ucmbjvtfj6hxp6x</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Приказ Комуча от 23 июля 1918 года войскам Народной армии о назначении подполковника В. О. Каппеля командующим войсками Народной армии</title>
    <ns>0</ns>
    <id>922463</id>
    <revision>
      <id>5743411</id>
      <parentid>5341489</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T11:56:49Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Приказ Комуча от 23 июля 1918 года войскам Народной армии о назначении подполковника B. О. Каппеля командующим войсками Народной армии]] в [[Приказ Комуча от 23 июля 1918 года войскам Народной армии о назначении подполковника В. О. Каппеля командующим войсками Народной армии]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5341489</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1868" sha1="mmcfegs15dfrllyfgiz2oba793y5fic" xml:space="preserve">{{Документ
| ОРГАН = КОМУЧ
| ВИД = Приказ
| ДАТА = 23.07.1918
| НАЗВАНИЕ = войскам Народной армии о назначении подполковника В. О. Каппеля командующим войсками Народной армии
| № =
| ИСТОЧНИК = {{книга|часть=Журналы заседаний, приказы и материалы Комитета членов Всероссийского Учредительного собрания, июнь-октябрь 1918 года|заглавие=Архив новейшей истории России|ссылка=http://docs.historyrussia.org/ru/nodes/15|ответственный=отв. ред. Б. Ф. Додонов|издание=|место=Москва|издательство=РОССПЭН|год=2011|том=XI|страниц=631|серия=Серия «Публикации»|isbn=978-5-8243-1591-2|тираж=800}}
| СТИЛЬ = text
| НЕТ КАВЫЧЕК = да
| ЛИЦЕНЗИЯ = RusGov
}}

В согласии с главным Военным штабом командующий отрядом войск Народной армии Генерального штаба подполковник Каппель назначается командующим всеми действующими войсками Народной армии.

''Справка:'' постановление Комитета членов Всероссийского Учредительного собрания от 22 июля 1918 г.

{{подпись|Председатель комитета|В. Вольский}}
{{подпись|Члены комитета|И. Брушвит&lt;br&gt;И. Нестеров&lt;br&gt;П. Климушкин}}
{{подпись|Управляющий делами комитета|Я. Дворжец}}</text>
      <sha1>mmcfegs15dfrllyfgiz2oba793y5fic</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:БСЭ-1 Том 60. Холангит - Цянь (1934).pdf/48</title>
    <ns>104</ns>
    <id>975226</id>
    <revision>
      <id>5743205</id>
      <parentid>4099948</parentid>
      <timestamp>2026-08-27T16:04:18Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Egor</username>
        <id>8124</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5743205</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="12572" sha1="0fq9k61n35d4kft3018f3fkdtl80w39" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Egor&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOINDEX__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|земле|делие}} и скотоводство, местами виноградарство и виноделие, в лесистых местностях лесное х{{нд}}во; в Приморьи и около рек рыболовство. Быт хорватских крестьян сохраняет много старинных национальных черт. X. продолжают жить в хатах из камня или глины с деревянной или соломенной крышей, обсаженных плодовыми деревьями и расположенных обыкновенно поодаль одна от другой. Питаются X. по преимуществу хлебом из кукурузной муки, картофелем, бобами, кашей, молоком, рыбой, весьма редко мясом. Самые распространенные напитки у X.&amp;nbsp;— виноградное вино и водка из слив, т. н. сливовица. Сохранился у X. старинный костюм из полотна и сукна домашней выделки: у мужчин полотняные или серые суконные штаны, полотняная рубаха, суконный расшитый яркими узорами жилет, суконная безрукавка и широкополая соломенная или же войлочная шляпа; у женщин&amp;nbsp;— длинная белая полотняная рубаха с великолепными вышивками, подпоясанная расшитым кушаком, поверх которой в холодное время надевается суконная телогрейка. В холодное время года X. носят длинные плащи из грубого сукна. До сих пор среди X. в большом ходу кожаные лапти (опанци). Еще в наст. время в глухих местах у X. можно наблюдать пережитки родового строя в виде большой семьи или семейной общины, известной в науке под именем ''{{lsafe|Задруга|задруги}}'' (см.). Сохранилось у X. довольно много старинных обычаев, обрядов и верований, напр. ''{{lsafe|побратимство}}'' (см.), свадебные обряды, анимистические представления о злых и добрых духах и т. д. На Балканском полуострове и в междуречьи Савы и Дравы, куда хорваты переселились с Карпат, они живут с 7 в. хр. э. (историю X. см. ''{{lsafe|Хорватия}}'').

&lt;small&gt;''Лит.:'' {{razr|Липовский А.}}, Хорваты, Петербург, 1900; {{razr|Staré J.}}, Die Kroaten (Die Völker Oesterreich-Ungarns, Band X, 2 Hälfte), Teschen, 1882; Sbornik za narodni život i običaje Južnih Slavena (выходит в Загребе с 1896).&lt;/small&gt;

{{right|{{БСЭ1/Автор|М. Бердоносов.}}}}&lt;section end=&quot;хорваты&quot;/&gt;

&lt;section begin=&quot;хорда в геометрии&quot;/&gt;'''ХОРДА,''' отрезок прямой, соединяющий две произвольные точки кривой линии или поверхности. {{razr2|Дополнительные X}}. (в эллипсе)&amp;nbsp;— две такие X., к{{нд}}рые, проходя через одну и ту же точку эллипса, опираются на концы одного диаметра.&lt;section end=&quot;хорда в геометрии&quot;/&gt;

&lt;section begin=&quot;хорда в биологии&quot;/&gt;'''ХОРДА''' (греч. chorde&amp;nbsp;— кишка, струна из кишки), chorda dorsalis, {{razr2|спинная струна}}, нерасчлененная центральная скелетная ось хордовых животных (к к{{нд}}рым относятся и позвоночные). X. развивается непосредственно под эктодермой спинной стенки зародыша как продольный клеточный тяж, постепенно обособляющийся из общего с мезодермой зачатка, известного под названием {{razr|крыши}} первичной кишки и образующегося путем инвагинации, т. е. врастания внутрь клеток первичной бластодермы или уже обособленной эктодермы. Первоначально X. состоит из простого ряда дискообразных клеток, складывающихся подобно монетному столбику. Позднее эти клетки вакуолизируются и одновременно выделяют на своей наружной поверхности прочную оболочку, состоящую из довольно тонкого наружного слоя&amp;nbsp;— эластической оболочки и значительно более толстого внутреннего слоя&amp;nbsp;— волокнистой оболочки. Скелетная роль X. определяется высоким давлением (тургором) пузырчатого ее содержимого. Оболочка X. первоначально бесклеточна, но позднее (у хрящевых рыб) внутрь ее проникают клетки окружающего скелетогенного слоя мезодермы, к{{нд}}рые могут вызвать здесь б. или м. значительные охрящевения, стоящие уже в связи с развитием позвоночника. У оболочников X. является временным органом&amp;nbsp;— скелетом плавающей личинки, у других низших хордовых (ланцетник), в том числе у низших позвоночных (круглоротые, химеры, осетровые и двудышащие рыбы), X.&amp;nbsp;— постоянный орган, к{{нд}}рый у позвоночных всегда дополняется связанными с ним частями позвоночника (по меньшей мере хрящевыми верхними дугами позвонков). У позвоночных X. является тем центральным остовом, вокруг к{{нд}}рого развивается у них хрящевой или костный осевой скелет&amp;nbsp;— часть черепной коробки и весь позвоночник. Развивающиеся из отдельных частей позвонки сначала дополняют, а затем вытесняют и заменяют X. Остатки последней сохраняются у рыб обыкновенно в промежутках между последовательными телами позвонков, у наземных позвоночных иногда внутри тел позвонков (у амфибий) или внутри межпозвоночных хрящей (студенистое их ядро у млекопитающих). X. осетровых рыб в высушенном состоянии используется в кулинарии под названием ''{{lsafe|Вязига|вязиги}}'' (см.). Подробнее см. ''{{lsafe|Позвоночный столб}}'', ''{{lsafe|Зародышевое развитие животных}}''.

&lt;small&gt;''Лит.:'' {{razr|Шимкевич В.}}, Курс сравнительной анатомии позвоночных животных, 3 изд., M.—П., 1923; {{razr|Шмальгаузен И. И.}}, Основы сравнительной анатомии позвоночных, М.—П., [1923].&lt;/small&gt;&lt;section end=&quot;хорда в биологии&quot;/&gt;

&lt;section begin=&quot;хордовые&quot;/&gt;'''ХОРДОВЫЕ,''' Chordata, тип животных, объединяющий ''{{lsafe|Позвоночные|позвоночных}}'', ''{{lsafe|Бесчерепные|бесчерепных}}'' и ''{{lsafe|Оболочники|оболочников}}'' (см.); нек-рые ученые причисляют к ним ''{{lsafe|Кишечнодышащие|кишечнодышащих}}'' (см.) и другие, близкие к последним группы. Три основных признака общи типичным X.: 1) присутствие во взрослом (апендикулярии, ланцетник, миноги, рыбы) или в эмбриональном (асцидии, наземные позвоночные) состоянии спинной струны [''{{lsafe|Хорда, в биологии|хорды}}'' (см.)]; 2) присутствие спинной нервной трубки с каналом внутри (такой трубки нет у асцидий во взрослом состоянии, но она имеется у их личинок); 3) присутствие жаберных щелей, сообщающих переднюю полость кишечного канала с наружной средой (во взрослом состоянии&amp;nbsp;— у всех форм, дышащих жабрами, в эмбриональном&amp;nbsp;— у дышащих легкими). Кроме того все X. обладают вторичной полостью тела и метамерией, иногда впрочем затемненной уже в эмбриональной состоянии (оболочники). Родство кишечно-жаберных с X. устанавливается на основании строения их жабер, центральной нервной системы и других органов; вырост кишечника в полость хобота у кишечно-жаберных гомологизируют&amp;nbsp;— хотя здесь возможны сомнения&amp;nbsp;— с хордой. О происхождении X. см. ''{{lsafe|Филогения}}'', ''{{lsafe|Позвоночные}}''.&lt;section end=&quot;хордовые&quot;/&gt;

&lt;section begin=&quot;хордометр&quot;/&gt;'''ХОРДОМЕТР,''' см. ''{{lsafe|Струномер}}''.&lt;section end=&quot;хордометр&quot;/&gt;

&lt;section begin=&quot;хордотональные органы&quot;/&gt;'''ХОРДОТОНАЛЬНЫЕ ОРГАНЫ,''' одна из форм органов ''{{lsafe|Слух|слуха}}'' (см.) у насекомых. В состав X. о. входит группа чувствительных клеток, снабженных чувствительными палочками; при помощи хитиновой связки они натянуты между двумя точками хитинового панцыря; отходящий от X. о. нерв включается в систему нервной цепочки. X. о. действуют повидимому следующим образом: звуковые колебания через кутикулярный покров, играющий роль барабанной перепонки, приводят в дрожание хитиновую связку, играющую роль натянутой струны, к{{нд}}рая возбуждает чувствительные палочки и клетки. X. о. обнаружены у личинок нек-рых комаров и жуков, а также у взрослых насекомых (мух).&lt;section end=&quot;хордотональные органы&quot;/&gt;

&lt;section begin=&quot;хородфоны&quot;/&gt;'''ХОРОДФОНЫ''' (с греч.), по терминологии новейших инструментоведов&amp;nbsp;— ''{{lsafe|струнные инструменты}}'' (см.).&lt;section end=&quot;хородфоны&quot;/&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>0fq9k61n35d4kft3018f3fkdtl80w39</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>С. Кирсанов. Алэ-оп (Архангельский)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>983928</id>
    <revision>
      <id>5743248</id>
      <parentid>5729625</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:34Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[C. Кирсанов. Алэ-оп (Архангельский)]] в [[С. Кирсанов. Алэ-оп (Архангельский)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5729625</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4482" sha1="ptoa1fhw4v9xbk6wy36kmcp6o20vdab" xml:space="preserve">{{Отексте
|НАЗВАНИЕ = С. Кирсанов. Алэ-оп!
|ПОДЗАГОЛОВОК = 
|АВТОР = [[Александр Григорьевич Архангельский|А. Г. Архангельский]] (1889—1938)
|ИЗЦИКЛА = 
|ДАТАСОЗДАНИЯ = 
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ = 12 ноября 1931 года в [[w:Литературная газета|«Литературной газете»]]&lt;ref&gt;{{статья|автор= Евг. Иванова|заглавие= Примечания|ссылка= |язык= ru|автор издания=Архангельский А. Г. |издание=Пародии. Эпиграммы|тип= |место= М.|издательство = Художественная литература|год=1988 |том= |выпуск= |страницы= 327|isbn= 5-280-00204-6|issn= }}&lt;/ref&gt;
|ИСТОЧНИК = {{книга|автор =Архангельский А. Г.|заглавие = Пародии. Эпиграммы|ответственный = Вступ. статья, сост. и примеч. Евг. Ивановой|место = М.|издательство = Художественная литература|год = 1988|страницы =133—134|страниц = |серия =|isbn= 5-280-00204-6}}
|ДРУГОЕ = Пародия на стихи [[w:Кирсанов, Семён Исаакович|С. И. Кирсанова]] (1906—1972) из сборника «Слово предоставляется Кирсанову» (1930)&lt;ref&gt;''Евг. Иванова''. — С. 327.&lt;/ref&gt;.
| ЛИЦЕНЗИЯ = PD-old-70
|КАЧЕСТВО = 4
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = 
|НАВИГАЦИЯ = 
}}


{{poemx|{{межбуквенный интервал|0.2em| С. Кирсанов|}} &lt;br&gt;АЛЭ-ОП!|
Торжествуя,
{{indent|12}}зычные
Гудки
{{indent|12}}ре-вут.
Ударники
{{indent|12}}фабричные,
Вас
{{indent|12}}зовут&lt;ref&gt;''Ударники / фабричные, / Вас / зовут.'' — указание на так называемый «призыв ударников в литературу», концепцию [[w:Российская ассоциация пролетарских писателей|Российской ассоциации пролетарских писателей]], предполагавшую масштабное привлечение [[w:Ударник (трудящийся)|рабочих-ударников]] к писательской деятельности. См. также далее: ''Пролэтэр / в литэратэр / Эсэсэр!'' {{ПримВТ}}&lt;/ref&gt;.
И я зову:
Асэ-е-ву!&lt;ref&gt;''Асэ-е-ву!'' — игра слов: Асееву (то есть [[Николай Николаевич Асеев|Н. Н. Асееву]]) и {{lang-fr|asseyez-vous}} — присаживайтесь. — ''Евг. Иванова''. — С. 327.&lt;/ref&gt;
Пролэтэр
{{indent|12}}в литэратэр
{{indent|24}}Эсэсээр!
Прежних дней
{{indent|12}}каркасики
Сданы
{{indent|12}}в {{Так в тексте|ар-хив}}.
Маститые
{{indent|12}}классики
В пыли —
{{indent|12}}ап-чхи!
Я им
{{indent|12}}могилу
{{indent|19}}вырою —
Пожалте
{{indent|12}}в гроб!
Я рифмами
{{indent|12}}жонглирую —
Алэ-оп!
Вверх-
{{indent|7}}вниз,
Вниз-
{{indent|7}}вверх.
За-
{{indent|7}}ткнись,
Гу-
{{indent|7}}вэр!&lt;ref&gt;''Гу- / вер!'' — [[w:Гувер, Герберт|Герберт Гувер]] (1874—1964) — президент США в 1929—1933 годах. {{ПримВТ}}&lt;/ref&gt;
Гувэр, за-
{{indent|12}}ткнись!
{{Лесенка2|Со-|ци-|а-|лизм!}}
|}}

== Примечания ==
{{примечания}}


[[Категория:Поэтические пародии Александра Григорьевича Архангельского|Кирсанов С. И.]]
[[Категория:Пародии на произведения Семёна Исааковича Кирсанова|Алэ-оп]]
[[Категория:Поэзия в «Литературной газете»]]
[[Категория:Русская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Поэзия 1931 года]]
[[Категория:Газетные публикации 1931 года]]</text>
      <sha1>ptoa1fhw4v9xbk6wy36kmcp6o20vdab</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Письмо от Н. И. Зибера (Аксельрод)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>997966</id>
    <revision>
      <id>5743338</id>
      <parentid>5341769</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:10Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Письмо от H. И. Зибера (Аксельрод)]] в [[Письмо от Н. И. Зибера (Аксельрод)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5341769</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="25132" sha1="cqxedmcwwzjvh4r2ez6xxtuwtrjfzua" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Павел Борисович Аксельрод
| НАЗВАНИЕ              = Письмо от Н. И. Зибера
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1881
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/a/akselxrod_p_b/text_1881_pismo_zibera.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== Р. С. Ф. С. Р. ===

=== МАТЕРИАЛЫ ПО ИСТОРИИ РУССКОГО РЕВОЛЮЦИОННОГО ДВИЖЕНИЯ ===

=== Т. II ===

=== ИЗ АРХИВА П. Б. АКСЕЛЬРОДА ===

=== РУССКИЙ РЕВОЛЮЦИОННЫЙ АРХИВ/БЕРЛИН ===
&lt;center&gt;Типография «Vorwärts», март 1924 г.&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;Alle Rechte, insbesondere&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;das der Uebersetzung, vorbehalten&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;Copyright by «Russisches Revolutions&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;archiv» Berlin — Charlottenburg&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;Mommsenstrasse 46.&lt;/center&gt;

=== ИЗ АРХИВА П. Б. АКСЕЛЬРОДА ===

=== 1881—1896 ===

=== [[Николай Иванович Зибер|Н. И. Зибер]] — П. Б. Аксельроду ===
Н. И. Зибер (1844—1888 г.) — первый русский экономист-марксист, автор сочинений «Давид Рикардо и Карл Маркс», «Очерки первобытной экономической культуры» и др. Был профессором в Киевском университете, но в 1876 г. отказался от кафедры, в виде протеста против увольнения из университета Драгоманова. В вопросах политики стоял близко к либералам (к группе «Русских Ведомостей»). В 1884 г. Н. И. Зибер жил в Швейцарии, в Берне.

П. Б. Аксельрод жил в это время в Женеве под фамилией Штейнберга. Незадолго до этого вышел немецкий перевод книги Генри Джорджа «Fortschritt und Аrmuth» («Прогресс и бедность»). На некоторых из женевских эмигрантов эта книга произвела большое впечатление, — о ней говорили, чуть ли не как о новом научном откровении, и автора ее провозглашали вторым Марксом. П. Аксельрод решил написать разбор этой книги для русских журналов, но, ознакомившись с нею, нашел, что научные достоинства ее не соответствуют ее славе и тем отзывам о ней, которые были приложены к немецкому изданию.

Желая проверить свое впечатление, П. Аксельрод обратился с письмом к жившему в Берне Н. Зиберу. Изложив кратко содержание книги, П. Аксельрод отмечал свое несогласие с целым рядом утверждений Генри Джорджа и спрашивал мнение Зибера по поводу этих утверждений.

Н. Зибер, по-видимому, в то время еще не имевший в руках книги Г. Джорджа, в своем ответном письме останавливается пункт за пунктом на вопросах, возбужденных П. Аксельродом. Позднее (в сентябре-декабре 1882 г.) Зибер разобрал теорию Джорджа в ряде статей, помещенных в №№ 45-51 «Вольного Слова».

{{right|Берн. 5 августа 1881}}

Извините, г. Штейнберг, что до сих пор но отвечал на Ваше письмо: причиною тому были, частью, усиленные занятия, частью, двухдневная поездка, из которой я только что возвратился. Признаться, трудновато разбирать с толком теоретическое изложение целой книги, занимающее две страницы. Впрочем, насколько мне кажется, автор доказывает своею новой теорией лишь то, что раз Америка открыта, ее нельзя открыть вновь даже и в самой Америке. Иными словами, раз Маркс развил и доказал учение о добавочной ценности, то новых важных сторон в этой отрасли общественной экономии открыть невозможно.

Другое дело, если бы кому-нибудь удалось доказать, что учение Маркса об этом предмете неверно; но, к сожалению или нет, подобных доказательств, по моему мнению, придется еще подождать долго.

Но перейдем к деталям: что предпринимательская прибыль принадлежит к заработной плате, и что только проценты есть доход на капитал, — это результат недоразумения, не более: предпринимательская прибыль, процент, рента, налог и пр. одинаково входят в состав добавочной ценности, т. е. составляют результат неоплаченного труда. Таким образом, по отношению к этому самому важному признаку различия в доходах, предпринимательская прибыль громаднейшею своею долею есть доход одного происхождения с процентом и рентою. Что процент возникает из ссуды, — это есть величайшая дичь, какую только могли выдумать Бастиа&lt;ref&gt;Фридерик Бастиа (1801—1850 г.) — французский экономист, один из вульгаризаторов классической политической экономии, сторонник свободы торговли, приписывал капиталу способность к самовозрастанию и созданию прибыли независимо от приложения труда к орудиям производства.&lt;/ref&gt; и Ко.: ссуда есть только договор о разделе готовой добычи, полученной в мастерской в виде добавочной ценности; поэтому ссуды никогда не бывает между рабочим и капиталистом, а только между собственником капитала и его распорядителем. Сверх того, ссуда, рассматриваемая в своей сущности, совсем не есть заем капитала, а, просто-напросто, к у п л я — п р о д а ж а материалов и средств производства на наличные деньги, взятые у кого-либо в долг. Я этим подчеркиваю особенно то обстоятельство, что из всей суммы разнообразных сделок, порождаемых каждым займом для производства, — только одна сделка есть собственно кредитная, все же прочие суть сделки на наличные, следовательно, окончательные, а не срочные. Это обстоятельство особенно важно с той стороны, что оно наглядно показывает всю несостоятельность воззрения, будто проценты приносит заем или ссуда: проценты приносит производство, ссуда же есть лишь род масла в колесах производственного механизма, она дает только возможность своевременного соединения наличных материалов и способов производства, доставляющего добавочную ценность и в том числе процент, ренту, предпринимательскую прибыль и все прочие подразделения так называемого чистого, т. е. дарового дохода. — Вывод из означенного положения автора о происхождении процента из ссуды, заключающийся в том, что владельцам машин, напр., уделяется часть прибыли, хотя эти последние лишены само-возрастания, есть не меньшая физиократическая&lt;ref&gt;Физиократы — французская школа политической экономии, основанная Франсуа Конэ во 2-й половине XVII-гo века и выступившая против господствовавших до нее «меркантилистов», сторонников протекционизма и государственной регламентации хозяйственной жизни. Физиократы признавали землю единственным источником&lt;/ref&gt; дичь. Что физиологическое самовозрастание скота, хлеба и пр. может служить источником чистого дохода — это самая жалкая сказка и ничего более. Это есть смешение двух совершенно различных и далее противоположных областей — естественной и общественной. Экономисту следует твердо помнить, что хотя скот, пшеница и пр. и размножаются сами собою, — но что ни одна йота этих продуктов не происходит на свет без прибавочного труда, иными словами, если, например, стадо скота в 100 голов стоит 1000 дней труда, то стадо скота в 1000 голов, при равных условиях производительности, будет стоить 10 000 дней труда; где же тут прибыль от самовозрастания?

Прибыль есть только даровой труд наемных рабочих и ничего более — и этого рода труд одинаково прилагается к разведению скота и к эксплуатации машин.

Столь же слаба и дальнейшая аргументация автора по вопросу о том, что в противоположность поземельной ренте доход с капитала есть именно результат того, что он вносит в производство и обмен (?!), а следовательно и его возрастание ничуть не влечет понижения заработной платы, идущей с движением процента параллельно. Что добавочная ценность возрастает в прямой ущерб заработной плате, это я считаю аксиоматическим положением, доказываемым каждою цифрою, относящеюся к возрастанию прибыли в Англии, во Франции, в Германии, везде. Только в этом обстоятельстве и заключается вся суть социального вопроса, а ни в чем другом. За доказательствами можно обратиться к Марксу, к Родбертусу&lt;ref&gt;Родбертус-Ягецов (1805—1875 г.) — немецкий экономист, автор сочинений «Социальные письма», «Капитал» и др. В области теории сторонник классической школы политической экономии, склонявшийся вместе с тем, в некоторых вопросах, к государственному социализму.&lt;/ref&gt;. — Возрастание поземельной ренты есть факт не всеобщий, а чисто исторический: городская рента возрастает и будет возрастать до тех пор, пока будет возрастать население городов; поземельная рента в Европе начинает в последнее время, видимо, понижаться под давлением Америки и Австралии и столь же видимо перемещается из карманов европейских землевладельцев в карманы американских и австралийских. Вся поземельная рента, получаемая крупными землевладельцами на юге России, выплачивается им в ущерб поземельной ренте французских и английских землевладельцев. Чтобы всеобщие торгово-промышленные кризисы происходили вследствие спекуляции землей, — это довольно ново, но не весьма остроумно. До сих пор все привыкли думать, что земледелие (и земледельческие страны) бывает всего более безопасно от ударов экономических кризисов, происходящих в промышленной сфере по преимуществу. Поземельные кризисы всегда носят частный характер именно потому, что землевладение до сих пор наиболее удалено от торгового оборота и спекуляции. Что рента получается от вещи количественно постоянной, в противоположность проценту, с этим я не могу согласиться. Что же такого постоянного в объекте поземельной ренты? Один и тот же участок земли? Не в нем тут сила. Рента повышается от чисто внешних обстоятельств, — от числа жителей на квадратную милю и т. п., — которые все изменчивы, как ветер. — Из превращения поземельной ренты в общественный доход не выйдет никакого толку: 1) потому, что здесь считают без хозяина, т. е. землевладелец, пока он экономическая сила, не согласится на то, чтобы его обстригли; 2) потому, что нельзя тронуть ренты, чтобы не тронуть всего экономического строя страны; обрезать ренту было бы столь же бесплодною попыткой, как, например, Прудоновское&lt;ref&gt;Пьер-Жозеф Прудон (1809—1805 г.) — французский политический деятель и экономист, автор сочинений «Что такое собственность», «Философия нищеты», «Справедливость» и др. В области политики — сторонник анархизма; в области экономики — теоретик мелкобуржуазного, утопического социализма. Выдвинутая им идея борьбы с капиталистическим строем сводилась к непосредственному безденежному обмену товаров между отдельными ремесленниками и рабочими товариществами при посредстве народного банка, выпускающего боны для оценки товаров по количеству заключающегося в них труда (мютюэлизм).&lt;/ref&gt; уничтожение наемной платы за дома.

Для положительного решения вопроса, что возросло больше, — доход с капитала или поземельная рента, — не имеется никаких точных данных, тем более, что ренту можно выделить только теоретически. Верно то, что обе эти отрасли дохода продолжали до последнего времени возрастать и относительно и абсолютно. Действительно ли рента должна возрастать быстрее, чем доход на капитал, — этого Риккардо&lt;ref&gt;Давид Р и к а р д о (1772—1823 г.) — знаменитый английский экономист, автор сочинения «Основания политической экономии и налогов»; первый дал теоретическое объяснение роста земельной ренты, формулировал «железный закон» заработной платы и ближе, чем какой бы то ни было иной буржуазный экономист, подошел к пониманию трудовой ценности.&lt;/ref&gt; не доказал, потому что все его доказательства по этому предмету покоятся на ложном законе народонаселения. Несомненно, что земледельческие и транспортные улучшения стремятся к понижению ренты, и что улучшения этого рода составляют не исключение, как думал Рикардо, а общее правило современного и будущего экономического строя.

По части материалов относительно фактического роста поземельной ренты сравнительно с другими видами доходов — не могу указать Вам ничего точного: рента нигде не определяется сама по себе, а только как поземельный доход, т. е. в смеси с прибылью на капитал. Таковы цифры английской поземельной статистики для поземельного налога, таковы же и французские валовые и очень подозрительные цифры. Факт только тот, что до самого последнего времени поземельный доход во Франции и Англии показывается громадно возрастающим. Несомненно, этому много содействуют и второстепенные причины, как то — упадок ценности денег, усиленные затраты на улучшения и пр. — О кризисах, кроме того, что есть у Маркса, да еще у Макса Вирта&lt;ref&gt;М а к с В и р т (1822—1900 г.) немецкий экономист, автор 4-хтомных «Основ национальной экономии», «Истории промышленных кризисов» и других многочисленных трудов.&lt;/ref&gt;, нет ничего ценного.

Конец моей статьи «Мысли об отношении между общественною экономиею и правом» — послан мною в двух статьях в редакцию «Слова»&lt;ref&gt;«Слово» ежемесячный журнал прогрессивного направления, выходивший в 1878—1881 г. г. После трех предостережений, в 1880 г. «Слово» было приостановлено на 3 месяца цензурой. Весной 1581 г. журнал закрылся из-за отказа цензуры утвердить его постоянного редактора.&lt;/ref&gt; еще около двух месяцев тому назад. Мне писали, что первая статья печатается в майской книжке, но выйдет ли эта последняя в свет, — неизвестно. — Долго ли останусь в Берне, не знаю, но осенью непременно уеду в Париж или в Лондон. — На счет книги Генри Георга&lt;ref&gt;Генри Георг-Генри Джордж (1839—1897 г.) американский экономист, самоучка, автор нашумевшего в Америке и во всем мире сочинения «Прогресс и бедность», разбору теоретических взглядов которого посвящено настоящее письмо Н. Зибера.&lt;/ref&gt; поступите, как желаете, или как найдете нужным.

&lt;center&gt;Преданный Вам&lt;/center&gt;

{{right|Н. Зибер.}}


{{примечания|title=}}

[[Категория:Переписки]]
[[Категория:Эпистолярий]]
[[Категория:Павел Борисович Аксельрод]]
[[Категория:Литература 1881 года]]
[[Категория:Экономика]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Павел Борисович Аксельрод]]
[[Категория:Николай Иванович Зибер]]</text>
      <sha1>cqxedmcwwzjvh4r2ez6xxtuwtrjfzua</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Примечания Г. Х. Андерсена к полному собранию сказок и рассказов (Андерсен)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>998561</id>
    <revision>
      <id>5743357</id>
      <parentid>5326468</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:29Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Примечания Г. X. Андерсена к полному собранию сказок и рассказов (Андерсен)]] в [[Примечания Г. Х. Андерсена к полному собранию сказок и рассказов (Андерсен)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5326468</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="97420" sha1="msjfgn7w745k17kmbcpd9bi3wbf3fk9" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Ганс Христиан Андерсен
| НАЗВАНИЕ              = Примечания Г. Х. Андерсена к полному собранию сказок и рассказов
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = da
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = Анна Васильевна Ганзен
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 1875
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/a/andersen_g_h/text_1670.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== Примечания Г. Х. Андерсена &lt;br&gt;к полному собранию сказок и рассказов. ===

=== I. &lt;br&gt;Примечания к двум первым томам, вышедшим в 1862 г. ===
В данное издание входят все помещённые раньше в различных выпусках и сборниках сказки и рассказы, иллюстрированные ''В. Педерсеном''; помещены они здесь приблизительно в том порядке, в каком написаны и напечатаны.

Мне говорили, что некоторые данные относительно происхождения и появления в свет сказок были бы не совсем безынтересны для читателей, вот почему я и привожу их здесь.

К Рождеству 1829 г. вышел небольшой сборник моих стихотворений, в конце которого была помещена сказка в прозе ''«Мертвец»''. Слышал я её ещё в детстве и теперь попытался пересказать в стиле Музеуса, но удалось мне это, как следует, только много лет спустя, когда я, наконец, выступил со сказкой ''«Дорожный товарищ»'' (1836).

Настоящим же образом сказочные струны зазвенели в моей душе впервые, когда я путешествовал по Гарцу в 1831 г.; там у меня сложилась сказка о старом короле, воображавшем, что он сроду не слыхивал лжи и обещавшем поэтому руку своей дочери и полкоролевства тому, кто сумеет солгать ему [''Относительно порядка помещения сказок, мы руководствовались последним, проредактированным самим автором, изданием (1876—80 гг.) вследствие чего упомянутая здесь сказка, наравне с некоторыми другими, не включёнными автором в «Полное Собрание», будет помещена в отделе «Путевых очерков», в которых она появилась впервые. &lt;u&gt;Примеч. перев&lt;/u&gt;.''].

Первый же выпуск сказок ''«Сказки для детей»'' вышел в 1835 г. и содержал: ''«Огниво», «Николай и Николка», «Принцесса на горошине», «Идочкины цветы»''.

В тоне сказок должна была слышаться живая речь, рассказ, рассчитанный на слушателей-детей, но также и на взрослых. Три из первых поименованных сказок я слышал ещё ребёнком на «посиделках» и во время чистки хмеля. Сказка же ''«Идочкины цветы»'', напротив, плод моей собственной фантазии, сложилась у меня как-то сразу, когда я принялся однажды рассказывать маленькой дочке поэта Тиле, Иде, о цветах ботанического сада. Я и сохранил в сказке некоторые замечания девочки.

Второй выпуск вышел в 1836 г. и содержал сказки: ''«Лизок с вершок», «Нехороший мальчик»'' и ''«Дорожный товарищ»''.

Через год вышел третий выпуск с двумя сказками: ''«Русалочка»'' и ''«Новый наряд короля»''.

Все эти выпуски составили затем один небольшой том. В предисловии к нему говорилось о том небольшом успехе, который, по-видимому, выпал на долю этих произведений, и, кроме того, предлагалось нечто вроде отчета относительно того, откуда был взять материал для них. Привожу мои подлинные слова:

«К числу датских народных сказок, слышанных мною ещё в детстве и ныне появляющихся в вольной моей передаче, следует отнести сказки: ''„Огниво“, „Николай и Николка“, „Принцесса на горошине“'' и ''„Дорожный товарищ“''. Фабула сказки ''„Нехороший мальчик“'' заимствована из песен ''Анакреона'', а фабула сказки ''„Новый наряд короля“'' испанского происхождения; забавною идеею её мы обязаны принцу ''Дон-Мануэлю'' (род. 1277 г. ум. 1347 г.) [''Тою же идеею воспользовался Сервантес для одного из своих мастерских „интермеццо“, переведённых на немецкий язык под заглавием &lt;u&gt;Das Wundertheater&lt;/u&gt;''.]. Сказки же ''„Идочкины цветы“, „Лизок с вершок“'' и ''„Русалочка“'' [''Впоследствии переделана в драму и поставлена на сцене народного театра в Вене''] — плоды моей собственной фантазии и являются тремя первыми оригинальными моими сказками. Последняя обратила на себя некоторое внимание, и это придало мне охоту продолжать свои попытки в этом роде. Такою же вполне оригинальною сказкой является сказка ''„Калоши счастья“'', вышедшая в 1838 г. Позже идеей „Калош“ воспользовался писатель ''Гоструп'' для своей превосходной комедии из студенческой жизни ''„Gjenboerne“'' („Соседи“).»

В том же году к Рождеству вышел первый выпуск нового собрания сказок. В него вошли: ''«Ромашка», «Стойкий оловянный солдатик»'' — обе оригинальные и ''«Дикие лебеди»'' — пересказ датской народной сказки.

В следующий выпуск вошли: ''«Райский сад», «Сундук-самолёт»'' и ''«Аисты»''.

Первая сказка — из числа слышанных мною в детстве. Она мне всегда очень нравилась, и, слушая её, я всякий раз жалел, что она так скоро кончается. Мне казалось, что все четыре ветра могли бы рассказать куда больше, а самый райский сад быть обрисованным яснее. Вот я и попытался теперь сделать это.

Сюжет сказки ''«Сундук-самолёт»'' взят из ''«Тысячи и одной ночи»''; сказка ''«Аисты»'' сложилась из народного поверья и детской песенки об аистах.

В 1840—41 гг., после путешествия в Грецию и в Константинополь, появился ''«Базар поэта»'', из которого были взяты для немецкого собрания сказок, иллюстрированного ''Педерсеном'': ''«Бронзовый кабан», «Побратимы»'' и ''«Роза с могилы Гомера»''. Сказки эти помещены теперь и в датском издании сказок, где заняли место, соответствующее времени их появления в свет.

Третий выпуск ''«Сказок для детей»'' вышел в 1842 г. Сюда вошли: ''«Оле-Закрой-Глазки», «Эльф», «Свинопас»'' и ''«Гречиха»''.

Представление, связанное с именем ''«Оле-Закрой Глазки»'', существа, наводящего сон на детей, послужило единственным данным для этой сказки. В ней Оле-Закрой-Глазки впервые получил ясный облик, а затем я вывел его и на сцену в волшебной комедии, получившей то же название. В последнее же время молодой скульптор ''Ширбек'' дал нам изображение божка сна в терракоте.

Сюжет сказки ''«Эльф»'' заимствован из итальянской народной песни.

''«Свинопас»'' сохранил некоторое сходство со старою датскою народною сказкой, слышанною мною в детстве, но в невозможном для передачи виде. Впоследствии эта сказка была переделана в детскую комедию ''«Die Prinzessin von Marzipan und der Schweinehirt von Zuckerland»'' и поставлена на сцене в Берлине.

Основанием для сказки ''«Гречиха»'' послужило народное поверье.

Этим выпуском заканчивается второй том, посвящённый ''Иоганне-Луизе Гейбер'' [''Знаменитая датская актриса и писательница. &lt;u&gt;Примеч. перев&lt;/u&gt;.'']:

«Говорят, что мир волшебный

Фей лишь в сказке существует —

Вы явились, и хвалебный

Хор вас феей именует!»

Госпожа ''Гейберг'' явилась первым лицом, которому были посвящены мои сказки, не только в силу её положения великой, всеми почитаемой артистки, но и потому, что она, в числе немногих лиц, одна из первых отнеслась сочувственно к моим сказкам, тогда ещё мало обращавшим на себя внимание публики. Её благосклонный отзыв и часто высказываемое удовольствие ''Г. Х. Эрстеда'' по поводу юмористического элемента в моих сказках и были для меня первым поощрением.

В 1842 г. появилась в ''«Геа»'' сказка ''«Бузинная матушка»''; идею её я нашёл в народном сказании, сообщённом ''И. М. Тиле'' [''Известный датский писатель; известен главным образом как собиратель датских «Народных преданий» и биограф Торвальдсена. &lt;u&gt;Примеч. перев&lt;/u&gt;.''].

«В бузине обитает существо — ''„Бузинная матушка“'' или ''„Бузинная дева“'', которая и мстит за всякое насилие над деревом; в Новой Слободке хранится ещё предание о том, как один человек, срубивший бузину, вскоре затем внезапно умер». Бузинная матушка превратилась в сказке в датскую дриаду, в само воспоминание; в таком же виде она выведена и в моей волшебной пьесе, поставленной на сцене.

В том же году была напечатана в ежемесячном журнале, издаваемом ''Герсоном'' и ''Колундом'', сказка ''«Колокол»''; как эта, так и почти все последующие — плоды моей собственной фантазии. Зародыши их давным-давно лежали в моей душе, и довольно было известного настроения, солнечного луча, капли горечи, чтобы из зародыша расцвёл цветок.

С годами мне становилось всё яснее и яснее, что можно сделать из сказки, а вместе с тем росло и сознание собственных сил в этой области и их пределов.

Сказки приобрели читателей не только между детьми, но и между взрослыми, поэтому новый сборник сказок, вышедший в 1845 г., был озаглавлен только: ''«Новые сказки»'', без прибавления: ''«для детей»''. Первый маленький выпуск со сказками: ''«Ангел», «Соловей», «Парочка»'' и ''«Безобразный утенок»'' — был посвящён поэту ''Карлу Баггеру'', «как посильная благодарность за те свежие мысли и тёплые чувства, которые возбудили во мне его богатые поэзиею творения».

Первая половина ''«Безобразного утенка»'' написана летом в имении Гиссельфельд, где я гостил несколько времени, а конец — только полгода спустя; остальные же три сказки вылились разом. С этого выпуска успех моих сказок всё возрастает. Впоследствии знаменитый художник ''Каульбах'' нарисовал к сказке ''«Ангел»'' чудную картину, которая обошла в гравюрах весь свет.

Лето 1846 г. я провёл в Нюсё вместе с ''Торвальдсеном''; ему очень нравились сказки: ''«Парочка»'' и ''«Безобразный утенок»'', и он сказал мне однажды: «Ну, напишите же нам новенькую забавную сказку! Вы, ведь, можете написать обо всём, хоть о штопальной игле!» Я и написал ''«Штопальную иглу»''. Почти одновременно с нею была написана ''«Бабушка»''. Мне заметили, что последняя имеет сходство с одним из стихотворений Ленау; я прочёл его, нашёл то же самое и поставил поэтому упомянутое стихотворение эпиграфом к сказке, когда она впервые появилась в печати, кажется в ''«Portefeuillen»'' («Портфеле»). Этим я хотел показать, что знаю о сходстве, но не думаю, что из-за него следует уничтожить написанную мною сказку.

Второй сборник содержал сказки: ''«Ель»'' и ''«Снежная королева»'' и был посвящён поэту ''Фредерику Гёг-Гульдбергу''. Идея ''«Ели»'' пришла мне однажды вечером, в королевском театре, во время представления; шла опера «Дон-Жуан»; вернувшись домой, я сейчас же принялся за сказку и кончил её поздно ночью. Первая глава ''«Снежной королевы»'' написана в Максене, близ Дрездена, остальное на родине, в Дании.

Третий сборник явился весенним приветствием и благодарностью писателю ''Генриху Герцу'', «благодарностью за творения, которыми подарили нас его глубоко поэтическая душа и богатый юмор». В этот выпуск вошли: ''«Лесной холм», «Красные башмачки», «Прыгуны», «Пастушка и трубочист», «Гольгер Данске»''.

В ''«Сказке моей жизни»'' упомянуто о том, как я в день моей конфирмации впервые надел сапоги. Они громко скрипели, когда я шагал по церкви, и я несказанно радовался этому. Ещё бы! все прихожане могли слышать этот скрип и заключить из него, что сапоги новые. Зато моё религиозное настроение было расстроено; я чувствовал это и испытывал ужасные угрызения совести от сознания, что мысли мои были заняты сапогами не меньше, чем самим Господом Богом. Воспоминание об этом и создало сказку ''«Красные башмачки»'', которая скоро сделалась одною из наиболее популярных сказок, особенно в Голландии и в Америке.

''«Прыгуны»'' — своего рода экспромт: я рассказал эту сказочку маленьким ребятишкам, просившим меня рассказать им что-нибудь. Основанием фабулы ''«Гольгера Данске»'' послужило народное поверье о нём, сходное с преданием о Фридрихе Барбароссе, что сидит в горе Кюфгейзер, облокотившись на каменный стол, в который вросла его борода.

Первый выпуск второго тома, посвящённый матери І. Л. Гейберга, «высокодаровитой писательнице ''Т. Гюллембург''», вышел в 1847 г. и содержал сказки: ''«Старый уличный фонарь», «Соседи», «Штопальная игла», «Маленький Тук»'' и ''«Тень»''.

Идея сказки ''«Маленький Тук»'' возникла у меня во время посещения Ольденборга; в эту сказку вошли также несколько воспоминаний детства.

''«Тень»'' набросана во время летнего пребывания в Неаполе, но обработана только в Копенгагене.

Через год вышел второй выпуск: ''«Старый дом», «Капля воды», «Девочка со спичками», «Счастливая семья», «Мать»'', и ''«Воротничок»''.

Во многих из этих сказок найдутся частности, почерпнутые мною из пережитого. В ''«Сказке моей жизни»'' я привожу два эпизода, вошедшие затем в сказку ''«Старый дом»''. Маленький сын поэта Мозена подарил мне перед моим отъездом из Ольденборга одного из своих оловянных солдатиков, чтобы я не был «так ужасно одинок», а двухлетняя дочка композитора Гартмана, Мария, принималась плясать, как только заслышит музыку или пение. Раз она вошла в комнату, где пели псалмы её старшие братья и сестры, и сейчас же начала плясать, но музыкальное чутьё не позволило ей плясать не в такт, и вот она то становилась на одну ножку, то на другую, невольно выдерживая такт псалмов.

''«Капля воды»'' написана после беседы с Г. Х. Эрстедом.

''«Девочка со спичками»'' написана в замке «Гростен», где я, собираясь ехать за границу, провёл несколько дней. Там я получил от г. Флинха письмо с предложением написать к одному из трёх прилагаемых рисунков какую-нибудь сказку для его «Календаря». Я выбрал рисунок, изображавший бедную маленькую продавщицу спичек.

В Глорупе, на острове Фионии, где я часто проводил летом по нескольку недель, одна часть сада была совсем запущена и вся заросла лопухом, посеянным когда-то для больших белых улиток, которые считались в те времена изысканным блюдом. Вот этот-то лопух и эти улитки и подали мне идею сказки ''«Счастливая семья»'', которая была написана во время моего первого пребывания в Лондоне.

''«Мать»'' создалась сама собою без всякого повода; идея её возникла у меня во время прогулки по улице, быстро развилась, и мне осталось только выложить сказку на бумагу. Как мне сообщили, сказка эта чрезвычайно понравилась индусам, до которых дошла в переводе.

Сказка ''«Лен»'' написана в 1849 г. и напечатана в газете «FФdrelandet» («Отечество»).

После путешествия на север появились, в 1851 г., путевые очерки: ''«По Швеции»''. Из них были впоследствии взяты для немецкого собрания сказок, иллюстрированного Педерсеном: ''«Птица Феникс», «Бабушка», «Сон»'' и ''«Немая книга»''.

Уже и раньше многие из немецких переводов сказок были иллюстрированы Гоземаном, графом Поччи, Людвигом Рихтером и Отто Спектером. Гениальные рисунки последнего вошли впоследствии и в английское издание, озаглавленное: ''«The shoes of fortune and other tales»'' (''«Калоши счастья»'' и другие сказки). Теперь же немецкий издатель мой, консул Лорк в Лейпциге, решился издать собрание иллюстрированных сказок и предложил мне найти даровитого датского художника, которому бы можно было поручить исполнить рисунки. Я счастливо напал на покойного ныне морского офицера ''В. Педерсена''. Клише рисунков последнего были затем приобретены у г. Лорка датским моим издателем К. А. Рейцелем и в 1849 г. появилось первое датское издание сказок с 125 рисунками.

Этим роскошно изданным томом закончилась первая серия «сказок», но деятельность моя в этой области далеко ещё не была кончена. Для новой серии понадобилось новое, подходящее название, и я остановился на названии ''«Historier»'' (Истории). Я нашёл, что оно всего больше подходит к моим сказкам: на датском народном языке «история» одинаково означает и простой рассказ и самую смелую фантастическую сказку; нянькины сказки, басни и рассказы — всё известно у детей, крестьян и простолюдинов под именем «истории».

Первый маленький выпуск ''«Историй»'', вышедший в 1852 г., содержал: ''«История года», «Прекраснейшая роза мира», «С крепостного вала», «В день кончины», «Истинная правда», «Лебединое гнездо», «Веселый нрав».''

В 1853 году вышел следующий выпуск, содержавший: ''«Сердечное горе», «Всему свое место», «Домовой мелочного торговца», «Через тысячу лет», «Под ивой».''

«Напишите», сказал мне однажды поэт ''Тиле'': «сказку о флейте, которая, играя, всё ставит на своё место!»

Слова эти дали мне идею, и вышла упомянутая сказка. В сказке ''«Под ивою»'' вложено кое-что из пережитого.

Когда первые издания этих выпусков были распроданы, гг. ''Рейцель'' и ''Лорк'' решили сообща издать иллюстрированное собрание историй по образцу предыдущего собрания сказок. Рисунки изготовил ''В. Педерсен'', и новое издание вышло в 1855 г. В него, кроме поименованных, вошли ещё несколько совсем новых сказок и кроме того все появившиеся в различное время в ''«Народном датском календаре»''. Вот их перечень: ''«Есть же разница!», «Пять из одного стручка», «Отпрыск райского растения», «Старая могильная плита», «Иванушка-дурачок», «Из окна богадельни», «Иб и Христиночка», «Последняя жемчужина», «Пропащая», «Две девицы», «На краю моря»'' и ''«Свинья-копилка»''.

Сказка ''«Есть же разница!»'' сложилась у меня во время посещения Христинелунда, что близ Прэсте. У канавы росла цветущая яблонька, живое изображение самой весны. Деревцо это так крепко засело у меня в голове, что я никак не мог отделаться от него, пока не пересадил его в сказку.

Сказка ''«Пять из одного стручка»'' выросла из воспоминания детства: небольшой деревянный ящик с землёю, в котором был посеян лук и горох, служил тогда моим единственным садиком.

''«Старая могильная плита»'' является настоящею мозаикою воспоминаний. Первая идея этой сказки возникла у меня в Свендборге. Мне часто приходила на память старая могильная плита, служившая ступенью лестницы перед дверями старого дома ''Коллина'' на Бредгадэ. А «натурой» для старого Пребена, рассказывавшего в день смерти жены о своей и её юности, о их помолвке и помолодевшего от этих воспоминаний, послужил старик отец композитора Гартмана, рассказывавший о смерти старушки жены. Самый рассказ был сначала напечатан по-немецки в одном баварском календаре.

''«Иванушка-дурачок»'' — вольный пересказ старой датской народной сказки и стоит как-то особняком в ряду остальных оригинальных сказок.

''«Пропащая»'' — выросла собственно из нескольких слов, слышанных мною в детстве от матери. Я увидел однажды на улице мальчика, спешившего с бутылкою водки к реке, где полоскала бельё его мать, и услыхал при этом, как одна, известная своею строгостью, барыня кричала ему из окна: «Ты опять тащишься к матери с водкой! Гадко так делать! Смотри и ты не пойди по стопам матушки! Пропащая она!» Я вернулся домой и рассказал, что слышал. Все сказали: «Да, прачка — пьяница, пропащая!» Только мать моя стала защищать её: «Не судите её так строго! Бедняжка из сил выбивается, вечно стоит в холодной воде и часто по целым дням не ест ничего горячего, надо же ей чем-нибудь подкрепиться! Конечно, нехорошо она поступает, да что же делать! Ей столько пришлось перенести! И она всё-таки женщина честная: поглядите, как она бережёт своего мальчугана!» Кроткие слова матери произвели на меня глубокое впечатление, — я, ведь, и сам готов был вместе с другими осудить бедную прачку! Много лет спустя, одно маленькое происшествие заставило меня вспомнить, как часто и легко осуждают люди ближнего, тогда как стоит отнестись к нему мягче, и всё дело принимает совершенно иную окраску. Живо вспомнились мне тогда кроткие слова моей матери, и я написал ''«Пропащую»''.

Когда немецкое издание было распродано и приступили к изготовлению нового, оно было увеличено ранее поименованными историями из ''«Путевых очерков», «Базара поэта»'' и, наконец, из ''«Народного датского календаря»''; отсюда были взяты три: ''«Тернистый путь славы», «Еврейка»'', в которую вплетено одно венгерское предание, и ''«Бутылочное горлышко»''. И эти все истории и сказки также были иллюстрированы ''Педерсеном''. Последнею же сказкою, которую он иллюстрировал, является ''«Камень мудрецов»'', которую мы и помещаем в конце этого собрания, несмотря на то, что она, как и ''«Бутылочное горлышко»'', принадлежит к более поздним, появившимся в новых шести выпусках ''«Сказок и историй»''.

''Копенгаген. Июнь 1862 г.''

=== II. &lt;br&gt;Примечания к трём последующим томам, вышедшим в 1874 г. ===
После смерти ''В. Педерсена'' пришлось искать другого подходящего по таланту иллюстратора для новых сказок и историй. В числе многих датских художников, которые ради собственного удовольствия и с успехом пробовали снабжать рисунками эти маленькие мои творения, находился и г. ''Лоренц Фрёлих'', уже обративший на себя внимание своими иллюстрациями к нескольким французским книжкам, изданным для детей, но читаемым и взрослыми. Ему предложили иллюстрировать три последующие тома сказок, и он успешно выполнил эту работу.

В этих томах сказки и истории также помещены почти в том же порядке, в каком были написаны и напечатаны впервые.

Выпуски же новых сказок выходили первоначально, как и выпуски двух первых томов, без всяких иллюстраций.

Первый выпуск или, как я называю, первый сборник, вышел около Рождества 1857 г. и выдержал четыре издания. Посвящён он был госпоже ''Серре'' из Максена и содержал: ''«Суп из колбасной палочки», «Бутылочное горлышко», «Ночной колпак старого холостяка», «Кое-что», «Последний сон старого дуба»'' и ''«Азбука»'' [''Сказка эта, вследствие несоответствия датского и русского алфавитов, не поддаётся переводу и потому не могла быть включена в настоящее «Собрание сказок». &lt;u&gt;Примеч. перев&lt;/u&gt;.'']. В наших пословицах и поговорках зачастую лежит уже зародыш, зерно целой сказки. Я как-то высказал эту мысль и затем подтвердил её, написав сказку ''«Суп из колбасной палочки»''.

Друг мой, ''Тиле'', сказал мне однажды в шутку: «Надо бы вам написать историю бутылки с момента её появления на свет и до того, когда от неё осталось одно горлышко, годное только служить стаканчиком для птицы». Я и написал ''«Бутылочное горлышко»''.

Для сказки ''«Ночной колпак старого холостяка»'' у меня имелись только два данных: историческое происхождение слова «перечный молодец» и легенда о ''Св. Елисавете''.

Для сказки ''«Кое-что»'' я воспользовался слышанным мною в западном Шлезвиге рассказом о старухе, поджёгшей свой домишко, чтобы спасти от внезапной гибели множество народа, бывшего на льду за несколько минут до наступления бури.

Сказки ''«Последний сон старого дуба»'' и ''«Азбука»'' возникли просто благодаря известному душевному настроению.

Второй сборник вышел весною 1858 г., был посвящён госпоже ''Лэссё'', урождённой ''Абрагамсон'' и содержал: ''«Дочь болотного царя», «Скороходы», «Колокольная бездна»''.

Первая принадлежит к числу тех сказок, обработка которых стоила мне наибольшего труда и времени. Кое-кого, может быть, и заинтересует проследить, как бы в увеличительное стекло её возникновение и постепенное развитие.

Сюжет этой сказки, как и всех других, пришёл мне в голову сам собою и сразу, как приходит на ум какая-нибудь знакомая мелодия или песня. Я сейчас же рассказал её одному из своих друзей, затем набросал на бумаге, исправил, переписал, ещё раз исправил, но даже после троекратной переделки всё ещё чувствовал, что некоторые частности рассказа не выступают с должною яркостью и жизненностью. Я стал перечитывать ''исландские саги'', и это чтение помогло мне яснее усвоить себе жизнь древних северян, проникнуться её истинным духом. Кроме того, я прочёл несколько новейших ''«Путешествий по Африке»'', произведших на меня сильное впечатление своеобразною новизною описаний; я как будто воочию увидел перед собою эту знойную страну и мог уже говорить о ней более определённо. Немалую службу сослужили мне также кое-какие вычитанные мною сведения об отлёте и полёте птиц, позволившие мне характерное обрисовать птиц, фигурирующих в этой сказке. В короткое время она была переделана и переписана шесть или семь раз, пока я, наконец, не почувствовал, что лучше написать не могу.

Сюжет для сказки ''«Колокольная бездна»'' дало мне народное поверье о водяном, обитающем в реке ''Одензе'', и сказание о колоколе церкви ''Альбани''.

''«Злой князь»'' — старое сказание и принадлежит к числу ранних моих сказок; напечатана она была впервые в ''«Салоне» Сисбю'', а позже попала в немецкие и английские издания моих сказок, так что я не захотел выпустить её и здесь.

Третий выпуск, посвящённый композитору ''Гартману'', вышел весною 1859 г. и содержал: ''«Ветер рассказывает о Вальдемаре До и его дочерях», «Девочка, наступившая на хлеб», «Колокольный сторож Оле», «Анна-Лизбета», «Ребячья болтовня»'' и ''«Обрывок жемчужной нити»''.

В датских народных преданиях, как и в исторических записях о древнем поместье ''Борребю'', что близ ''Скьэльскёра'', встречаются сведения ''«о Вальдемаре До и его дочерях»''. Эта история также принадлежит к числу тех, которые я больше всего переделывал, стараясь в самом тоне рассказа дать подражание шуму и завыванию ветра, который заставляю рассказывать.

Ещё в раннем детстве я слышал историю о ''«Девочке, наступившей на хлеб»'', который превратился в камень и потянул её за собою в тину. И вот, я задался целью изобразить душевное просветление, раскаяние и спасение этой девочки.

В ''«Анне-Лизбете»'' я хотел показать, как добрые семена, заложенные в душу человека, могут и должны, хотя бы и окольными путями, пробиться наружу и дать плод; здесь таким семенем является материнская любовь, которая возрождается к жизни благодаря душевному потрясению, вызванному испугом.

Сюжет ''«Ребячьей болтовни»'' почерпнут из пережитого.

''«Обрывок жемчужной нити»'' — описывает переходное время, которое я сам пережил. Во времена моего детства нисколько не казалось необыкновенным употребить на переезд из Одензе в Копенгаген пять дней, тогда как теперь на это довольно почти столько же часов.

Четвёртый выпуск явился к Рождеству 1859 г. и содержал истории: ''«Перо и чернильница», «На могиле ребенка», «Дворовый петух и флюгерный», «Как хороша!»'' и ''«На дюнах»''.

Всякий, кто слышал скрипачей ''Эрнста'' или ''Леонарда'', вспомнит, наверно, при чтении сказки ''«Перо и чернильница»'', их дивную игру.

''«На могиле ребенка»'' и ''«Мать»'' — две сказки, доставившие мне наибольшую радость, — в них нашли утешение и подкрепление многие убитые горем матери.

Почти все наивные до тошноты замечания вдовы, приведённые в истории ''«Как хороша!»'', взяты из жизни.

История ''«На дюнах»'' возникла после посещения Скагена и западного побережья Ютландии. Здесь я наткнулся на природу и народную жизнь, годные послужить фоном для идей, которые я хотел вложить в задуманное мною поэтическое произведение. Идеи эти давно бродили у меня в голове и как-то внезапно приняли определённую форму после одной беседы с ''Эленшлегером''. Я был тогда ещё очень молод, и слова его произвели на меня сильное впечатление, хотя я и думал тогда только о них, а не о том, чем они были вызваны.

Кому из нас неизвестно то душевное настроение, в котором часто высказываешь сомнение в чём-либо таком, относительно чего в сущности и не сомневаешься — только из желания услышать от собеседника подтверждение своих собственных мыслей. Очень может быть, что и Эленшлегер в данном случае испытывал ту же потребность, или же просто хотел испытать твёрдость моей веры. Мы говорили о вечной жизни, и Эленшлегер заметил вскользь: «А вы так уверены в будущей жизни?» Я принялся отстаивать свою уверенность ссылкою на справедливость Божию, и в пылу разговора брякнул: «Человек вправе требовать этого!» Эленшлегер возразил: «Опять, разве не великое тщеславие с вашей стороны требовать вечной жизни? Разве Бог уже не дал вам бесконечно много и в этой жизни? Я сознаю, — продолжал он: — какую бесконечную милость оказал Он в этой жизни мне, и когда настанет мой смертный час, я закрою глаза, с благодарностью благословляя Его имя! Если же Он дарует мне вдобавок вечную жизнь, то я приму её, как новую бесконечную милость!» «Так можете говорить вы!» сказал я: «Господь излил на вас свои щедроты на земле; не обделил Он и меня, но сколько людей поставлены на этом свете совсем в иные условия, брошены в свет больными и телом и духом, обречены на горе и нужду! Зачем же они должны так страдать, откуда такое неравенство? Оно было бы несправедливостью, а Господь не может её допустить! Он воздаёт, возвышает и разрешает то, чего мы не в силах разрешить!» Вот эти-то мысли и были положены в основу рассказа ''«На дюнах»''. По выходе его в свет, один критик отозвался, что слова сомнения, на которых построена вся сказка, вряд ли были услышаны мною от кого-либо, не говоря уже о том, чтобы я сам мог носить их в своей душе, и что рассказ вследствие этого грешит против истины. Насколько помню, этим же критиком, или другим столь же сведущим лицом, было высказано также, что всякий, кто прочтёт мои описания Ютландии и Скагена и сам отправится туда в чаянии найти такую именно поэтическую природу, наверно разочаруется. Случилось, однако, так, что г. Бринк Сейделин, человек, который лучше всех мог судить о правдивости моих описаний (он сам дал превосходное описание Скагена в «Областных ведомостях»), как раз явился ко мне, чтобы выразить своё искреннее удовольствие по поводу верности и правдивости, с которыми я обрисовал тамошнюю природу. Получил я затем письмо и от скагенского священника: и ему очень понравились описания природы — главным образом своею правдивостью. Кончалось же его письмо так: &quot;Мы сами готовы поверить вашему рассказу и говорить чужеземцам, посещающим песчаную насыпь над церковью: ''«Здесь погребён Юрген!»''

Один молодой человек из местных жителей оказал мне, во время моего пребывания на дюнах, большое внимание, ездил со мной по окрестностям и к «старому Скагену». По дороге туда мы проезжали мимо засыпанной церкви, от которой виднелся лишь верх колокольни, служивший как бы маяком для моряков. Спутник мой не захотел предпринять утомительной прогулки по песку, я же слез с телеги и один взобрался на насыпь, которую затем и описал в своём рассказе. И вдруг, я слышу потом, что мой вообще любезный проводник, прочитав ''«На дюнах»'', рассказывает, что я никогда не был на насыпи, — он знает это, так как сам ездил со мною по окрестностям! Многих, кажется, очень позабавило такое утверждение, будто я описываю то, чего не видал сам, но меня нисколько. И вот, однажды я встречаю в Копенгагене того самого господина и спрашиваю его: «А вы помните ещё нашу поездку?» «Как же», ответил он «мы, ведь, проезжали внизу, мимо церкви, когда ехали в Старый Скаген!» «Проехали мимо вы», говорю я ему: «но как же вы не помните, что я слезал с телеги и пешком взбирался наверх». И я подробно описал ему всё, что видел там примечательного. «Всё это точь-в-точь так!» — сказал он: «И в таком случае вы, конечно, побывали там; я просто позабыл об этом!» Я напомнил ему также о том месте, где я догнал его и поехал с ним дальше. «Помню, помню!» сказал он на это: «Да сам-то я не взбирался наверх, ну, думал, что и вы тоже не взбирались!» Я сообщаю этот маленький факт ради самого факта, а то, пожалуй, после моей смерти кто-нибудь, услыхав эту историю, из собственных уст моего «проводника», поверит, что я описываю то, чего сам не видал никогда.

Из разговоров с местными крестьянами и рыбаками я вынес много характерных сведений, которыми также воспользовался в своём рассказе; но как раз относительно одной из таких характерных подробностей я и получил от одного рецензента дружеский совет — «пользоваться для подобных описаний указаниями местных жителей». А я как раз это и сделал!

''«На дюнах»'' доставила мне сердечное спасибо и близкое знакомство поэта ''Паллюдана-Мюллера'', которыми я настолько дорожу, что и упоминаю о них здесь.

''«Два брата»'' — фантастическая виньетка к жизни братьев ''Эрстед''.

''«Старый колокол»'' написан по приглашению внести свою лепту в ''«Альбом Шиллера»''. Я захотел ввести в эту сказку датский элемент, и кто прочтет её, увидит, удалось ли мне это.

Весною 1861 года вышли ''«Новые сказки и истории»''. В этот выпуск, посвящённый министру народного просвещения ''Д. Г. Монраду'' вошли: ''«Двенадцать пассажиров», «Навозный жук», «Уж что старик сделает, то и ладно!», «Камень мудрецов», «Снегур», «На утином дворе»'' и ''«Муза нового века»''.

В одном из нумеров журнала ''«Household words» Чарльз Диккенс'' поместил некоторые из арабских пословиц и поговорок; из них он особенно отметил следующую: ''«Дают золотые подковы царской лошади, а навозный жук тоже протягивает ножки!»'', «Мы рекомендуем» — говорит ''Диккенс'' в своём примечании к этим пословицам — «''Г. Х. Андерсену'' написать на эту тему сказку». И желание у меня было явилось, да сказка-то нет! Только девять лет спустя, во время посещения уютного поместья Баснэса, где я случайно опять прочёл это приглашение ''Диккенса'', в голове у меня сразу сложилась сказка ''«Навозный жук»''.

''«Уж что старик сделает, то и ладно»'' принадлежит к датским народным сказкам, слышанным мною в детстве; я только пересказал её по-своему.

В течение этих многих лет, я, если можно так выразиться, испытал свои силы во всех радиусах сказочного круга, и поэтому мне нередко приходили в голову идеи или мотивы, уже затронутые мною раньше, но я в таких случаях или совсем отказывался от них или старался облечь их в совершенно новую форму. Таким образом рассказ ''«Камень мудрецов»'' получил восточный колорит и сильно отзывается аллегорией. Меня часто упрекали в философском направлении последних сказок, что, дескать, не в моём жанре; повод к таким упрёкам подали, вероятно, главным образом упомянутая сказка и помещённая в том же выпуске фантазия ''«Муза нового века»''. Последняя, однако, совершенно в духе всех моих сказок. Вообще и говорили и писали, что этот выпуск слабее всех прежних, а между тем в него входят две из наиболее удавшихся мне по форме сказок: ''«Уж что старик сделает, то и ладно!»'' и ''«Снегур»''. Последний написан к Рождеству, во время пребывания моего в прекрасном Баснэсе и предпочтительно перед всеми другими сказками достиг большой популярности, благодаря превосходной передаче его артистом королевского театра ''Манциусом''.

В последнее время стали поговаривать, что главное значение имеют мои первые сказки, все же позднейшие далеко уступают им. Вряд ли это так, но объяснить эти отзывы всё-таки можно. Многие, познакомившиеся с моими первыми сказками в детстве, просто утратили с годами душевную свежесть и восприимчивость. Затем, иным, может быть, стало казаться, что широкая популярность сказок и значение, которое придаётся им повсюду, должны уж чересчур вскружить автору голову, и так как первые сказки уже прошли через огонь испытания, то их и оставили в покое, а стали придираться к новым. Порицать, ведь, надо! Наконец, часто люди говорят о сказках, сами не отдавая себе ясного отчета, какие принадлежат к старым и какие к позднейшим. Сколько раз мне приходилось слышать: «Ну, мне больше нравятся ваши самые первые сказки!» А когда я спрашивал: «Какие же именно?» — мне чаще всего отвечали: ''«Мотылек», «Истинная правда», «Снегур»'', а эти-то как раз и принадлежат к новым, некоторые даже к самым новейшим сказкам.

Но если уж непременно считать этот выпуск одним из неудачных, с чем я, впрочем, не могу согласиться, то следующий, вышедший на Рождестве 1861 г., придётся, вероятно, отнести к удачнейшим. В него вошли: ''«Дева Льдов», «Мотылек», «Психея»'' и ''«Улитка и розовый куст»''. Выпуск этот посвящён был поэту ''Бьёрнстъерне-Бъёрнсону''.

''«Дева Льдов»'' написана в Швейцарии. Это было уже не первое моё посещение Швейцарии, но на этот раз я провёл в ней, проездом из Италии на родину, более продолжительное время. Орлиное гнездо и поимку орлёнка я описал со слов баварского народного поэта ''Коппеля. «Мотылек»'' также написан в Швейцарии; он пришёл мне в голову во время прогулки из Монтрэ в Шильонский замок. ''«Психея»'' написана несколькими месяцами раньше, когда я ещё был в Риме. Мне вспомнилось событие, случившееся там в первый мой приезд, в 1833—34 г., которое и подало мне первую мысль: умерла одна молодая монахиня, и, когда рыли для неё могилу, нашли в земле превосходную статую Бахуса.

В сказке ''«Улитка и розовый куст»'' затронуто кое-что из пережитого.

После выхода этого сборника наступил тяжёлый печальный год войны; Дания лишилась Шлезвига; кто мог думать в это время о чём-либо другом? Поэтому прошло больше года, прежде чем вышел (около Рождества 1865 г.) новый выпуск сказок, посвящённый нашему даровитому балетмейстеру ''Августу Бурнонвиллю'' и содержавший: ''«Блуждающие огоньки в городе», «Ветряная мельница», «Серебряная монетка», «Епископ Бёрглумский и его родич», «В детской», «Золотой мальчик»'' и ''«Буря перемещает вывески»''.

Сказка ''«Блуждающие огоньки в городе»'' написана под тяжёлым впечатлением, оставленным после себя печальным годом войны, и в ней найдётся немало намёков на разные злобы времени.

На дороге между Сорё и Гольстейнборгом стоит ветряная мельница; я часто проезжал мимо неё, и мне всегда казалось, что она так и просится в сказку! Наконец она и попала! Самая же фабула сказки послужила мне рамкой для изложения некоторых верований.

''«Серебряная монетка»'' написана в Ливорно. Я приехал туда из Чевита-Веккия на пароходе; на судне я разменял скудо на мелочь, и мне дали в числе прочих монет фальшивый двухфранковик. Никто не хотел брать его от меня; мне сначала досадно было, что меня надули, но скоро у меня блеснула идея сказки, и я таки вернул ею мою потерю.

''«Епископ Бёрглумский»'' написан после посещения Бёрглумского монастыря. Это хорошо известное событие из мрачной, жестокой эпохи, которая, однако, ещё многими зовётся прекрасною и желанною, обрисовано здесь в контраст нашему, конечно, более светлому и счастливому времени.

''«Золотой мальчик»'' написан в имении Фрийсенборге. Лесное уединение, роскошный цветущий сад, уютные покои замка — всё это связано в моих воспоминаниях с этой сказкой, которая расцвела, как цветок, из души, озарённой солнцем мира и счастья.

''«Буря перемещает вывески»'' написана одновременно с ''«Птицею народной песни»'' в Копенгагене около Рождества. Цеховые торжества описаны мною по воспоминаниям детства, проведённого в ''Одензе''.

Сказка ''«Чайник»'' написана в Толедо.

''«Зелененькие крошки»'', так же, как и ''«Пейтер, Петр и Пейр»'', написаны в вилле ''«Rolighed»'' [''Роскошная вилла на берегу Зунда, неподалёку от Копенгагена, в которой подолгу жил и умер Андерсен, окружённый нежными заботами семьи владельца её, Морица Мельхиора. &lt;u&gt;Примеч. перев&lt;/u&gt;.''] и вылились сразу, благодаря счастливому и весёлому настроению духа, в какое приводит нас жизнь в счастливой семье.

Основным мотивом для сказки ''«Домовой и хозяйка»'' послужило народное поверье о домовом, дразнящем цепную собаку.

Следующий выпуск, посвящённый художнику ''Карлу Блокку'' и вышедший к Рождеству 1860 г., содержал: ''«Скрыто — не забыто», «Сын привратника», «День переезда», «Подснежник», «Тетушка»'' и ''«Жаба»''.

В сказке ''«Скрыто — не забыто»'' дано три картинки. Мотив первой взят из ''«Народных сказаний»'', собранных ''Тиле''; в одном из них рассказывается о госпоже, которую разбойники посадили на цепь вместо дворовой собаки. Я же прибавил от себя о том, как она спаслась. Вторая картинка — современная; самый же случай произошёл при мне в Гольстейнборге. Третья картинка, рисующая бедную, удручённую горем девушку, тоже срисована с натуры; я слышал эту историю из собственных уст девушки.

''«Сын привратника»'' содержит много черт, заимствованных прямо из жизни.

''«Тетушку»'' я знавал лично, и не одну, а несколько таких особ, которые теперь все мирно почиют в могилах.

''«Подснежник»'' написан по просьбе моего друга, ''Древсена''; он вообще горячо любил старину и родной язык и как-то раз жаловался мне на искажение многих хороших старых датских слов и выражений. Так, например, садовники печатают весною в газетах объявления о каких-то «VintergФkke» (зимних дурачках), тогда как в дни нашей молодости эти цветы носили другое, куда более понятное название: ''«SommergФkke»'' (''летних дурачков''): они, ведь, оставляют нас в дураках, преждевременно пообещав нам лето. В заключение ''Древсен'' попросил меня написать сказку, в которой бы доказывалось преимущество старого названия, я и написал сказку ''«SommergФkken»'' (подснежник).

Сказка ''«Жаба»'' пришла мне в голову во время пребывания в Сетубале летом 1866 г. У одного из колодцев, из которых вода черпается большими кувшинами, подымаемыми во́ротом, я увидел однажды большую безобразную жабу. Вглядевшись в неё, я обратил внимание на её умные глаза, и скоро у меня сложилась целая сказка, которая позже, по возвращении моём в Данию, и была написана, но получила чисто датский колорит.

''«Альбом крестного»'' имеет свою краткую историю.

Однажды я встретил на улице нашего заслуженного археолога ''Томсена'', только что вернувшегося из Парижа; он рассказал мне, что видел там в одном из второстепенных театров что-то вроде исторической народной комедии, сюжетом для которой послужило развитие Парижа, как города. В общем комедия была, по словам Томсена, лишена всякой поэтичности, плохо скомпонована, но всё-таки интересна, как ряд картин, рисующих различные эпохи. Он полагал, что я мог бы воспользоваться этою идеей и написать для нашего «Казино» более поэтическую народную комедию, в которой было бы изображено историческое развитие Копенгагена. В то время, как я обдумывал план этой комедии, наступил как раз тот памятный вечер, в который Копенгаген впервые осветился газом. Но бок о бок с газовыми горели в этот вечер в последний раз и ворванные фонари, как бы для сравнения или сопоставления с новыми. Вот это-то сопоставление и послужило мне рамкой для целого ряда исторических картин. Для того же, чтобы провести через всё произведение красною нитью идею красоты, я решил ввести в него мощные каменные глыбы, ещё с незапамятных времён занесённые на мель, на которой затем воздвигся Акселев дом, а в наше время послужившие основанием для здания — хранилища образов красоты, изваянных из мрамора Торвальдсеном. Долго я трудился над разработкой этой идеи, но она уж чересчур разрослась; да если бы даже я и довёл её до конца, то всё равно её нельзя было бы поставить на небольшой сцене «Казино» и при наличных силах труппы этого театра. Вследствие этого я отказался от своей первоначальной мысли, но воспользовался затем самою идеей для альбома-тетрадки, в которую я вклеивал рисунки, собранные и вырезанные отовсюду. Рисунки эти я связал краткими рассказцами, и вышла связная история ''«Житье-бытье Копенгагена или Ворвань и Газ»''. Гораздо позже история эта была напечатана в ''«Illustreret Tidende»'', разумеется, без моих рисунков и в сокращенном виде. Впоследствии же она перешла в ''«Путевые очерки и наброски пером»'' (''«Собрание Сочинений, 28-й том»''), но критика нашла, что место её скорее между сказками и историями. Вот почему она и помещена в данном собрании сказок.

Сказка ''«Тряпье»'' написана гораздо раньше ''«Альбома крестного»''. В то время норвежская литература ещё не отличалась тою свежестью, значением и разнообразием, как теперь. ''Мунк'' только что начал писать; ''Бьёрнсона, Ибсена, Ионаса Лие, Магдалены Торесен'' и др. ещё не знали, но норвежцы уже начали сильно прохаживаться насчёт датских писателей, не пощадили даже и ''Эленшлегера''. Меня это взорвало, и мне захотелось тоже сказать своё слово, отщёлкать норвежцев в какой-нибудь маленькой сказке. Я и написал её в следующее же лето во время продолжительного пребывания в Силькеборге, где я гостил у бумажного фабриканта ''Михаэля Древсена''. Там я ежедневно видел перед фабрикою огромные кучи тряпья, собранного отовсюду. Сказку нашли забавною, но сам я находил в ней больше пчелиного яда, чем мёда поэзии, и отложил её в сторону. Много лет спустя, когда сатира — если таковая есть в сказке — уже утратила силу современности, я опять взялся за неё и отнесся к обеим тряпкам одинаково доброжелательно и юмористично. Как датские, так и норвежские друзья мои посоветовали мне напечатать эту сказку, и я поместил её в ''«Народном календаре»'' 1869 г.

Сказка ''«Вэн и Глэн»'' возникла из импровизированного мною тоста за обедом в Гольстейнборге, где собрались копенгагенские инженеры обсудить проект соединения Глэна с Зеландией.

В 1868 г. вышла отдельным выпуском сказка ''«Дриада»''. Весною 1867 г. я посетил всемирную выставку в Париже, и никогда ещё город этот не производил на меня такого сильного и полного впечатления, как в это посещение. К моему прибытию главное здание выставки было возведено, но самая выставка ещё не вполне закончена и всё-таки производила уже мощное, подавляющее впечатление. Все французские и иностранные газеты шумели о великолепии выставки; один датский корреспондент уверял, что никто, кроме ''Чарльза Диккенса'', не был бы в состоянии дать описание её; мне, однако, показалось, что это могло, пожалуй, удасться и мне. Я представил себе, какая будет для меня радость, если мне удастся выполнить эту задачу так, что я заслужу одобрение и земляков своих, и иностранцев! Воодушевленный этою мыслью, смотрел я раз из окна своего отеля на площадь, где валялось выдернутое из земли каштановое дерево; рядом с ним на телеге лежало свежее, молодое деревцо, только что привезённое из деревни, и вот, идея сказки о парижской выставке выглянула из своего убежища — молодого зелёного деревца, ''Дриада'' кивнула мне головкой! И день за днём, и во время пребывания моего в Париже, и по возвращении домой, история жизни Дриады не переставала слагаться у меня в уме в связи с описанием парижской выставки. Последней я, однако, не видал в полном её расцвете, а между тем, я хотел дать верную и полную картину её, и мне пришлось вернуться на нее ещё раз в сентябре. Возвратившись опять в Копенгаген, я окончил сказку и посвятил её старому своему другу, поэту ''І. М. Тиле''.

В 1870 г. вышли, также отдельным выпуском, ''«Три новые сказки и истории»'': ''«Предки птичницы Греты», «Доля репейника»'' и ''«Что можно придумать»''.

Этот выпуск я посвятил своему верному другу в тяжёлые и счастливые дни, ''Эдварду Коллину''.

Однажды я случайно прочёл в ''«Laalands-Falsters Stiftstidende»'' (Областные ведомости Лоланда-Фальстера) кое-какие исторические заметки о личности ''Марии Груббе'', знатной девицы, вышедшей сначала за сводного брата короля ''Христиана V, Ульриха Фредерика Гюльденлёве'', затем за одного ютландского помещика, наконец, за бедного матроса, попавшего впоследствии на каторгу, и кончила жизнь перевозчицей на острове Фальстер.

В заметке была ссылка на ''«Письма Гольберга»''. В них ''Гольберг'' рассказывает о том, как он, молодым студентом, бежал из Копенгагена, где свирепствовала чума, на остров Фальстер и квартировал там у перевозчицы, матушки ''Сёрен-Сёренсен-Мёллер'', некогда знатной девицы ''Марии Груббе''. Тут был богатый материал для поэтического произведения; в ''«Датском атласе»'' и в ''«Народных сказаниях» Тиле'' я нашёл ещё некоторые сведения и написал историю: ''«Предки птичницы Греты»'' [''Сюжетом этим воспользовался также другой датский поэт'', ''&lt;u&gt;Якобсен&lt;/u&gt;, для своего романа «&lt;u&gt;Мария Груббе&lt;/u&gt;», который занимает почётное место среди художественных произведений датской литературы''].

Идею для сказки ''«Доля репейника»'' подал мне виденный мною в поле, близ Баснэса, великолепный экземпляр этого растения, который мне захотелось пересадить в сказку.

В сказке ''«Что можно придумать»'' найдётся немало намёков на современную действительность.

К Рождеству 1871 г. вышли: ''«Новые сказки и истории»'', посвящённые моим издателям, братьям ''Теодору'' и ''Карлу Рейцель''. Вот перечень их: ''«И в щепке порою скрывается счастье», «Комета», «Дни недели», «Истории солнечного луча», «Прадедушка», «Кто же счастливейшая?», «Свечи», «Самое невероятное», «Что сказала вся семья», «Пляши, куколка, пляши!», «Спроси тетку с Амагера»'' [''Небольшой рифмованный рассказ-шутка, неизвестно почему помещённый автором в собрании сказок; по своему чисто национальному колориту, вещица эта не поддаётся переводу, да и не представляет к тому же для русских читателей никакого интереса. &lt;u&gt;Примеч. перев&lt;/u&gt;.'']'', «Большой морской змей», «Садовник и господа»''.

Все эти сказки и истории написаны в последний год, и двенадцать первых уже были прежде напечатаны в различных газетах и повременных изданиях.

История ''«И в щепке порою скрывается счастье»'' — написана во время летнего пребывания в Швейцарии, на Юре. Там я услышал рассказ об одном бедном токаре, который вздумал заменить часто отскакивавшую пуговку от своего зонтика маленькою точеною грушею, нашёл новую застёжку, куда более практичною, нежели прежние, и выточил такие же кое-кому из соседей для их зонтиков. Скоро он получил множество заказов на такие застёжки и через несколько лет сделался зажиточным человеком. Вот это-то и послужило мне сюжетом для моей истории.

Уже в зрелом возрасте случилось мне опять увидать ту комету, которую я видел ребёнком; мне казалось, что я видел её впервые только вчера, а между тем, между этими двумя вечерами лёг уже длинный ряд годов и воспоминаний, и вот, я написал ''«Комету»''.

''«Дни недели»'' — импровизация; мне предложили экспромтом рассказать сказку о днях недели; напечатана же она впервые в календаре ''Торкильсена''.

В ''«Историях солнечного луча»'' подразумеваются известные выдающиеся люди нашей страны.

История ''«Прадедушка»'' написана по воспоминанию об одном разговоре с ''Г. Х. Эрстедом'' о старом времени и новом.

''«Свечи»'' — маленькая картинка с натуры.

Сюжеты для истории ''«Самое невероятное»'' и ''«Что сказала вся семья»'' также дала действительная жизнь.

''«Большой морской змей»'' принадлежит, как и ''«Дриада»'', к чисто современным сказкам. Современные открытия и изобретения, представляют богатый материал для поэта; обратил же на этот материал моё внимание Г. Х. Эрстед.

История ''«Садовник и господа»'' ещё не была нигде напечатана. Сюжет её взят прямо из современной жизни, чем, вероятно, главным образом и объясняется тот успех, которым она пользуется. Особенную же популярность приобрела она благодаря чтению её со сцены. Во время моей молодости в концертных программах фигурировали также и декламационные номера, но декламировались всегда одни стихотворения. Прекрасная артистка королевского театра госпожа ''Юргенсен'' первая попыталась прочесть на концерте одну из моих сказок. После неё артистически читали со сцены ''«Новый наряд короля»'' актёр ''Фистер'' и покойные ''Розенкильде'' и ''Нильсен''. К превосходным чтецам сказок принадлежат, кроме упомянутых, ещё артисты: ''Михаэль Виге'' (''«Истинная правда», «Воротничок»'' и ''«Иванушка-дурачок»''), ''Гёт'' и ''Манциус''. Из артистов же ''«Казино»'' считаю долгом назвать ''Христиана Шмидта, Стигора'' и ''Мадсена''.

К Рождеству 1872 г. вышла третья серия сказок — ''«Новые сказки и истории»''. Сюда вошли: ''«О чём рассказывала старуха Иоганна», «Ключ от ворот», «Сидень»'' и ''«Тетушка Зубная боль»''.

Скажу несколько слов и об этих историях.

В детстве я видел в родном городе ''Одензе'' человека, худого, как щепка, жёлтого, сморщенного, — кожа да кости! Старушка, часто занимавшая меня своими сказками и историями о привидениях, объяснила мне, почему он смотрит таким жалким: на его голову заварили кашу, и она кипела всё время, пока он был в чужих краях. Дело в том, что невеста его соскучилась по нём и пошла к знахарке, а эта заварила кашу, положила в неё всякой чертовщины и поставила на огонь кипеть: где бы ни находился парень, он должен был без оглядки, без отдыха спешить домой, где кипела каша и ждала его невеста. Но когда он добрался до дому, от него остались одни кости да кожа, и он сделался на всю жизнь немощным. Доказательство было налицо: стоило мне взглянуть на беднягу. Рассказ этот произвёл на меня глубокое впечатление и я воспользовался им для истории ''«О чём рассказывала старуха Иоганна»''.

Для истории ''«Ключ от ворот»'' я воспользовался кое-какими чертами из области суеверия. Не так давно и в Копенгагене было в большом ходу ''«столоверчение»''. Многие, даже люди даровитые и выдающиеся, верили, что в столах и в разной другой мебели живут духи. С ''«ключевыми духами»'' я познакомился в Германии в одном богатом поместье, принадлежавшем людям весьма развитым и образованным. Ключ давал ответы на всевозможные вопросы, и многие верили этому. В истории ''«Ключ от ворот»'' я и затронул эту тему, но время действия перенёс в более раннюю эпоху, нежели та, в которую я сам познакомился с ''«ключевою мудростью»''. Посещение же советника лавочником и артистическое образование Лотты-Лены взяты прямо из жизни.

История ''«Сидень»'' одна из последних моих сказок, — я думал даже, что она будет самою последнею — и так как принадлежит на мой взгляд, к числу лучших, и к тому же является своего рода прославлением сказки, то годилась бы, пожалуй, для заключения всего собрания.

После неё я написал, однако, ещё одну — ''«Тетушку Зубную боль»''.

Сказки и истории переведены почти на все европейские языки и в течение многих лет успели стать как в отечестве моём, так и далеко за пределами его, любимым чтением и старых, и малых. Мне, таким образом, выпало на долю высшее счастье, вообще выпадающее авторам. Но когда человек подобно мне приближается к предельному человеческому возрасту — библейскому «семью-десять», то пора подумать, что эта счастливая деятельность близка к своему концу. Вот я к этому Рождеству и подношу читателям всё моё богатство — полное собрание сказок и историй, и пусть слова скрипача из сказки ''«Перо и чернильница»'' послужат моими заключительными словами&quot;: если я и сделал что-либо хорошее, то ''«Богу одному честь и хвала!»''

''«Rolighed», 6 Сентября 1875 г.''

{{right|Г. Х. Андерсен.}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Публицистика 1875 года]]
[[Категория:Ганс Христиан Андерсен]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Ганс Христиан Андерсен]]
[[Категория:Анна Васильевна Ганзен]]</text>
      <sha1>msjfgn7w745k17kmbcpd9bi3wbf3fk9</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>По поводу отставки Н. С. Абазы от должности начальника Главного Управления по делам печати (Аксаков)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>998660</id>
    <revision>
      <id>5743339</id>
      <parentid>5656802</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:11Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[По поводу отставки H. С. Абазы от должности начальника Главного Управления по делам печати (Аксаков)/ДО]] в [[По поводу отставки Н. С. Абазы от должности начальника Главного Управления по делам печати (Аксаков)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5656802</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="31382" sha1="ssj5zfkvf2p33ixv9miwqz6pydnkssq" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Иван Сергеевич Аксаков
| НАЗВАНИЕ              = По поводу отставки Н. С. Абазы от должности начальника Главного Управления по делам печати
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1881
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{Сочинения Аксакова 1887|том=4}} [http://az.lib.ru/a/aksakow_i_s/text_1881_po_poovodu_otstavki_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== По поводу отставки Н. С. Абазы отъ должности начальника Главнаго Управленія по дѣламъ печати ===
{{right|''«Русь»'', ''18 апрѣля 1881 г.''}}

Только выраженіями искренней признательности можемъ мы помянуть кратковременную, къ сожалѣнію, дѣятельность Н. С. Абазы въ должности Начальника Главнаго Управленія по дѣламъ печати. Таковъ, кажется, единодушный отзывъ и всѣхъ органовъ русскаго періодическаго печатнаго слова, безъ различія направленій; но у газеты «Русь» есть и личный поводъ почтить его доброй памятью. Почти двѣнадцать лѣтъ сряду, за все время управленія Министерствомъ внутреннихъ дѣлъ генералъ-адъютанта Тимашева и тайнаго совѣтника Макова, при начальствованіи надъ печатью Лонгинова и Григорьева, мы были лишены права имѣть свой органъ. Всѣ наши ходатайства о дозволеніи намъ издавать журналъ или газету оставлялись «безъ уваженія» или «безъ послѣдствій»: послѣднее ходатайство было въ концѣ 1879 и въ началѣ 1880 г., стало-бытъ уже послѣ того, какъ наша, такъ-называемая революціонная партія заявила себя цѣлымъ рядомъ злодѣйствъ, покушеній на жизнь Царя, взрывами и подкопами. Неивелѣдимы пути мысли, руководившей сими обоими министрами при такомъ, если не особенно мудромъ, то, во всякомъ случаѣ, мудреномъ образѣ дѣйствій; но для ясной мысли новаго министра внутреннихъ дѣлъ, графа М. Т. Лорисъ-Меликова, вопросъ о возвращеніи намъ литературной полноправности наравнѣ съ подателями «Голоса», «Молвы», «Страны», «Слова», «Дѣла», и проч. и проч., не представилъ никакой головоломности. Ему мы обязаны правомъ изданія нашей газеты, а въ помощникѣ его по дѣламъ печати мы встрѣтили самое радушное и, признаться, вовсе непривычное намъ вниманіе и содѣйствіе.

Нигдѣ вопросъ о печати не представляетъ столько затрудненій для своего рѣшенія какъ въ Россіи. Съ одной стороны, небольшая часть народа, точнѣе сказать — его верхній слой не только вполнѣ причастенъ умственной я духовной жизни современныхъ европейскихъ обществъ, но даже зараженъ и всѣми ихъ историческими влеченіями и недугами; съ другой стороны, громадное большинство русскаго населенія живетъ еще чуть ли не въ XII вѣкѣ и при всей природной своей разумности, погружено въ темное невѣжество. Конечно, такъ-называемая интеллигенція сильна и у насъ по своему общественному положенію, по своему непосредственному участію въ управленіи страною, но реальная политическая охранительная сила все же въ массахъ народа: историческій инстинктъ, органическая стихія, источникъ здоровья и крѣпости, положительныя національныя начала — блюстителемъ ихъ народъ. Тѣмъ не менѣе нельзя отрицать историческаго права на бытіе и такъ-называемой интеллигенціи. Въ виду этихъ-то двухъ различныхъ факторовъ или силъ, съ ихъ различными, нерѣдко взаимно себя исключающими потребностями, приходится дѣйствовать русскому правительству, — и нельзя не сознаться, что задача его не легкая. Такъ напримѣръ, готовое признать законность настояній «образованной публики» относительно печатнаго слова, оно не можетъ не помнить однако, что для огромнаго большинства русскаго народонаселенія даже и до сихъ поръ «печатный каждый листъ быть кажется святымъ». Вотъ почему, при сужденіи о дѣятельности правительственныхъ лицъ, завѣдывающихъ судьбами русскаго слова, слѣдуетъ добросовѣстно принимать въ расчетъ трудности ихъ положенія и сложность задачи.

Первымъ дѣломъ графа Лорисъ-Меликова и Н. С. Абазы при вступленіи ихъ въ должность — было прекратить ту монополію, которая, не къ пользѣ дѣла, была предоставлена небольшому числу органовъ печати: иначе какъ монополіей нельзя и назвать странное распоряженіе прежняго Управленія о недопущеніи на русскій божій свѣтъ новыхъ газетъ и журналовъ! По мысли вышеупомянутыхъ лицъ необходимо было, напротивъ, не только допустить, но даже вызвать открытую, ''возможно''-свободную литературную борьбу уже существующихъ въ обществѣ взаимно-противоположныхъ мнѣній и направленій. Эту мысль мы признаемъ безусловно вѣрною.

Новому Управленію въ 1860 г. вопросъ о печати могъ представляться въ слѣдующемъ видѣ: или запретить вовсе печатное періодическое слово; или дозволить его въ ограниченномъ числѣ органовъ и только въ извѣстномъ «политически-благонадежномъ» направленіи; или же, наконецъ, устранить, насколько возможно, прежнія затрудненія къ появленію новыхъ изданій, т. е. разрѣшать ихъ безъ ограниченія числа и безъ строгаго различія направленій, разумѣется, однако, съ соблюденіемъ нѣкоторыхъ условій предосторожности при утвержденіи отвѣтственныхъ редакторовъ. Первое рѣшеніе (т. е. безусловный запретъ всякаго печатнаго періодическаго слова), конечно, немыслимо и останавливаться на немъ было нечего. Равномѣрно немыслимъ, потому что для интересовъ истины положительно вреденъ, и другой или средній выходъ, т. е. допущеніе только ограниченнаго количества органовъ и лишь одного, яко бы благонадежнаго направленія: это имѣло бы видъ опеки надъ обществомъ, словно надъ какимъ-то малолѣткомъ, — опеки вполнѣ обидной, которая дала бы, разумѣется, какъ разъ противоположные результаты. Она только отвратила бы общество отъ привилегированныхъ органовъ и возбудила бы страстный нездоровый аппетитъ ко всему запрещенному, не смѣющему высказаться, — нерѣдко пустому, гнилому само по себѣ, но почерпающему силу и значеніе именно въ недосказанности, именно въ гоненіи и запретѣ. Какъ бы ни было истинно направленіе, но предоставленіе права слова ему одному, но насильственное навязываніе его обществу — способно лишь безвозвратно, или по крайней мѣрѣ надолго, дискредитировать не только литературный органъ, но и самую истину. Все это уже давно доказано нашимъ многолѣтнимъ горькимъ опытомъ за время царствованія Императора Николая. Да и какъ опредѣлить признаки и границы благонадежности направленія? Отъ кого именно должно зависѣть такое опредѣленіе? Вотъ, напримѣръ, въ прошлое царствованіе (впрочемъ и позднѣе, при управленіи Министерствомъ внутреннихъ дѣлъ генералъ адъютанта Тимашева) направленіе такъ-называемое «славянофильское», т. е. по просту русское народное или національное, признавалось неблагонадежнымъ, да и теперь еще вѣроятно таковымъ признается со стороны многихъ сановныхъ и чиновныхъ петербургскихъ либераловъ-бюрократовъ. Нельзя упускать также изъ виду, что о политической неблагонадежности этого національнаго, т. е. русскаго, направленія не перестаютъ внушать русскимъ властямъ и оффиціозные органы германскаго канцлера. Даже и послѣ 1 марта берлинскія газеты продолжали съ прежнею настойчивостью возглашать о тождественности «славизма» или «московитизма» съ нигилизмомъ, и достойно замѣчанія, что съ таковымъ воззрѣніемъ патріотически поспѣшилъ согласиться старѣйшина, doyen d'âge петербургской «либеральной» и чиновничьей прессы «Голосъ»: онъ ''прямодушно'' объявилъ, что хотя нигилизмъ и направленіе газеты «Русь» не одно и то же, однакожъ ''почти'' одно и то же!…

Но мы уклонились въ сторону. Мы хотѣли только ссылкою на нашъ личный опытъ пояснить и оправдать (многими теперь осуждаемую) систему дѣйствій, принятую въ 1880 г. Главнымъ Управленіемъ по дѣламъ печати. Очевидно, что изъ трехъ видовъ рѣшенія, допускаемыхъ вопросомъ о печатномъ словѣ въ Россіи, единственно разумнымъ представлялся третій, т. е. допущеніе ''возможно-''широкой свободы для періодической печати, какъ относительно числа органовъ, такъ и относительно направленій, которыхъ выраженіемъ они служатъ. Такая система прежде всего удовлетворяла естественной и законной потребности жизни умственной, жизни духа, — той потребности образованныхъ классовъ общества, съ которою не можетъ не считаться никакое, самое могущественное правительство и пренебреженіе къ которой, какъ всѣмъ извѣстно, только плодитъ скрытую и подпольную литературу. Очевидно затѣмъ, что большій просторъ слова, допускаемый новой системой, въ нѣкоторой степени долженъ былъ облагородить и самую нашу печать: т. е. внести въ нее большую честность, избавить ее отъ той, не выраженію Щедрина, «рабьей манеры писать», въ которой она такъ изловчилась, которая, — междустрочнымъ подразумѣваемымъ смысломъ рѣчей и полунамеками, неуловимыми для цензуры, не поддающимися и прямому литературному обличенію, — умѣла совершенно безнаказанно проводить въ публику все что хотѣла. Наконецъ — и это главное — система, принятая Главнымъ Управленіемъ по дѣламъ печати, открывая большее удобство для гласнаго проявленія дѣйствующихъ въ обществѣ отрицательныхъ направленій, тѣмъ самымъ будила, вызывала къ борьбѣ, къ бодрой самозащитѣ все то доброе, истинное, что къ несчастію такъ склонно у насъ къ лѣни и косности: склонно отчасти потому, что легко убаюкивается сознаніемъ своей внутренней правоты, отчасти же потому, что полагается на внѣшнюю оборону (а это ужъ некуда не годится).

Само собою разумѣется, что такая система могла и можетъ держаться только при разумномъ содѣйствіи самой періодической печати, на что, сколько намъ извѣстно, и разсчитывало Главное Управленіе. Не трудно было сообразить, что нельзя же вдругъ изъ 1880 г&quot; перескочить въ 1890; что расширеніе свободы печатнаго слова способно еще сильно тревожить непривычный слухъ и щекотливое самолюбіе многихъ; что дѣло вообще обставлено такими подводными камнями, которые созданы исторіей, никѣмъ въ мірѣ тотчасъ же устранены быть не могутъ и плаваніе между которыми требуетъ осторожнаго, искуснаго кормчаго. Нужно было, чтобы свобода слова вошла у насъ постепенно ''въ обычай и нравы:'' въ этомъ самая существенная ея гарантія, посущественнѣе всякихъ формальныхъ внѣшнихъ законовъ. Но для этого, повторяемъ, необходимо было искреннее содѣйствіе самой печати. Къ сожалѣнію, нѣкоторые органы нашей прессы, въ своемъ отвлеченномъ доктринерскомъ радикализмѣ, проявили съ самаго начала странную несообразительность и затрудняли прочное водвореніе новой системы. Вмѣсто того, чтобы благословлять небо и довольствоваться установившимся statu quo, они дѣтски пренебрегали препятствіями, не вымышленными, а реальными, созданными не прихотью лица, а временемъ и цѣлою совокупностью условій и обстоятельствъ&quot;. Забывая французскую пословицу, что иногда le mieux est l’ennemi du bien — или русскую, что отъ добра добра не ищутъ, — нѣкоторыя газеты стали предъявлять такія притязанія на гарантію дарованной имъ относительной свободы, которыя легко могли скомпрометтировать и самую эту долю свободы…

Положеніе дѣла еще болѣе затруднилось и усложнилось 1 марта, — истинно «проклятаго 1 марта», какъ выражаются «Современныя Извѣстія». Иначе и быть не могло. Событіе это такого рода, что — говоря по совѣсти — грѣшно было бы негодовать на какія бы то ни было мѣры строгости, которыя могли бы быть временно приняты правительствомъ въ видахъ огражденія общественной безопасности. Можно было бы только разсуждать объ ихъ цѣлесообразности, но странно было бы не принимать въ расчетъ злобы — подлинно ''злобы'' нашего историческаго дня! Мы знаемъ, что и въ столицѣ сосѣдней конституціонной Имперіи послѣ двукратныхъ покушеній на жизнь Императора, введено было осадное положеніе и въ нѣсколько дней выпровожено изъ Берлина свыше 8000 «соціалистовъ». Нельзя поэтому не пожалѣть о нѣкоторой безтактности, обнаруженной у насъ кое-какими органами публичнаго слова въ пережитыя и еще переживаемыя нами минуты законнаго общественнаго возбужденія и раздраженія. Положеніе нашей великой страны, созданное событіемъ 1 марта, по истинѣ возмутительно и унизительно для русскаго чувства: нѣтъ жертвъ, которыхъ Россія не согласилась бы принести, еслибъ только могла этими жертвами возвратить себѣ миръ и свободу органическаго развитія. Тѣмъ болѣе неумѣстно притязаніе нѣкоторыхъ газетъ, страха ради «реакціи», — какъ бы не замѣчать или умалять значеніе настоящаго историческаго мгновенія, — тѣмъ болѣе удивительно это постоянное глумленіе надъ излишнимъ будто бы опасеніемъ или негодованіемъ общества, — это неумолимое доктринерство, эта непреклонная отвлеченность — въ виду такого реальнаго страшнаго зла!

Мы пишемъ все это именно потому, что горячо, всею душою желаемъ сохраненія той, относительно немалой свободы, которою пользовалась наша печать со времени вступленія въ должность министра внутреннихъ дѣдъ графа Лорисъ-Меликова, и которая, въ несчастію, компрометируется неосторожными дѣйствіями нѣкоторыхъ органовъ самой печати, увлекаемыхъ, повторяемъ, вовсе не какою-либо злоумышленностью, а дѣтскимъ легкомысленнымъ доктринерствомъ. Оставленіе г. Абазою его служебнаго поприща въ званіи Начальника Главнаго Управленія подало естественный неводъ къ толкамъ о перемѣнѣ системы… Хотя имя новаго начальника, князя П. П. Вяземскаго, связаннаго и личною дѣятельностью, и семейными преданіями съ интересами литературы и публицистики, служитъ нѣкоторымъ ручательствомъ, что эти интересы не потерпятъ ущерба, однако же слухи подобнаго рода не могутъ насъ не тревожить. Мы отстаиваемъ свободу слова, — до крайней мѣрѣ въ тѣхъ предѣлахъ, въ которыхъ она существовала до послѣдней поры, — именно въ интересѣ того, что мы признаемъ истиною, чему всегда служили въ литературѣ и чему служить именно теперь, болѣе чѣмъ когда-либо, считаемъ «благовременнымъ и благопотребнымъ». Мы дорожимъ возможностью открытой прямой борьбы, а такая борьба возможна и не только возможна, но я способна привести къ торжеству истины лишь въ томъ случаѣ, если борющіеся вполнѣ равноправны, если и противники наши пользуются одинаковою съ вами свободой. Пора же наконецъ убѣдиться въ томъ, что излишнее стѣсненіе свободы слова клонится къ выгодѣ именно лжи, создаетъ ей ретраншементъ, за которымъ она становится неуязвимой. Сила лжи именно въ вынужденной недосказанности, въ ореолѣ «угнетенной невинности», въ возможности обезоруживать честнаго своего противника упрекомъ въ «доносѣ» или въ нападенія на «лежачаго». Десятки лѣтъ упражняются поборники лжи въ подобномъ пріемѣ, — къ прямому ущербу для истины. Вашъ противникъ, напримѣръ, проповѣдуетъ матеріалистическое ученіе, отвергаетъ бытіе «абсолютной истины», и т. д., но если вы позволите себѣ вывести его на чистую воду и скажете, между прочимъ, что онъ отвергаетъ бытіе Божіе, поднимается крикъ: «доносъ, доносъ»! Другой, разбирая въ журналѣ историческое изслѣдованіе изъ временъ французской революціи, порицаетъ Марата и Робеспьера за излишнюю кротость и излагаетъ теорію терроризма. Попробуйте обличить его — непремѣнно раздастся вопль: «доноситель»! Тысячу примѣровъ могли бы мы привести въ доказательство, что отъ стѣсненія свобода слова «въ неавантажѣ обрѣтается» только сама истина. Да уже и теперь, сбиваемые съ позиціи доводами логики и правды, многіе наши противники спѣшатъ прикинуться, къ счастію еще безъ достаточнаго основанія, гонимыми, жертвами… Этого ореола слѣдуетъ ихъ лишить. Нужно ихъ вызвать на борьбу въ области мысли и слова. Нужно заставить ихъ высказаться, и тогда предстанетъ явно предъ всѣми ихъ безсодержательность, ничтожество и пустота. Нужно неуклонно вѣрить, что истина препобѣдитъ, хотя бы и была предоставлена только себѣ самой, — что помощь внѣшней грубой силы только, роняетъ ея достоинство; что искать въ этой силѣ опоры&quot; — есть признакъ маловѣрія или даже безвѣрія въ истину, причемъ немыслима и побѣда.

Само собою разумѣется, что есть предѣлы, гдѣ слово становится уже само внѣшнимъ дѣйствіемъ. Газеты въ родѣ газеты Рошфора, или Моста — это уже не свобода слова, а свобода разбоя. Мы понимаемъ всю трудность разграниченія этихъ обѣихъ сферъ, — въ этомъ отношеніи легко могутъ быть допущены и ошибки, не только административнымъ усмотрѣніемъ, во и всякимъ судомъ. Вообще сочиненіе ''законовъ'' о печати — задача почти неразрѣшимая ^ даже теоретически, — но мы придаемъ не малое значеніе уже самому успѣху сознанія въ нашихъ правительственныхъ сферахъ, что свобода слова есть цѣль, къ которой необходимо стремиться, — непремѣнное условіе общественнаго развитія, добро, которое надо неуклонно насаждать, холить, беречь, растить непрерывно, хотя бы и неторопливо, воспитывать съ любовью, хотя бы и строгою....

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Публицистика 1881 года]]
[[Категория:Иван Сергеевич Аксаков]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Иван Сергеевич Аксаков]]</text>
      <sha1>ssj5zfkvf2p33ixv9miwqz6pydnkssq</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Н. Гумилев. Жемчуга (Янтарёв)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>999830</id>
    <revision>
      <id>5743252</id>
      <parentid>5341918</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:40Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[H. Гумилев. Жемчуга (Янтарёв)]] в [[Н. Гумилев. Жемчуга (Янтарёв)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5341918</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5868" sha1="c2zn4mz77kjlzl6tgwy9to0anmvtzlk" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Ефим Янтарёв
| НАЗВАНИЕ              = [[Николай Степанович Гумилёв|Н. Гумилёв]]. [[Жемчуга (Гумилёв, 1910)|Жемчуга]]
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1910
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = Столичная молва. 24 мая 1910 (№ 123) С. 3., подпись: Е. Я
| ИСТОЧНИК              = Н. С. Гумилев: pro et contra / Сост. и прим. Ю. В. Зобнина. — СПб.: РХГИ, 2000. — (Русский путь); [http://az.lib.ru/j/jantarew_e/text_0010.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ДРУГОЕ                = Стихи. Кн-во «Скорпион» М., 1910. Ц. 1 р. 50 к.
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 3 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;Е. ЯНТАРЕВ&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;H. Гумилев. Жемчуга.&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Стихи. Кн-во «Скорпион» М., 1910. Ц. 1 р. 50 к.&lt;/center&gt;

Есть поэты и стихи, о которых трудно спорить, — так, очевидна их ненужность и ничтожность. И о таких поэтах очень трудно высказаться. В самом деле, что можно сказать о Гумилеве? Все, что есть ходячего, захватанного, стократно пережеванного в приемах современного стиходелания; все г. Гумилевым с рабской добросовестностью использовано. Раз навсегда решив, что нет пророка кроме Брюсова, г. Гумилев с самодовольной упоенностью, достойной лучшего применения, слепо идет за ним. И то, что у Брюсова поистине прекрасно и величаво, под резцом Гумилева делается смешным, ничтожным и жалким. Есть прекрасная поэма у Брюсова «Раб», г. Гумилев пишет «Царицу»: «Твой лоб в кудрях отлива бронзы, как сталь глаза твои остры. Тебе задумчивые бонзы в Тибете ставили костры. Когда Тимур в унылой злобе народы бросил к их мете, тебя несли в пустынях Гоби на боевом его щите»… Какое ухо не услышит вопля «бонз», когда Гумилев тащил их для рифмы «бронзы»? И хоть Брюсов не брал патента на слово «мета», все же оно, бесспорно, принадлежит ему… У В. Брюсова есть изысканная «нарочитость» рифмы. Большой поэт кокетничает ими, показывая не испорченность своих приемов, г. Гумилев пытается делать то же — и кто не разразится хохотом, прочитав всерьез написанное четверостишие:

Мне суждено одну ''тоску нести'',

Где дед раскладывал пасьянс,

И где влюблялись ''тетки с юности''

И танцевали контраданс&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;.

== Комментарии ==
''Янтарев Ефим'' (наст. имя — Бернштейн Ефим Львович, 1880—1942) — поэт, журналист, издатель «Московской газеты». О его книге «Стихи» Гу­милев писал следующее: «Невозможно ни читать ее, ни говорить о ней. По­пробуйте буквально ни о чем не думать, смотреть, и не видеть того, что вок­руг. В девяноста девяти случаях вам это не удастся. А стихи Е. Янтарева приближают вас к этой отвратительной нирване дешевых меблированных комнат» (ПРП 1910, с. 95). Заметим, что эта рецензия Гумилева была поме­щена в № 6 «Аполлона» за 1910 г., т. е. в мартовском номере (в 1910 г. счет NoNo был смещен к № 1 за 1909 г.), так что рецензия Янтарева могла быть продиктована личными соображениями.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Из ст-ния Гумилева «Старина».

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Ефим Янтарёв]]
[[Категория:Литература 1910 года]]
[[Категория:Критика о «Жемчугах» Н. С. Гумилёва]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Ефим Янтарев]]</text>
      <sha1>c2zn4mz77kjlzl6tgwy9to0anmvtzlk</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>У гроба Н. К. Михайловского (Якубович)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>999913</id>
    <revision>
      <id>5743388</id>
      <parentid>5652427</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:59:00Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[У гроба H. K. Михайловского (Якубович)/ДО]] в [[У гроба Н. К. Михайловского (Якубович)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5652427</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3511" sha1="o8bx1md3bip9j93rdwtroo081eb4e7w" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Петр Филиппович Якубович
| НАЗВАНИЕ              = У гроба Н. К. Михайловского
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1904
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/j/jakubowich_p_f/text_1904_u_groba_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = («С спокойно-мраморным челом…»)
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== У гроба Н. К. Михайловскаго. ===
Съ спокойно-мраморнымъ челомъ, —

Какъ-будто задремавъ случайно, —

Лежитъ онъ, полонъ думы тайной

О чемъ-то важномъ и большомъ.

И вотъ, возноситъ хоръ безстрастный

О немъ послѣднюю мольбу…

Не сонъ ли снится, сонъ ужасный,

Что, мертвый, онъ лежитъ въ гробу?

Онъ мертвъ? Всю жизнь будившій къ жизни!

Сквозь грохотъ бури, ночи мракъ

Свѣтившій горестной отчизнѣ,

Какъ призывающій маякъ!

Не можетъ быть! Мы здѣсь ошибкой…

Вотъ онъ услышитъ нашъ призывъ

И встанетъ съ ясною улыбкой:

«Друзья, не плачьте! Я вѣдь живъ.»

{{***}}

Нѣть! не дойдетъ къ тебѣ стозвучный жизни шумъ,

Ужъ не увидишь ты луча зари желанной!

Ты взоромъ лишь орла, съ вершины гордыхъ думъ,

Провидѣлъ край обѣтованный…

Но подвигъ твой живетъ. Учитель дорогой,

Спи безмятежнымъ сномъ, людскихъ угрозъ не зная!

Въ далекой памяти страны твоей родной

Ты будешь жить, не умирая!

{{right|'''П. Я.'''}}
{{right|''«Русское Богатство»'', ''№ 2, 1904''}}


[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Поэзия 1904 года]]
[[Категория:Пётр Филиппович Якубович]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Петр Филиппович Якубович]]</text>
      <sha1>o8bx1md3bip9j93rdwtroo081eb4e7w</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Н. А. Морозов (Якубович)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>999914</id>
    <revision>
      <id>5743249</id>
      <parentid>5516248</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:35Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[H. A. Морозов (Якубович)/ДО]] в [[Н. А. Морозов (Якубович)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5516248</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="12346" sha1="5bsm1zc7j1y8zb5vlyem96j7conz2i4" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Петр Филиппович Якубович
| НАЗВАНИЕ              = Н. А. Морозов
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1906
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/j/jakubowich_p_f/text_1906_morozov_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== ''Николай Морозовъ''. ===

=== ''Изъ стѣнъ неволи.'' ===
&lt;center&gt;Шлиссельбургскія и другія стихотворенія, съ рисункомъ «Шлисельбургскіе Мотивы» академика И. Е. Рѣпина съ портретомъ автора сфотографированнымъ съ картины художника Я. А. Чахрова и предисловіемъ П. Ф. Якубовича (Мельшина)&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Изд. Н. Е. Парамонова&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;«Донская Рѣчь»&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;въ Ростовѣ на Дону.&lt;/center&gt;

=== Н. А. Морозовъ. ===
Не «разсѣянной рукой бряцаетъ по лирѣ вдохновенной» «рожденный для звуковъ сладкихъ и молитвъ», поэтъ, книжечка стихотвореній котораго — передъ вами, читатель. Сила этихъ стиховъ не въ нарядной, блестящей формѣ, не въ упоительномъ звонѣ рифмъ, не въ роскоши и разнообразіи образовъ и мотивовъ, словомъ, — не въ томъ, что принято называть «свободной поэзіей». Вчитайтесь, вдумайтесь въ нихъ, — и вы забудете всѣ обычныя мѣрки эстетической критики.

… Дѣло прочно,

Когда подъ нимъ струится кровь!

А передъ вами, читатель, именно такое дѣло-слово. Здѣсь каждый стихъ, каждая рифма омочены живой сердечной кровью, освящены годами великихъ жертвъ и страданій. И когда самъ авторъ скромно говоритъ о себѣ:

Нѣтъ, не рожденъ поэтомъ я!

Средь грезъ и рифмъ забыться

Я не могу, —

его заявленіе нимало не вліяетъ на насъ расхолаживающимъ образомъ: мы всетаки съ неизъяснимымъ волненіемъ перелистываемъ эту книжку стиховъ, ища въ нихъ отзвуковъ великой героической борьбы за счастье и волю родного народа.

Николай Александровичъ Морозовъ родился 25 іюня 1854 года. Мать его была крестьянка, а отецъ — богатый ярославскій помѣщикъ стародворянскаго рода. Уже весной 1874 года 19-лѣтній Морозовъ, находясь въ одномъ изъ старшихъ классовъ гимназіи, увлеченъ былъ могучимъ потокомъ тогдашняго движенія русской молодежи «въ народъ» и, со всѣмъ пыломъ юности, отдался проповѣди идей соціализма среди крестьянъ и рабочихъ. Его постигла участь сотенъ и тысячъ современныхъ ему юношей и дѣвушекъ: ровно годъ спустя онъ, послѣ полугода жизни за границей въ эмиграціи, былъ арестованъ и, въ качествѣ опаснаго государственнаго преступника, цѣлыхъ три года провелъ въ одиночномъ тюремномъ заключеніи. Освобожденный затѣмъ по суду (такъ называемый «Большой процессъ»), онъ тотчасъ же принужденъ былъ скрыться, перейти на «нелегальное положеніе», такъ какъ полиція собиралась административнымъ порядкомъ отправить его въ ссылку…

Послѣ новыхъ попытокъ работать въ народѣ, Николай Александровичъ поселился въ Петербургѣ и редактировалъ вмѣстѣ съ другими лицами революціонные журналы: «Земля и Воля», «Народная Воля» и «Листокъ Земли и Воли». Когда 17 февраля 1880 г. типографія, въ которой печатались два послѣдніе журнала, была арестована, онъ уѣхалъ за-границу и провелъ около года въ научныхъ занятіяхъ, а также въ редактированіи (вмѣстѣ съ Лавровымъ и Гартманомъ) «Русской соціально-революціонной Библіотеки». Наконецъ, 28 января 1881 г., возвращаясь обратно въ Россію, Н. А. былъ арестованъ на прусской границѣ и преданъ суду за принадлежность къ партіи Народной Воли. Судъ состоялся годъ спустя. Со многими другими товарищами Морозовъ приговоренъ былъ сенатомъ къ вѣчной каторгѣ. Однако, вмѣсто назначенной по «закону» каторги, народовольцамъ — и въ томъ числѣ Морозову — пришлось томиться безъ срока въ одиночномъ заключеніи, сначала въ страшномъ Алексѣевскомъ равелинѣ, а потомъ (съ августа 1884 года) въ Шлиссельбургской крѣпости. Большинство его товарищей погибло въ этихъ тюрьмахъ отъ цынги, чахотки или сумасшествія… Но Николай Александровичъ вынесъ всѣ выпавшія на его долю мучительства и дождался амнистіи 21 октября 1905 года, вернувшей его, наконецъ, къ жизни и свободѣ.

Такимъ образомъ, со дня второго ареста онъ провелъ въ тюрьмѣ — безъ нѣсколькихъ лишь мѣсяцевъ — ''25 лѣтъ'', а если прибавить къ этой цыфрѣ и тѣ три года, которые онъ просидѣлъ въ заключеніи еще раньше, по большому процессу, то выходитъ, что ''28 лѣтъ'' жизни Н. А. Морозова прошли подъ душными сводами крѣпостныхъ казематовъ!..

Даже минута, какъ вѣчность, долга

Въ этой каморкѣ въ четыре шага, — *)

*) Пишетъ самъ Николай Александровичъ.

а здѣсь подобныхъ, «минутъ — вѣчностей» невозможно счесть…

Но, что поразительнѣе всего: человѣкъ, на долю котораго выпалъ столь тяжкій крестъ, вернулся на волю не разрушеннымъ душевно инвалидомъ, не мрачнымъ и озлобленнымъ мизантропомъ, а въ полномъ блескѣ своихъ умственныхъ и душевныхъ качествъ, съ тѣмъ же богатымъ запасомъ любви къ людямъ, какой отличалъ его и когда-то, въ ранней молодости.

Гдѣ же почерпнулъ онъ силы для такого подвига? Въ несокрушимой вѣрѣ въ правоту своего дѣла. Трогательная черта: сидя въ своей мрачной кельѣ, откуда вѣроятнымъ представлялся лишь одинъ выходъ — на тюремное кладбище, Николай Александровичъ не свою долю считалъ тяжелой, а тѣхъ друзей, которые на свободѣ продолжали борьбу за освобожденіе родины.

Тяжкій крестъ привелось вамъ принять,

Легкій жребій мнѣ выпалъ на долю:

Трудно жить и бороться за волю,

Но легко за нее умирать!

Скромность оцѣнки своего подвига — общая черта героевъ «Народной Воли». Преклониться они готовы лишь передъ тѣми, кто до конца довелъ свой крестный путь…

Могилы павшихъ товарищей — величайшая святыня для нашего поэта, первый и главный источникъ, изъ котораго онъ почерпаетъ свои утѣшенія и свою бодрость. Въ жизненной тьмѣ шелъ онъ, тщетно отыскивая «къ правдѣ путь далекій», а съ этихъ великихъ могилъ

.... любви нетлѣнный пламень

Ему дорогу освѣтилъ,

И не споткнулся онъ о камень

Въ хаосѣ зла и темныхъ силъ!

Спб., 16 марта 1906 г.

{{right|'''Л. Мельшинъ (П. Якубовичъ).'''}}

Многія стихотворенія автора затерялись въ различныхъ мѣстахъ заключенія и не могли быть возстановлены имъ по памяти, другія нельзя было помѣстить по современнымъ цензурнымъ условіямъ, а въ помѣщенныхъ здѣсь нѣкоторыя строфы пришлось исключить, или замѣнить варіантами по тѣмъ же причинамъ.

[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Пётр Филиппович Якубович]]
[[Категория:Литература 1906 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Петр Филиппович Якубович]]</text>
      <sha1>5bsm1zc7j1y8zb5vlyem96j7conz2i4</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Письмо к А. Х. Христофорову (Ядринцев)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1000089</id>
    <revision>
      <id>5743336</id>
      <parentid>5341962</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:08Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Письмо к А. X. Христофорову (Ядринцев)]] в [[Письмо к А. Х. Христофорову (Ядринцев)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5341962</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="20149" sha1="oamoxlrgfpr0s8anba2vbkic2e00slj" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Михайлович Ядринцев
| НАЗВАНИЕ              = Письмо к А. Х. Христофорову
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1885
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/j/jadrince_n_m/text_1885_pismo_hristoforovu.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
Литературное наследство Сибири, том 5

Новосибирск, Западно-Сибирское книжное издательство, 1980.

=== Н. М. ЯДРИНЦЕВ — А. Х. ХРИСТОФОРОВУ ===
Александр Христофорович Христофоров (1838—1913) — участник революционного движения 60-х годов, член тайного общества «Земля и воля», за участие в студенческих беспорядках исключен из Казанского университета и выслан в Саратов, где продолжал заниматься революционной пропагандой; после второго ареста выслан в Шенкурск Архангельской губ. В 1875 г. эмигрировал за границу и начал в Женеве издавать газ. «Общее дело» (1877—1890), ее главные участники — П. Б. Струве, В. А. Зайцев, Н. А. Белоголовый.

С А. Х. Христофоровым Н. М. Ядринцев познакомился в ссылке, в Шенкурске&quot; и своих воспоминаниях он называл его «милейшим человеком», «философом». Зарегистрирован один случай выступления Н. М. Ядринцева в газете «Общее дело» (1885), видимо, потому, что газета большого влияния не имела и не могла сравниться с авторитетом и влиянием герценовского «Колокола». Об этом откровенно и говорит Н. М. Ядринцев в предлагаемом письме к А. Х. Христофорову, разумеется, с более широкими обобщениями — речь идет об оценке всей зарубежной русской прессы.

{{right|''[Магдебург, 22(10) августа 1885 г.]''}}

Перевалив русскую границу и хватая в Берлине первую русскую свободную газету, ждешь нетерпеливо, что говорит она, как щучит голос свободного русского человека в Европе. Как смотрит он на свои дела и чужие? В то же время русский человек хватает и европейские газеты, сравнивает и получает странное впечатление. Европейская газета действительно политическая газета. Широко охватывает она мир своим взором, события, превратности, она следит за политическим пульсом всего мира. Эти газеты — действительно сила, и каждая составляет потребность европейского читателя.

Что же такое русская газета за границей? Есть ли это тоже газета политическая, охватывающая европейские события и вопросы со своей точки зрения?.. Замечают ли другие представители европейской печати политический русский орган, перепечатывают ли его, читают ли? Словом, где сила, где влияние свободной русской печати в Европе? Сколько лет прошло, как Герцен&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; положил основание газете? Спрашивали ли себя русские за границей, какие успехи сделала с того времени русская политическая печать и Европе? Ведь можно было бы ожидать большой политической газеты, охватывающей европейские и русские дела, как делали другие представители европейской печати. Отчего же такой газеты не создалось? Она могла быть даже на французском, на немецком языках рядом с русским и конкурировать с большими европейскими газетами. Ведь за границей столько «русских политиков», не правда ли?

Но, увы! Русский заезжий наталкивается совсем на особую форму и род русской печати за границей. Поражает именно форма газет и даже брошюр. Это не европейские произведения, печатаемые для всемирной публики, нет! Это, как видно, издания русских людей для русских же, нечто доморощенное, где дело идет исключительно о русских делах. Прекрасно! Можно бы примириться. Но является вопрос: много ли у этой печати читателей? Ведь в Россию номер-то газеты заграничной так трудно провезти, что с трудом он попадает. Сколько любитель страха натерпится, сколько голову поломает! Какой подъем духа должен быть для этого! Бисмарк&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; за это время целую дипломатическую комбинацию сообразит, ученый за это время ньютонов бином выдумает, немец книжку напишет, а русский, прошлявшийся месяца три за границей, все время изобретает, как чрез Вержболово&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; газетный лист провезти, и все-таки струсит перед въездом.

На улицах Берлина стоит английский репортер и собирается пустить в Лондон депешу в 300 слов; депутат рейхстага готовит целую речь; между лицами разных наций идут толки то о международных конгрессах, то о грядущих политических событиях, а два русских стоят и беседуют: «Я тоже долго думал и полагаю теперь спрятать ее в подштанники». (Это свободную-то прессу!) Разговор только что из Берлина, свежий! Такова наша судьба!

Но когда русский едет вперед, он, конечно, с жадностью и без трепета берет русскую и заграничную газету (лицевой лист которой почему-то отцвел в берлинской лавке). Представляете ли Вы ощущение русского при чтении русской газеты за границей, его ожидания и т. д.?.. Ведь газета должна на него повеять чем-то другим, взять читателя за нерв, дать ему немного смелости духа и ободрения мысли. Ведь у этого русского человека, переехавшего границу, нервное напряжение чувств и головы! Он вырвался, как сумасшедший. Голова кружится, сердце стучит. Переезжая границу, он нечто пережил. Масса мыслей, дум и чувств хлынула, как из запертого сдавленного сосуда. ''V'' многих стоит вопрос: «Вернуться или не вернуться?» Русская тоска, русский измор еще точит душу. Ведь русский человек только что простился с «конягой» (сказка о коняге Щедрина. — «Русские ведомости»)&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Ах, коняга, коняга! Образ его только что мелькнул вон там на полосе пашни. Все такой же он — с сохой, серенький, согбенный, покорный; безнадежность в глазах и отсутствие, вероятно, всякой идеи в голове. Сколько тоски, негодования, злобы и самых противоположных чувств порождает этот образ! Вечно одинаковый, бесконечно несчастный, он остается рельефен и потрясает, как картина Спасителя на кресте. Но он же со своей загадочной покорностью и неподвижностью заставляет кипеть и негодовать против него!&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Шутка сказать — мыслящему человеку, охватившему жизнь мира и посвященному в область идей, человеку, узнавшему лучшие человеческие идеалы, свет и грядущее человечества, рвущемуся к нему всей душой, — быть связанным одними путами с «конягой» и еще никогда не посетовать на него! Коняга несчастен, ужасно несчастен, но он ведь не испытал еще одного неучастия — нравственных мук. И тем не менее, после минутного негодования, негодования и злобы (скорбь на почве исторического и взгляда) является сердечная жалость к этому «коняге». Рыдание у пучит еще тогда, когда уже вагон несет вас в волшебной обстану иже среди мягкого климата культурных полей, в туннелях и вокзалах блестящих городов. Этот образ стоит не затмеваемый дворцами столиц, блестящей толпой, разнообразием цивилизации, в душе звучат неизгладимые чувства и ноты, когда вы сидите и слушаете оркестр немецкой музыки со своим Бетховеном. И эти старые ноты так неожиданно выплывают, так бьют на нервы, что русский человек совсем падает духом.

Вот кругом какой здоровый, краснощекий, цветущий и бодрый культурный мир (хотя и бюргерский), а русский человек, точно больной, с испорченной печенью. Он приехал искать в Европе разгадки сфинкса, бодрости духа; в мировой шири в мировой жизни найти облегченье, утешенье и веру. Довольно он натосковался со своим «конягой», намыл и изныл до того, что получил твой&quot; или «чахотку». И вот, какой же его голос встречает, какая нота звучит от тех, кто живет на свободной почве и в мире европейских политических интересов? Все тот же плач Иеремии&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, псе та же «Дубинушка», то же горькое-горькое нытье, и та же тоска, и та же безысходность. «Бедный народ!» («Общее дело», № 74, стр. 3). Да, бедный коняга!

— А ну еще немного, подлец, понатужься! — несется с другой стороны ласкательно.

Когда поднимаетесь на высокую гору, глаз старается жадно охватить шире и шире горизонт. Когда шагнешь в мир цивилизации, хочется уловить глазом ее прогресс, увидеть даль, проследить, куда бежит локомотив европейской философии. В русской печати думаешь встретить отчет о европейской науке и философии. Я перечитываю листы русской газеты («Cause GИnИrale»&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;) и встречаю ''своих.'' «Моя религия» графа Л. Н. Толстого. Знакомые лица! Но зачем только ''моя'', ''наша'', ''наша!'' Все русское общество уже увлечено этой философией. Нам надо только всем сблизиться. Остается составить ''конгресс'' из г-на Коробова&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; и других, в заключение купить паникадило и ладану (это не ''наша'' философия; начиная с Гоголя, кончая Достоевским). Зачем только все это за границей печатать? Немного осторожности — и все это можно [напечатать] дома. Дело безобидное&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;. Ведь результат будет: отслужить у Иверской «Миром Господу…»

P. S. После двух дней в Берлине попал нечаянно в Магдебург, хорошо, что еще не в Нюрнберг. Опоздал на поезд и теперь сижу в дрянной гостинице. Вечером выеду в Висбаден. Узнаете?!&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;

22(10) августа 1885 г.

''Автограф письма неизвестен. Печатается по публикации его в газ. «Сибирская жизнь». 1910, № 107. В примечании сказано, что письмо печатается полностью. Однако не сохранены ни обращение, ни подпись. Отдельные слова всюду подчеркнуты автором.''

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; А. И. Герцен открыл первую «вольную типографию» в 1853 г., газ. «Колокол» выходила с 1857 г.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Бисмарк Отто (1815—1898) — немецкий политический деятель, канцлер.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Вержболово — станция на российско-германской границе.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; «Русские ведомости» — газета выходила с 1863 по 1918 г. в Москве Сказка М. Е. Салтыкова-Щедрина «Коняга» опубликована в 1885 г. в № 70 от 13 марта.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; «Кипеть и негодовать» против «коняги» — взгляд, навеянный позицией М. Е. Салтыкова-Щедрина, который к этому времени не идеализировал крестьянство, не возлагал на него исключительных надежд.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Имеется в виду библейское сказание о плаче Иеремии. В переносном смысле — горькое сетование, рыдание, жалоба.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Речь идет о газ. «Общее дело». В ней была опубликована статья Л. Н. Толстого «В чем моя вера?» (1885, № 73). Статья была запрещена в России и вышла в Париже под названием «Ma religion» (1885), т. е. «Моя религия» в переводе Л. Д. Урусова, просмотренном Л. Н. Толстым.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Коробов Александр Михайлович (ок. 1845 — ок. 1900) — бывший пермский врач, в 1885—1887 годах издавал в Женеве «Вестник правды» религиозно нравственного направления.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Произведения Л. Н. Толстого запрещали. Так, в январе 1885 г. не дозволена цензурой статья «Так что же нам делать?» Следовательно, дело было не столь безобидным, как полагал Ядринцев.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Был период, когда А. Х. Христофоров жил в Висбадене.

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Переписки]]
[[Категория:Эпистолярий]]
[[Категория:Николай Михайлович Ядринцев]]
[[Категория:Литература 1885 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Михайлович Ядринцев]]</text>
      <sha1>oamoxlrgfpr0s8anba2vbkic2e00slj</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Сочинения К. Н. Батюшкова. Изданы П. Н. Батюшковым/РМ 1887 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1001056</id>
    <revision>
      <id>5743377</id>
      <parentid>5706494</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:49Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Сочинения K. Н. Батюшкова. Изданы П. Н. Батюшковым/РМ 1887 (ДО)]] в [[Сочинения К. Н. Батюшкова. Изданы П. Н. Батюшковым/РМ 1887 (ДО)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5706494</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="19224" sha1="quipcbaa575od7x9nxwmj0qndzp5m7k" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = 
| НАЗВАНИЕ              = Сочинения [[Константин Николаевич Батюшков|К. Н. Батюшкова]]. Изданы П. Н. Батюшковым…
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = [[Русская мысль]], 1887, кн. VI
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/b/batjushkow_k_n/text_1887_sochineniya_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 3
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
'''Сочиненія К. Н. Батюшкова. Изданы П. Н. Батюшковымъ. Со статьею о жизни и сочиненіяхъ К. Н. Батюшкова, написанною Л. Н. Майковымъ, и примѣчаніями, составленными имъ же и В. И. Саитовымъ. Три тома'''. Спб., 1887 г., Цѣна 15 р. Въ истекшемъ маѣ мѣсяцѣ исполнилось сто лѣтъ со дня рожденія Константина Николаевича Батюшкова, высокоталантливаго поэта, рано похищеннаго у русской литературы тяжелымъ душевнымъ недугомъ. Ко дню столѣтія рожденія поэта братомъ покойнаго, Помпеемъ Николаевичемъ Батюшковымъ, выпущены въ свѣтъ его ''Сочиненія'' въ безукоризненно образцовомъ изданіи, равнаго которому, по полнотѣ, обработанности и внѣшнему изяществу, мы не знаемъ въ русскомъ книжномъ дѣлѣ, кромѣ ''Сочиненій Г. Р. Державина'', изданныхъ академіей наукъ. Почти половина перваго тома (360 стр. in 4°) занята превосходною статьей Л. Н. Майкова ''О жизни и сочиненіяхъ Н. Батюшкова.'' въ ней авторъ изображаетъ жизнь покойнаго поэта «съ достаточною обстоятельностью, — какъ значится въ предисловіи къ изданію, — и, притомъ, въ связи со всѣмъ умственнымъ и общественъ Нинъ движеніемъ его времени — славной эпохи нашихъ военныхъ доблестей, подъема народнаго духа и честнаго, безкорыстнаго стремленія къ творчеству въ области роднаго слова». Мы позволимъ себѣ вышеприведенныя слова: «съ достаточною обстоятельностью» — замѣнить болѣе подходящимъ, по нашему мнѣнію, выраженіемъ — съ совершенною полнотой. Въ изображеніи г. Майкова личность К. Н. Батюшкова является передъ нами съ такою ясностью, болѣе которой нельзя Уже ничего требовать отъ біографіи. Съ такою же отличною живостью и съ умѣніемъ подбирать факты изображены общественная жизнь того времени, т.-е. начала нынѣшняго столѣтія, участіе, которое принималъ въ ней Батюшковъ, его отношенія къ выдающимся людямъ, имѣвшимъ рѣшающее вліяніе на развитіе нашей литературы, языка и самосознанія: къ М. Н. Муравьеву, А. Н. Оленину, И. М. Муравьеву-Апостолу, Н. И. Гнѣдичу, В. А. Озерову, В. А. Жуковскому, кн. П. А. Вяземскому, Н. М. Карамзину, А. И. Тургеневу и мн. др., къ литературнымъ кружкамъ, извѣстнымъ подъ именами ''Вольнаго общества любителей словесности'' и ''Арзамаса.'' Въ оцѣнкѣ значенія Батюшкова, какъ писателя, его біографъ говоритъ: &quot;Батюшковъ былъ ближайшимъ предшественникомъ Пушкина въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ. Совершенство пушкинскаго стиха было подготовлено мастерскимъ стихомъ Батюшкова. Скажемъ болѣе: не равняя дарованія обоихъ поэтовъ,; нельзя не признать нѣкоторыхъ общихъ чертъ въ характерѣ ихъ творчества «Пушкинъ, — говорятъ намъ, — внесъ въ наше образованіе! начало художественное, начало чистой поэзіи… Пушкинъ… впервые! въ исторіи нашего умственнаго образованія коснулся того, что составляетъ основу жизни, коснулся индивидуальнаго, личнаго существованія. Русское слово, въ лицѣ Пушкина, нашло путь къ жизни и пріобрѣло способность выражать дѣйствительность въ ея внутреннихъ источникахъ. До него поэзія была дѣдомъ школы; послѣ него она стала дѣломъ жизни, ея общественнымъ сознаніемъ». «Но, — продолжаетъ г. Майковъ, — еще до Пушкина Жуковскій и Батюшковъ выходили уже на тотъ путь, по которому такъ побѣдоносно прошелъ онъ. Оба они стремились освободить нашу поэзію отъ вліянія школы, и оба не безъ успѣха… Батюшковъ, какъ позже Пушкинъ, стремился найти основу для своего творчества въ дѣйствительности, въ непосредственномъ кругѣ своихъ впечатлѣній». Переходя затѣмъ къ языку Батюшкову и отражая упрекъ «въ недостаткѣ народности» въ его поэзіи, біографъ! его пишетъ: «За то непосредственное хранилище народности, русскій языкъ, является въ его рукахъ послушнымъ уже орудіемъ: искусство владѣть имъ никому изъ современниковъ, кромѣ Крылова, не было доступно въ такой мѣрѣ, какъ Батюшкову». Какъ на образецъ «простой поэтической рѣчи», авторъ указываетъ на сказку ''Странствователь и домосѣдъ'', которую онъ ставитъ на ряду съ баснями Крылова. Въ этомъ есть нѣкоторая доля преувеличенія, и, по нашему мнѣнію, вышеназванной сказкѣ правильнѣе было бы отвести среднее мѣсто между баснями Хемницера и баснями Крылова. За то біографъ Батюшкова совері шенно правъ, когда говоритъ: «Какъ въ дѣйствительной жизни Батюшковъ обнаружилъ способность только къ поэтическому творчеству, такъ изъ искусствѣ онъ былъ чистымъ художникомъ. Онъ не хотѣлъ знать за собою никакого другаго призванія, а за искусствомъ не признавалъ практическихъ цѣлей, но ясно понималъ его высокое, облагораживающее и потому полезное значеніе. Сознательность поэтическаго творче^ ства составляетъ его отличительную черту. И въ этомъ отношеній Батюшковъ стоялъ впереди большинства литературныхъ дѣятелей своего времени и былъ ближе, чѣмъ къ нимъ, къ слѣдующему поколѣнію писателей». Въ высокой степени любопытны и для пониманія значенія Батюшкова важны его прозаическія произведенія (второй томъ его ''Сочиненій)'' и между ними: ''Нѣчто о поэтѣ и поэзіи'' (1815 г.), ''Рѣчь'' о ''сліяніи легкой поэзіи на языкъ'', прочитанная въ 1816 г. въ обществѣ любителей россійской словесности въ Москвѣ. Въ первой изъ этихъ статей К. Н. Батюшковъ говоритъ, между прочимъ, что «изученіе правилъ, безпрестанное и упорное наблюденіе изящныхъ образцовъ недостаточны» для того, кто чувствуетъ въ себѣ призваніе быть поэтомъ. &quot;Надобно, — поясняетъ онъ, — чтобы вся жизнь, всѣ тайныя помышленія, всѣ пристрастія клонились къ одному предмету, и сей предметъ долженъ быть искусство: поэзія требуетъ ''всею'' &quot;. Изъ этого

Батюшковъ выводитъ такое правило: «живи, какъ пишешь, и пиши какъ живешь, иначе всѣ отголоски лиры твоей будутъ фальшивы». И нѣсколько далѣе: «жить въ обществѣ, носить на себѣ тяжелое ярмо должностей, часто ничтожныхъ и суетныхъ, и хотѣть согласовать выгоды самолюбія съ желаніемъ славы есть требованіе истинно суетное. Что образъ жизни дѣйствуетъ сильно и постоянно на талантъ, въ томъ нѣтъ сомнѣнія». Мысли эти нашли себѣ самое разительное подтвержденіе въ судьбѣ самого ихъ высказавшаго поэта: желаніе согласовать запросы самолюбія и честолюбія съ жаждою славы, на достиженіе которой вправѣ былъ претендовать его талантъ, было источникомъ многихъ страданій для нашего поэта, сильно мѣшало развитію его таланта и, въ связи съ другими обстоятельствами, было причиной тому, что его литературная дѣятельность прекратилась на тридцать четвертомъ году его жизни столь насчастнымъ образомъ. Конечно, зародыши душевнаго недуга таились въ немъ значительно раньше, будучи унаслѣдованы имъ отъ матери и дяди; быть можетъ, въ этой наслѣдственности и должно искать причину постояннаго недовольства, всегдашней неудовлетворенности, обидчиваго честолюбія, раздражавшагося отъ неполученія таза или ордена, подозрительности, видѣвшей во всемъ возни недруговъ, несуществовавигія гоненія и т. под.

Послѣднее произведеніе Батюшкова: ''Изреченіе Мельхиседека'' помѣчено 1821 г.; но и въ предшествовавшіе два года, въ 1820 и 1819 гг., имъ написано всего четыре небольшихъ стихотворенія. Собственно же конецъ литературной дѣятельности К. Н. Батюшкова долженъ быть отнесенъ къ 1817—18 гг. Помѣщенныя въ концѣ втораго тома замѣтки Батюшкова, названныя имъ: ''Чужое — мое сокровище'', писаны въ 1817 г. не для печати. Въ нихъ особеннаго вниманія заслуживаетъ небольшой отрывовъ, въ которомъ поэтъ изображаетъ самого себя, повидимому, довольно близко къ тому, чѣмъ онъ былъ въ дѣйствительности, если откинуть, конечно, нѣкоторыя преувеличенія. Весь третій токъ занятъ письмами Батюшкова. И тутъ можно сказать, что въ 1819 г. кончается его переписка, такъ какъ съ 1820 по 23 годъ имѣется всего два письма къ Гнѣдичу, остальныя пять писаны къ нашему посланнику въ Римѣ, при которомъ служилъ Батюшковъ, къ гр. Нессельроде и къ Перовскому; это чисто-дѣловыя письма. А послѣднее изъ ихъ, къ Н. И. Перовскому, настолько уже носить печать умственнаго разстройства, что могло бы и не появляться въ полномъ собраніи ''Сочиненій'', равно какъ и всѣ ''Письма, замѣтки и'', ''писанные во вредушевной болѣзни'', выдѣленные издателемъ въ особую группу въ третьемъ томѣ. Всѣхъ такихъ «писемъ, замѣтокъ и стиховъ» напечатано 16 нумеровъ. На читателя этотъ писаный бредъ омраченнаго разсудка производитъ тяжелое и непріятное впечатлѣніе, ничѣмъ, къ тому же, не искупаемое, такъ какъ по этимъ письмамъ и пр. нельзя себѣ составить даже никакого понятія о болѣзни К. Н. Батюшкова, ни о томъ, были ли у него періоды просвѣтленія. К. Н. Батюшковъ скончался 7 іюля 1855 г. въ Вологдѣ, слѣдовательно, 68 лѣтъ отъ роду, изъ которыхъ около 35 лѣтъ провелъ въ положеніи умопомѣшаннаго. Первыя его поэтическія произведенія относятся въ 1802 г., послѣднія, какъ уже мы сказали, — къ 1817 или 18 годамъ. Такимъ образомъ, дѣятельность этого выдающагося писателя была прервана очень рано, въ ту пору, когда его несомнѣнно крупный талантъ едва я еще могъ достигнуть полной зрѣлости и проявиться во всей своей силѣ, чему постоянною помѣхой, помимо всѣхъ другихъ обстоятельствъ, тужила болѣзненная хандра и мрачное настроеніе духа, предвѣстники тяжкаго недуга, проявленіе которыхъ замѣтно уже въ молодыхъ годахъ. При всемъ этомъ имя К. Н. Батюшкова занимаетъ въ исторіи нашей литературы одно изъ первенствующихъ мѣстъ, — не даромъ Пушкинъ называлъ Батюшкова «своимъ учителемъ».

Съ лежащему передъ нами изданію ''Сочиненій К. И. Батюшкова'' приложены: отлично исполненный портретъ поэта, нѣсколько снимковъ съ его же портретовъ, имъ &lt;sub&gt;/&lt;/sub&gt;самимъ набросанныхъ карандашомъ, факсимиле его рукописи и снимки съ обложекъ первыхъ двухъ изданій его произведеній. Примѣчанія и комментаріи, приложенные къ каждому тому и составленные Л. Н. Майковымъ и В. И. Саитовымъ, представляютъ собою въ высшей степени почтенный и образцовый трудъ. Заканчивая нашъ отзывъ, мы не можетъ не сказать: вотъ какъ слѣдовало бы издавать произведенія выдающихся русскихъ писателей, вотъ въ какомъ видѣ желательно было бы имѣть собранія сочиненій Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Жуковскаго и др.

[[Категория:Публикации в журнале «Русская мысль»]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Литература о Константине Николаевиче Батюшкове]]
[[Категория:Публицистика 1887 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Константин Николаевич Батюшков]]</text>
      <sha1>quipcbaa575od7x9nxwmj0qndzp5m7k</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>А. Т. Аверченко (Венский)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1001237</id>
    <revision>
      <id>5743240</id>
      <parentid>5648567</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:26Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[A. T. Аверченко (Венский)]] в [[А. Т. Аверченко (Венский)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5648567</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="10985" sha1="pe8i09qiprve2p88glbabhkrh5ns7t0" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Евгений Венский
| НАЗВАНИЕ              = А. Т. Аверченко
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1913
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/w/wenskij_e/text_1913_averchenko.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
Аверченко А. Т. Собрание сочинений: В 13 т.

Т. 4. Чёрным по белому

М., Изд-во «Дмитрий Сечин», 2012.

&lt;center&gt;A. T. АВЕРЧЕНКО&lt;/center&gt;

Аверченко — магнит «Вены». Где Аверченко — там хохот, грохот, веселье, озорства и компания.

Юморист живет рядом с «Веной», всего только через дом, и не было того дня, чтобы он не зашел в ресторан.

Сатириконцы напрасно ищут днем своего «батьку», трещат в телефон, рыщут на извозчиках и моторах, из редакции в контору, в типографию, в театр, на квартиру.

Где он пропадает — неизвестно.

Но вечером Аверченко найти — штука не хитрая. По простоте души, как медведь, он ходит одной тропой, и всегда по вечерам его можно поймать в «Вене». Тут он не увильнет ни от начинающего сатирика, ни от ловкого издателя, ни от южанина антрепренера, и сатириконского батьку тут можно брать простыми руками.

Иногда русский Твен приходит один. Тогда его со всех сторон облипают, как мухи, не сатириконцы, его верноподданные, а просто беллетристы, поэты, артисты и художники.

Но большей частью он является во главе шумной, остроумной, грохочущей компании сатириконцев.

Тут — поэт людского безобразия, человеческой пошлости и пакости — высокий, тонкий, сдержанный Ре-Ми; шумный, гремящий «коновод» «Галчонка» Радаков, вечно веселый, всегда остроумный, всегда жизнерадостный; скромный молчаливый Юнгер; экспансивный Яковлев; встрепанный, словно только что сброшенный с постели, с ядовитым лицом В. В. Воинов; худой, тонкий, язвительный П. П. Потемкин; В. В. Князев; изящный, умный, шаловливый К. М. Антипов (Красный); флегматичный Г. А. Ландау; Е. В.; Е. Х…

Сатирическая компания сразу занимает три-четыре столика, и немедленно же начинается несмолкаемый «дебош». Остроты, эпиграммы, каламбуры сыпятся как из громадного мешка. Одно пустяшное замечание, движение рукой, поза — все дает тему для остроумия, — легкого, свободного, не натянутого.

Стихами сатириконцы говорят как прозой.

Кто-то уронил часы под стол, поднял их и стал рассматривать. Красный серьезно дает рифмованный совет:

«Теперь излишни ох и ах.

Но и дурак, ведь каждый ведает:

Стоять возможно на часах,

Но наступать на них не следует».

Князев сообщает, что на днях у него выходит книга о народной поэзии-частушке. Батька благодушно поощряет:

«Твое творенье, милый друг,

Достойно всяких восхищений,

Недаром все кричат вокруг,

Что это целый воз хищений.»

Шум вокруг столика стоит невообразимый. Голос Радакова слышен чуть не до выхода.

Художники, между тем, в балагурстве и празднословии обсуждают темы и рисунки для следующего номера, поэты и прозаики выслушивают «проказы» батьки… Совершенно незаметно, шутя, составляется номер. Каждый знает, что ему нужно приготовить к четвергу.

Красный вскользь сообщает о том, что едет в Харьков в кабаре «Голубой Глаз».

Батька высказывает соображение:

— Значит харьковцы увидят бревно в своем «глазу»…

И оба чокаются ликером.

Прибывает публика после спектаклей. Разговор в зале становится общим. Остроты и экспромты летят из угла в угол и покрываются дружным хохотом.

Декадентский поэт читает свои новые стихи, и заканчивает:

«Мои стихи уйдут в века»…

Сатириконский батька и тут добродушно кивает головой, но поправляет декадента-приятеля:

«Твои стихи уйдут в века»

Сказал ты это молодецки.

Но эти самые «W. К.»

Пиши ты все же по-немецки&quot;.

В интимном кружке на участников иногда нападает «стих» Кузьмы Пруткова, и тогда сверкают оригинальные афоризмы и блестки остроумия, на что особенно щедр сатириконский батька.

«Храни заветы старины, —

Носи со штрипками штаны»…

советует он В. К—ву, сидящему в слишком коротких брюках. Дает общее наставление, смеется глазами, но, как истый хохол-юморист, имея совершенно серьезное лицо:

«Когда тебе безмерно любы

Литавры, лавры и почет, —

Ты вынь глаза, возьми их в зубы

И плавно двигайся вперед»…

Вася Регинин сентенциозно замечает:

«Наплюй на жизнь слепых кротов,

Люби изломы линий,

Люби игру живых цветов,

А между ними «Синий»…

Гасят люстры и лампионы. Но никто еще не хочет уходить по домам. Все медлят. Нужны усиленные просьбы самого Ивана Сергеича, и только напоминание о том, что официанты устали и барышни за буфетом падают от усталости, заставляет юмористов, беллетристов и поэтов подняться с насиженных мест.

На дворе бурлит вьюга. За снегом холодно мигают фонари. Несколько извозчиков и моторов нагружаются к Ходотову. Богема собирается куда-то на Фонтанку в чайную варить свежую уху с поплавка, остальные мирно разъезжаются по домами

Сатириконцы с несмолкаемым хохотом провожают своего батьку до его подъезда и садятся в моторы.

{{right|''(Из книги Десятилетие ресторана «Вена», СПб., 1913)''}}

&lt;center&gt;КОММЕНТАРИИ&lt;/center&gt;

Впервые: Десятилетие ресторана «Вена». Литературно-художественный сборник. СПб., 1913.

Очерк принадлежит перу Евгения Венского (Евгения Осиповича Пяткина, 1884—1943), поэта, пародиста, прозаика.

Печатается по данному сборнику, любезно предоставленному составителю Марией Вилковой, дочерью Анатолия Сергеевича Иванова (1941—2011), литературоведа, библиофила, эссеиста, мемуариста.

[[Категория:Очерки]]
[[Категория:Мемуары]]
[[Категория:Евгений Венский]]
[[Категория:Литература 1913 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Евгений Венский]]
[[Категория:Литература об Аркадии Тимофеевиче Аверченко]]</text>
      <sha1>pe8i09qiprve2p88glbabhkrh5ns7t0</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Бахтин М. М. Проблемы творчества Достоевского (Бем)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1002083</id>
    <revision>
      <id>5743235</id>
      <parentid>5588747</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:21Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[(Рец. на кн.:) Бахтин M. M. Проблемы творчества Достоевского (Бем)]] в [[(Рец. на кн.:) Бахтин М. М. Проблемы творчества Достоевского (Бем)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5588747</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="15704" sha1="8s00qb0cp4u2almque3cfr5zb1gdq0g" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Альфред Людвигович Бем
| НАЗВАНИЕ              = (Рец. на кн.:) Бахтин М. М. Проблемы творчества Достоевского
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1929
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/b/bem_a_l/text_1929_bahtin.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== &lt;Рец. на кн.:&gt; Бахтин М. М. Проблемы творчества Достоевского &lt;br&gt;Л.: Прибой, 1929 ===
М. М. Бахтин: Pro et contra

''Личность и творчество М. М. Бахтина в оценке русской и мировой гуманитарной мысли''

Антология. Том I

Издательство Русского Христианского гуманитарного института

Санкт-Петербург 2001

Первая часть книги дает новую концепцию того типа романа, который был создан Достоевским, вторая посвящена стилистике Достоевского. Большое достоинство работы — ее цельность и продуманность. Мешает только предисловие, в котором выраженные в книге взгляды искусственно соединены с социологическим пониманием художественного творчества, а также некоторые уклоны в самой книге (с. 30, 213, 241), из этого следующие.

Автор называет созданную Достоевским новую форму романа «полифоническим романом». В основе этого определения лежит верное, отмеченное, впрочем, не только автором, наблюдение, что знаменательнейшей особенностью романов Достоевского является «множественность самостоятельных и неслиянных голосов и сознаний, подлинная полифония полноценных голосов» (с. 8). Заслуга автора состоит не столько в этом общем наблюдении, сколько в последовательном анализе романов Достоевского, проведенном с этой точки зрения. Даже при ином мнении относительно частностей надо констатировать, что Бахтин дает законченную систему понимания творчества Достоевского. Он объясняет характерную для Достоевского относительную свободу и самостоятельность «героя» и его независимость от автора; проводит интересный анализ «идеи» в творчестве Достоевского, подчеркивая ее необусловленность идеей автора и его индивидуальной идеологией; наконец, он делает ряд удачных стилистических наблюдений над произведениями Достоевского — «Бедными людьми», «Двойником», «Бесами», «Братьями Карамазовыми». Вместе с тем, выдвигая «полифонию» как основную черту творчества Достоевского, Бахтин склонен так заострять свое утверждение, что вообще отрицает единство автора, стоящее за всем этим многообразием чувств и мыслей героев. У Достоевского, полагает он, «с точки зрения безучастного „третьего“ не строится ни один элемент произведения. В самом романе этот „третий“ никак не представлен. Для него нет ни композиционного, ни смыслового места» (с. 28—29).

Мне уже приходилось подчеркивать именно композиционную роль этого «третьего», так часто у Достоевского встречающегося (см.: «Тайна личности Достоевского» в сборнике «Православие и культура». Берлин, 1922. С. 187). Я имею в виду того «наблюдателя чужой жизни», который нередко повествует о действии в романах Достоевского. «Этот странный наблюдатель чужой жизни собственно есть единственное лицо, в себе вмещающее всю сложную трагедию человеческих страстей», — к такому выводу я прихожу в названной работе.

Верно подмеченная внешняя черта построения романов Достоевского не находит все же окончательного прояснения. «Над-словесное, надголосовое, надакцентное единство полифонического романа остается нераскрытым», — такой упрек делает Бахтин другим исследователям Достоевского (с. 52), но он сохраняется в полной мере и после появления его работы.

Много ценных выводов содержит вторая часть. Первая глава о «типах прозаического слова» может быть интересна для лингвистов, поскольку в ней подчеркивается значение чужих голосов в построении речи («двуголосое слово», ориентированное на чужую манеру говорить). Наблюдение автора над характером речи в произведениях Достоевского может многое добавить к изучению стиля писателя. У Достоевского, пишет он, «явно преобладает разнонаправленное двуголосое слово, притом внутренне диалогизированное и отраженное чужое слово: скрытая полемика, полемически окрашенная исповедь, скрытый диалог» (с. 133). Все это подтверждается также новыми историко-литературными работами о Достоевском (Виноградов, Тынянов, мои работы)&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Особенно интересным нам представляется стилистический анализ «Двойника», во многом дополняющий известную работу В. Виноградова по этой теме.

К сожалению, общей установкой бахтинской работы обусловлена недооценка специфики стиля Достоевского в том случае, когда присутствие собственно Автора невозможно отрицать: стиль церковных преданий, церковной исповеди и поучения — ничто из них не обнаруживает «многоголосия». Недооцененным остался также стиль таких произведений, как «Хозяйка» или «Село Степанчиково». Это, однако, не умаляет явного интереса и ценности новой работы о Достоевском.

''1929''

=== ПРИМЕЧАНИЯ ===
&lt;Рец. на кн.:&gt; Бахтин М. М. Проблемы творчества Достоевского. Л.: Прибой, 1929

Впервые: Slavische Rundschau. Berlin, 1930. № 6. S. 67—76. Печатается по изданию: М. М. Бахтин в зеркале критики. М., 1995. С. 67—69 / Пер. с нем., публ. и комм. Т. Г. Юрченко. Ниже мы используем некоторые данные из биографической справки, составленной комментатором.

''Бем Альфред Людвигович'' (1886—1945) — русский филолог, выпускник историко-филологического факультета Петербургского университета. До революции — ученый хранитель рукописного отделения Академии наук. С 1919 — в эмиграции (Варшава, Прага). Преподавал русский язык в Карловом университете, историю русской литературы в Русском Педагогическом институте им. Я. А. Коменского, руководил Семинарием по изучению Достоевского при Русском народном университете, был секретарем Русского Педагогического бюро, редактором журнала «Крестьянская Россия». Арестован в 1945 г. с приходом в Прагу Красной армии. По одной из версий, расстрелян, по другой — покончил с собой.

Библиографию и детали жизненного пути А. Л. Бема см. во вступительной статье И. Сурат и С. Бочарова к публикации «А. Бем. Статьи о литературе» (Вопросы литературы. 1991. № 6. С. 67—76). См. работы А. Л. Бемао Достоевском: Тайна личности Достоевского // Православие и культура / Ред. В. В. Зеньковского. Берлин, 1923. С. 181—196; Достоевский и Суслова // Последние новости. Париж, 1925.12 июня. № 1574; «Игрок» Достоевского (в свете новых биографических данных) // Современные записки. Париж, 1925. Т. 24. С. 372—392; Гоголь и Пушкин в творчестве Достоевского // Slavia. Прага, 1928. Т. 7. С. 86; 1929. Т. 8. Вып. 1. С. 82—100; К вопросу о влиянии Гоголя на Достоевского. Прага, 1928; Отражение «Пиковой дамы» в творчестве Достоевского // Труды IV съезда Русских академических организаций заграницей. Белград, 1929. Ч. 1. С. 59—61; Эволюция Ставрогина (К спору об «Исповеди» Ставрогина) // Труды V съезда Русских академических организаций за границей. София, 1931. Т. 1. С. 177—213; Личные имена у Достоевского (Генезис романа «Бедные люди» // Slavia. Прага, 1933. Т. 12. Вып. 1—2. С. 134—161; Гюго и Достоевский. Психоаналитические этюды. Прага, 1938.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ''…Виноградов, Тынянов, мои работы…'' — см.: ''Виноградов В. В.'' 1) К морфологии натурального стиля (Опыт лингвистического анализа петербургской поэмы «Двойник») // ''В. В. Виноградов.'' Поэтика русской литературы. М., 1976. С. 101—140; 2) Школа сентиментального натурализма (Роман Достоевского «Бедные люди» на фоне литературной эволюции 40-х гг.) // Там же. С. 141—190; ''Тынянов Ю. Н.'' 1) Достоевский и Гоголь (К теории пародии) // ''Ю. Н. Тынянов.'' Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 198—226;'' Беем А. Л.'' 1) Развертывание сна («Вечный муж» Достоевского) // Ученые записки, основанные Русской Учебной коллегией в Праге. Прага, 1924. Т. 1. С. 45—59; 2) «Игрок» Достоевского (В свете новых биографических данных) // Современные записки. Париж, 1925. Т. 24. С. 379—392; 3) К вопросу о влиянии Гоголя на Достоевского. Прага, 1928; 4) Драматизация бреда («Хозяйка» Достоевского)//О Достоевском. Прага, 1929. С. 77—124; 5) «Скупой рыцарь» Пушкина в творчестве Достоевского// Пушкинский сб. Прага, 1929. С. 209—244.

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Альфред Людвигович Бем]]
[[Категория:Литература 1929 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Альфред Людвигович Бем]]
[[Категория:Достоевский]]</text>
      <sha1>8s00qb0cp4u2almque3cfr5zb1gdq0g</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5743397</id>
      <parentid>5743235</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T11:03:28Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[(Рец. на кн.:) Бахтин М. М. Проблемы творчества Достоевского (Бем)]] в [[Бахтин М. М. Проблемы творчества Достоевского (Бем)]] без оставления перенаправления</comment>
      <origin>5588747</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="15704" sha1="8s00qb0cp4u2almque3cfr5zb1gdq0g" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Альфред Людвигович Бем
| НАЗВАНИЕ              = (Рец. на кн.:) Бахтин М. М. Проблемы творчества Достоевского
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1929
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/b/bem_a_l/text_1929_bahtin.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== &lt;Рец. на кн.:&gt; Бахтин М. М. Проблемы творчества Достоевского &lt;br&gt;Л.: Прибой, 1929 ===
М. М. Бахтин: Pro et contra

''Личность и творчество М. М. Бахтина в оценке русской и мировой гуманитарной мысли''

Антология. Том I

Издательство Русского Христианского гуманитарного института

Санкт-Петербург 2001

Первая часть книги дает новую концепцию того типа романа, который был создан Достоевским, вторая посвящена стилистике Достоевского. Большое достоинство работы — ее цельность и продуманность. Мешает только предисловие, в котором выраженные в книге взгляды искусственно соединены с социологическим пониманием художественного творчества, а также некоторые уклоны в самой книге (с. 30, 213, 241), из этого следующие.

Автор называет созданную Достоевским новую форму романа «полифоническим романом». В основе этого определения лежит верное, отмеченное, впрочем, не только автором, наблюдение, что знаменательнейшей особенностью романов Достоевского является «множественность самостоятельных и неслиянных голосов и сознаний, подлинная полифония полноценных голосов» (с. 8). Заслуга автора состоит не столько в этом общем наблюдении, сколько в последовательном анализе романов Достоевского, проведенном с этой точки зрения. Даже при ином мнении относительно частностей надо констатировать, что Бахтин дает законченную систему понимания творчества Достоевского. Он объясняет характерную для Достоевского относительную свободу и самостоятельность «героя» и его независимость от автора; проводит интересный анализ «идеи» в творчестве Достоевского, подчеркивая ее необусловленность идеей автора и его индивидуальной идеологией; наконец, он делает ряд удачных стилистических наблюдений над произведениями Достоевского — «Бедными людьми», «Двойником», «Бесами», «Братьями Карамазовыми». Вместе с тем, выдвигая «полифонию» как основную черту творчества Достоевского, Бахтин склонен так заострять свое утверждение, что вообще отрицает единство автора, стоящее за всем этим многообразием чувств и мыслей героев. У Достоевского, полагает он, «с точки зрения безучастного „третьего“ не строится ни один элемент произведения. В самом романе этот „третий“ никак не представлен. Для него нет ни композиционного, ни смыслового места» (с. 28—29).

Мне уже приходилось подчеркивать именно композиционную роль этого «третьего», так часто у Достоевского встречающегося (см.: «Тайна личности Достоевского» в сборнике «Православие и культура». Берлин, 1922. С. 187). Я имею в виду того «наблюдателя чужой жизни», который нередко повествует о действии в романах Достоевского. «Этот странный наблюдатель чужой жизни собственно есть единственное лицо, в себе вмещающее всю сложную трагедию человеческих страстей», — к такому выводу я прихожу в названной работе.

Верно подмеченная внешняя черта построения романов Достоевского не находит все же окончательного прояснения. «Над-словесное, надголосовое, надакцентное единство полифонического романа остается нераскрытым», — такой упрек делает Бахтин другим исследователям Достоевского (с. 52), но он сохраняется в полной мере и после появления его работы.

Много ценных выводов содержит вторая часть. Первая глава о «типах прозаического слова» может быть интересна для лингвистов, поскольку в ней подчеркивается значение чужих голосов в построении речи («двуголосое слово», ориентированное на чужую манеру говорить). Наблюдение автора над характером речи в произведениях Достоевского может многое добавить к изучению стиля писателя. У Достоевского, пишет он, «явно преобладает разнонаправленное двуголосое слово, притом внутренне диалогизированное и отраженное чужое слово: скрытая полемика, полемически окрашенная исповедь, скрытый диалог» (с. 133). Все это подтверждается также новыми историко-литературными работами о Достоевском (Виноградов, Тынянов, мои работы)&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Особенно интересным нам представляется стилистический анализ «Двойника», во многом дополняющий известную работу В. Виноградова по этой теме.

К сожалению, общей установкой бахтинской работы обусловлена недооценка специфики стиля Достоевского в том случае, когда присутствие собственно Автора невозможно отрицать: стиль церковных преданий, церковной исповеди и поучения — ничто из них не обнаруживает «многоголосия». Недооцененным остался также стиль таких произведений, как «Хозяйка» или «Село Степанчиково». Это, однако, не умаляет явного интереса и ценности новой работы о Достоевском.

''1929''

=== ПРИМЕЧАНИЯ ===
&lt;Рец. на кн.:&gt; Бахтин М. М. Проблемы творчества Достоевского. Л.: Прибой, 1929

Впервые: Slavische Rundschau. Berlin, 1930. № 6. S. 67—76. Печатается по изданию: М. М. Бахтин в зеркале критики. М., 1995. С. 67—69 / Пер. с нем., публ. и комм. Т. Г. Юрченко. Ниже мы используем некоторые данные из биографической справки, составленной комментатором.

''Бем Альфред Людвигович'' (1886—1945) — русский филолог, выпускник историко-филологического факультета Петербургского университета. До революции — ученый хранитель рукописного отделения Академии наук. С 1919 — в эмиграции (Варшава, Прага). Преподавал русский язык в Карловом университете, историю русской литературы в Русском Педагогическом институте им. Я. А. Коменского, руководил Семинарием по изучению Достоевского при Русском народном университете, был секретарем Русского Педагогического бюро, редактором журнала «Крестьянская Россия». Арестован в 1945 г. с приходом в Прагу Красной армии. По одной из версий, расстрелян, по другой — покончил с собой.

Библиографию и детали жизненного пути А. Л. Бема см. во вступительной статье И. Сурат и С. Бочарова к публикации «А. Бем. Статьи о литературе» (Вопросы литературы. 1991. № 6. С. 67—76). См. работы А. Л. Бемао Достоевском: Тайна личности Достоевского // Православие и культура / Ред. В. В. Зеньковского. Берлин, 1923. С. 181—196; Достоевский и Суслова // Последние новости. Париж, 1925.12 июня. № 1574; «Игрок» Достоевского (в свете новых биографических данных) // Современные записки. Париж, 1925. Т. 24. С. 372—392; Гоголь и Пушкин в творчестве Достоевского // Slavia. Прага, 1928. Т. 7. С. 86; 1929. Т. 8. Вып. 1. С. 82—100; К вопросу о влиянии Гоголя на Достоевского. Прага, 1928; Отражение «Пиковой дамы» в творчестве Достоевского // Труды IV съезда Русских академических организаций заграницей. Белград, 1929. Ч. 1. С. 59—61; Эволюция Ставрогина (К спору об «Исповеди» Ставрогина) // Труды V съезда Русских академических организаций за границей. София, 1931. Т. 1. С. 177—213; Личные имена у Достоевского (Генезис романа «Бедные люди» // Slavia. Прага, 1933. Т. 12. Вып. 1—2. С. 134—161; Гюго и Достоевский. Психоаналитические этюды. Прага, 1938.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ''…Виноградов, Тынянов, мои работы…'' — см.: ''Виноградов В. В.'' 1) К морфологии натурального стиля (Опыт лингвистического анализа петербургской поэмы «Двойник») // ''В. В. Виноградов.'' Поэтика русской литературы. М., 1976. С. 101—140; 2) Школа сентиментального натурализма (Роман Достоевского «Бедные люди» на фоне литературной эволюции 40-х гг.) // Там же. С. 141—190; ''Тынянов Ю. Н.'' 1) Достоевский и Гоголь (К теории пародии) // ''Ю. Н. Тынянов.'' Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 198—226;'' Беем А. Л.'' 1) Развертывание сна («Вечный муж» Достоевского) // Ученые записки, основанные Русской Учебной коллегией в Праге. Прага, 1924. Т. 1. С. 45—59; 2) «Игрок» Достоевского (В свете новых биографических данных) // Современные записки. Париж, 1925. Т. 24. С. 379—392; 3) К вопросу о влиянии Гоголя на Достоевского. Прага, 1928; 4) Драматизация бреда («Хозяйка» Достоевского)//О Достоевском. Прага, 1929. С. 77—124; 5) «Скупой рыцарь» Пушкина в творчестве Достоевского// Пушкинский сб. Прага, 1929. С. 209—244.

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Альфред Людвигович Бем]]
[[Категория:Литература 1929 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Альфред Людвигович Бем]]
[[Категория:Достоевский]]</text>
      <sha1>8s00qb0cp4u2almque3cfr5zb1gdq0g</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Лекция В. В. Водовозова (Водовозов)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1002217</id>
    <revision>
      <id>5743294</id>
      <parentid>5649084</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:24Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Лекция B. В. Водовозова (Водовозов)/ДО]] в [[Лекция В. В. Водовозова (Водовозов)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5649084</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3434" sha1="b1k1vum0vj9x38w8481l4pcw6onc00w" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Василий Васильевич Водовозов
| НАЗВАНИЕ              = Лекция В. В. Водовозова
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1915
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/w/wodowozow_w_w/text_1915_lektziya_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== Лекція В. В. Водовозова. ===
Сегодня въ помѣщеніи музыкальнаго училища состоится лекція В. В. Водовозова на тему «Сербо-болгарскія отношенія»:

Публицистъ В. В. Водовозовъ, сынъ извѣстнаго русскаго педагога считается знатокомъ международнаго права и въ особенности, отношеніи Сербіи, Болгаріи. Македоніи и Греціи. В. В. Водовозовъ неоднократно бывалъ на Балканахъ, — въ послѣдній же разъ незадолго до настоящей войны, чтобы на мѣстѣ изучить вопросъ о сербо-болгарскомъ антагонизмѣ, его причинахъ и способахъ разрѣшенія спорныхъ вопросовъ на Балканскомъ полуостровѣ. Его лекція представляетъ въ настоящее время исключительный интересъ, что вмѣстѣ съ популярнымъ именемъ лектора и симпатичной цѣлью лекціи (сборъ въ пользу безплатной Кольцовской биб потоки). — надо полагать&quot; привлечетъ публику.

[[Файл:wodowozow_w_w_text_1915_lektziya_oldorfo_text_1915_lektziya_oldorfo-1---.jpg|568px|center]]

{{right|''«Приазовскій край», 1915. № 295. 8 ноября.''}}

[[Категория:Публицистика 1915 года]]
[[Категория:Очерки]]
[[Категория:Василий Васильевич Водовозов]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Василий Васильевич Водовозов]]</text>
      <sha1>b1k1vum0vj9x38w8481l4pcw6onc00w</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Русская история. К. Бестужева-Рюмина. T. II. Выпуск первый/РМ 1885 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1002293</id>
    <revision>
      <id>5743365</id>
      <parentid>5532275</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:38Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Русская история. K. Бестужева-Рюмина. T. II. Выпуск первый. Спб., 1885 г (Бестужев-Рюмин)/ДО]] в [[Русская история. К. Бестужева-Рюмина. T. II. Выпуск первый/РМ 1885 (ДО)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5532275</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5521" sha1="7h422d5jpzkjvhpt5axy87zhjupyvkp" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Константин Николаевич Бестужев-Рюмин
| НАЗВАНИЕ              = Русская история. K. Бестужева-Рюмина. T. II. Выпуск первый. Спб., 1885 г
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1885
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Русская мысль|Русская Мысль]]», кн. XII, 1885.  [http://az.lib.ru/b/bestuzhewrjumin_k_n/text_1885_russkaya_istoria_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
'''Русская исторія. K. Бестужева-Рюмина. T. II. Выпускъ первый'''. Спб., 1885 г. Послѣ долгаго перерыва, наконецъ, появляется продолженіе ''Русской исторіи'' г. Бестужева-Рюмина, какъ разъ въ то время, когда всѣ потеряли надежду получить второй томъ этого полезнаго и обстоятельнаго труда. I томъ занялъ опредѣленное мѣсто въ развитіи нашей исторіографіи. По сжатости и краткости изложенія произведеніе извѣстнаго петербургскаго ученаго не можетъ быть книгой для чтенія; это скорѣе подведеніе итоговъ, очень цѣнное, но по необходимости сухое, тѣмъ болѣе сухое, что уважаемый авторъ, при всей ясности и точности слога, не обладаетъ даромъ живаго и пластичнаго изображенія историческихъ фактовъ. Трезвость оцѣнки и осторожность въ выводахъ доведены иногда у г. Бестужева-Рюмина до крайности. Особенно нерѣшительны бываютъ у него отзывы о работахъ другихъ изслѣдователей. Первый выпускъ II тома состоитъ изъ двухъ частей, неравныхъ по научному достоинству. Первые 14 листовъ, напечатанные уже болѣе дееяти лѣтъ, пролежали въ типографіи, потому что авторъ не имѣлъ времени довести изложеніе до какого-нибудь опредѣленнаго пункта. Теперь, освободившись Отъ обязательныхъ занятій, г. Бестужевъ-Рюминъ, издавая напечатанные листы въ томъ видѣ, въ канонъ они находились въ типографіи, написалъ вновь только исторію царствованія Іоанна Грознаго отъ взятія Казани, всего около шести листовъ. Таимъ образомъ, большая масть выпуска игнорируетъ все, &quot;то было сдѣлано въ послѣдніе годы. Особенно это чувствительно въ VIII главѣ, посвященной исторіи Литвы и Польши. Для литовской исторіи г. Бестужевъ-Рюминъ не могъ воспользоваться, напр., трудами гг. Антоновича и Дашкевича, а для исторіи Польши произведеніемъ г. Бобржинскаго. Насъ утѣшаетъ заявленіе автора, что въ одномъ изъ слѣдующихъ выпусковъ онъ дастъ необходимыя дополненія и поправки и что изданіе не будетъ теперь замедляться.


[[Категория:Публикации в журнале «Русская мысль»]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Константин Николаевич Бестужев-Рюмин]]
[[Категория:Литература 1885 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Константин Николаевич Бестужев-Рюмин]]</text>
      <sha1>7h422d5jpzkjvhpt5axy87zhjupyvkp</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>К. Н. Бестужев-Рюмин (Бестужев-Рюмин)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1002299</id>
    <revision>
      <id>5743263</id>
      <parentid>5517379</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:51Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[K. Н. Бестужев-Рюмин (Бестужев-Рюмин)/ДО]] в [[К. Н. Бестужев-Рюмин (Бестужев-Рюмин)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5517379</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="11463" sha1="aagr0buico9ug5tdko1l6wb7jmvk1ey" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Константин Николаевич Бестужев-Рюмин
| НАЗВАНИЕ              = К. Н. Бестужев-Рюмин
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1897
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Мир Божий|Міръ Божій]]», № 2, 1897.  [http://az.lib.ru/b/bestuzhewrjumin_k_n/text_1897_nekrolog_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = (Некролог).
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
'''К. Н. Бестужевъ-Рюминъ'''. (Некрологъ). Въ январѣ настоящаго года скончался академикъ Константинъ Николаевичъ Бестужевъ-Рюминъ, извѣстный профессоръ русской исторіи, авторъ многихъ ученыхъ трудовъ и выдающійся дѣятель въ области просвѣщенія. Заимствуемъ изъ «Русскихъ Вѣдомостей» біографическія данныя о немъ, сообщенныя въ его неврологѣ. В. Н. Бестужевъ-Рюминъ родился въ 1829 г. въ Нижегородской губерніи и получилъ образованіе въ нижегородскомъ пансіонѣ и въ нижегородской гимназіи. Онъ учился тамъ вмѣстѣ съ А. Н. Плещеевымъ и съ С. В. Ешевскимъ; съ послѣднимъ онъ особенно сблизился и потомъ жилъ съ нимъ во время студенчества; дружба эта закрѣпилась еще тѣмъ, что K. Н. женился въ 1855 г. на сестрѣ Ешевскаго. По окончаніи гимназіи Бестужевъ-Рюминъ поступилъ на юридическій факультетъ московскаго университета, гдѣ слушалъ лекціи Грановскаго, Кудрявцева, Соловьева, Погодина, Кавелина, Рѣдкина, Морошкина, Буслаева. Въ университетѣ уже опредѣлились научныя склонности R. Н. Еще въ дѣтствѣ, въ родительскомъ домѣ онъ зачитывался произведеніями Карамзина и Милота, увлекался Плутархомъ; во время студенчества, съ одной стороны, близость съ Ешевскимъ, уже отдавшимся историческимъ изслѣдованіямъ, съ другой стороны высокій уровень историческаго преподаванія въ московскомъ университетѣ, окончательно направили Бестужева-Рюмина къ занятіямъ исторіей. Окончивъ на юридическомъ факультетѣ, K. Н. сначала былъ частнымъ преподавателемъ, потомъ былъ учителемъ въ кадетскихъ корпусахъ. Уже въ серединѣ пятидесятыхъ годовъ онъ держалъ экзаменъ на кандидата историческихъ наукъ, однако эта попытка была неудачна. Въ началѣ шестидесятыхъ годовъ, живя уже въ Петербургѣ и пользуясь значительною литературою извѣстностью, онъ получилъ разрѣшеніе держать экзаменъ прямо на магистра русской исторіи: въ то же время онъ былъ приглашенъ въ петербургскій университетъ исправляющимъ должность доцента но каѳедрѣ русской исторіи. Въ 1868 г. K. Н. представилъ магистерскую диссертацію «О составѣ русскихъ лѣтописей», по защитѣ которой получилъ отъ факультета степень доктора русской исторіи honoris causa. Послѣ этого покойный назначенъ экстраординарнымъ и затѣмъ ординарнымъ профессоромъ въ университетѣ; въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ онъ занималъ ту же каѳедру и въ новооткрывшемся историко филологическомъ институтѣ. Въ 1884 г. K. H. nt разстроенному здоровью оставилъ каѳедру. Въ 1890 г. онъ былъ избранъ академикомъ. Главная научная работа К. Н. Бестужева-Рюмина, кромѣ вышеназванной диссертаціи, это — «Русская исторія»: первый томъ былъ изданъ въ 1872 г., а первая половина второго тома вышла въ 1885 г. Затѣмъ изданіе это, къ сожалѣнію, остановилось. По своему научному направленію K. Н. примыкалъ довольно близко къ своимъ учителямъ С. М. Соловьеву и К. Д. Кавелину, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ въ нѣкоторыхъ вопросахъ отчасти подходилъ и къ историкамъ-славянофиламъ. Вообще, Бестужевъ Рюминъ по своему характеру стремился къ спокойному изученію историческаго прошлаго, и научная объективность была его идеаломъ. Изъ отдѣльно вышедшихъ работъ Б. Н. назовемъ еще — «Біографіи и характеристики», въ которыхъ авторъ далъ рядъ очерковъ, посвященныхъ главнымъ дѣятелямъ русской исторической науки. Университетскіе курсы Бестужева-Рюмина извѣстны только въ литографіяхъ. Упомянемъ здѣсь еще, что Б. Н. много работалъ въ археографической коммиссіи и въ географическомъ обществѣ. Одно время онъ редактировалъ «Записки Императорскаго Русскаго Географическаго Общества».

Кромѣ чисто-научныхъ работъ. Б. Н. принималъ участіе и въ журналистикѣ.

За свое пятидесятилѣтнее участіе въ литературѣ Бестужевъ-Рюминъ напечаталъ нѣсколько сотъ статей въ журналахъ и газетахъ. Онъ не пропускалъ за это время безъ критической оцѣнки главнѣйшихъ явленій русской исторической науки, и его статьи представляютъ цѣнный матеріалъ для нашей исторіографіи. Въ своихъ статьяхъ онъ касался, впрочемъ, не только вопросовъ и книгъ собственно историческихъ, но говорилъ также о новостяхъ по литературѣ, по этнографіи и пр.

Кромѣ того, въ шестидесятыхъ годахъ онъ составилъ и издалъ отдѣльные очерки по русской исторіи для народа, которые и до сихъ поръ принадлежатъ къ числу лучшихъ народныхъ книжекъ по исторіи.

Одной изъ крупныхъ заслугъ покойнаго академика передъ русскимъ обществомъ является то дѣятельное участіе, которое онъ принималъ въ устройствѣ первыхъ высшихъ женскихъ курсовъ въ Россіи. Онъ стоялъ во главѣ этихъ курсовъ съ 1878 до 1882 г. и въ настоящее время, несмотря на то, что курсы имѣютъ уже другой характеръ, чѣмъ подъ его руководительствомъ, за ними все еще сохраняется неоффиціальное названіе «бестужевскихъ».

Какъ профессоръ и руководитель, Б. Н. умѣлъ привлекать къ себѣ симпатіи слушателей своимъ искреннимъ желаніемъ принести пользу, содѣйствовать начинающимъ своими указаніями. Даже послѣ оставленія каѳедры, уже больной и слабый, Б. Н. охотно, часто по собственной иниціативѣ, заводилъ сношенія со многими молодыми работниками науки и литературы, даже вовсе ему незнакомыми лично. Онъ до самаго конца съ неослабнымъ вниманіемъ слѣдилъ за интересовавшими его разнообразными явленіями въ литературѣ, печатно и письменно дѣлая свои указанія и возбуждая вопросы.


[[Категория:Публицистика 1897 года]]
[[Категория:Очерки]]
[[Категория:Константин Николаевич Бестужев-Рюмин]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Константин Николаевич Бестужев-Рюмин]]
[[Категория:Публикации в журнале «Мир Божий»]]</text>
      <sha1>aagr0buico9ug5tdko1l6wb7jmvk1ey</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>В. А. Гольцев. Воспитание, нравственность, право. Сборник статей/МБ 1897 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1002460</id>
    <revision>
      <id>5743244</id>
      <parentid>5530564</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:30Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[B. А. Гольцев. Воспитание, нравственность, право. Сборник статей. М. Изд. 2-е. 1897/МБ 1897 (ДО)]] в [[В. А. Гольцев. Воспитание, нравственность, право. Сборник статей/МБ 1897 (ДО)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5530564</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5638" sha1="6ntipfut5hyjmxephu7x4hp2fqqs4sq" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Виктор Александрович Гольцев
| НАЗВАНИЕ              = В. А. Гольцев. Воспитание, нравственность, право. Сборник статей. М. Изд. 2-е. 1897
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1897
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Мир Божий|Міръ Божій]]», № 6, 1897.  [http://az.lib.ru/g/golxcew_w_a/text_1897_sbornik_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
'''В. А. Гольцевъ. Воспитаніе, нравственность, право. Сборникъ статей'''. М. Изд. 2-е. 1897. Ц. 75 к. Извѣстный московскій публицистъ въ сборникѣ своихъ статей, собранныхъ изъ разныхъ журналовъ, несмотря на разнообразіе разбираемыхъ имъ авторовъ и затрогиваемыхъ темъ, устанавливаетъ одно общее положеніе — тѣсную связь педагогическихъ вопросовъ съ вопросами нравственности и права. Такъ, разсматривая статью д-ра Сикорскаго «Задачи гигіены воспитанія», онъ пишетъ: «необходимо совмѣстное вліяніе школы и семьи: первая должна дать ''общее'', вторая — ''индивидуальное»'' (51 стр.). «Но, — говоритъ онъ далѣе, — дѣло въ томъ, что школа находится въ неразрывной связи со всѣми сторонами общественной жизни, что въ ней отражается состояніе нравовъ даннаго общества, степень его умственной зрѣлости и нравственной устойчивости. Поэтому для современной педагогіи пріобрѣтаютъ особую важность вопросы о томъ, для какого общежитія должно воспитывать дѣтей, при какимъ общественныхъ условіяхъ придется имъ дѣйствовать, какія общественныя препятствія преодолѣвать. Естественно, что всѣ подобные вопросы могутъ быть разрѣшаемы лишь при сопоставленіи педагогическихъ требованій съ данными наукъ общественныхъ, для чего необходима значительная работа философской мысли» (61). Не отъ того ли, что способныхъ къ такой работѣ лицъ у насъ находится немного, наши педагоги рѣшаютъ обыкновенно всѣ вопросы, сообразуясь съ наличными фактическими условіями общественной жизни?

Въ дѣлѣ воспитанія г. Гольцевъ сторонникъ сближенія его съ медициной: совѣты врача должны сопровождать первые годы роста ребенка. Эти годы даютъ и обильный, и интересный матеріалъ для наблюденій естествоиспытателя. Будучи систематизированъ, матеріалъ этотъ можетъ потомъ лечь въ основу раціональнаго физическаго воспитанія.

Книга написана обычнымъ автору легкимъ и популярнымъ языкомъ и, касаясь разнообразныхъ и интересныхъ темъ, можетъ быть съ пользой прочтена лицами, интересующимися педагогикой.


[[Категория:Публикации в журнале «Мир Божий»]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Виктор Александрович Гольцев]]
[[Категория:Литература 1897 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Виктор Александрович Гольцев]]</text>
      <sha1>6ntipfut5hyjmxephu7x4hp2fqqs4sq</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Стихотворения А. В. Кольцова. Седьмое издание К. Солдатенкова (К.)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1002679</id>
    <revision>
      <id>5743383</id>
      <parentid>5639832</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:55Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Стихотворения А. В. Кольцова. Седьмое издание K. Солдатенкова (К.)/ДО]] в [[Стихотворения А. В. Кольцова. Седьмое издание К. Солдатенкова (К.)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5639831</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="11707" sha1="007gsj1uj5xgkt5c0a2tt8vknqbbsvl" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = К.
| НАЗВАНИЕ              = Стихотворения А. В. Кольцова. Седьмое издание K. Солдатенкова
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1881
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Русская мысль|Русская Мысль]]», № 12, 1881.  [http://az.lib.ru/k/kolxcow_a_w/text_1881_sedmoe_izdanie_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text poetry
}}
=== Стихотворенія А. В. Кольцова. Седьмое изданіе ''K. Солдатенкова.'' Цѣна 20 х. сер. Москва 1880 года. ===
Полвѣка прошло съ тѣхъ поръ, какъ А. В. Кольцовъ выступилъ на литературное поприще въ качествѣ поэта-самоучки; но и теперь многія изъ его самобытныхъ, выдающихся по прелести и оригинальности, стихотвореній читаются съ неменьшимъ удовольствіемъ. Его картина «Урожая» и теперь поражаетъ какъ вѣрнымъ изображеніемъ нравственной и матеріальной зависимости сельскаго люда отъ «хлѣбушка», такъ и особою, только ему свойственною силой стиха. Напримѣръ, что за оригинальная музыка слышится въ слѣдующихъ строфахъ, гдѣ изображается, какъ день, «подобравъ туманъ выше темя горъ»,

&lt;poem&gt;Нагустилъ его
Въ тучу черную;
Туча черная
Понахмурилась,
Понахмурилась,
Что задумалась,
Словно вспомнила
Свою родину....
Понесутъ ее
Вѣтры буйные
Во всѣ стороны
Свѣта бѣлаго....
Ополчается
Громомъ, бурею,
Огнемъ, молніей,
Дугой-радугой
{{indent|11}}(«Урожай», стр. 53).&lt;/poem&gt;

Здѣсь чувствуется совершенно своеобразное изображеніе картины, которая, несмотря на всю метафоричность языка, поражаетъ читателя вѣрнымъ изображеніемъ дѣйствительности.

Или припомнимъ другое стихотвореніе «Пора любви», въ которомъ такъ чудно указано магическое вліяніе природы на человѣка. Нѣчто весьма схожее съ этимъ стихотвореніемъ — какъ по основной мысли содержанія, такъ и по музыкѣ стиха — далъ намъ покойный Некрасовъ въ одной изъ лучшихъ своихъ пьесъ — «Зеленый шумъ». Напомнимъ читателю эти оба стихотворенія въ тѣхъ отрывкахъ, которые какъ бы невольно вызываютъ другъ друга.

&lt;poem&gt;Весною степь зеленая
Цвѣтами вся разубрана,
''Вся птичками летучими'',
''Пѣвучими полнымъ-полна…''
{{indent|17}}(«Пора любви»).&lt;/poem&gt;

Развѣ не слышится вамъ, читатель, за этими строками:

&lt;poem&gt;Идетъ-гудетъ зеленый шумъ,
Зеленый шумъ, весенній шумъ?&lt;/poem&gt;

Птички поютъ у Кольцова свои пѣсенки чудныя:

&lt;poem&gt;Ихъ слушаетъ красавица
И смысла въ нихъ не вѣдаетъ,
Въ душѣ своей не чувствуетъ.
Что пѣсни тѣ волшебныя, —
Въ нихъ сила есть любовная&lt;/poem&gt;

Также и хозяинъ Натальи Патрикѣевны у Некрасова не понималъ силы и значенія новой пѣсни весны, которую лепечутъ:

&lt;poem&gt;И липа блѣдно листая,
И бѣлая березонька
Съ зеленою косой.
Шумитъ тростинка малая,
Шумитъ высокій кленъ, —
Шумятъ они по-новому,
По-новому — весеннему....&lt;/poem&gt;

Какъ въ томъ, такъ и въ другомъ стихотвореніи, по-началу рѣчь идетъ о драмѣ и чуется недобрый конецъ. Но «степь зеленая», «птички — пѣвучія»… предотвратили у Кольцова дурной исходъ для молодца:

&lt;poem&gt;Ахъ, степь, ты, степь зеленая,
Вы пташечки пѣвучія!
Разнѣжили вы дѣвицу,
Отбили хлѣбъ у мельника…
''У васъ весной присуха есть''
''Сильнѣй присухъ нашептанныхъ....''&lt;/poem&gt;

Сколько силы въ послѣднихъ стихахъ и какъ слышится здѣсь то непосредственно-дѣтское отношеніе къ природѣ и воззрѣніе на міръ, какое можетъ быть у незатронутаго цивилизаціей простаго народа!

У Некрасова въ окончаніи стихотворенія чувствуется больше разсудочности, чѣмъ непосредственной наивности. Онъ говоритъ, что при приближеніи зеленаго шума —

&lt;poem&gt;Слабѣетъ дума лютая,
Ножъ валится изъ рукъ,
И все мнѣ пѣсня слышится
Одна въ лѣсу, въ лугу:
''Люби'', ''покуда любития'',
''Терпи'', ''покуда терпится'',
''Прощай'', ''пока прощается'',
''И — Богъ тебѣ судья!''
&lt;/poem&gt;
Замѣчательно, что, несмотря на приведенные прекрасные стихи Некрасова, появившіеся ''черезъ 30 лѣтъ'' послѣ названнаго стихотворенія Кольцова, «Пора любви», поставленная съ ними рядомъ, не утрачиваетъ своей прелести, хотя, правда, драматизмъ положенія у Некрасова выдержаннѣе: у Кольцова парень много говоритъ о своей тоскѣ и любви къ дѣвушкѣ и совсѣмъ не оставляетъ мѣста для фантазіи читателя; у Некрасова же — полный просторъ, и читатель, дѣйствительно, чѣмъ дальше, тѣмъ сильнѣй замираетъ отъ ожидаемой трагедіи.

Но входить въ разборъ стихотвореній Кольцова мы не будемъ, — они давно оцѣнены Бѣлинскимъ въ его прекрасной статьѣ: «А. В. Кольцовъ». Эта статья обычно прикладывалась почти цѣликомъ къ прежнимъ изданіямъ стихотвореній Кольцова, въ послѣднемъ же изданіи она значительно сокращена: выкинута не только вся вторая половина статьи, гдѣ Бѣлинскій оцѣниваетъ Кольцова, какъ поэта, но даже и изъ первой половины — біографіи — выкинуты мѣста, фразы, слова. Напримѣръ, выкинуто слѣдующее мѣсто: «Эти подробности (то-есть о несчастной судьбѣ дѣвушки, которую онъ любилъ) мы слышали отъ самого Кольцова въ 1838 году. Несмотря на то, что онъ вспоминалъ горе, постигшее его назадъ тому болѣе десяти лѣтъ, лицо его было блѣдно, слова съ трудомъ и медленно выходили изъ его устъ и, говоря, онъ смотрѣлъ въ сторону и внизъ» и т. д. («Стихотворенія Кольцова», стр. 18-я 5-го изданія). Чѣмъ руководился издатель при этихъ сокращеніяхъ — трудно предположить, кромѣ желанія сократить вообще число печатныхъ листовъ, такъ какъ книжка послѣдняго изданія пущена по 20 коп. вмѣсто 50. Если же имѣлось въ виду сдѣлать это изданіе доступнѣе для большинства не только по цѣнѣ, но и по содержанію, то приведенное выше мѣсто не представляетъ ничего труднаго для пониманія; скорѣй же съ этою цѣлью слѣдовало выпустить стихотворенія изъ отдѣла «Думы», которыя отличаются своимъ туманно-мистическимъ содержаніемъ.

Что же касается до внѣшности разсматриваемаго нами изданія, то на 20 коп. оно издано сносно, хотя, разумѣется, желательно, чтобы такіе извѣстные и состоятельные издатели, какъ К. Т. Солдатенковъ, давали и за 20 копѣекъ что-нибудь поизящнѣе.

{{right|'''К.'''}}


[[Категория:Публикации в журнале «Русская мысль»]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Литература об Алексее Васильевиче Кольцове]]
[[Категория:Литература 1881 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]</text>
      <sha1>007gsj1uj5xgkt5c0a2tt8vknqbbsvl</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Памяти Н. Н. Страхова (Грот)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1003701</id>
    <revision>
      <id>5743312</id>
      <parentid>5511450</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:42Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Памяти H. Н. Страхова (Грот)/ДО]] в [[Памяти Н. Н. Страхова (Грот)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5511450</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="135132" sha1="50dfmei9p5btt2gkzk259n9wlz8vcxb" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Яковлевич Грот
| НАЗВАНИЕ              = Памяти Н. Н. Страхова
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1896
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/g/grot_n_j/text_1896_pamyati_strahova_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = К характеристике его философского миросозерцания.
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== Николай Гротъ. ===
&lt;center&gt;ПАМЯТИ H. Н. СТРАХОВА.&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;КЪ ХАРАКТЕРИСТИКѢ ЕГО ФИЛОСОФСКАГО МІРОСОЗЕРЦАНІЯ.&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Оттискъ изъ № 392 «Вопросовъ философіи и Психологіи».&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;МОСКВА.&lt;br&gt;&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;Типо-литографія Высочайше утв. Т-ва И. Н. Кушибревъ и {{Ко}}.&lt;br&gt;&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;Пименовская улица, собств. домъ.&lt;br&gt;&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;1896.&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Рефератъ, читанный въ Московскомъ Психологическомъ обществѣ.&lt;/center&gt;

1

{|
|
| «Есть старинное ученіе, что та же дверь, которая ведетъ въ глубину нашего сердца, ведетъ и въ область божественныхъ силъ. Это — прекрасное и истинное ученіе; на этомъ пути нужно искать Бога, а не въ четвертомъ измѣреніи пространства». (Страховъ «Вѣчныя истины», стр. 56).
|}

Крайне малочисленный еще кружокъ русскихъ философовъ, сплотившійся въ послѣдніе годы для общей работы въ журналѣ «Вопросы философіи и психологіи», понесъ недавно тяжелую и незамѣнимую утрату въ лицѣ скончавшагося въ Петербургѣ 24 января 1896 г., на 68 году жизни, Николая Николаевича Страхова.

Два года назадъ, по предложенію нѣкоторыхъ московскихъ философовъ, Психологическое Общество избрало H. Н. своимъ почетнымъ членомъ, одновременно съ графомъ Л. Н. Толстымъ. Значеніе Н. Н. Страхова слѣдующимъ образомъ было охарактеризовано въ запискѣ московскихъ психологовъ: «Человѣкъ разносторонне и широко образованный, мыслитель тонкій и глубокій, замѣчательный психологъ и эстетикъ, Н. Н. Страховъ представляетъ и какъ личность выдающіяся черты — стойкостью своихъ убѣжденій, тѣмъ, что онъ никогда не боялся идти противъ господствующихъ въ наукѣ и литературѣ теченій, возставать противъ увлеченій минуты и выступать на защиту тѣхъ крупныхъ философскихъ и литературныхъ явленій, которыя въ данную минуту подвергались гоненію и осмѣянію. Какъ писатель, Н. Н. Страховъ отличается выдающимися достоинствами: тщательная литературная отдѣлка его сочиненій, ясность стиля, осторожность приговоровъ и спокойное логически-послѣдовательное изложеніе — таковы выдающіяся качества его, какъ литератора. Какъ философъ, H. Н. является оригинальнымъ представителемъ особаго міросозерцанія, примыкающаго къ лѣвой фракціи гегеліанства, — міросозерцанія, въ которомъ онъ съ замѣчательной своеобразностью и тонкостью логическаго анализа старается примирить начала современнаго научнаго реализма съ идеалистическими принципами отвлеченной философіи. Какъ политическій мыслитель, м. Н. всегда писалъ въ духѣ и въ защиту славянофильства».

Думаемъ, что въ этихъ немногихъ словахъ правильно были выражены выдающіяся черты личности покойнаго Н. Н. Страхова. При мягкомъ и необыкновенно уравновѣшенномъ характерѣ, H. Н. былъ настоящимъ философомъ не только въ писаніяхъ своихъ, но и въ скромной своей жизни, и потому можно было разсчитывать еще на продолженіе его плодотворной 40-лѣтней литературной дѣятельности. Но въ послѣдніе два года Н. Н. Страховъ началъ серьезно хворать, вынесъ весною 1895 г. тяжелую операцію и осенью чувствовалъ себя уже «не тѣмъ человѣкомъ, какимъ былъ прежде».

Въ ноябрѣ H. Н. началъ писать для нашего журнала давно обѣщанную имъ статью «О естественной системѣ съ логической стороны», гдѣ думалъ выразить самыя интимныя свои убѣжденія, касающіяся философіи природы, но 8 декабря 1895 г. онъ писалъ намъ: &quot;Прежде всего долженъ просить у васъ прощенія: я не могу приготовить своей статьи и къ слѣдующей (январьской) книгѣ журнала. Статья начата и я пишу ее съ большимъ стараніемъ; но не могу преодолѣть какой-то тяжести головы и пера, — ну, однимъ словомъ, статья не будетъ вамъ послана къ 15 декабря. Однако, я ее допишу и ''твердо'' обѣщаю прислать ее къ мартовской книжкѣ, то-есть въ концѣ января. H. И — чу не суждено было исполнить своего твердаго обѣщанія; статья его, можетъ быть, уже почти готовая, вѣроятно, не попадетъ въ тотъ журналъ, для котораго она была предназначена — H. Н. такъ быстро заболѣлъ и такъ неожиданно скончался, что не успѣлъ сдѣлать никакихъ распоряженій на случай смерти. Про Страхова можно сказать почти то же, что Цицеронъ (на основаніи древнихъ біографовъ) разсказываетъ о Платонѣ: scribens est mortuus (онъ умеръ во время писанія); предъ смертью ему стало немного полегче и, какъ намъ передавали, послѣднія слова его были: «ну, теперь я отдохнулъ и пойду писать».

Н. Н. Страховъ былъ ''писателемъ'' по преимуществу — писателемъ-художникомъ, любившимъ и глубоко чтившимъ слово, какъ орудіе мысли и творчества. Онъ не былъ самъ художникомъ-творцомъ, но зато — кто лучше Страхова понималъ красоты художественныхъ произведеній, красоту поэзіи и творчества? Въ своихъ извѣстныхъ статьяхъ и книгахъ «Замѣтки о Пушкинѣ и другихъ поэтахъ», «Критическія статьи объ И. С. Тургеневѣ и Л. Н. Толстомъ» и др. Страховъ обнаружилъ рѣдкое умѣнье правдиво оцѣнивать^ художественное значеніе старыхъ и новыхъ, еще никѣмъ не отмѣченныхъ произведеній изящной литературы, ставить ихъ сразу на надлежащее мѣсто, точно опредѣлять своеобразное значеніе художника-писателя, выяснять особый родъ его таланта и растолковывать его сильныя и слабыя стороны. Въ этихъ своихъ критико-литературныхъ трудахъ Страховъ всего извѣстнѣе и доступнѣе большой публикѣ, но сколько нужно было и собственныхъ дарованій, и философскаго и научнаго развитія, чтобы стать такимъ чуткимъ и глубокимъ критикомъ, какимъ былъ Н. Н.

По роду своего таланта Страховъ былъ именно и по преимуществу писателемъ-критикомъ, — критикомъ не только въ области поэзіи и изящной литературы, но и въ области философіи, точной науки и доктринъ политическихъ, повсюду почти одинаково компетентнымъ, тонкимъ и проницательнымъ. Въ странѣ, гдѣ нѣтъ еще полной свободы слова, всякому критику, съ какимъ бы ни было міросозерцаніемъ, живется тяжело: ремесло его неблагодарное. Онъ создаетъ себѣ часто враговъ только вслѣдствіе неизбѣжныхъ недомолвокъ, умолчаній и предосторожностей. И несомнѣнно, что Страховъ раздѣлялъ участь всѣхъ русскихъ писателей — невозможность иногда высказаться вполнѣ, до конца — и долженъ былъ терпѣливо выносить происходившія отсюда недоразумѣнія, видѣть непониманіе своихъ намѣреній и замысловъ, терпѣть упреки въ двуличіи и политическое заподозриваніе — иногда даже въ ретроградныхъ тенденціяхъ. Но кто зналъ Страхова ближе и внимательно слѣдилъ за его литературною дѣятельностью въ разныя эпохи, долженъ признать, что эти упреки несправедливы уже потому, что Страховъ оставался вѣренъ своему основному міросозерцанію въ теченіе всей своей жизни, каковы бы ни были въ данную эпоху литературныя, философскія и политическія вѣянія. И замѣчательно, что Страхову приходилось быть всегда въ оппозиціи именно къ тѣмъ теченіямъ мысли, которыя были въ данное время наиболѣе модными, властными. Въ 60-хъ и 70-хъ годахъ онъ велъ борьбу и полемику съ Писаревымъ, Лавровымъ, Антоновичемъ, Чернышевскимъ, Герценомъ, въ 8о-хъ и 90-хъ — съ дарвинистами, Вл. С. Соловьевымъ и съ противниками философскаго и религіознаго міросозерцанія Л. Н. Толстого, хотя отлично зналъ, что извѣстная его статья «Толки объ Л. Н. Толстомъ»&lt;ref&gt;«Вопросы философіи и Психологіи», 1891 г., кн IX, стр. 98—132 (II отдѣла).&lt;/ref&gt;, въ періодъ самаго горячаго гоненія на этого писателя со стороны консервативной прессы, не могла понравиться и въ Оффиціальныхъ кругахъ. По поводу этой статьи онъ писалъ намъ 30 мая 1891 года слѣдующее: «У меня есть статья „Толки объ Л. Н. Толстомъ“, которую я напрасно пытался напечатать въ разныхъ-журналахъ. Хотя она написана вполнѣ цензурно, редакторы боялись привязки цензуры… Не возможно ли будетъ напечатать ее въ ''Вопросахъ?'' Собственно, ''Вопросы'' обязаны употребить всѣ усилія для напечатанія этой статьи… Точный взглядъ на нашего великаго писателя, изложенный у меня, долженъ быть принятъ въ журналъ, какъ исполненіе неотложной обязанности… Мнѣ было бы очень пріятно помѣщеніе ея въ ''Вопросахъ'', у которыхъ есть публика довольно хорошая… Самое почтенное для моей статьи мѣсто — вашъ журналъ»… Конечно, редакція «Вопросовъ Филос. и Психол.» съ удовольствіемъ согласилась на напечатаніе талантливой статьи H. Н. и употребила всѣ усилія для помѣщенія ея въ надлежащемъ видѣ.

Во многихъ письмахъ къ намъ Н. Н. Страховъ жаловался, что всю жизнь ему приходилось вести борьбу съ редакторами журналовъ&lt;ref&gt;«Еще недавно пострадали: моя статейка объ Ап. Григорьевѣ и письмо объ Аѳонѣ… Всегда я съ этимъ боролся и всегда немножко обижался», писалъ онъ намъ въ сентябрѣ 1891 г.&lt;/ref&gt; и съ цензурой изъ-за точной печатной передачи его мыслей, и въ 1890 году (въ письмѣ отъ 27 ноября) онъ написалъ намъ слѣдующія характерныя признанія: «Тридцать пять лѣтъ я пишу подъ цензурой и, можно сказать, ежеминутно чувствую отъ нея стѣсненіе… Съ цензурой нужно бороться, но переносить ее необходимо. Всѣ мы ее терпимъ и должны сказать себѣ, что будемъ работать, что бы она съ нами ни дѣлала… Хуже будетъ, если перестанемъ писать»&lt;ref&gt;Конечно, H. Н. разумѣлъ, главнымъ образомъ, ту бѣду, которая произошла съ нимъ въ самую либеральную эпоху — въ 1863 г., когда за статью его «Роковой вопросъ» подверглось запрещенію «Время», послѣ чего московская цензура нѣкоторое время не пропускай, ни одной строки Страхова (см. письмо Каткова, напечатанное во 2-мъ изданіи II части соч. «Борьба съ западомъ», стр. 134). См. упоминаемую ниже статью Я. Н. Колубовскаго.&lt;/ref&gt;. Какъ политическій мыслитель, Н. Н. Страховъ принадлежалъ, въ общемъ, какъ было сказано, къ лагерю славянофиловъ, вслѣдствіе чего могъ сравнительно свободно высказываться, но и тутъ ему приходилось многаго недоговаривать. По поводу одного письма къ нему объ этомъ предметѣ онъ выразился такъ&lt;ref&gt;Въ письмѣ отъ 13 марта 1894 г.&lt;/ref&gt;: «Одной только черты вы, къ сожалѣнію, не помянули въ мою защиту, и я рѣшаюсь самъ ее заявить — на всякій случай. Всякаго славянофила подозрѣваютъ въ томъ, что онъ сочувствуетъ деспотизму и питаетъ ненависть къ иноземцамъ. И вотъ я хочу сказать, что я, какъ бы ни былъ грѣшенъ въ другихъ отношеніяхъ, отъ этихъ грѣховъ свободенъ. У меня нѣтъ ни одной страницы антилиберальной, ни одного слова ненависти къ евреямъ, католикамъ и т. п. Не отличался я горячею проповѣдью любви и терпимости, но самъ уберегся отъ ихъ нарушенія». Говоря въ другомъ письмѣ (20 сент. 18до г.) о нѣкоторыхъ писателяхъ, рѣзко нападавшихъ на Л. Н. Толстого, H. Н. писалъ: «О, избавь Господь православіе отъ такихъ защитниковъ! Они стоятъ за вѣру, а потому разрѣшаютъ себѣ всякое извращеніе и неуваженіе чужихъ мнѣній; они стоятъ за нравственность, а потому считаютъ долгомъ быть рѣзкими и грубыми…» И если 5 февраля 1894 года, узнавъ объ избраніи его въ почетные члены Московскаго Психологическаго Общества, которое его очень утѣшило, Н. Н. Страховъ писалъ намъ: «На моей могилѣ можно будетъ, конечно, написать: ''одинъ изъ трезвыхъ между угорѣлыми'', но дальнѣйшія похвалы подлежатъ еще большому вопросу», — то въ этой самооцѣнкѣ едва ли кто-нибудь усмотритъ излишнее самохвальство.

Выражая крайнее свое негодованіе по поводу статьи одного умершаго уже писателя о нравственномъ ученіи Л. Н. Толстого, Страховъ пишетъ (27 сент. 1890 г.): «Ну, какъ дойти до мысли, что любовь къ людямъ, проповѣдуемая Толстымъ, ''ни съ какою нравственностью ничего общаго не имѣетъ?'' Что его критика ''всего нашею бытія'' (быта — что ли?) ''представляетъ совершенное отсутствіе основаній?'' — Слова: ''зло, дикость, негодованіе'' и т. п., прилагаемыя къ ученію Толстого, меня возмутили, особенно когда тутъ же упоминается о множествѣ ''превосходныхъ'' статей, ''остроумныхъ'' мыслей, ''глубокихъ'' мыслителей, идущихъ противъ Толстого… О томъ, что проповѣдь Толстого имѣетъ христіанскій характеръ, ни слова не сказано. А выходитъ, что статья г. N написана прямо противъ христіанства, предписывающаго именно самоотверженіе, подавленіе эгоизма… Въ коротенькомъ письмѣ трудно высказать мою мысль вполнѣ. У Толстого такое страшное обиліе содержанія — если не рѣшеній, то вопросовъ, что сводить его ученіе на безсмыслицу нѣтъ ничего похвальнаго»…&lt;ref&gt;Всѣ курсивы принадлежатъ самому H. Н.&lt;/ref&gt; По поводу статьи Л. Н. Толстого «Первая ступень», напечатанной въ ''Вопросахъ'', Н. Н. Страховъ писалъ черезъ 2 года (6 мая 1892 г.): «Статья Л. Н. Толстого удивительна. Несмотря на разныя крайности и парадоксальности, вы чувствуете такое живое нравственное стремленіе, что оно заражаетъ васъ. Серьезность и чистота мысли — великое, незамѣнимое дѣло».

Мы нарочно привели эти небольшіе отрывки изъ писемъ Н. Н. Страхова, чтобы охарактеризовать прежде всего внутреннюю, интимную сторону его писательской дѣятельности, и теперь намъ легче будетъ, опираясь на слова самого покойнаго писателя, дать общую характеристику его личности, міросозерцанія и значенія его литературной дѣятельности.

Н. Н. Страховъ происходилъ изъ духовнаго званія: сынъ протоіерея и преподавателя словесности въ бѣлгородской семинаріи, H. Н. родился 16 октября 1828 г. въ Бѣлгородѣ, Курской губ. Девяти лѣтъ онъ потерялъ отца и жилъ затѣмъ у дяди, ректора семинаріи, сначала въ Каменецъ-Подольскѣ, а потомъ въ Костромѣ, гдѣ и окончилъ курсъ семинаріи (философское отдѣленіе), послѣ чего въ 1844 г. поступилъ сначала въ Петербургскій университетъ на факультетъ камеральныхъ наукъ, а затѣмъ оттуда перешелъ черезъ два года, по недостатку средствъ, въ главный педагогическій институтъ, гдѣ кончилъ курсъ по физико-математическому отдѣленію въ 1851 году. Послѣ этого, въ теченіе 10 лѣтъ, H. Н. былъ учителемъ физики и математики сначала въ Одессѣ, а затѣмъ во 2-й Петербургской гимназіи. Въ 1857 г. H. Н. пріобрѣлъ степень магистра зоологіи, а съ 1861 г. вышелъ въ отставку и всецѣло посвятилъ себя литературной дѣятельности, сотрудничалъ въ ''Эпохѣ, Времени'', потомъ въ ''Библіотекѣ для чтенія, Отечественныхъ Запискахъ, Зарѣ'', позднѣе въ ''Русскомъ Вѣстникѣ, Руси, Новомъ Времени, Журналѣ Министерства Народнаго Просвѣщенія'', въ ''Вопросахъ философіи'' и ''Психологіи и'' многихъ другихъ изданіяхъ.

Всѣ свои статьи, разсѣянныя въ журналахъ, H. Н. тщательно собиралъ, пересматривалъ и печаталъ затѣмъ въ формѣ сборниковъ и отдѣльныхъ сочиненій, изъ которыхъ нѣкоторые успѣли уже выдержать 2—3 изданія. Служба Н. Н., — сначала библіотекаремъ въ Императорской публичной библіотекѣ (съ 1873 по 1885), потомъ въ ученомъ комитетѣ министерства народнаго просвѣщенія (съ 1874 г. и до смерти), — имѣла для H. Н., главнымъ образомъ, то значеніе, что давала ему необходимыя средства къ жизни, обезпечивала ему должный досугъ для его литературныхъ работъ и свободу отъ ненавистнаго ему по натурѣ срочнаго и спѣшнаго литературнаго труда.

H. Н. умеръ старымъ холостякомъ, жилъ скромно на пятомъ этажѣ большого петербургскаго дома и всѣ свои сбереженія тратилъ на пополненіе превосходной своей философской и литературной библіотеки&lt;ref&gt;Судьба этой библіотеки насъ очень занимаетъ; ее не слѣдовало бы разрознивать. Она должна была бы войти особымъ отдѣломъ въ одно изъ правительственныхъ или общественныхъ книгохранилищъ. У насъ такъ мало хорошихъ философскихъ библіотекъ.&lt;/ref&gt;. Тѣсныя дружескія отношенія H. Н. съ покойнымъ Н. Я. Данилевскимъ, съ авторомъ извѣстной книги «Освобожденіе крестьянъ» Н. П. Семеновымъ, поэтомъ А. А. Фетомъ и особенно съ Л. Н. Толстымъ, и пріятельскія связи и переписка съ нѣкоторыми молодыми петербургскими и московскими философами наполняли его досуги. Почти всегда спокойный, кроткій и добродушный въ обхожденіи, H. Н. вносилъ какой-то особенный тихій свѣтъ въ то общество, въ которомъ появлялся и среди котораго жилъ. Злобы къ людямъ въ немъ не было, и онъ всегда готовъ былъ мириться даже съ самыми серьезными своими литературными обидчиками, а другихъ враговъ у него не было и не могло быть.

Главнѣйшія сочиненія Страхова мы считаемъ необходимымъ здѣсь перечислить. Число же статей его въ журналахъ такъ велико (болѣе 100 названій), что мы отсылаемъ для подробнаго ознакомленія съ ихъ хронологическою послѣдовательностью къ статьѣ Я. Н. Колубовскаго, напечатанной въ «Матеріалахъ для исторіи философіи въ Россіи»&lt;ref&gt;«Вопросы философіи и Психологіи», мартъ 1891, кн. 7-я, Приложеніе, гл. IX. Ср. очеркъ Я. Н. Колубовскаго въ «Исторіи новой философіи Ибервега-Гейнце». Сп. 1890, § 52. Философія у русскихъ.&lt;/ref&gt;.

Важнѣйшіе труды Страхова, въ которыхъ собраны наиболѣе замѣчательныя его статьи, слѣдующіе: 1) Міръ какъ цѣлое (Изд. 2-е, испр. и дополн., Спб. 1892), 2) Объ основныхъ понятіяхъ психологіи и физіологіи (Изд. 2-е, Сп. 1894), 3) философскіе очерки (Спб. 1895), 4) О вѣчныхъ истинахъ (мой споръ о спиритизмѣ) (Спб. 1887), 5) Борьба съ Западомъ въ нашей литературѣ (Кн. I, 2 и 3-я. Спб. 1887, 90—96), 6) Изъ исторіи литературнаго нигилизма (Спб. 1890), 7) Замѣтки о Пушкинѣ и другихъ поэтахъ (Спб. 1888), 8) Критическія статьи объ И. С. Тургеневѣ и Л. Н. Толстомъ (Изд. 3-е. Спб. 1895), 9) Воспоминанія и отрывки (Спб. 1892). Мы перечислили ихъ въ томъ порядкѣ, какой опредѣляется ихъ значеніемъ для характеристики философскаго міросозерцанія Н. Н. Страхова&lt;ref&gt;Относительно перваго изъ перечисленныхъ сочиненій своихъ, H. И пишетъ въ предисловіи ко 2-му изданію: «На половину съ отрадой, на половину съ грустью, мнѣ пришлось убѣдиться, что лучше я ничего не писалъ». (XIII стр.).&lt;/ref&gt;.

Сочетаніе такихъ факторовъ, какъ происхожденіе изъ званія духовнаго, строго философскэя школа старыхъ семинарій, прохожденіе полнаго курса физико-математическихъ наукъ, настолько серіозное, что оно увѣнчалось пріобрѣтеніемъ ученой магистерской степени по предмету зоологіи, десятилѣтняя дѣятельность педагогическая, служба библіотекарская, редакторская и учено-критическая, наконецъ, разносторонняя дѣятельность литературная, — какъ философа, публициста, художественнаго критика, ученаго издателя (сочиненій Н. Я. Данилевскаго) и переводчика капитальныхъ философскихъ и научныхъ сочиненій&lt;ref&gt;Упомянемъ только переводы многотомной «Исторіи новой философіи» Куно-Фишера, «Исторія матеріализма» Ланге, соч. Тэна «Объ умѣ и познаніи», Брэма «Жизнь птицъ».&lt;/ref&gt; — сочетаніе такихъ факторовъ въ единствѣ цѣльнаго, логически послѣдовательнаго ума и въ соединеніи съ большимъ литературнымъ дарованіемъ, дало именно ту личность — разносторонняго, логически тонкаго, глубоко просвѣщеннаго и оригинальнаго по пріемамъ мыслителя-критика, какимъ былъ Н. Н. Страховъ. Стремясь къ идеалу ''простоты, добра и правды (си.'' заключительныя слова H. Н. въ разборѣ «Войны и мира» Л. Н. Толстого), H. Н. мыслилъ строго логически и чрезвычайно отчетливо и старался писать, какъ онъ выражается въ одномъ письмѣ къ намъ, «взвѣшивая каждое слово и каждую запятую, ''какъ можно короче'' и ''какъ можно яснѣе»'.'' И несомнѣнно, что философскія произведенія Страхова останутся однимъ изъ самыхъ прочныхъ и прекрасныхъ памятниковъ русскаго философскаго писательства въ XIX вѣкѣ.

Чтобы уяснить себѣ міросозерцаніе Н. Н. Страхова, нужно знать его корни. Въ апрѣлѣ 1893 года H. Н. писалъ намъ: «Я гегельянецъ, и чѣмъ дольше живу, тѣмъ тверже держусь діалектическаго метода; между тѣмъ никто его себѣ не усвоилъ, и потому не понимаетъ, чего я хочу и на чемъ стою. Всѣ становятся куда попало, на точки очень частныя и очень низменныя, — мнѣ это и скучно и трудно, когда приходится мѣняться мыслями. Вы, напримѣръ, объявили меня картезіанцемъ&lt;ref&gt;Здѣсь Страховъ разумѣетъ наше замѣчаніе въ статьѣ о Декартѣ („Вопросы философіи и Психологіи“, кн. IX, — ср. Основные моменты въ развитіи новой философіи. М. 1894, стр. 48). Въ предисловіи ко 2-му изд. соч. „Объ основныхъ понятіяхъ психологіи и физіологіи“ (стр. XIII) Страховъ поясняетъ, что, приводя разсужденіе Декарта, онъ „видѣлъ въ немъ не какой-либо окончательный выводъ, или уже готовое ученіе, а только чрезвычайно ясную и отчетливую ступень, чрезъ которую долженъ пройти каждый, кто разсуждаетъ о душѣ“. Это разъясненіе чрезвычайно существенно.&lt;/ref&gt;. Почему же? Вѣдь я исповѣдую, что всякая философія есть степень или моментъ въ той, которой я держусь. Декартъ больше кого бы то ни было подходитъ подъ это понятіе&lt;sup&gt;,&lt;/sup&gt; только для того и стоитъ его изучать. Еслибъ вы заглянули въ Куно Фишера „Logik und Metaphysik“ и въ Chalybaeus „Entwickelung der neueren Philosophie“, то нашли бы тамъ элементы моего философствованія. Истину нашелъ уже Платонъ: ''она состоитъ въ томъ, что есть Богъ и что высшее дѣйствіе нашей мысли — подниматься къ Богу».''

О тѣсной связи своего міросозерцанія съ философіей Гегеля Страховъ высказывался неоднократно и въ своихъ сочиненіяхъ. Въ статьѣ «О значеніи Гегелевой философіи въ настоящее время» (Свѣточъ, 1860) H. Н. выражаетъ убѣжденіе, что «вмѣстѣ съ Гегелемъ конченъ раздоръ между философами; онъ возвелъ философію на степень науки, поставилъ ее на незыблемомъ основаніи…» «Въ самой сущности Гегелева взгляда лежитъ примиреніе всѣхъ взглядовъ, ученій, ихъ взаимное пониманіе, ихъ сліяніе воедино». Но весьма цѣнно то, что связь своего міровоззрѣнія съ гегелевскою философіей Страховъ открыто подтвердилъ и въ письмѣ 1893 г., и затѣмъ въ 1895 г. въ предисловіи къ своимъ «философскимъ очеркамъ», гдѣ перепечатана упомянутая статья о гегелевской философіи. Въ этомъ предисловіи Страховъ говоритъ: «Уже въ первой статьѣ (о значеніи Гегеля), которую я считаю наиболѣе слабою по выполненію, высказаны многія положенія, отъ которыхъ я и теперь не отступаю, которыя часто составляли темы послѣдующихъ статей…» (V).

Но что же именно взялъ у Гегеля Страховъ? Нельзя никакъ назвать его приверженцемъ философской системы Гегеля въ ея цѣломъ. Онъ самъ допускаетъ «несовершенство» этой системы, «ошибочность» нѣкоторыхъ ея положеній&lt;ref&gt;Философскіе очерки, упом. статья, стр. 19—20.&lt;/ref&gt;. Но онъ считаетъ «безукоризненной» ея ''форму'', «устойчивымъ» ея ''духъ'', «неопровержимымъ» ея ''діалектическій методъ'', «неприкосновенною» ея ''сущность''&lt;ref&gt;Тамъ же, стр. 15, 17, 19 и др.&lt;/ref&gt;. А сущность ея, по Страхову, въ томъ, что она &quot;даетъ ключъ къ пониманію всѣхъ другихъ системъ, совмѣщаетъ ихъ въ себѣ, что къ ней съ равнымъ правомъ можно примѣнить всевозможныя названія: она и ''эмпиризмъ'', и ''скептицизмъ'', и абсолютный ''идеализмъ'', а главное — истинный ''раціонализмъ''. Важно то, что «Гегель признаетъ ''всю'' философію, какая ни была, — что Гегель первый понялъ идею ''развитія'' и то, что всѣ философы стоятъ на общей неизмѣнной почвѣ», что «какая угодно философія есть все-таки, по Гегелю, философія, и послѣдователь ея будетъ посвященъ въ тайны ума»&lt;ref&gt;Тамъ же, стр. 10—20.&lt;/ref&gt;.

Уже изъ этихъ цитатъ ясно, въ какой мѣрѣ Страховъ послѣдователь философіи Гегеля: онъ — послѣдователь гегелевскаго ''діалектическаго'' метода въ объясненіи дѣйствительности, причемъ вполнѣ раздѣляетъ основное положеніе Гегеля, что «нѣтъ никакой возможности различить ''мыслимое'' бытіе отъ бытія ''дѣйствительнаго'', что приписывая предметамъ бытіе, мы приписываемъ имъ не что-нибудь воображаемое, а то, что дѣйствительно есть, что мысля бытіе вообще, мы ''внѣ всякаго сомнѣнія'', ''безъ всякой возможности ошибки'', мыслимъ нѣчто дѣйствительное, такъ что мысль и то, что не есть мысль, (т.-е. бытіе) — совпадаютъ, тожественны»&lt;ref&gt;Тамъ же, стр. 32.&lt;/ref&gt;, что «нѣтъ дѣйствительности внѣ мысли». «Всѣ попытки опровергнуть Гегелеву систему указываютъ на желаніе — выйти за предѣлы ума и, слѣдовательно, за предѣлы мышленія, основываются на различеніи между мышленіемъ и дѣйствительностью, между знаніемъ и бытіемъ, между субъектомъ и объектомъ»&lt;ref&gt;Тамъ же, стр. 20.&lt;/ref&gt;, но именно потому-то онѣ и не имѣютъ подъ собою почвы.

Чтобы иллюстрировать истинное значеніе своего положенія о нерасторжимости мысли и бытія, разума и истины, которое Страховъ беретъ у Гегеля, H. Н. разсказываетъ басню о томъ, какъ солнцу донесли, что на землѣ не все благополучно, что во многихъ мѣстахъ и въ нѣкоторые часы дня и времена года темно: солнце пошло осматривать землю, и куда ни являлось, все оказывалось ярко освѣщеннымъ; тогда солнце не повѣрило доносу, успокоилось и стало свѣтить по-прежнему. «Точно такъ же стоитъ только разуму указать на что-либо „темное“, и самый взглядъ разума будетъ уже озареніемъ этого темнаго. Разуму, какъ солнцу, не нужно измѣнять своего образа дѣйствія, потому что онъ не виноватъ, если темно тамъ, гдѣ его нѣтъ, или, еще лучше, куда онъ не глядитъ… Поэтому, что бы вы ни признавали внѣ разума, — какой-нибудь неразрѣшимый субстратъ, допредметный міръ, что-нибудь немыслимое, несказываемое, — это ни мало не касается до разума, не касается и до системы Гегеля. Вы признаете что-нибудь немыслимое, невыразимое, — вы имѣете полное право признавать, что вамъ угодно. Но если это — немыслимое, такъ не мыслите же о немъ; если это — несказываемое, то не говорите объ немъ»…&lt;ref&gt;Тамъ же, стр. 20—21.&lt;/ref&gt;.

Изъ всей приведенной страховской характеристики значенія основаній философіи Гегеля ясно, что слѣдуетъ разумѣть подъ гегеліанствомъ, идеализмомъ и раціонализмомъ Страхова. Безусловное довѣріе къ абсолютному человѣческому разуму, могущему все познать&lt;ref&gt;«Истина доступна человѣку во всемъ ея величіи, во всемъ сіяніи. Мы живемъ не половинною, но полною жизнію, мы — центръ и мѣра вселенной, во всемъ ея прошедшемъ, настоящемъ и будущемъ». Тамъ же, стр. 50.&lt;/ref&gt;, къ истинѣ и силѣ идеи, какъ «единственнаго критерія существующаго» и «двигателя истинно-человѣческой дѣятельности&lt;ref&gt;См. критику „Очерковъ“ Лаврова въ Свѣточѣ, стр. 11.&lt;/ref&gt;» — въ этомъ довѣріи и заключается гегелевскій раціонализмъ и абсолютный идеализмъ страховскаго міросозерцанія, источникъ вѣры въ философію, увѣренности его въ возможности ея дальнѣйшаго безконечнаго развитія въ «гегелевскомъ смыслѣ», критерій для признанія ея главенства надъ всѣми частными науками и для распознаванія въ ихъ частныхъ ученіяхъ истиннаго отъ ложнаго. «Частныя науки, — по убѣжденію Страхова, — не что иное, какъ часть самой философіи, какъ отдѣлъ ея, и, слѣдовательно, и философія должна имѣть на нихъ вліяніе, и сами науки при своей самостоятельности, должны имѣть вліяніе на философію»&lt;ref&gt;Тамъ же, стр. 45.&lt;/ref&gt;… Такъ, наприм… «прямая и положительная польза отъ философіи для естественныхъ наукъ будетъ состоять именно въ разъясненіи тѣхъ понятій, которыя постоянно встрѣчаются въ этихъ наукахъ, въ уясненіи смысла ихъ ''категорій.'' Натуралисты постоянно употребляютъ слова: ''сила, причина, атомъ, сходство, различіе'' и пр., — словомъ, употребляютъ множество „категорій“, подъ которыя и подводятъ всѣ свои предметы; а между тѣмъ они и знать не хотятъ о логикѣ, хотя, логика и есть именно наука объ этихъ самыхъ категоріяхъ. Зато и слова эти сдѣлались у натуралистовъ пустыми словами, о которыхъ они сами не знаютъ, какъ и думать. Въ физикѣ и химіи вы встрѣчаете, наприм., фразу: сущность вещества неизвѣстна. А спросите: что же разумѣется подъ сущностью вещества? — Тоже неизвѣстно»&lt;ref&gt;Тамъ же, стр. 49.&lt;/ref&gt;.

Теперь намъ станетъ понятно, въ чемъ Страховъ видѣлъ свое назначеніе какъ философа и какъ мыслителя-критика, почему и съ какой точки зрѣнія онъ писалъ: «объ основныхъ понятіяхъ психологіи и философіи», о простыхъ тѣлахъ, объ атомистической теоріи, — почему онъ такъ нападалъ на дарвинизмъ, такъ увлекался логическою критикой его основаній въ извѣстномъ сочиненіи Н. Я. Данилевскаго, что его заставляло такъ горячо защищать теорію Данилевскаго «о культурно-историческихъ типахъ» (Россія и Европа), теорію опять чисто-логическую и несомнѣнно имѣющую связь съ началами его философіи исторіи, — почему Страховъ съ такой энергіей нападалъ на ''спиритизмъ'', какъ ученіе, противорѣчащее всему строю добытыхъ человѣческимъ опытомъ и наукою «понятій разума» о природѣ и дѣйствительности, — почему, наконецъ, онъ не одобрялъ ни крайняго «матеріализма»; ни крайняго «спиритуализма», такъ что матеріалисты ошибочно считали его спиритуалистомъ, а нѣкоторые спиритуалисты — тайнымъ матеріалистомъ, монисты — дуалистомъ, а дуалисты — монистомъ.

Мы намѣрены выяснить въ этой краткой и, конечно, далеко не полной характеристикѣ міросозерцанія Н. Н. Страхова именно еще этотъ основной пунктъ его положительныхъ воззрѣній, имѣющій существенное значеніе для всей его философіи, такъ какъ тутъ уже Страховъ мыслитъ не по Гегелю, а вполнѣ самостоятельно, сообразуясь только съ общими правилами ''діалектическаго метода'', т.-е. метода строгой критики понятій. Вопросъ въ томъ: какъ смотрѣлъ Страховъ на отношеніе ''понятій'' «духа» и «матеріи», такъ какъ только объ отношеніи этихъ «понятій» (а не сущностей внѣ понятій) для него и могла быть рѣчь?

Вопросъ этотъ очень интересный, но и чрезвычайно трудный, такъ какъ Страховъ высказывался о проблемѣ души всегда очень осторожно, какъ о такой трудной проблемѣ, которая далеко еще не вполнѣ разрѣшима для истинной науки. Тѣмъ не менѣе, мы, кажется, имѣемъ достаточный матеріалъ для освѣщенія взгляда нашего философа на означенный предметъ.

Прежде всего интересенъ вопросъ, считалъ ли себя Страховъ самъ «спиритуалистомъ»? Въ одномъ письмѣ къ намъ (отъ 11 апрѣля 1893 г.) онъ писалъ по поводу воззрѣній уже упомянутаго нами выше, нынѣ покойнаго, русскаго писателя: «философскаго въ его статьяхъ я почти ничего не нахожу. Это какое-то изверженіе словъ, которыхъ у него полонъ ротъ; все имѣетъ видъ и полетъ философскаго разсужденія, но нѣтъ ни единаго строго поставленнаго понятія, никакого опредѣленнаго метода. Боже мой! мы такъ привыкли къ болтовнѣ ''зря'', безъ обдумыванія и съ желаніемъ наговорить какъ можно больше. Онъ это недурно выдумалъ, что хочетъ быть ''спиритуалистомъ'', тутъ можно разыгрывать варіаціи на самыя благонамѣренныя темы, — что вѣдь теперь и требуется. Но гдѣ же у него настоящая работа, т.-е. установленіе точнаго понятія о спиритуализмѣ? Такъ писать можно безъ конца и все-таки ничего не сказать».

Въ другомъ письмѣ (отъ 23 января 1894 г.) H. Н. пишетъ намъ, по поводу нашей статьи «О значеніи идеи параллелизма въ психологіи»: «я еще не совсѣмъ понимаю вашу точку зрѣнія. ''Матерія'', по-моему, есть только поприще духовныхъ явленій, ихъ поле, тѣ лѣса и лѣстницы, по которымъ ''духъ'' движется. Параллельность выходитъ такъ же, какъ ступени лѣстницы параллельны шагамъ поднимающагося или спускающагося человѣка. Ступени не только не производятъ этого движенія, но даже должны быть совершенно неподвижны».

Изъ сопоставленія этихъ двухъ заявленій ясно видно пока одно, что Н. Н. Страховъ не считалъ себя «спиритуалистомъ» въ обычномъ, шаблонномъ значеніи этого слова, но тѣмъ болѣе не былъ и «матеріалистомъ». — Въ «Предисловіи» ко второму изданію «Объ основныхъ понятіяхъ психологіи и физіологіи» (стр. XI—XII), H. Н. говоритъ: «О душѣ часто мыслятъ такъ, что она есть нѣкоторое существо, заключенное внутри тѣла, какъ бы въ оболочкѣ, и что потомъ, въ минуту смерти, она покидаетъ тѣло, вылетаетъ изъ какого-то внутренняго мѣста тѣла. Для многихъ такое понятіе кажется несомнѣннымъ, и отрицаніе его они готовы принять за отрицаніе самаго существованія души. Между тѣмъ ясно, что здѣсь мы овеществляемъ душу, представляемъ ее себѣ въ видѣ какого-то тонкаго вещественнаго предмета и сообразно съ этимъ воображаемъ себѣ ея отношеніе. Она имѣетъ механическую отдѣльность отъ тѣла и механическое соединеніе съ нимъ. Но этою отдѣльностью мы вѣдь хотимъ только выразить, что душа ''отлична'' отъ тѣла, и выражаемъ это очень несовершенно. Точно такъ, представляя, что душа со всѣхъ сторонъ окружена тѣломъ, мы хотимъ выразить ея ''связь'' съ тѣломъ, и опять выражаемъ очень слабо. Итакъ, отрицая эти понятія, мы можемъ прійти къ лучшему пониманію души. Различіе между душою и тѣломъ гораздо глубже, чѣмъ полагается въ обыкновенныхъ представленіяхъ; оно состоитъ не во внѣшней отдѣльности, а въ ''существенной противоположности'', которую намъ и слѣдуетъ изучать. Точно такъ и связь между душою и тѣломъ гораздо глубже, чѣмъ простое соприкосновеніе одного вещественнаго предмета съ другимъ, въ которомъ онъ заключенъ. Тѣло — не существо чуждое душѣ, въ которое она какъ бы насильственно вложена, а составляетъ нѣкоторое ея непрерывное созданіе или, какъ говорится, воплощеніе».

Конечно, въ этихъ воззрѣніяхъ Страхова на отношеніе души и тѣла отчасти слышится откликъ ученія Гегеля о «природѣ», какъ «идеѣ» ''въ формѣ инобытія или отчужденія'', о «тѣлѣ» какъ формѣ «инобытія души», о «смерти» — какъ «возвращеніи идеи въ себя» изъ своего инобытія. Но способъ выраженія этихъ воззрѣній совершенно свободенъ отъ своеобразной гегелевской терминологіи и, вообще во всѣхъ писаніяхъ Страхова мы находимъ языкъ самый простой, общепонятный и общепринятый, чуждый условностямъ Гегелевскаго философскаго языка. Тѣ воззрѣнія, которыя мы только-что привели, по существу были свойственны всѣмъ идеалистамъ, начиная съ Платона и Аристотеля&lt;ref&gt;Душа, по Платону, — вмѣстилище идей, а по Аристотелю — творческое начало, principium formans тѣла.&lt;/ref&gt;. Но способъ ихъ выраженія, т.-е. ''постановки понятій'', у Страхова совершенно оригинальный.

Чтобы выяснить полнѣе взгляды Страхова на отношеніе матеріальнаго и духовнаго въ мірѣ и въ человѣкѣ, мы приведемъ здѣсь рядъ весьма важныхъ заявленій и замѣчаній Страхова изъ его двухъ капитальныхъ сочиненій: «Объ основныхъ понятіяхъ психологіи и физіологіи» и изъ книги «О вѣчныхъ истинахъ (мой споръ о спиритизмѣ)».

Прежде всего чрезвычайно важно для міросозерцанія Н. Н., какъ онъ смотрѣлъ на отношеніе между собою ''познанія'' міра духовнаго и ''познанія'' міра матеріальнаго и какъ рѣзко противуполагалъ то и другое.

Вотъ что онъ говоритъ по этому предмету въ «Основныхъ понятіяхъ психологіи»:

«Величайшую ошибку, по нашему мнѣнію, дѣлаютъ тѣ, которые ставятъ въ познаніи душу и тѣло на одну доску и говорятъ, напримѣръ, что сущность того и другого намъ одинаково неизвѣстна, что понятіе вещества такъ же трудно, какъ понятіе духа, или еще труднѣе, или что, признавая неизвѣстное намъ начало электричества, мы должны съ неменьшею ясностью и достовѣрностью признать и особое начало душевныхъ явленій и т. п. Послѣ Декарта, на основаніи его удивительнаго анализа, подобныя сопоставленія духовнаго и вещественнаго міра стали очень обыкновенны. Тотчасъ появились и существуютъ до сихъ поръ такъ-называемые ''матеріалисты'' и ''спиритуалисты.'' Первые стали утверждать и утверждаютъ до сихъ поръ, что существуетъ лишь объективный міръ, состоящій изъ мертваго Декартовскаго вещества; вторые же, что, сверхъ того, рядомъ съ этимъ вещественнымъ міромъ и въ немъ, внутри его, существуетъ міръ духовный, другой разрядъ существъ, имѣющихъ другія свойства, — напримѣръ, невидимыхъ, неосязаемыхъ, но проявляющихъ себя извѣстными дѣйствіями въ вещественномъ мірѣ и доступныхъ для внутренняго наблюденія, такъ что ихъ можно подводить подъ тѣ же общіе формы и законы мысли, какъ и вещественные предметы. Отсюда безконечные споры и усилія, въ которыхъ спиритуалисты старались обыкновенно или подвергнуть сомнѣнію твердость чисто-объективныхъ познаній, или доказать, что познанія о духовныхъ существахъ имѣютъ такую же прочность и ясность, какъ познанія о матеріальныхъ предметахъ» (стр. 33—34).

«Для спиритуализма часто употребляется болѣе общее названіе ''дуализма'', въ томъ смыслѣ, что этотъ взглядъ признаетъ два элемента въ мірѣ, два рода существъ. Точно такъ для матеріализма употребляется названіе ''монизма'', такъ какъ тутъ признается одно начало, однородность всего существующаго. И не мало дѣлалось и дѣлается усилій понять эту однородность какъ возможно шире, придумать такую коренную первобытную сущность, которая совмѣщала бы въ себѣ духъ и вещество, такъ чтобы изъ этого монизма вытекалъ самъ собою дуализмъ» (34 стр.).

Но всѣ эти попытки свести матеріальное и духовное къ извѣстной «однородности» для Страхова не имѣютъ цѣны, и въ ученіи спиритовъ его возмущало, главнымъ образомъ, ихъ стремленіе овеществить духъ, доказать, что онъ есть своего рода «физическая сила», могущая принимать матеріальныя формы (матеріализоваться) и совершать, вопреки всѣмъ извѣстнымъ физическимъ законамъ природы, различныя матеріальныя дѣйствія (стучать, писать и т. п.). «Вы считаете душу нѣкоторою физическою силой! Развѣ это не густѣйшій туманъ, какой только возможенъ?», пишетъ онъ въ отвѣтѣ Бутлерову въ ноябрѣ 1885 г.&lt;ref&gt;См. «Вѣчныя истины», стр. 125—126.&lt;/ref&gt;. «Вы спрашиваете меня, съ большою увѣренностью въ побѣдѣ: „считаю ли я духъ ''силою?“…'' Всякая физическая сила опредѣляется количествомъ вещества и размѣрами его движенія. Но вы, отвергая настоящее значеніе вещества, вѣроятно, принимаете (неправильно) существованіе силъ, независимыхъ отъ вещества, какихъ-то самостоятельныхъ причинъ движенія. Все равно, и въ томъ, и въ другомъ смыслѣ отвѣчаю вамъ, что не считаю духа ''силою'' и даже не нахожу ''ничего общаго'' между этими понятіями».

«Конечно, вы признаёте, — пишетъ Страховъ далѣе, — что въ человѣкѣ присутствуетъ духъ. Если такъ, то вотъ вамъ опытъ, который доказываетъ, что духъ человѣческій не только не есть физическая сила, но и никакой доли физической силы не имѣетъ. Если живой человѣкъ оборвется съ вышины и будетъ падать, или если мы подбросимъ его вверхъ, прямо или наклонно, то, во всѣхъ этихъ случаяхъ, центръ тяжести его тѣла будетъ съ математическою точностью совершать тѣ самыя движенія, проходить тѣ самыя линіи и въ тѣ самыя времена, какъ и центръ тяжести падающаго или подброшеннаго камня. — Еслибы духъ былъ въ какой-нибудь долѣ ''физическою силой'', то вотъ случай, гдѣ кстати было бы все напряженіе этой силы. Между тѣмъ, никакія духовныя напряженія не могутъ нисколько, ни на какую малѣйшую величину, измѣнить движенія человѣческаго тѣла въ этихъ случаяхъ, и оно непремѣнно разбивается съ ударомъ, пропорціональнымъ его вѣсу и паденію». «Духъ точно такъ же не можетъ быть силою въ физическомъ смыслѣ, какъ не можетъ онъ быть краснымъ или зеленымъ, треугольнымъ или квадратнымъ». «Духъ и физическая сила суть понятія несоизмѣримыя, не имѣющія ничего общаго»&lt;ref&gt;«О вѣчныхъ истинахъ», стр. 125—127.&lt;/ref&gt;.

Но если духъ и физическая сила, какъ основа вещества и его явленій, суть «понятія несоизмѣримыя», по мнѣнію Н. Н. Страхова, то что же такое духъ, что такое душа, съ его точки зрѣнія, — въ ихъ противоположности къ веществу и тѣлу? На этотъ вопросъ H. Н. слѣдующимъ образомъ отвѣчаетъ въ своей книгѣ «Объ основныхъ понятіяхъ психологіи и физіологіи»:

«Вещество есть чистый объектъ, то-есть нѣчто вполнѣ познаваемое, но ни мало не познающее. Вещество не имѣетъ въ себѣ ничего субъективнаго, ни познаній, ни чувствъ, ни желаній. Въ немъ нѣтъ ничего внутренняго, для нашего познанія, а все въ немъ — наружное, познаваемое. Духъ, напротивъ, есть чистый субъектъ, то-есть, нѣчто познающее, но ни мало не доступное для объективнаго познанія. Духъ не имѣетъ въ себѣ ничего общедоступнаго, ничего внѣшняго, подлежащаго такому познанію, какъ объективный міръ; въ немъ все внутреннее, закрытое для ''чужого'' взгляда» (стр. ''2''6).

Изъ такого противоположенія ясно, что для Страхова вещество со своими законами есть нѣчто несравненно болѣе доступное для человѣческаго познанія, нежели духъ.

И дѣйствительно, въ той же книгѣ онъ говоритъ далѣе:

«Была нѣкоторая ошибка въ мысли о положеніи психическихъ явленій въ отношеніи къ познанію. Изъ того, что эти явленія для насъ всего несомнѣннѣе и достовѣрнѣе, вовсе не слѣдуетъ, что они всего доступнѣе для познанія и, даже, что они вообще для него доступны. Точно также, изъ того, что вещественный міръ можетъ быть подвергаемъ сомнѣнію, не слѣдуетъ, что онъ познается труднѣе или слабѣе, чѣмъ міръ субъективный. Напротивъ того, очевидно, объективный міръ есть настоящій предметъ нашего познанія, настоящій нашъ объектъ, къ которому свободно и правильно могутъ быть приложены всѣ наши познавательные способы и силы, тогда какъ субъективный міръ ускользаетъ отъ простыхъ пріемовъ познанія, и требуетъ какихъ-то обратныхъ пріемовъ и особенныхъ усилій, необычайной постановки нашей мысли. А priori нѣтъ никакого основанія полагать, что эти два міра составляютъ ''одинаковый'' предметъ для познанія; а если они имѣютъ къ познанію различное отношеніе, то слѣдуетъ ясно и отчетливо указать это различіе и твердо его держаться» (стр. 32—33). Разбирая ближе вопросъ о томъ, ''какъ'' слѣдуетъ познавать міръ духовный, Страховъ говоритъ:

«Въ сравненіи со свѣтлымъ міромъ вещественной природы душа есть область темная и таинственная, которая едва ли допускаетъ для изслѣдованія тѣ же самые пріемы. Мы убѣдимся въ этомъ вполнѣ, если приступимъ къ субъективному міру ближе и попробуемъ стать къ нему лицомъ къ лицу» (стр. 36).

Признавая, что «въ физическихъ наукахъ понятія, подъ которыя слѣдуетъ подводить изучаемыя явленія, заранѣе даны» (это — понятія математическія, формы и законы пространства и времени, и понятія механическія), Страховъ указываетъ на то, что въ психологіи, напротивъ, требуется ''намъ самимъ'' установить и опредѣлить «категоріи», необходимыя для пониманія душевныхъ явленій (тамъ же, стр. 37).

«Если мы не имѣемъ въ запасѣ цѣлой готовой метафизики или такъ-называемой онтологіи, если мы прямо начинаемъ съ изученія психическихъ явленій (какъ это очень обыкновенно и естественно дѣлается, какъ сдѣлалъ Декартъ), если мы, напротивъ, отъ этого изученія думаемъ подняться до нѣкоторой метафизики, то мы, очевидно, должны заранѣе быть готовы къ тому, что намъ не достанетъ нашихъ обыкновенныхъ понятій, что мы вынуждены будемъ устанавливать ''новыя категоріи'' и переходить отъ одной изъ нихъ къ другой, пока не исчерпаемъ всей изслѣдуемой области. А такъ какъ нѣтъ ничего труднѣе, какъ мыслить дѣйствительно новое понятіе, и нѣтъ большаго соблазна для ума, какъ подведеніе новыхъ явленій подъ старыя, давно знакомыя понятія, то тутъ мы беремся за дѣло трудное и небезопасное» (стр. 38).

Основой изученія душевныхъ явленій служитъ для Страхова, конечно, ''внутреннее наблюденіе.'' И вотъ какъ онъ изображаетъ характеръ и значеніе этого процесса:

«Міръ души, какъ мы сказали, есть міръ темный и таинственный. Для того, чтобы наблюдать его, чтобъ устремить свой взоръ внутрь себя (какъ обыкновенно выражаются), мы, очевидно, должны сдѣлать усиліе, дать нашимъ мыслямъ непривычный ходъ, обратный ихъ обыкновенному ходу, и понятно, что не можемъ видѣть въ этомъ случаѣ такъ же ясно,.какъ при обыкновенномъ порядкѣ нашего познанія» (стр. 39).

Сдѣлавъ далѣе длинную выдержку изъ «Meditationes» Декарта, гдѣ Декартъ изображаетъ условія уединенія себя отъ внѣшняго міра для цѣлей внутренняго наблюденія, Страховъ продолжаетъ:

«Вотъ описаніе такъ-называемаго внутренняго наблюденія и тѣхъ результатовъ, къ которымъ оно приводитъ. Главное здѣсь заключается не въ стараніи закрыть себя отъ внѣшняго міра, а въ томъ особенномъ поворотѣ мысли, который Декартъ выражаетъ словами: „''Буду считать всѣ образы вещественныхъ предметовъ [пустыми и ложными'', ''буду смотрѣть на свои ощущенія и образы только какъ на виды своего мышленія“.'' Очевидно, я могу и долженъ умѣть это сдѣлать, и не закрывая глазъ и не затыкая ушей. Для меня, на этой точкѣ моего разсужденія, нѣтъ никакой разницы между ''ощущеніями'', происходящими въ присутствіи внѣшнихъ предметовъ, и такъ-называемыми идеями или ''представленіями'', то-есть образами, которые я могу имѣть при отсутствіи соотвѣтствующихъ имъ предметовъ» (стр. 40).

Подводя далѣе итоги своему анализу внутренняго наблюденія и объективированія психическихъ явленій, а также анализу основныхъ категорій психологическаго познанія, Страховъ высказываетъ, въ заключеніи, слѣдующія мысли:

«Жизнь души есть для насъ непосредственнѣйшая дѣйствительность, какъ о томъ училъ и Декартъ. Метафизики стремятся объективировать душу; они разсматриваютъ ее какъ нѣкоторое существо, которому свойственны познаніе, чувство и воля, и потому предлагаютъ вопросъ: есть ли какой-нибудь смыслъ въ этихъ дѣятельностяхъ души? Но для того, кто станетъ на точку зрѣнія психологіи, сущность душевной жизни заключается именно въ познаніи, чувствѣ и волѣ, такъ что еслибъ мы стали отрицать ихъ реальность, то не о чемъ было бы намъ и говоритъ» (стр 86).

«Что касается до психологіи, то различіе между субъектомъ и объектомъ и, далѣе, различіе между субъективнымъ и реальнымъ значеніемъ явленій, суть главныя черты ея предмета, и кто не понялъ этого различія, какъ слѣдуетъ, тотъ, сколько бы ни разсуждалъ, будетъ мыслить и говорить лишь о вещахъ, касающихся души, но не о самой душѣ» (стр. 87).

Однако, этими словами Страховъ не хочетъ сказать, что «явленіями» познанія, чувства и воли (въ чисто-эмпирическомъ смыслѣ), исчерпывается сущность нашего духовнаго ''я'', нашей ''души.''

«''Я'', — говоритъ онъ, — не только не входитъ въ область эмпирической психологіи, но составляетъ то неизбѣжное условіе, подъ которымъ намъ дается эта область» (стр. 70).

Какъ же подойти къ пониманію особенной природы нашего духовнаго ''я?'' Вотъ своеобразный, такъ сказать, ''этикопсихологической'' методъ, который онъ рекомендуетъ въ этомъ случаѣ:

«Душевная жизнь, — говоритъ онъ, — подобно свѣту, можетъ имѣть безчисленныя степени, отъ яркаго солнечнаго сіянія до сумерекъ, граничащихъ съ тьмою. Истинная ея природа обнаруживается, конечно, ''при полномъ ея раскрытіи'', — слѣдовательно, въ ''человѣкѣ'', — и въ тѣ минуты ''полной душевной энергіи'', которыя иногда испытываетъ человѣкъ. Разсматривая эту полную душевную жизнь, мы видимъ, что признаніе ''истины'', ''блага и свободы'', то-есть признаніе за нашею душевною жизнью ''реальнаго значенія'', ''дѣйствительнаго содержанія.'' составляетъ то необходимое условіе, при которомъ только и можемъ мы жить, безъ котораго мы видимъ передъ собою пустоту, ничтожество и безсмысліе. Поэтому можно, кажется, начинать психологію прямо ''съ этихъ понятій'', ''которыхъ ни откуда нельзя вывести и безъ которыхъ нельзя имp3;ть представленія о душѣ и ея жизни.'' Установивъ эти понятія, можно затѣмъ дѣлать постепенныя отвлеченія. Напримѣръ, анализируя истину, благо и свободу, мы найдемъ, что тутъ вездѣ предполагается ''нѣкоторый субъектъ, наше я'', для котораго только и могутъ существовать и истина, и благо, и свобода» (стр. 84—85)&lt;ref&gt;Курсивы въ этомъ отрывкѣ ''наши.''&lt;/ref&gt;.

Но «истина, благо и свободная дѣятельность суть понятія, стоящія выше обыкновенныхъ формъ познанія, требующія какъ бы особаго рода мышленія, и въ то же время непрестанно намъ присущія, составляющія главное содержаніе нашей душевной жизни» (стр. 84).

При такомъ взглядѣ на методъ познанія духовнаго міра и сущности душевной жизни, не удивительно, если Страховъ такъ негодуетъ противъ попытокъ спиритовъ «поймать душу руками». Во «вступленіи» къ книжкѣ «О вѣчныхъ истинахъ», сопоставляя ученіе спиритовъ съ настоящимъ идеализмомъ, Страховъ дѣлаетъ слѣдующее замѣчаніе:

«Платонъ поднялся въ болѣе высокую соеру ума, а ученые спириты, наоборотъ, совлекли самый міръ идей въ свою низменную сферу, пытались овеществить духовное, поймать его руками или инструментами. Эту жестокую грубость понятій они выдавали за величайшую мудрость и видѣли въ ней свое спасеніе» (стр. XXVIII).

Но если для Н. Н. Страхова, какъ истиннаго идеалиста, легко было провести опредѣленную и отчетливую грань между міромъ духовнымъ и матеріальнымъ, какъ предметами познанія, — между ''понятіями'' о духовныхъ и матеріальныхъ явленіяхъ и ихъ законахъ, то именно съ этой идеалистической точки зрѣнія ему не легко было отвѣтить на другой вопросъ — о томъ, что же такое духъ, какъ ''реальность'', какъ ''бытіе'' въ мірѣ дѣйствительномъ, помимо ''идей'' о немъ. А между тѣмъ, несмотря на свое гегеліанство, несмотря на признаніе тожества идеи и бытія, Страховъ сознавалъ необходимость такъ или иначе разрѣшить этотъ вопросъ. По этому поводу онъ высказываетъ нѣсколько любопытныхъ мыслей въ своемъ спорѣ съ Бутлеровымъ:

«Вы спрашиваете или готовы спросить: ''какъ же существуетъ въ мірѣ духовное''? Если оно не проявляется въ спиритическихъ чудесахъ, то гдѣ же и какъ оно дѣйствительно проявляется? Странные вопросы! Все, что имѣетъ для насъ высокую цѣну, все истинное, прекрасное, великое, существенное, всегда кажется намъ далеко отъ насъ. Мы вѣчно думаемъ, что оно скрыто отъ насъ на недоступныхъ высотахъ и глубинахъ, что оно существуетъ за дальними морями, во тьмѣ давно минувшихъ временъ, или же въ особыхъ избранныхъ людяхъ, въ таинственныхъ и непонятныхъ явленіяхъ, нисколько не похожихъ на тѣ простыя и регулярныя явленія, среди которыхъ мы проводимъ нашу будничную и пошлую жизнь. Между тѣмъ, и истина, и духъ, и всякое высшее благо — все это доступно каждому, всегда и вездѣ, все это близко къ намъ, все это было бы прямо передъ нашими глазами, если бы мы упорно не отворачивались и сами не создавали себѣ того густого тумана, который закрываетъ отъ насъ свѣтъ… Можетъ-быть, я скоро вернусь къ этой темѣ: какъ существуетъ въ мірѣ духовное?» (О вѣчныхъ ист., стр. 81).

Возвращаясь къ тому же вопросу въ другомъ письмѣ къ Бутлерову, онъ говоритъ:

«Вы съ настойчивостью и съ недоумѣніемъ спрашиваете меня: какъ же существуетъ въ мірѣ духовное? Вполнѣ ясно, вполнѣ очевидно то, по крайней мѣрѣ, что оно существуетъ не такъ, какъ вы себѣ его представляете. Спиритизмъ, со всѣми его попытками вообразить духовное и поймать его въ дѣйствительности, есть превосходный и поразительный примѣръ того, какъ не слѣдуетъ понимать духовное» (тамъ же, стр. 127).

Положительнаго и окончательнаго отвѣта на вопросъ: «какъ существуетъ въ мірѣ духовное?» — Н. Н. Страхову такъ и не удалось дать; но кто же до сихъ поръ разрѣшилъ эту проблему строго научно, какъ этого желалъ Страховъ? Поставлена же она имъ совершенно отчетливо: «Нужно найти силу въ полномъ смыслѣ живую, т.-е. внутреннюю, не механическую; нужно открыть ея законъ, не математическій, но служащій основой всѣмъ математическимъ законамъ» (Міръ какъ цѣлое, стр. 474).

Но вмѣстѣ съ тѣмъ Страховъ совершенно справедливо говоритъ, что «съ успѣхами естественныхъ наукъ мы все больше и больше узнаемъ (не столько то, что такое духъ есть, сколько то), что такое духъ ''не есть'', и если взглянуть на дѣло съ этой стороны, то нельзя не видѣть, какой это громадный и существенный успѣхъ. Вѣдь ''кто'' себя стремится такъ рѣзко отличить отъ остального бытія? — Конечно, ''духъ.'' Кто снимаетъ съ себя оболочку за оболочкою, кто устанавливаетъ и отрицаетъ отъ себя -понятія механики и физики, кто проносится по всѣмъ небесамъ и не находитъ себѣ подобія въ ихъ однообразіи и мертвомъ механизмѣ? — Конечно, ''духъ.'' Иногда мы готовы жаловаться, что передъ взоромъ науки все мертвѣетъ, всюду являются неизмѣнныя стихіи и неизмѣнные законы. Но вѣдь все это есть прямая ''работа духа'', и смыслъ ея въ томъ, что онъ не хочетъ признавать живымъ то, что не заслуживаетъ этого названія, что онъ истинную жизнь признаетъ только ''за собою.'' Познаніе есть, въ извѣстномъ смыслѣ, отрицаніе, пониженіе, удаленіе отъ себя того, что познается. Познаніе есть дѣятельность духа; но мы не замѣчаемъ, что тутъ совершается нѣчто духовное; мы такъ погружаемся въ созерцаемые предметы, что забываемъ о своемъ зрѣніи, о свѣтѣ и глазѣ, и часто упорно думаемъ, что даже никакого свѣта и глаза не существуетъ?» (Вѣчныя истины, стр. 127—128).

Къ вопросу объ отношеніи души и тѣла, какъ реальныхъ началъ, съ точки зрѣнія нашего философа, относятся, несомнѣнно, слѣдующія его слова въ книгѣ «Объ основныхъ понятіяхъ»: «Вотъ почему мы говоримъ, что душа наша заключена въ нашемъ тѣлѣ, или окружена имъ, какъ оболочкой. Это значитъ, что тѣло есть та часть объективнаго міра, которая въ своихъ явленіяхъ постоянно отражаетъ явленія нашей души и помимо которой душа ничего не можетъ выразить и не можетъ воспринять никакого чужого выраженія. Только въ такомъ смыслѣ нужно разумѣть связь души и тѣла. То-есть, вслѣдствіе этой неизмѣнной связи ни тѣло не становится субъективнымъ, ни душа не получаетъ объективности* эти два міра остаются строго разграниченными; но одинъ служитъ для выраженія другого, подобно тому, какъ буквы выражаютъ звуки и звуки выражаютъ мысли» (стр. 29).

Изъ сдѣланнаго нами очерка воззрѣній Страхова на отношенія духа и вещества, души и тѣла, съ достаточной ясностью вытекаетъ, что воззрѣнія эти были совершенно оригинальными и самостоятельными, и что подвести ихъ подъ какую-либо изъ извѣстныхъ схемъ философскихъ ученій объ этомъ предметѣ едва ли возможно. Страховъ былъ, несомнѣнно, ''идеалистомъ'', но совершенно своеобразнаго вида. Въ анализѣ его взглядовъ на отношенія духа и вещества это сказывается особенно ярко. Онъ не отрицаетъ реальности вещества и даже объективности пространства и времени, какъ формъ его существованія (это видно изъ другихъ мѣстъ его сочиненій), но вмѣстѣ съ тѣмъ онъ признаетъ высшую реальность за идеальнымъ, духовнымъ началомъ. Отсюда его глубокое сочувствіе къ ученіямъ Платона, Декарта и Гегеля. Но въ вопросѣ о томъ, можно ли уяснить себѣ, какъ въ дѣйствительности существуетъ духъ и что такое идея, какъ бытіе, H. Н. является почти скептикомъ — мыслителемъ, наклоннымъ къ нѣкоторому особому, если такъ можно выразиться, ''раціональному мистицизму'', — къ признанію, что въ этой высшей области знанія мы стоимъ лицомъ къ лицу съ нѣкоторою тайной, съ непостижимымъ. Поэтому онъ неоднократно говоритъ о границахъ «раціонализма», о невозможности провести его до конца, о предѣлахъ самой науки, и по этой же причинѣ Н. Н. Страховъ не только вполнѣ вѣруетъ въ Высшее начало, въ Бога, но даже остается христіаниномъ, сочувствующимъ православію — не въ узкомъ значеніи «церковника-ритуалиста», а въ самомъ широкомъ философскомъ смыслѣ, въ которомъ многіе крупные мыслители и философы считали себя христіанами и признавали особый смыслъ за тѣмъ вѣроисповѣданіемъ, которое стало для нихъ «національною формою» религіознаго богопочитанія.

О предѣлахъ науки и научнаго раціонализма Страховъ говоритъ неоднократно. Вотъ какъ онъ разсуждаетъ въ сочиненіи «О вѣчныхъ истинахъ» относительно предѣловъ науки ''спеціальной'':

«Наука есть дѣло великое, хотя и не наилучшее и не наивысшее изъ человѣческихъ дѣлъ. Но та наука вообще, на которую такъ любятъ ссылаться, есть истинный идолъ, фантастическое понятіе ученыхъ. Каждый спеціалистъ — математикъ, физикъ, физіологъ — думаетъ, что имѣетъ право говорить во имя науки, тогда какъ наукою вообще могла и можетъ быть, стремилась и стремится стать только философія, о которой такіе спеціалисты обыкновенно и слышать не хотятъ. Философія рѣшаетъ вопросы о границахъ и свойствахъ познанія, она старается указать точную мѣру его авторитета, тогда какъ спеціалистъ, поклоняющійся своему кумиру, обыкновенно приписываетъ ему безпредѣльное могущество» (тамъ же, стр. XXVIII).

Но не только спеціальная наука, а и ''вообще, наука'' далеко не исчерпываетъ всѣхъ нашихъ духовныхъ потребностей:

«Наука не объемлетъ того, что для насъ всего важнѣе, всего существеннѣе, — не объемлетъ жизни. Внѣ науки находится главная сторона нашего бытія — то, что составляетъ нашу судьбу, то, что мы называемъ Богомъ, совѣстью, нашимъ счастіемъ и достоинствомъ. Все это не гдѣ-нибудь далеко отъ насъ, не за предѣлами звѣздъ, а все это вокругъ насъ, прямо передъ нами, во всемъ этомъ мы движемся и существуемъ, какъ въ прямой стихіи нашей жизни. Поэтому не только созерцаніе этихъ предметовъ въ дѣйствительности, не только высокія отраженія ихъ у великихъ мыслителей и художниковъ, а даже иной плохой романъ, иная грубо придуманная сказка могутъ заключать въ себѣ болѣе общедоступный и сильный интересъ, чѣмъ превосходнѣйшій курсъ физики или химіи. Каждый изъ насъ. — не простое колесо въ огромной машинѣ; каждый, главнымъ образомъ, есть герой той комедіи или трагедіи, которая называется его жизнью» (тамъ же, стр. 54—55).

Про попытки достигнуть ''чисто раціональнаго'', ''научнаго'' объясненія всего существующаго Страховъ въ другомъ мѣстѣ книги выражается такъ:

«Если мы чувствуемъ недовольство этимъ взглядомъ, если онъ въ насъ что-то затрогиваетъ и чему-то противорѣчитъ, то нѣтъ никакого сомнѣнія, что источникъ такого разногласія заключается не въ умѣ, а въ какихъ-нибудь ''другихъ требованіяхъ души человѣческой.'' Человѣкъ постоянно почему-то ''враждуетъ прогнивъ раціонализма'', и эта вражда упорно ведется всѣми, спиритуалистами и матеріалистами, вѣрующими и скептиками, философами и натуралистами. Отдать себѣ отчетъ въ этой враждѣ есть величайшая задача мысли»(стр. V—IX).

А вотъ какія мысли высказываетъ Страховъ о представителяхъ науки, ''ученыхъ, — о'' спеціалистахъ точнаго знанія и объ ученыхъ вообще, стремящихся достигнуть вполнѣ раціональнаго міропониманія:

«Они думаютъ, что могутъ все познать и что все подлежитъ ихъ изслѣдованію, тѣмъ самымъ пріемамъ изысканія, какіе приняты въ естественныхъ наукахъ. Другого познанія, кромѣ научнаго, они не допускаютъ, а научнымъ считаютъ только то, что дознано естественно-научными пріемами. Если имъ говорятъ, что есть области вѣдѣнія, дающія болѣе важныя и существенныя понятія, чѣмъ естественныя науки, они отвѣчаютъ, что наука одна и другой быть не можетъ» (стр. 53).

«Ученые, такъ называемые жрецы науки, не имѣютъ права на какой-нибудь особенный, высшій авторитетъ. Наука не есть еще мудрость, и, вообще говоря, ученые нисколько не мудрѣе, чѣмъ остальные смертные. Они суть такіе же люди, какъ и всѣ мы; они точно также подвержены слабостямъ, ошибкамъ, заблужденіямъ и предразсудкамъ. Конечно, занятія науками способствуютъ облагороженію характера и изощренію ума; но, съ другой стороны, при этихъ занятіяхъ, какъ при всякой трудной и выходящей изъ ряду дѣятельности, люди часто становятся въ фальшивое положеніе. Притязанія ученыхъ обыкновенно выше ихъ силъ, а предразсудки тѣмъ упорнѣе, чѣмъ выше притязанія. Каждая спеціальность ограничиваетъ кругозоръ человѣка и внушаетъ ему особыя предубѣжденія, такъ что едва ли не легче представить себѣ простого человѣка безъ предразсудковъ, чѣмъ ученаго» (тамъ же, стр. 9—10).

Въ сочиненіи своемъ «Міръ какъ цѣлое» H. Н. пытается установить самыя общія начала своего собственнаго міропониманія и подробно развиваетъ свои философскіе взгляды на природу. Здѣсь онъ также энергически протестуетъ противъ узкаго и односторонняго научнаго эмпиризма и раціонализма и ясно устанавливаетъ свой методъ философствованія:

«Эмпиризмъ, говоритъ онъ, — отрицаніе умозрѣнія — вотъ разгадка всякихъ остановокъ и ненормальныхъ развитій (въ судьбѣ науки). Нашъ вѣкъ хочетъ познавать, но упорно отказывается мыслить, какъ будто боясь, что мышленіе разрушитъ начала, на которыхъ онъ строитъ свою жизнь, и возложитъ на него слишкомъ трудныя задачи и обязанности. Все значеніе моей книги состоитъ въ томъ, что она идетъ противъ эмпиризма, пытается вносить мышленіе въ пріемы изученія природы.

«Я желаю стоять за одно въ моей книгѣ: за философскій методъ ''ставитъ и развивать понятія.'' Въ этомъ методѣ вся тайна умозрѣнія. Чѣмъ кто способнѣе имъ владѣть, тѣмъ больше онъ заслуживаетъ имени человѣка философствующаго. Чѣмъ точнѣе и правильнѣе этотъ методъ прилагается, тѣмъ несомнѣннѣе озаряется всякій предметъ изслѣдованія» (стр. XIX).

Выражая въ общихъ положеніяхъ свое философское міропониманіе, Страховъ опредѣляетъ понятіе «міра» слѣдующими признаками:

''«Міръ есть цѣлое'', то-есть онъ связанъ во всѣхъ направленіяхъ, въ какихъ только можетъ его разсматривать нашъ умъ. — ''Міръ есть единое цѣлое'', то-есть онъ не распадается на двѣ, на три, или, вообще, на нѣсколько сущностей, связанныхъ независимо отъ ихъ собственныхъ свойствъ. Такое единство міра можно получить не иначе, какъ одухотворивъ природу, признавъ, что истинная сущность вещей состоитъ въ различныхъ степеняхъ воплощающагося духа. ''Міръ есть связное цѣлое'', то-есть всѣ его части и явленія находятся во взаимной зависимости. Въ немъ нѣтъ ничего самобытнаго, никакихъ особыхъ началъ, никакихъ простыхъ тѣлъ, никакихъ атомовъ; нѣтъ самостоятельныхъ, отъ вѣка различныхъ силъ, нѣтъ ничего неизмѣннаго, само по себѣ существующаго. Все въ зависимости и все течетъ, какъ говорилъ еще Гераклитъ. ''Міръ есть стройное цѣлое'', или — какъ говорятъ, — гармоническое, органическое цѣлое. То-есть части и явленія міра не просто связаны, а соподчинены, представляютъ правильную лѣстницу, пирамиду, всего лучше сказать — іерархію существъ и явленій. Міръ, какъ организмъ, имѣетъ части менѣе важныя и болѣе важныя, высшія и низшія: и отношеніе между этими частями таково, что онѣ представляютъ гармонію, служатъ однѣ для другихъ, образуютъ одно цѣлое, въ которомъ нѣтъ ничего ни лишняго, ни безполезнаго. ''Міръ есть цѣлое, имѣющее центръ'', именно онъ есть сфера, средоточіе которой составляетъ человѣкъ. Человѣкъ есть вершина природы, узелъ бытія. Въ немъ заключается величайшая загадка и величайшее чудо мірозданія. Онъ занимаетъ центральное мѣсто по всѣмъ направленіямъ связей, соединяющихъ міръ въ одно цѣлое; онъ есть главная сущность, главное явленіе и главный органъ міра» (стр. VII—VIII).

Этотъ своеобразный съ научной точки зрѣнія, но неизбѣжный при гегелевской традиціи взглядъ на человѣка — какъ на центръ реальнаго міра, Страховъ оправдываетъ въ своей книгѣ подробно и до извѣстной степени убѣдительно:

«Рѣдко кто хочетъ признать ''центральное'' положеніе человѣка» (стр. X) говоритъ онъ.

«Между тѣмъ, когда и гдѣ было найдено въ природѣ существо или явленіе болѣе ''загадочное'', болѣе ''высокое'', болѣе ''таинственное'', болѣе ''сложное'', чѣмъ человѣкъ? Не составляютъ ли явныхъ мечтаній всѣ попытки отыскать въ мірѣ (т.-е. въ природѣ внѣ человѣка) тайныя силы, ирраціональныя явленія, — попытки, которыя тянутся черезъ всю исторію человѣчества? Солнце со своими огненными дождями и изверженіями, — которыя когда-то воспѣвалъ Ломоносовъ, — не есть ли ''простѣйшая вещь'' въ сравненіи съ тѣмъ, что совершается въ человѣкѣ?

«Дѣйствительно, міръ вовсе не такъ великолѣпенъ и дивенъ, чтобы человѣкъ не могъ считаться его центромъ. Всѣ открытія, всѣ изслѣдованія только упрощаютъ наше понятіе о мірѣ, снимаютъ съ него фантастическія краски, а никакъ не увеличиваютъ того разнообразія и той загадочности, которую мы такъ охотно желали бы перенести съ себя на внѣшніе предметы. Человѣкъ — ''вотъ величайшая загадка, узелъ мірозданія''» (стр. X—XI).

Развивая эту мысль подробнѣе, Страховъ старается доказать фактами (анализомъ органовъ чувствъ, мышленія человѣка и проч.), что организація человѣка такъ совершенна и полна, что нельзя себѣ представить, чтобы на другихъ планетахъ жили обитатели съ болѣе совершенной организаціей&lt;ref&gt;Съ этой точки зрѣнія, для Страхова нѣтъ никакого противорѣчія въ томъ, что человѣкъ есть не только духовное существо, но и высшее мыслимое животное: «на дѣлѣ оказывается, что не только животность не противорѣчитъ духовности, но даже что для духа необходима самая высшая степень животности. Человѣкъ есть совершеннѣйшее животное не потому, что въ немъ проявляется духъ, который подавляетъ животныя свойства, — нѣтъ, человѣкъ, и просто какъ животное, представляетъ намъ осуществленіе высочайшаго развитія животности» (стр. 19).&lt;/ref&gt;. И само собою понятно, что Страховъ во взглядѣ на природу, и особенно на органическій міръ и на устройство человѣка, является ''телеологомъ'', вѣрящимъ въ высшую идейную ''цѣлесообразность'' всего устройства и развитія міра, и въ особенности организмовъ. Съ этой точки зрѣнія онъ и враждуетъ такъ упорно противъ ученія Дарвина и его послѣдователей, — противъ воззрѣнія, что цѣлесообразность въ природѣ есть продуктъ ''случайнаго'' равновѣсія борющихся силъ. Про устройство организмовъ, въ которыхъ каждая часть приспособлена къ задачамъ цѣлаго, онъ говоритъ:

«Для дарвиниста это — случайная цѣлесообразность, не имѣющая отношенія къ внутреннему развитію организма; истинный же телеологъ видитъ здѣсь то, какъ организмъ стремится осуществить свою общую цѣль, видитъ отвѣтъ самостроющагося существа на внѣшнія возбужденія и обстоятельства. Такимъ образомъ, изученіе цѣлесообразностей становится изученіемъ органическаго творчества, ведетъ насъ къ пониманію его средствъ, законовъ и сущности» (стр. XVII).

Попытка свести все существованіе міра къ механическимъ законамъ и видѣть во всѣхъ явленіяхъ міра простое осуществленіе законовъ сохраненія вещества и сохраненія энергіи возмущаетъ Страхова своей односторонностью. Въ статьѣ «О законѣ сохраненія энергіи», напечатанной въ нашемъ журналѣ и перепечатанной во второмъ изданіи «Міръ какъ цѣлое», II. Н. говоритъ, между прочимъ:

«Знаніе закона энергіи безмѣрно увеличиваетъ нашу возможность распоряжаться вещественными явленіями. Но чѣмъ выше значеніе этого закона въ указанныхъ областяхъ, тѣмъ меньше онъ отвѣчаетъ на наши другіе запросы. Онъ какъ будто вовсе не подвигаетъ насъ въ дѣйствительномъ познаніи природы, въ постиженіи того бытія, съ которымъ мы связаны всѣмъ существомъ своимъ. Разнообразіе явленій и существъ міра, ихъ гармоническое соотношеніе, ихъ различная существенность и правильная іерархія — все это ничуть не проясняется. Напротивъ, законъ энергіи указываетъ въ природѣ нѣкоторую черту однообразія, сглаживаетъ всякія различія, утверждаетъ единое правило, которому въ извѣстномъ отношеніи неизбѣжно подчинены ''всѣ вещественныя'' явленія» (стр. 580—581).

Гдѣ же искать высшей разгадки мірового бытія, источника объясненія міровой гармоніи, цѣлесообразности организмовъ, смысла человѣческой жизни? На это Страховъ отвѣчаетъ совершенно опредѣленно:

«Хотя бы мы и не стали приписывать Богу всякое наблюдаемое разнообразіе вещей, однако же дѣйствительное познаніе, удовлетворяющее всѣмъ нашимъ запросамъ, должно исходить изъ этого разнообразія и необходимо приведетъ насъ къ Богу, укажетъ, что только въ Немъ содержится смыслъ всякаго бытія» (Міръ какъ Цѣлое, стр. 582).

«Понятіе о Богѣ, — говоритъ онъ въ другомъ мѣстѣ книги, — есть понятіе по преимуществу, т.-е. менѣе, чѣмъ что-либо другое, доступно представленію. По самому обыкновенному пониманію отъ Бога все зависитъ, все отъ Него происходитъ, Онъ есть начало и смыслъ всего существующаго. Слѣдовательно, для мышленія Онъ представляетъ глубочайшую глубину, ''крайнюю точку, до которой оно можетъ достигнутъ.'' Матеріалистическое мышленіе, слѣдуя своему обыкновенному ходу, стремится представить себѣ Бога, и потому впадаетъ въ неисчислимыя затрудненія» (стр. 475).

«Такъ какъ понятіе о Богѣ есть центральное понятіе, на которое мы сводимъ всѣ другія, такъ какъ міръ вполнѣ опредѣляется творческою волей Бога, то всѣ вопросы сводятся на то, чтобы понять, какъ вещи зависятъ отъ Бога. Въ сравненіи съ этимъ — считать субстанціи по пальцамъ есть дѣло пустое. Множество субстанцій есть прямой признакъ слабаго познанія, потому что мышленіе, какъ я уже сказалъ, есть сведеніе многаго на одно» (стр. 244).

Интересно сопоставить съ изложенными ''теоретическими'' воззрѣніями Страхова на міръ и его устройство, на мѣсто, которое занимаетъ въ немъ человѣкъ, и на роль Бога въ мірѣ, — практическіе взгляды наі^его мыслителя на жизнь человѣческую и ея значеніе. Вотъ его мысли по этому предмету:

«Жизнь есть не только самоудовлетвореніе, но и саморазрушеніе, самонедовольство» (стр. 18б).

«Пока есть задача, которая не рѣшена, пока есть замыселъ, который не исполненъ, пока есть цѣль, которая не достигнута, — до тѣхъ поръ возможна дѣятельность. И, слѣдовательно, муки души побуждаютъ насъ впередъ, къ неразгаданному и несовершенному. Онѣ суть муки рожденія. То новое, что приходитъ въ міръ, — таинственное будущее, которое наступаетъ, — оно приходитъ не помимо насъ, мы сами его раждаемъ» (стр. 188).

«Жизнь часто бываетъ комедіею, но въ сущности она — глубочайшая драма. Мы не сочиняемъ этой драмы, но сами въ ней дѣйствуемъ, сами поглощены ея завязкою. Эта драма потеряла бы для насъ всю свою цѣну, еслибы развязка зависѣла отъ нашего произвола, или еслибы мы ее знали напередъ. Жизнь есть дѣйствительное обновленіе, ''дѣйствительная загадка'', и потому великая черта ея открывается въ томъ, что какъ неизвѣстно будущее, такъ и совершенно неизвѣстно, что выходитъ изъ жизни каждаго изъ насъ» (стр. 188—189).

При такомъ взглядѣ на жизнь человѣческую, вынесенномъ изъ житейскаго опыта, а не изъ одного только теоретическаго размышленія, едва ли кто-нибудь усомнится въ томъ, что Н. Н. Страховъ имѣлъ вполнѣ законное право пытаться совмѣстить въ своемъ міросозерцаніи прирожденный и свойственный его уму свѣтлый ''раціонализмъ'' съ естественною для каждаго не только серьезно мыслящаго, но и глубоко чувствующаго человѣка вѣрою въ непостижимость коренной основы жизни, — философскую трезвость мысли и діалектическій методъ мышленія съ искреннею, но своеобразною религіозностью.

Дуализмъ Страхова былъ только особымъ проявленіемъ неустранимаго дуализма человѣческой природы и мысли, а онъ, какъ мы видѣли, исповѣдывалъ этотъ дуализмъ не только практически, но и теоретически, хотя и стремился разрѣшить его въ высшемъ идеалистическомъ монизмѣ. Самая жизнь Страхова была нѣкоторою душевною драмой, которая вела къ такому дуализму. Искренно и всецѣло преданный литературѣ, несомнѣнно даровитый, ''исключительно'' разносторонне (для нашего общества) образованный и просвѣщенный, онъ встрѣчалъ въ своей литературной дѣятельности до самаго зрѣлаго возраста однѣ только помѣхи, — грубое непониманіе, часто насмѣшки или полное игнорированіе. Онъ не сразу привыкъ къ такому положенію, и вотъ какъ онъ, уже въ зрѣлые годы, характеризуетъ самъ свое положеніе, какъ писателя:

«Что наша литература есть литература фанатическая, въ этомъ нѣтъ никакого сомнѣнія. Разсужденіе, правильное развитіе мыслей, логически послѣдовательные споры у насъ не существуютъ, почти невозможны по натурѣ нашихъ пишущихъ и по натурѣ нашей публики. У насъ возможны и имѣютъ ходъ, почти исключительно, только всякія вѣры и ненависти, всякія идолопоклонничества и затаптыванія въ грязь, всякіе свисты и боготворенія. Вашъ покорный слуга тѣмъ больше имѣетъ право это говорить, что самъ принадлежитъ къ числу затоптанныхъ въ грязь. Вы пожалуй, не предполагали, что дѣло дошло до подобной крайности, и что я нахожусь въ такомъ ужасномъ положеніи; но фактъ уже заявленъ тѣми, кого можно считать въ такихъ дѣлахъ вполнѣ свѣдущими. Въ „Биржевыхъ Вѣдомостяхъ“ 1874 года, отъ 27 ноября, г. Михайловскій, на половину съ-торжествомъ, на половину съ сожалѣніемъ, говоритъ: „мы втоптали въ грязь г. Страхова, человѣка… и пр.“ Пожалуйста, не подумайте, что я принимаю все происшествіе въ шутку; старанія этихъ „мы“ не всегда оставались безуспѣшными…» («О вѣчн. истинахъ», стр. 13).

Въ своихъ частныхъ разговорахъ и письмахъ H. Н. иногда трогательно, по чрезвычайной скромности выраженій, изъявлялъ благодарность за то, что, наконецъ, его читаютъ, понимаютъ и цѣнятъ: «Покорно васъ благодарю за ваше письмо, — писалъ онъ намъ въ апрѣлѣ 1887 г., — и за то, что хвалите мою книгу (Объ основныхъ понятіяхъ), и зато, что просите моего совѣта. Очень мнѣ пріятно ваше вниманіе, и признаюсь, не разъ васъ корилъ за то, что до сихъ поръ вы меня не читали». Послѣ выхода первой книги журнала «Вопросы философіи и психологіи» въ 1889 году, Н. Н. Страховъ писалъ: «Душевно благодарю васъ за то, что упомянули обо мнѣ и съ такимъ почетомъ въ вашемъ вступленіи: эта честь мнѣ еще ''вновѣ».'' Черезъ годъ, въ 1890 г., H. Н. писалъ между прочимъ: «Какъ-то вы мнѣ писали: „у васъ много враговъ“. Это меня очень огорчило и заставило задуматься. За что же? Они зачинщики, они осыпаютъ меня бранью, а потомъ я же выхожу и злымъ, и бранчивымъ».

Да, много было литературныхъ враговъ у Н. Н. Страхова, которые его часто напрасно бранили за откровенное и искреннее слово убѣжденія по вопросамъ, иногда совершенно теоретическимъ, и совершенно правъ былъ H. Н., когда говорилъ, что у насъ въ Россіи не умѣютъ спорить и разсуждать; а между тѣмъ мыслитель онъ все-таки былъ изъ ряду выходящій, сколько бы его ни бранили. Вполнѣ присоединяемся къ мнѣнію нашего уважаемаго коллеги, профессора С.-Петербургскаго университета, Александра Ивановича Введенскаго, что «значеніе дѣятельности покойнаго Н. Н. Страхова для нарождающейся русской философіи состоитъ въ томъ, что онъ написалъ нѣсколько книгъ, при помощи которыхъ въ Россіи еще долгое время будутъ охотно начинать учиться мыслить и которыя столь же долгое время будутъ считаться образцами философскаго изложенія…» («Образованіе», мартъ 1896 г., стр. 8: статья «Значеніе философской дѣятельности Н. Н. Страхова»).

Страховъ не былъ творческимъ геніемъ, создателемъ новой философской системы, могущей имѣть міровое значеніе. Но мы еще и не дожили до своихъ Платоновъ и Аристотелей: слишкомъ неблагопріятна и убога для этого наша общественно-интеллектуальная почва. Страхову великое спасибо зато, что онъ одинъ изъ первыхъ особенно энергично и ясно призывалъ русскихъ людей ''мыслить самостоятельно'', не отрѣшаясь однако отъ науки и отъ исторіи западной европейской мысли. Это былъ не узкій славянофилъ, но истинно русскій человѣкъ, вѣрившій, подобно Данилевскому, что мы призваны внести въ общеевропейскую культуру свой особый цѣнный вкладъ и упразднить нѣкоторыя ея противорѣчія. Какъ мыслитель-діалектикъ, онъ допускалъ необходимость «тезиса» и «антитезиса»(въ духѣ Гегеля), но стремился самъ своеобразно осуществить послѣднюю задачу мысли — ''синтезъ.'' Много ли у насъ въ литературѣ людей, правильно сознающихъ широту этой задачи?

Мы глубоко убѣждены, что образъ Страхова, какъ своеобразнаго русскаго мыслителя, будетъ все болѣе и болѣе расти, и что его произведенія станутъ скоро философскою хрестоматіей для всякаго русскаго читателя, желающаго сдѣлать первый серьёзный шагъ къ самостоятельному мышленію.

Къ сожалѣнію, немногіе внимательно изучали у насъ его философскія и литературныя произведенія.


{{примечания|title=}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Николай Яковлевич Грот]]
[[Категория:Литература 1896 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Яковлевич Грот]]</text>
      <sha1>50dfmei9p5btt2gkzk259n9wlz8vcxb</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Последние произведения графа Л. Н. Толстого. Критический этюд М. С. Громеки/РМ 1885 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1003744</id>
    <revision>
      <id>5743349</id>
      <parentid>5532214</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:21Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Последние произведения графа Л. Н. Толстого. Критический этюд М. С. Громеки. Изд. H. Н. Бахметева. Москва, 1885 г (Громека)/ДО]] в [[Последние произведения графа Л. Н. Толстого. Критический этюд М. С. Громеки/РМ 1885 (ДО)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5532214</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5097" sha1="ddgv6mdbk3zn6mty5koz4upcwvfetn8" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Михаил Степанович Громека
| НАЗВАНИЕ              = Последние произведения графа Л. Н. Толстого. Критический этюд М. С. Громеки. Изд. Н. Н. Бахметева. Москва, 1885 г
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1885
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Русская мысль|Русская Мысль]]», кн. III, 1885.  [http://az.lib.ru/g/gromeka_m_s/text_1855_posl_proizvedeniya_tolstogo_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
''Послѣднія произведенія графа Л. Н. Толстаго. Критическій этюдъ М. С. Громеки. Изд. Н. Н. Бахметева. Москва, 1885 г.'' Содержаніе этой книги извѣстно нашимъ читателямъ, такъ какъ весь критическій этюдъ былъ напечатанъ въ ''Русской Мысли.'' Высокоталантливый критикъ, столь рано и несчастно покончившій свой разсчетъ съ жизнью, къ глубокому прискорбію всѣхъ, знакомыхъ, съ его произведеніями, началъ свой этюдъ разборомъ романа ''Анна Каренина'', а вторую половину своего труда посвятилъ выясненію вообще, міровоззрѣнія разбираемаго имъ автора, поскольку оно высказалось въ ''послѣднихъ'' произведеніяхъ графа Толстаго. Можно, конечно, не, соглашаться съ гр. Толстымъ; можно не соглашаться и съ его критикомъ. Но никто не откажетъ ни тому, ни другому въ необычайной силѣ мысли, а, главное, въ глубокомъ чувствѣ, которымъ проникнуты ''послѣднія'' произведенія обоихъ. Русская читающая публика, часто обвиняемая въ равнодушіи къ литературѣ, съ умѣла по достоинству оцѣнить критическій этюдъ покойнаго Громеки. Когда закончилось его печатаніе въ журналѣ, она отозвалась множествомъ сочувственныхъ писемъ въ редакцію; выпускъ же книги отдѣльнымъ изданіемъ разошелся въ одинъ мѣсяцъ, несмотря на то, что публикацій почти не дѣлалось, ни на прямую, ни на косвенную рекламу не было даже намека. Такое явленіе достаточно характерно.

Въ заключеніе считаемъ не лишнимъ обратить вниманіе на внѣшнюю сторону изданія, исполненнаго въ типографіи И. Н. Кушнерова и {{Ко}}, въ Москвѣ. Въ этомъ отношеніи книга представляетъ собою рѣдкое у насъ, по чистотѣ и изяществу, произведеніе типографскаго дѣла.


[[Категория:Публикации в журнале «Русская мысль»]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Михаил Степанович Громека]]
[[Категория:Литература 1885 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Михаил Степанович Громека]]
[[Категория:Литература о Льве Николаевиче Толстом]]</text>
      <sha1>ddgv6mdbk3zn6mty5koz4upcwvfetn8</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Послесловие к роману Б. М. Маркевича «Бездна» (Крестовский)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1003861</id>
    <revision>
      <id>5743350</id>
      <parentid>5512574</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:22Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Послесловие к роману Б. M. Маркевича «Бездна» (Крестовский)/ДО]] в [[Послесловие к роману Б. М. Маркевича «Бездна» (Крестовский)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5512574</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="40776" sha1="59qw0536n389uvjb6b4ukft5era6lsh" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Всеволод Владимирович Крестовский
| НАЗВАНИЕ              = Послесловие к роману Б. М. Маркевича &quot;Бездна&quot;
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1880
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/k/krestowskij_w_w/text_1880_posleslovie_k_bezdne_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Б. М. МАРКЕВИЧА.&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Томъ десятый.&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;С.-ПЕТЕРБУРГЪ.&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Типографія (бывшая) А. М. Котомина, Фонтанка, д. № 93.&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;1885.&lt;/center&gt;


=== Послѣ;словіе къ роману Б. М. Маркевича «Бездна» *). ===
*) Смерть застигла Б. М. Маркевича, 18 Ноября 1884 года, прежде чѣмъ успѣлъ онъ окончить свой романъ «Бездна». «По желанію родныхъ и друзей покойнаго», В. В. Крестовскій принялъ на себя трудъ передать со словъ самого автора остовъ того, чѣмъ долженъ былъ кончиться романъ, и сдѣлалъ это въ «Послѣсловіи», которое впервые было напечатано въ февральской книжкѣ ''«Русскаго Вѣстника»'' за текущій 1885 годъ.

На нашемъ покойномъ, незабвенномъ другѣ Б. М. Маркевичѣ, къ несчастію, еще разъ подтвердилось, что безвременная смерть вырываетъ изъ среды русскаго искусства и литературы ихъ лучшія, наиболѣе талантливыя силы какъ разъ въ моментъ ихъ наивысшаго развитія, когда впереди ожидалось отъ нихъ еще такъ много и когда онѣ, полныя энергіи и вѣры въ свое призваніе и въ свои задачи, казалось, наиболѣе были способны оправдать эти общія ожиданія. «Не везетъ на Руси талантливымъ людямъ!» Эти грустныя слова не разъ уже раздавались въ литературныхъ некрологахъ по поводу безвременной кончины нашихъ даровитыхъ писателей, умиравшихъ въ апогеѣ своей плодотворной дѣятельности, и, вотъ, снова приходится повторить ихъ по отношенію къ нашему покойному другу. Почти внезапная смерть не дала ему окончить его послѣдній трудъ, долженствовавшій завершить собою трилогію пережитаго нами двадцатипятилѣтія, начавшагося 18 февраля 1855 и такъ ужасно закончившагося 1 марта 1881 года. Романы: ''Четверть вѣка назадъ, Переломъ'' и'' Бездна'', вытекая одинъ изъ другаго, составляютъ органически цѣльную эпопею жизни русскаго общества за время прошлаго царствованія. До окончанія ''Бездны'' оставалось лишь нѣсколько главъ, и «начало конца» этого романа уже чувствуется въ тѣхъ его страницахъ, которыя появились въ прошлогоднихъ октябрьской и ноябрьской книжкахъ ''Русскаго Вѣстнжа.''

По желанію родныхъ и друзей покойнаго, мнѣ приходится взять на себя пересказъ окончанія ''Бездны'', основываясь въ этой задачѣ на словахъ самого Болеслава Михайловича, который въ общихъ чертахъ передавалъ нѣсколькимъ дррзьямъ и роднымъ дальнѣйшій планъ своего произведенія. Понятно, что мой пересказъ можетъ касаться только самой конструкціи романа, его, такъ сказать, основы или скелета, и выяснить въ общихъ чертахъ ту мысль, которая заставила автора дать своему произведенію названіе ''Бездна.'' Поэтому пересказъ мой естественно долженъ быть кратокъ, тѣмъ болѣе, что и самый «сюжетъ» романа весьма простъ и не сложенъ.

Послѣдняя, написанная за двѣ недѣли до смерти, глава романа заключаетъ въ себѣ разсказъ о томъ, какъ Гриша Юшковъ, возвратясь къ вечеру изъ города во Всесвятское, узнаетъ о внезапномъ отъѣздѣ Маши Троекуровой къ ея теткѣ, графинѣ Бородиной. Настасья Дмитріевна Буйносова (по сценѣ Ларина) сообщаетъ ему, что въ его отсутствіе пріѣзжала сюда ея сестра, Антонина Дмитріевна Сусальцева, и спрашивала у Маши про него, съ намѣреніемъ пояснивъ ей, что не успѣла сказать ему чего-то въ тотъ разъ, какъ ѣздила съ нимъ кататься за городъ, и что поэтому ей будто бы надо опять его видѣть. Объяснивъ Настѣ, какимъ образомъ и съ какою цѣлью случилась эта загородная прогулка, встревоженный Гриша просилъ ее объяснить, въ свою очередь, Машѣ все это дѣло письмомъ. Настя обѣщала ему написать къ ней немедленно же, чтобъ она завтра же утромъ получила письмо, а Гриша тѣмъ часомъ, надѣясь на благотворную силу Настина письма, но все же испытывая внутреннюю неловкость предъ Троекуровыми, хотя и увѣренъ, что они ни словомъ, ни взглядомъ не намекнутъ ему обо всемъ случившемся, идетъ къ кабинету къ Борису Васильевичу Троекурову сообщить ему, что сегодня была получена имъ отъ губернскаго предводителя дворянства бумага съ предложеніемъ созвать уѣздное дворянство для выбора новаго предводителя на мѣсто отказавшагося, за болѣзнію своего отца, Павла Григорьевича Юшкова. Гриша, какъ депутатъ дворянства своего уѣзда, исполнилъ требуемую закономъ обязанность, разославъ дворянамъ повѣстки о днѣ выборовъ, и затѣмъ, въ виду агитаціи противной партіи, выразилъ Троекурову намѣреніе отказаться отъ баллотировки. Борисъ Васильевичъ, вмѣстѣ съ бывшимъ исправникомъ Ипатьевымъ, убѣждаютъ его не дѣлать этого, потому что неизвѣстно еще, возьметъ-ли противная партія верхъ, и что наконецъ пасть въ правомъ бою вовсе не униженіе. На этомъ романическая фабула покойнаго писателя прерывается; дальнѣйшее же ея теченіе, по предположенію автора, должно было идти слѣдующимъ образомъ.

Интрига, которую ведетъ московскій ''браво'' Свищовъ, для проведенія въ далекомъ углу, на счетъ земства, желѣзной дороги, очень выгодной лично ему и еще какой-то таинственной вліятельной особѣ женскаго пола въ Петербургѣ, но вполнѣ безполезной для мѣстныхъ нуждъ и потребностей, — интрига эта, встрѣтившая противодѣйствіе въ лицѣ Троекурова и предводителя Юшкова, въ концѣ-концовъ вполнѣ удается Свищову. Для этого нужно было прежде всего устранить людей «Троекуровской партіи» отъ вліянія на мѣстныя земскія дѣла. Наиболѣе удобный съ тому случай представился на экстренномъ собраніи уѣзднаго дворянства для выбора новаго предводителя. Вновь назначенный хлыщъ-губернаторъ, которому пришелся не по вкусу Троекуровъ, какъ нельзя успѣшнѣе способствуетъ со своей стороны достиженію цѣлей противной партіи. Тутъ, кромѣ Свищова, работаетъ въ томъ же направленіи г. Троженковъ и другіе, пляшущіе подъ его дудку, или играющіе роль барановъ во всероссійскомъ «Панурговомъ стадѣ». Съ помощью всѣхъ этихъ вліяній и давленій, гдѣ подкупомъ, гдѣ застращиваньемъ, гдѣ обѣщаніемъ выгодныхъ мѣстъ и назначеній при дѣлежѣ «земскаго пирога» и барышей отъ будущаго желѣзнодорожнаго предпріятія, составляется на выборахъ большинство въ пользу кандидата противной партіи, графа Снядецкаго-Лупандина. Гриша торжественно «прокаченъ на вороныхъ». Торжествующіе противники ликуютъ на обѣдѣ въ честь новаго предводителя; здѣсь обдѣлываются разныя частныя дѣлишки людей своей партіи — тому въ видѣ вознагражденія, этому въ видѣ поощренія, сему въ видѣ «задатка», намѣчаются кандидаты на всѣ мѣста и должности въ уѣздѣ изъ людей «своей партіи», до уѣзднаго исправника включительно, для назначенія котораго новый губернаторъ, тоже «свой человѣкъ», конечно не поставляетъ никакихъ препятствій. Троженковы торжествуютъ: теперь то ихъ дѣла, явныя и тайныя, пойдутъ какъ по маслу, бояться больше некого, ждать отпора не откуда. Тутъ вскорѣ подоспѣваетъ очередное уѣздное земское собраніе, на которомъ, благодаря все тѣмъ же «новымъ» вліяніямъ и маленькой интригѣ очаровательной Антонины Дмитріевны, а также роскошнымъ обѣдамъ и праздникамъ въ Сицкомъ, Провъ Ефремовичъ Сусальцевъ избирается на должность предсѣдателя уѣздной земской управы. Теперь самолюбіе «madame ''de'' Soussaltzef» до нѣкоторой степени можетъ быть удовлетворено, такъ какъ ея супругъ-купецъ уже изображаетъ собою ''нѣчто'' въ мѣстномъ «политическомъ» мірѣ: онъ теперь въ нѣкоторомъ родѣ «особа», «земскій дѣятель», «представитель» извѣстной идеи, почетное и вліятельное лицо, съ которымъ нужно считаться. На томъ же собраніи избираются якобы «отъ лица земства» депутаты для ходатайства о концессіи на постройку «жизненно-необходимой» вѣтви желѣзной дороги съ гарантіей отъ земства, и ходатайство это, благодаря пружинамъ таинственной особы въ Петербургѣ, получаетъ въ подлежащихъ сферахъ разрѣшеніе въ самомъ желательномъ для monsieur Свищова смыслѣ. Такимъ образомъ, въ самомъ непродолжительномъ времени, весь уѣздъ перевернулся шиворотъ на выворотъ; новые «дѣятели» и «сѣятели» оттерли и вытѣснили со всѣхъ позицій прежнихъ работниковъ, оставшихся «за флагомъ», безъ голоса и значенія; новая волна всеобщаго «оживленія» захлестнула собою всю уѣздную почву; постройка желѣзной дороги нагнала сюда новыхъ людей и все изъ «своихъ» же, вызвала новыя «потребности», новыя должности, новые подряды и вообще всю ту лихорадочно-алчную дѣятельность, которая въ наше время сразу обнаруживается около «предпріятія», гдѣ можно такъ или иначе съ выгодой для себя погрѣть руки и половить въ мутной водѣ золотую рыбку. А вмѣстѣ съ этимъ «оживленіемъ» естественно возрасли и новые земскіе налоги, по соотвѣтственной раскладкѣ, на мѣстныя «платежныя единицы» въ силу законнаго «самообложенія». «Платежныя единицы» закряхтѣли, но… противъ своего же «земства» ничего не подѣлаешь, и уѣздная полиція, которая нынѣ почти для того только существуетъ, стала по предложенію земской управы выжимать изъ «самообложенныхъ» мужиковъ послѣдніе гроши на расширившіяся нужды мѣстнаго «самоуправленія». За то «оживленіе» выходило на славу; съ одной стороны, корреспонденціи въ столичныхъ газетахъ превозносили дѣятельность губернской администраціи и мѣстныхъ земскихъ оживителей, съ другой — подпольная дѣятельность разныхъ Троженковыхъ и «Волковъ» приняла въ уѣздѣ нагло широкіе, ничѣмъ не сдерживаемые размѣры.

Извѣстіе о результатѣ новыхъ дворянскихъ выборовъ въ уѣздѣ и всѣ тѣ послѣдствія, какія они естественно, повлекли за собой, такъ поразили больнаго старика Юшкова, что новый припадокъ паралича не заставилъ долго ожидать себя, и Павелъ Григорьевичъ Ющковъ скончался почти на рукахъ семейства Троекуровыхъ.

Отношенія Гриши къ Марьѣ Борисовнѣ не пострадали, какъ хотѣлось бы госпожѣ Суцальцевой. Письмо Насти Буйносовой къ Машѣ дѣйствительно возымѣло то благотворное дѣйствіе, на какое разсчитывалъ Гриша. Маша чуткимъ инстинктомъ своего сердца почувствовала въ немъ настоящую правду, на другой же день возвратилась отъ своей тетки Бородиной во Всесвятское и встрѣтилась съ Гришей по-прежнему дружелюбно. Такимъ образомъ разсчетъ Антонины Дмитріевны на охлажденіе между ними и, быть можетъ, на отказъ Гришѣ въ рукѣ Марьи Борисовны не оправдался: отношенія ихъ, къ наибольшей ея досадѣ, остались тѣ же. Но не могла такъ легко помириться съ этимъ самолюбивая и эгоистично злая натура Антонины. Снѣдающая ее внутренняя скука, тоска и мучительная неудовлетворенность окружающимъ, а въ особенности женское самолюбіе, больно уязвленное неподатливостью Гриши Юшкова, который нѣкогда такъ любилъ ее, все это заставило своенравно капризную женщину добиться своего, во что бы то ни стало, «отбить» у Маши жениха, доказать этимъ «недотрогамъ» Троекуровымъ все обаяніе своей власти надъ ихъ барашкомъ Гришей. Случай къ этому не замедлилъ представиться. Гриша почти ежедневно посѣщалъ могилу своего отца на церковномъ погостѣ въ родовомъ имѣніи Юшковыхъ и проводилъ тамъ нѣсколько времени въ полномъ уединеніи, молясь и думая объ отцѣ, какъ бы бесѣдуя внутренно съ его духомъ. Свѣдавъ объ этомъ, Антонина Дмитріевна направила свои прогулки въ портшезѣ на парѣ своихъ соловыхъ пони въ ту сторону, и въ одну изъ таковыхъ ей удалось захватить Юшкова на кладбищѣ. Здѣсь въ объясненіи, происшедшемъ на могилѣ стараго моряка, Антонина настойчиво и рѣшительно, но съ большимъ тактомъ и самообладаніемъ пустила въ дѣло всѣ свои чары, все обаяніе своего женскаго ума и тонкаго искусства, чтобы побѣдить неподатливаго противника. Гриша еще раньше, вслѣдъ за своею прогулкой съ нею за городъ, сознавалъ въ душѣ, что его борьба изъ чувства долга противъ искушеній этой женщины была не легка, что онъ страдалъ тогда во все время этой прогулки, что «этотъ голосъ со своимъ какимъ-то мѣдно-звенящимъ отливомъ, эти аквамариновые глаза, холоднымъ ''лучомъ'' своимъ проникавшіе до самой глубины его души, волновали его, какъ и прежде, своею непонятною, проклятою властью». Въ то время онъ превозмогъ себя и не далъ ей побороть свою волю, но чувствовалъ, что «еще одна такая бѣда», — и онъ не устоитъ. И вотъ такая «бѣда» пришла, подкралась къ нему нечаянно въ такую минуту, когда онъ, не приготовленный, менѣе всего могъ ожидать ее, но на этотъ разъ она пришла, вооруженная всѣмъ обаяніемъ прелестной женщины, рѣшившейся наконецъ, во что бы то ни стало, добиться своей цѣли, дать торжествующее удовлетвореніе своему задѣтому за живое женскому самолюбію. Искушеніе на этотъ разъ было слишкомъ велико, и бѣдный Гриша уже готовъ былъ пасть предъ магическою властью надъ нимъ этой женщины, но его спасаетъ могила отца, у которой должна была происходить эта сцена. Тутъ онъ вспомнилъ внутренно, какой грѣхъ совершаетъ предъ его священною для себя памятью, вспомнилъ о своей невѣстѣ, — и госпожѣ Сусальцевой и на этотъ разъ не удалось вполнѣ покорить его: въ самую рѣшительную минуту добыча вновь неожиданно ускользнула изъ ея рукъ. Опять свиданіе ихъ кончилось ничѣмъ, но разстались они, повидимому, не врагами, а это могло повлечь за собою возможность повторенія подобныхъ же встрѣчъ и искушеній. Теперь уже Гриша ясно почувствовалъ, что оставаться въ этихъ мѣстахъ долѣе для него крайне опасно, что онъ не устоитъ долѣе предъ обаяніемъ Антонины, которая, удовлетворивъ злому чувству своего самолюбія, онъ понималъ это, броситъ его, какъ ненужную тряпку и тѣмъ разобьетъ всю его жизнь, отниметъ навсегда все возможное для него счастье. Чувствуя себя грѣшникомъ предъ Машей, онъ не смѣетъ болѣе показаться во Всесвятское, онъ чувствуетъ нравственную невозможность встрѣтиться съ нею. невозможность прямо взглянуть ей въ глаза, и потому рѣшается задать продолжительное испытаніе самому себѣ и своему чувству; если оно выдержитъ это испытаніе и не умалится, тогда только вновь сочтетъ онъ себя въ правѣ быть для Маши тѣмъ, чѣмъ былъ до той минуты. Гриша рѣшается уѣхать за границу на годъ, да и предполагаемая свадьба его съ Машей, по случаю смерти отца, едва-ли могла бы состояться раньше этого срока. И такъ, немедленно же и наскоро собравшись, Гриша уѣзжаетъ, предупредивъ Троекуровыхъ о своемъ отъѣздѣ письмомъ, которое было отправлено послѣ того, какъ онъ сѣлъ уже въ вагонъ желѣзной дороги. Въ письмѣ, между прочимъ, были выражены и тѣ мотивы, которые заставили его рѣшиться на такую мѣру самоиспытанія.

Наступилъ 1880 годъ, произошелъ извѣстный взрывъ 5 февраля въ Зимнемъ Дворцѣ, послѣдствія коего, между прочимъ, были очень счастливыя для генерала Бахтіарова, еще ранѣе намѣченнаго въ высокихъ сферахъ на весьма видный постъ въ провинціи. Настали времена пресловутой «диктатуры сердца», а вмѣстѣ съ нею возникла и особая правительственная «коммиссія» объ упраздненіи правительства и замѣнѣ таковаго «всесословнымъ выборнымъ началомъ», до выбора губернаторовъ и исправниковъ включительно; готовились новыя и новыя реформы, долженствовавшія собою «увѣнчать зданіе». Весь романъ долженъ былъ закончиться катастрофой 1 марта и ея ближайшими послѣдствіями. Но тутъ пусть говоритъ самъ авторъ. Мы имѣемъ возможность привести здѣсь (съ замѣной нѣкоторыхъ собственныхъ именъ) подлинныя слова Б. М. Маркёвича, касающіяся сего событія, заимствуя ихъ изъ его письма къ П. К. Щебальскому, отъ 25 января 1882 года. Вотъ что писалъ онъ:

«Теперь о будущемъ моемъ романѣ (вы были правы, предполагая, что volens-nolens, а не обойдется у меня безъ трилогіи). Его требуетъ отъ меня ''Русскій Вѣстникъ.'' И даже заглавіе придумали: ''Надъ бездною'', то-есть la dégringolade нашего общества, въ послѣдніе годы прошлаго царствованія, эпопея „диктатуры сердца“ и 1 марта pour clôture. Задача, съ которою даже и предвидѣть не могу, какъ справлюсь»…

По ходу романической фабулы, участіе въ приготовленіяхъ къ цареубійству должны были принимать его герои: «Волкъ» (личность, въ представленіи автора, долженствовавшая имѣть нѣчто общее съ Желябовымъ,) и тайно возвратившійся изъ-за границы Буйносовъ, которому, впрочемъ, по ходу романа и на сей разъ удалось, въ числѣ нѣсколькихъ другихъ сообщниковъ, увернуться отъ законной кары.

Гриша Юшковъ, во время своего годоваго пребыванія за границей, имѣлъ случай встрѣтиться какъ съ этимъ Буйносовымъ, такъ и съ нѣкоторыми другими представителями русской анархической партіи, что должно было дать автору поводъ къ нѣсколькимъ интереснымъ сценамъ. Возвратясь на родину окончательно уже окрѣпшимъ нравственно, исцѣленнымъ отъ всякаго дальнѣйшаго вліянія чаръ Антонины Дмитріевны и убѣжденнымъ въ живучести своего чувства къ невѣстѣ, Гриша Юшковъ, выдержавъ наложенный самимъ на себя искусъ, въ концѣ-концовъ женится на Машѣ Троекуровой. Что до самого Бориса Васильевича Троекурова, то онъ, какъ и болишинство людей его убѣжденій и образа мыслей, остается, конечно, «не у дѣлъ», въ глуши своего Всесвятскаго, безмолвнымъ зрителемъ всѣхъ «оживленій», совершившихся въ уѣздѣ подъ покровительствомъ «просвѣщенныхъ и либеральныхъ вѣяній» новаго административнаго режима, который разными мелочами даетъ ему чувствовать свою силу и дѣлаетъ поползновенія вымѣщать на немъ свои антипатіи «къ дворянской идеѣ». Замкнувшись въ тѣсномъ кружкѣ своего семейства и двухъ-трехъ служащихъ у него преданныхъ ему лицъ, Борисъ Васильевичъ, неизмѣнно остающійся на высотѣ своего нравственнаго достоинства и характера, продолжаетъ жить, какъ жилъ, и дѣлать для окружающихъ и для своихъ бывшихъ крестьянъ то, что по совѣсти считаетъ полезнымъ и нужнымъ; на всѣ мелкія и гаденькія поползновенія своихъ «антагонистовъ», очутившихся «господами положенія» въ уѣздѣ, къ величайшей ихъ досадѣ и злости, не обращаетъ никакого вниманія. Направленіе «новыхъ теченій» жизни оставило его совсѣмъ въ сторонѣ; надолго-ли? — это закрытый вопросъ будущаго, но авторъ предполагалъ дать какъ бы нѣкоторый просвѣтъ и надежду на возможность поворота къ лучшему въ томъ впечатлѣніи, какое сдѣлалъ въ провинціи манифестъ 29 апрѣля 1881 года, возвращающій верховную власть въ Россіи на ея надлежащее мѣсто и высоту.

Въ заключеніе нахожу не лишнимъ привести еще одну выдержку изъ письма Болеслава Михайловича къ П. К. Щебальскому:

«Вы меня спрашиваете: неужели нельзя найти сюжета и лицъ, къ которымъ бы можно отнестись симпатично? Какъ бы я былъ радъ, дорогой П. К., если бы вы мнѣ указали таковые въ данные года! Вы знаете, что муза моя далеко не ''муза мести и печали.'' Но кто же, скажите, кромѣ все тѣхъ же Могикановъ дворянскаго прошлаго, quelques rares épaves d’un passé évanoui à jamais, кто ''симпатиченъ'' въ этой новой, созданной прошлымъ царствованіемъ, жизни? Гдѣ типы, гдѣ личности, гдѣ яркія черты, гдѣ, наконецъ, хотя бы абрисы новыхъ нарождающихся жизненныхъ образовъ, къ которымъ могло бы влечься сочувствіе художника? А отрицательными образами хоть прудъ пруди: либералъ-чиновникъ, адвокатъ, желѣзнодорожникъ, университетскіе Градовскіе, журнальные Стасюлевичи, пустозвоны земцы, салонные «socialistes sans le savoir», въ родѣ покойнаго А. Васильчикова, котораго такъ мѣтко прозвалъ этимъ прозвищемъ Leroy Beaulieu. Къ тому же, все это такъ мелко, казенно, шаблонно, дюжинно, что оно, какъ слизь, vous échappe des doigts, какъ только захотите вы поближе присмотрѣться къ нему. Вѣдь у насъ теперь, кромѣ мужика, да и то гдѣ-то тамъ, въ глуби Россіи, куда желѣзныя дороги не внесли ''цивилизаціи'', ничего здороваго и цѣлостнаго не осталось. Знаменитыя ''реформы'' смололи русскую жизнь въ какую-то безобразную и вонючую муку, ни на какую потребу негодную… Да, безспорно, признаки реакціи замѣчаются; молодое поколѣніе видимо начинаетъ относиться критически къ тѣмъ возмутительнымъ формуламъ и безсодержательнымъ фразамъ, которыми подвигались на гибель ихъ ближайшіе предшественники. Но (замѣтьте это!) у этой новой молодежи слагается опять отрицательная формула въ видѣ протеста противъ отрицательнаго направленія ихъ предмѣстниковъ, а ''положительнаго'' идеала у нея нѣтъ, — l’idéal est à trouver, никто знаетъ, когда и гдѣ она его обрящетъ? А то, что я говорю вамъ, я слышалъ изъ устъ самой этой молодежи.

«Героиня моего романа будетъ скверная женщина&lt;ref&gt;Б. М. Маркевичъ очевидно подразумѣваетъ здѣсь тотъ типъ, который сложился у него столь ярко въ образѣ Антонины Дмитріевны.&lt;/ref&gt;. Типъ этотъ я уже сложилъ въ головѣ, и онъ у меня такъ уже и выпираетъ наружу. А кого противопоставить ей — и придумать даже не могу. Не поможете-ли, дорогой, какимъ-либо указаніемъ? Не встрѣчалось-ли вамъ въ кругу вашей административно-педагогической дѣятельности что-либо новое, какъ женскій типъ въ смыслѣ ''добра?'' Несказанно былъ бы вамъ благодаренъ за малѣйшій намекъ на нѣчто подобное»…

Противовѣсъ въ смыслѣ ''добра'' вылился у автора въ образѣ Маніи Троекуровой, этой чутко отзывчивой и неизломанной, а потому ''простой'' въ своихъ сердечныхъ и нравственныхъ проявленіяхъ натуры; но типъ этотъ намѣченъ у автора почти только въ зачаткѣ. Мы видимъ пока Марью Борисовну лишь въ раннемъ ея дѣвичествѣ, едва вышедшею изъ коротенькаго платьица, подъ охраной ея богобоязненной и честной дворянской семьи. Авторъ оставляетъ ее предъ читателемъ, такъ сказать, на порогѣ раскрытой двери, ведущей на арену жизненной борьбы, коей первые уколы сказываются для нея въ соперничествѣ безсердечной и обаятельной Антонины Дмитріевны. Къ сожалѣнію, безвременная смерть романиста лишаетъ насъ возможности знать, какимъ образомъ заставилъ бы онъ эту Машу, какъ представительницу новаго типа въ смыслѣ добра, по выходѣ ея замужъ, дѣйствовать и бороться въ современной жизненной битвѣ.

Что до идеи романа, лежащей въ самомъ его названіи ''Бездна'', то послѣ вышеприведенныхъ выдержекъ изъ писемъ Б. М. Маркевича нѣтъ надобности особенно пояснять ее. Да и самое это названіе говоритъ за себя краснорѣчивѣе всякихъ поясненій.

{{right|ВСЕВОЛОДЪ КРЕСТОВСКІЙ.}}


{{примечания|title=}}

[[Категория:Критика]]
[[Категория:Очерки]]
[[Категория:Всеволод Владимирович Крестовский]]
[[Категория:Литература 1880 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Всеволод Владимирович Крестовский]]</text>
      <sha1>59qw0536n389uvjb6b4ukft5era6lsh</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Привет Х. Н. Бялику (Куприн)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1004356</id>
    <revision>
      <id>5743355</id>
      <parentid>5342253</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:27Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Привет X. Н. Бялику (Куприн)]] в [[Привет Х. Н. Бялику (Куприн)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5342253</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="6323" sha1="j7c42qbhh7trfcbbx1arp3ahir0j2sr" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Александр Иванович Куприн
| НАЗВАНИЕ              = Привет Х. Н. Бялику
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1916
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/k/kuprin_a_i/text_1916_privet_byaliku.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
Куприн А. И. Пёстрая книга. Несобранное и забытое.

Пенза, 2015.

=== ПРИВЕТ ===
&lt;center&gt;(Приветствие к 25-летию творческой деятельности Х. Н. Бялика)&lt;/center&gt;

Прошу Вас передать Х. Н. Бялику мой искренний, дружеский привет и поздравления. Я не буду говорить о мудрости, глубине, тонкости и изяществе его прекрасных произведений. Это сделает история. Я только скажу, что истинные творцы искусства протягивают навстречу друг другу руки через бездны человеческой злобы, недоверия, жадности, подлости и лжи. И в этом их заслуга, которой не измерить таким слабым средством, как слово.

{{right|''1916 г.''}}

=== ПРИМЕЧАНИЯ ===
Приветствие по случаю 25-летия творчества еврейского поэта и писателя Х. Н. Бялика под названием «Привет» впервые напечатано в журнале «Еврейская жизнь». — 1916. — апрель. — № 14-15, в специальном тематическом сдвоенном номере.

В русско-еврейском культурном диалоге Куприн оставил заметный след, обращаясь к еврейской теме в художественном и публицистическом творчестве. В круг его ближайших друзей и знакомых входили русские писатели еврейского происхождения: Саша Черный (А. Гликберг), В. Регинин (Раппопорт), К. Чуковский, А. Свирский, В. Боцяновский, С. Юшкевич, А. Седых (Я. Цвибак) и др. В 1904 г. в Петербурге он познакомился с известным еврейским писателем Шоломом Алейхемом. В творческой биографии Куприна имеется несколько изданий, в которых он принимал участие совместно с русской и еврейской интеллигенцией. Для сборника «Помощь» (СПб., 1903), доход с которого предназначался в пользу Общества для распространения просвещения между евреями в России и на нужды начальных школ, Куприн предоставил рассказ «В казарме».

В 1916 г. Куприн получил приглашение от начинающего редактора Л. Б. Яффе принять участие в благотворительном номере издававшегося в Москве еженедельника «Еврейская жизнь». Юбилейный сборник посвящался 25-летию литературной деятельности еврейского поэта Х. Н. Бялика. По причине ограниченности времени, плохого здоровья и пр. отказом ответили: В. Короленко, А. Федоров, скульптор И. Гинцбург. Переводы стихов Бялика прислали: И. Бунин, В. Брюсов, С. Маршак, Ф. Сологуб и др. Куприн не принимал участия в сборнике, но его письмо составителю-редактору, в котором он передавал поздравления Бялику, было приведено в юбилейном сборнике и характеризовало Куприна как дипломатично-мудрого и демократично-толерантного общественного деятеля. Оригинал письма Куприна хранится в Центральном Еврейском Архиве: А 13/167.

Печатается по: «Еврейская жизнь». — 1916. — апрель. — № 14-15.

[[Категория:Публицистика 1916 года]]
[[Категория:Очерки]]
[[Категория:Александр Иванович Куприн]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Александр Иванович Куприн]]</text>
      <sha1>j7c42qbhh7trfcbbx1arp3ahir0j2sr</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Субботин Н. Воспоминания. М. В. Тихонравов и А. М. Бухарев</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1004726</id>
    <revision>
      <id>5743385</id>
      <parentid>5342279</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:57Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Субботин Н. Воспоминания. M. В. Тихонравов и А. М. Бухарев (Бухарев)]] в [[Субботин Н. Воспоминания. М. В. Тихонравов и А. М. Бухарев]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5342279</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="96810" sha1="7nzt8ii1lwsp82ndrpuhrqcb8nrl3ig" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Александр Матвеевич Бухарев
| НАЗВАНИЕ              = Субботин Н. Воспоминания. М. В. Тихонравов и А. М. Бухарев
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1905
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/b/buharew_a_m/text_1905_subbotin.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== Н. Субботин ===

=== Воспоминания. М. В. Тихонравов и А. М. Бухарев ===
Серия «Русский путь»

Архимандрит Феодор (А. М. Бухарев): Pro et contra

''Личность и творчество архимандрита Феодора (Бухарева) в оценке русских мыслителей и исследователей.'' Антология

Издательство Русского Христианского гуманитарного института, Санкт-Петербург, 1997

В моих воспоминаниях о первой молодости, о семинарской и академической студенческой жизни наиболее видное место занимают два лица, достойные глубокого уважения, с которыми Промысл Божий поставил меня в особенно близкие отношения, — Михаил Васильевич Тихонравов и отец Феодор, именовавшийся до монашества и по снятии монашества Александром Матвеевичем Бухаревым.

Оба они были питомцы Московской Духовной академии и вышли из нее по окончании курса (XV) в 1846 году. Отец Феодор был оставлен при Академии бакалавром сначала библейской истории и греческого языка, потом Священного Писания, а М. В. Тихонравов был назначен во Владимирскую семинарию преподавателем философии в среднем (как тогда называли) отделении. Еще бывши студентами, они близко сошлись друг с другом и между ними возникла самая тесная дружба, основанная на истинно христианских религиозных началах, которую, по вступлении на службу в разных местах, они продолжали поддерживать частою перепискою.

1847 и 1848 годы были последними годами моего обучения во Владимирской семинарии, в которую М. В. Тихонравов явился преподавателем; мне пришлось познакомиться с ним и даже некоторое время жить с ним вместе. Его отношения ко мне были отношения старшего брата к младшему, или, вернее, если принять во внимание его духовную опытность и мою юношескую незрелость, отношения отца к сыну. И так как он был человеком искренно и глубоко религиозным и притом обладал в высокой степени даром совета и рассуждения, то влияние его было весьма благотворно. Он вел со мною частые откровенные, дружеские беседы. Припоминаю, как в одну из таких бесед он сказал мне, указывая на свою постель: «Знай и помни, друг Никола (по моей тогдашней моложавости, не соответствовавшей и моим годам, он, как потом и отец Феодор, в дружеских беседах часто называл меня этим ласковым уменьшительным именем), — знай и помни, что это ложе — девственное ложе!» И это была несомненная истина — он жил и умер девственником. Вместе мы ходили в церковь, и большею частию в древний Успенский собор, к которому он питал особенное благоговение; здесь я был очевидцем его глубокой религиозности, видя, как в торжественные моменты службы слезы лились обильным ручьем по его лицу. В беседах со мною он, разумеется, нередко говорил об отце Феодоре, о своей дружбе с ним и читал мне некоторые из его писем. Помню, что в последних письмах отец Феодор просил Михаила Васильевича приобрести и прочитать со вниманием книгу Гоголя «Избранные места из переписки с друзьями», чем приводил его в недоумение, так как он не знал, что тогда отец Феодор был уже занят составлением сочинения о произведениях Гоголя, именно по поводу его «Переписки».

Замечу кстати, что время, когда я учился в семинарии, было почти то самое, которое описано в пресловутых рассказах о бурсе Помяловского, Ростиславова, Беллюстина и других, — и должен, по совести, сказать, что тех ужасов, безобразий, жестокостей и бесчинств, какие изображаются у этих авторов, и подобия не видел я в нашей семинарии ни между учениками, ни в обществе наставников. Правда, такие идеальные личности, как М. В. Тихонравов, составляли исключительное явление, — правда, что между наставниками встречались и такие, которые являлись на послеобеденные уроки с заметным душком изо рта или возбуждали насмешку учеников своей ограниченностью, но это были также исключения, и весьма немногие; о большинстве же тогдашних начальников и наставников, начиная с ректора, архимандрита Евфимия&lt;ref&gt;Скончался в сане епископа Саратовского.&lt;/ref&gt;, недавно скончавшегося М. И. Соколова, И. Н. Солярского, И. Т. Сердцева, В. И. Миловидова, сохранились у меня, как полагаю, и у моих товарищей благодарные воспоминания. Случалось мне бывать свидетелем и товарищеских «пирований» наставников, устроявшихся по разным случаям: собирался интимный единомышленный кружок, преимущественно воспитанников Московской академии; о картах не было и помину (думаю, что они не умели отличать туза от двойки); за стаканами чая, за скромной закуской велись задушевные беседы, большею частию об Академии, которая поистине была для них aima mater не на словах, а на деле; вспоминали об особенно уважаемых начальниках и наставниках — архимандритах Евсевии и Евгении, о Ф. А. Голубинском, П. С. Делицыне, А. В. Горском; во исполнение апостольских слов: ''благодушествует ли кто, да поет'', начинали обыкновенно петь, и все также воспоминая Академию и Лавру. М. В. Тихонравов особенно любил петь «по-академически» стихиру: «Славлю Отца и Сына силу и Святаго Духа пою власть» — при этом я всегда видел бежавшие по одушевленному лицу его обильные слезы — или «по-лаврски»: «Преславная днесь видеша вси языцы». Пели и светские песни, как, например, известную песню рыбаков из «Аскольдовой могилы»&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;: «Гой ты, Днепр ли мой широкий»…

В 1848 году я назначен был в Московскую Духовную академию и до отъезда туда вакации прожил на родине. То был холерный год, и жилось тревожно. Из дому я писал Михаилу Васильевичу, и он ответил мне. Это было первое его письмо. Затем, в Академию, он писал мне нередко, так что за два года (до 1850 года, когда он скончался) накопилось у меня довольно большое количество его писем, тщательно сохраненных мною. Я приведу из них места наиболее характерные, в которых с особенною ясностию выразились и его отношения ко мне, и его тесная духовная связь с отцом Феодором, и его личные высокие качества&lt;ref&gt;К сожалению, он не имел обычая выставлять на письмах дат, когда они писаны, так что привести их в строгий хронологический порядок довольно трудно.&lt;/ref&gt;. Вот что писал он мне на родину 5 июля 1848 года:

«Во Владимире холера ослабевает, но не совсем. Единый Он, Господь наш, знает, сколько еще будет тяготеть над нами гнев Его. Наше дело — в смирении духа отдавать Ему все свое и тело, и душу, в послушании безропотно преклонять голову; Его дело — поразить и еще пощадить нас.

Сегодня день преподобного Сергия, под особенное покровительство которого Промысл обрекает и тебя. Всею душою моею желаю иметь в тебе ближайшего молитвенника пред угодником Божиим. Как приятно одно представление, что твоя молитва и о мне в иной раз будет сливаться с молитвою друга-брата моего отца Феодора! Неисчислимы блага, которые Господь даровал мне по ходатайству великого отца нашего — Сергия. Крепко верую, что ты сподобишься еще больших благ, как достойнейший меня.

Да, время идет, и очень скоро, при всем нашем унынии в настоящую пору. Не увидим, как может приблизиться и 10 августа, когда ты должен будешь явиться во Владимир, если только не ранее. Авось увидимся; а хотелось бы в мирной, уединенной с глаза на глаз беседе провесть с тобою хоть час времени.

Холеры много не бойся. Не оставайся в праздности — лучше идти в церковь и помолиться, чем сидеть да толковать о холере. Вообще, деятельность укрепляет душу, тем более благочестивые упражнения, особенно молитва. Ты это знаешь и сам. Умственными занятиями себя не изнуряй. Не бойся экзаменов.

От отца Феодора не получаю никаких известий. Огорчен этим. Семен Григорьич&lt;ref&gt;Вишняков, студент XVI курса, из воспитанников Владимирской же семинарии. Скончался, будучи протоиереем в Москве.&lt;/ref&gt; оканчивает курс с великою честию — поставлен под 4 No. Помни, что за добро и бескорыстное усердие Господь всегда благословляет нас успехом сверх нашего чаяния».

Во Владимире мы виделись и побеседовали. Михаил Васильевич напутствовал меня в Академию благословениями, благожеланиями, наставлениями. Рекомендательного письма к отцу Феодору не дал, так как тот и без этого уже знал меня и ожидал. 14 августа под торжественный звон колоколов, призывающих ко всенощной накануне праздника Успения Пресвятой Богородицы, вступили мы во врата Лавры преподобного Сергия: незабвенное время! Явившись по начальству на другой день, я поспешил к отцу Феодору. Он поразил меня своей кротостью, простотой и радушием. Верно изобразил его профессор Знаменский в своей «Истории Казанской академии»:

«Это был маленького роста, очень худой, изможденный, почти бескровный монах с крупно развитым черепом, постоянно улыбающимся, милым лицом и каким-то мечтательным взглядом больших ясных глаз. Он весь жил возвышенною, все обнимающею идеею Единородного Сына Божия, Который есть жизнь всего мира, Агнца, принявшего в существо Своего Я все человеческое и все освятившего и искупившего кровию Своего заколения. Он говорил всегда с величайшим одушевлением, горячо, нервно, с неровными интонациями голоса, доходившего то до шепота, то до вскрикивания и поминутно срывавшегося от слабости дыхательных органов, причем то останавливался от недостатка слов для выражения своей высокой и трогательной идеи или как бы в услаждении ее созерцанием, слегка похлопывая кистями рук одна о другую, то вдруг начинал быстро-быстро выбрасывать и развивать одну мысль за другой в порывистых выражениях, хватая собеседника за руку выше локтя или держась за пуговицу на его груди и нервно теребя ее, как будто в гневе или сильном испуге… Во время своих разговоров, наставлений, лекций он совершенно забывал и время, и свои силы и говорил до изнеможения, стараясь влить в душу собеседника всю свою мысль и всю свою любовь к Единородному»&quot;.

Вот такие-то именно речи отца Феодора, в которых раскрывал он свои возвышенные идеи, свое учение о Христе — Искупителе грешного мира, часто приходилось мне слышать, посещая его. В изложении этих мыслей он затруднялся иногда недостатком вполне ясных и точных выражений, что столько мучило его, особенно когда он примечал, что вследствие этого недостатка я не вполне понимал его, — тогда-то доставалось действительно и пуговицам моего сюртука, и рукам, и груди. Со мною он откровенно говорил и о своем личном состоянии, о своих огорчениях и немощах и однажды с особенным волнением сказал, что не мог бы и жить, если бы не имел возможности часто приобщаться Святых Тайн за службами, которые обыкновенно совершал в лаврских церквах, где служатся ранние обедни. Сообщил он мне и о своих, тогда никому не известных, трудах по раскрытию сокровенного духовно-нравственного смысла сочинений Гоголя, начиная с его «Мертвых душ», и особенно в его «Переписке с друзьями», даже читал мне некоторые отрывки этих работ своих.

После первых же свиданий моих с отцом Феодором я написал о нем Михаилу Васильевичу. Он отвечал:

«Добрый мой, — хочется называть Количка, как называл тебя, помнится, брат твой Ваня&lt;ref&gt;Брат мой, Ив. Ив. Субботин, был студентом XVI курса — здесь и знал его М. В. Тихонравов; скончался на 2-м году академической жизни (1845 г.).&lt;/ref&gt;. Здравствуй!

Спасибо тебе за скорое известие о своем положении. Я занят был твоею судьбою; особенно не знал, что и подумать о долговременном молчании отца Феодора. Все обстоятельства и впечатления твои при встречах с ним были именно таковы, каких я ожидал. Знаю наперед все, что будет испытывать твоя еще невинная душа от дружеского союза с моим добрым отцом Феодором. Требуй от меня советов; по своей опытности сумею дать их: долго, долго изучал я его душу и, признаюсь, знаю его, как себя, если не более. Моя душа как будто живет в его, и вот довольно сказать мне одно обстоятельство, и я прочитаю мысли и расскажу заочно движение души и тела, с какими отец Феодор встретит это обстоятельство. Да, знаю я его хорошо. Смотри, голубчик, береги его. Когда сердит будет, молчи, пройдет все; не навязывайся с нежностью своею, когда он холоден, говори о посторонних материях, даже реже спрашивай, что с ним, отчего не весел, что задумался. В иной раз можно предложить и эти вопросы; но по большей части и я, имевший полное право делать их, не достигал цели или с большим трудом достигал. Главное — люби его и молись за него. Спрашивай, когда он лучше может принимать тебя. Некоторые места из моих писем можешь ему прочитывать, как и я некогда прочитывал тебе из его писем. Может случиться, что к тебе написанное не попадет в письме к нему: значит, вы можете восполнять взаимно пропуски мои.

Что твои экзамены? Сдавай их хорошенько. По письму твоему вижу, что ты озабочен. Не бойся; будешь принят в хороших.

Господь да будет всегдашним помощником в трудах. Молись Богу более всего о даровании тебе смирения и любви; старайся подавлять в себе всякое завистливое чувство горевания, люби истину и добро, в ком бы они ни проявлялись. Всех даров принять мы не можем — каждому свой. Услаждайся даром Божиим в других и берегись зависти: она отымет у тебя и твои собственные дары. Будь аккуратен и в жизни, соблюдай правильность в издержках, чтобы всегда было у тебя 10 копеек за письмо заплатить. Отец Феодор тебя этому научить не может: он сам много страдает от своей неаккуратности по экономии и, кажется мне, неисправим будет во всю жизнь.

Ну, добрый Николя, прости доколе. Все, что только тебе нужно иметь, готов тебе доставить при первой возможности. Пиши ко мне чаще. Радехонек я был, когда получил твое письмо.

Тяжело не получать писем от отца Феодора. Гневаюсь на него: попроси прощения и снисхождения к моему нетерпению.

Верую и исповедую, яко Иисус Христос есть Сын Бога Живаго, пришедший в мир грешныя спасти, от них же первый есмь аз.

Милость Твоя, Господи, поженет мя вся дни живота моего.

Уповающий на Господа, яко гора Сион, не подвижится вовек.

Аз с вами есмь во все дни до скончания века.

Прости, дружок; не забывай миролюбца М. Т.».

Между тем кончились наши экзамены. Я был принят в Академию в числе первых. Начались академические занятия, и я стал привыкать к своему новому положению. Обо всем я писал Михаилу Васильевичу и от него получил ответ. Приведу из него некоторые отрывки. В октябре 1848 г. он писал:

«Письмо твое давненько получил, а отвечаю только теперь. Ты любишь меня, Николя, — и крепко, признательно, братски любишь: ей, благодарю Бога за твою любовь, и в свободные часы, в тишине уединения, когда остаюсь сам с собою, наслаждаюсь твоей любовию, как одним из даров небесной благости ко мне, не достойному ничьей любви. Люблю думать о тебе, вспоминать всю прежнюю жизнь нашу, представлять твое лицо, походку, одежду и все. Часто воображаю себе, как вы вдвоем, от сердца к сердцу, беседуете сладце с милым моим голубчиком отцом Феодором. Хотя бы раз невидимкою явился на вашу беседу. Блаженны вы оба, и я становлюсь спокойнее, когда представляю вас вместе: один для другого пригодитесь. Желаю только тебе, дружок, любить всегда отца Феодора — люби, люби и без конца люби.

Рад я, что ты мало-помалу привыкаешь к своей жизни. Говорят: время проходит незаметно; так и будет до окончания курса, если только враг не посеет в тебе мыслей недовольства на настоящее твое положение. Страшись роптать на свою судьбу: что бы ни случилось, терпи и благодари Бога.

Дел теперь у меня поубавилось. К классам готовлюсь без труда — прекрасно я делал, когда в первый раз имел усердие порядком готовиться к классам: теперь по углаженной дорожке иду. Ученики мои не так исправны, как прежние. Часто ссоры; выговариваю, показываю, но благодарение Господу за то, что не выхожу из пределов благоразумия и крепости. Из всех лучший, о котором сердце мое радуется, — бурсачок-малютка Певницкий. Может быть, ты помнишь его&lt;ref&gt;Ныне известный профессор Киевской Духовной академии В. Ф. Певницкий. Я, несомненно, помнил его, и при мне он был учеником низшего отделения семинарии, когда я был в высшем. И его учитель словесности в низшем отделении А. И. Розов тогда говаривал мне о нем: „Это у меня гений“.&lt;/ref&gt;. До смерти жаль расставаться с ним, если только придется&lt;ref&gt;Имеется в виду предполагавшийся перевод его преподавателем в богословский класс.&lt;/ref&gt;. Есть и другие хорошенькие. Твой возлюбленный мальга Ал. Остроумов у меня же. Я чуть не засмеюсь в классе, когда представлю, как ты, бывало, поддразнивал его; молод еще, а может, исправится. Главный недостаток в настоящих моих учениках — бездушность. Ох, как тяжело добраться до сердца, до искренности; а хочется первее всего положить это основание в душе их. Помолись угоднику, чтобы поминал стадо, еже собрал под мое руководство. Право, иногда плачешь и скрываешь слезы, так иное не полюбится в учениках! Дай только, Господи, слезы: пусть ими возделывается душа моя и их…

Из письма твоего я узнал, что Соловьев принят низко&lt;ref&gt;Мой товарищ по Академии В. И. Соловьев. Кончил курс первым кандидатом; после долгого священствования в Иванове-Вознесенске принял монашество и скончался в Москве, состоя архимандритом Высокопетровского монастыря.&lt;/ref&gt;. Знаешь ли, что мне пришло в голову? — непременно заставить тебя помогать его восхождению, т. е. возбуждать в нем охоту к трудам, расспрашивать об его занятиях по сочинениям, советовать, как ему лучше сочинять. Честь нашей Семинарии должна быть поддержана нами. Как хочешь, а об этом подумай. Во время прогулок можно говорить с ним и советовать ему то и другое. Возьми на себя труд попытаться войти с ним в дружеские размышления. Вот мой совет или, лучше, приказание. Всем, чем можешь ему помочь, помогай. Друг ''об друге'', а Бог обо всех.

Моему почтеннейшему другу отцу Феодору передай почтение. Не лишай меня своих молитв».

На Святки я уезжал на родину и оттуда писал Михаилу Васильичу, причем откровенно признался ему в одном излишестве, допущенном мною на пиру у богатого купца, и просил у него прощения. Михаил Васильевич отвечал следующим письмом, замечательным по горячности и глубине чувства.

«Получил твое письмо, в коем ты просил у меня прощения. Точно, мой милый Николя, мне грустно было, тяжело до высшей сердечной скорби слышать о твоем поступке. Ну, да так тому и быть; боюсь только, чтобы тебе не забрались в сердце семена страсти. Берегись.

Спасибо тебе за добрые чувства ко мне. Дай Бог, чтобы мне быть для тебя полезным во всю жизнь. Рад-радехонек служить любящим меня всем, даже жизнию моею. Прошу только помогать мне в любви своею молитвою. В последнее время я как-то охладел к Богу и нередко предаюсь унынию и расслаблению духовному. Брате! Возмогай ты о Господе! Силы твои еще юные, неутомленные, неиспорченные, как мои. Старею я во всем, ослабеваю, черствею — видно, таковым уже суждено быть мне по законам нашей природы. А ты еще свеж, юн, жив. Береги дары юности твоей; употребляй их во благо свое и в радость нашу. Паче всего украшайся благонравием, благородством сердечным, кротостью и смирением. Я готов плакать, когда почему-нибудь приходит на мысль, что ты теряешь нравственно. Утешь, брат, своим душевным богатством нищего. Я рад, когда вместо себя вижу других добрыми — особенно возлюбленных мною. Зато как тяжело бывает, когда видишь падения их. Ох, тяжело! Многих слез стоят мне падения некоторых, связанных со мною узами родства или дружбы. Не увеличивай же и ты моих горестей своими худыми поступками в каком бы то ни было роде. Ты меня чтишь, как брата: хорошо — пользуясь этим усвоенным братством, приказываю тебе не на словах только быть послушным меньшим братом, но паче всего на деле. Добрые чувства не в словах, а в силе их. Послушай же своего брата&lt;ref&gt;Разумел здесь Михаил Васильевич покойного брата, а отчасти, может быть, и самого себя, как бы предчувствуя свою близкую кончину.&lt;/ref&gt;, как бы из могилы тебе вещающего: „Коля! Ты один теперь оставлен на радость и подкрепление стариков-родителей; я давно уже не с вами; рано взяла меня смерть; рано увял я, не успел расцвесть духовною жизнию и порадовать родителей и тебя, мой голубчик! Так судил Господь. Щади же ты себя, радость родителей, — не умирай так же рано. Они не вынесут твоей смерти. Гроб их, пожалуй, пойдет за твоим. Весь почти свет в глазах у них — это ты. Смотри же, Коля, не убивай предварительно своих сил, своего здоровья душевного и телесного. Знаешь, что разрушает здоровье: берегись всего этого, как яда, и особенно теперь, когда не обладают тобой худые привычки и страсти“. Так от лица покойного взывал и я к тебе. Слова всегда не в состоянии выразить всей глубины благожелания; по крайней мере, ты видишь, что я очень, очень неравнодушен доколе к тебе, не считаю тебя чужим себе, а родным, привившимся как-то к самой груди. Так, Николя, чувствами не шути и моих слов не презирай: тебе будет грех, а мне жестокая печаль. Прошу тебя: во всю жизнь держись тех правил, какие ты слышал некогда от меня, будь им верен — чувствую, что они изливались из моего сердца не без участия духовного просвещения. Когда я сам уклоняюсь от них, всегда страдаю, болею сердечно. Многое, может быть, ты услышишь вопреки им — советую не принимать других наставлений, не уклоняться в ''ино'' благовествование. Дух человеческий горд, суетен, непокорен и нерелигиозен. Знаю, что и в Академии дышит он своим злым, отравляющим всякое доброе движение дыханием адским (современный дух), — враг сеет и среди нас плевелы неповиновения власти, разврата, гордости, зависти, особенно холодности к религии и Церкви; западные вольные идеи — семя антихристово, к несчастию, и в Духовной академии вскисает. Бойся этой закваски — она хуже фарисейской: как раз разочаруешься во всем и сделаешься мертвым мертвецом, светлая будущность не будет радовать и окрылять твою душу к небесным надеждам. Да — так много я разговорился об этом всем, не знаю сам, по какому-то бессознательному увлечению. Прости и всегда прощай нескладицу письма. Не умею писать письма по плану, а что на сердце есть, то и мое. Прости доколе. Много бы и много хотел говорить, но довольно на сей раз и сего. Не приведет ли Господь когда лично потолковать обо всем. Не гневайся на мое долговременное молчание и меня прости за него. Господь своею благодатию да покрывает твои преткновения! Прости».

В 1849 году отец Феодор, никогда не отличавшийся здоровьем, захворал, — болезнь была и физическая и отчасти нравственная. Так как в Академии не было тогда хорошего, даже порядочного лекаря&lt;ref&gt;Академическим доктором был тогда почтенный, весьма религиозный (кажется, масон) старец И. М. Высоцкий. Против всех болезней он предписывал как радикальное средство английскую соль.&lt;/ref&gt;, то он отправился для лечения в Москву, где имел радушный приют в Семинарии. В Москве находился тогда Гоголь, и отец Феодор, как величайший его почитатель, в это время познакомился и сблизился с ним, равно как с графом А. П. Толстым, у которого Гоголь жил и который, узнав отца Феодора, проникся великим к нему уважением, признавал его (и не напрасно) лучшим знатоком и толкователем Священного Писания. Их всех сближало, между прочим, знакомство с известным Ржевским протоиереем о. Матвеем Константиновским, к которому они питали полную преданность как к своему руководителю и наставнику&lt;ref&gt;Отца Матвея знал отец Феодор, по-видимому, еще будучи тверским семинаристом, его родина — Карачаевский уезд&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; — смежен с Ржевским. Мне он не раз говорил об отце Матвее с особым уважением как о человеке мудром и прозорливом.&lt;/ref&gt;. Беседуя с Гоголем, отец Феодор, конечно, сказал ему о своих работах по раскрытию смысла и значения его сочинений, и особенно его «Переписки с друзьями», и Гоголь ли изъявил желание познакомиться с этими его работами, или сам он пожелал познакомить с ними Гоголя, только именно в Москве понадобились ему для этой цели оставшиеся в его академической квартире тетради сочинения о произведениях Гоголя. По сему случаю он написал мне из Москвы следующее письмо:

«Дружок мой Николай Иванович.

Вы об мне слышали, конечно, от Ивана Ивановича&lt;ref&gt;И. И. Побединский-Платонов, товарищ о. Феодора по академическому курсу, был тогда бакалавром библейской истории в Академии.&lt;/ref&gt;; могу сказать теперь еще то, что головная боль у меня миновалась. До тебя, Николя, вот какая нужда. Прошу покорно по получении письма отправиться к моему служителю, взять у него ключ от моей комнаты, вынуть из известного тебе короба известные тебе бумаги о Г…&lt;ref&gt;Этот короб с бумагами стоял, как хорошо помню, на гардеробе в спальной отца Феодора. Как человек не от мира сего, он не заботился ни о порядке, ни тем паче о чистоте и убранстве своей квартиры.&lt;/ref&gt;, и именно как тетради, т. е. переписанное, так и листы, т. е. черняк; эти бумаги оберните получше сахарной бумагой и пришлите мне поскорее или по почте, или при какой-либо оказии. Если вскорости нет удобного к пересылке случая, то пришлите по почте. Мне хотелось бы, чтобы вы послали по первой же, по получении моего письма, почте. После с вами разделаюсь за ваши издержки. В коробе, может быть, увидите некоторые бумаги Михаила Васильевича, не рассматривайте их, если не получите от него поручения прислать и эти бумаги мне. Прости, мой дружок Николя. Более не имею времени.

Больной И&lt;еромонах&gt; Феодор.

Вот и еще есть время поговорить с тобой, Николя! Здоровье мое, кажется, поправляется немного; даже жар внутри — моя главная беда, — по-видимому, уменьшается. Но духом я так же уныл и далек бодрости. Прошу тебя — не помедли прислать мне бумаги, о которых говорил я выше. К отсылке приготовь их в моих комнатах, чтобы не знали их другие. Не поставь себе этого в труд.

Прости! Господь да благословляет тебя. Помолись обо мне Преподобному. Кланяюсь о. Савве&lt;ref&gt;Савва, впоследствии архиепископ Тверской, был тогда студентом старшего курса (XVII).&lt;/ref&gt;».

Из письма этого видно, как заботился отец Феодор, чтобы сохраннее и секретнее дошли до него бумаги о Гоголе. В них содержались те самые «Три письма к Н. В. Гоголю, писанные в 1848 году», которые потом, в 1860 году, отец Феодор напечатал в Петербурге особою книгою&lt;ref&gt;Изданы, по-видимому, в том самом виде, как имелись в тетрадях, — третье письмо издано даже неоконченным, с таким замечанием: «Дело оставлено обстоятельствами. Свято-Троицкая Сергиева лавра. 1848 года» (с. 242). Затем следует в книге «Позднейшая приписка», служащая именно окончанием третьего письма.&lt;/ref&gt;. В предисловии к этой книге он говорит, что Гоголю читал некоторые «отрывки» из писем именно «по черновым тетрадям». Любопытно, что самого интересного в первом письме, именно последнего его отделения, где говорится о самой личности Гоголя, о начале и развитии его таланта (с. 59-69), отец Феодор, как сам замечает в книге, не читал ему: «Ничего из этого отделения не было читано Гоголем, хотя и были разговоры с ним о его личных обстоятельствах». После этого (в 1850 году) Гоголь был в Лавре и в сопровождении отца Феодора посетил Академию&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. В студенческих комнатах мы приняли его с восторгом: скромный, застенчивый, он мало говорил; но остались в памяти сказанные с особенным чувством его слова: «Мы работаем у одного Хозяина», — т. е. и светский писатель, и питомцы духовной школы должны одинаково трудиться в честь и славу имени Христова. Драгоценный завет, совсем забытый в настоящее время&lt;ref&gt;Об этом посещении Академии Гоголем отец Феодор упоминает в предисловии к «Трем письмам»: «Ему (Гоголю) случилось быть в одном из высших духовных учебных заведений. Студенты приняли его с восторгом. И когда при этом было высказано Гоголю, что особенно живое сочувствие возбуждает он к себе тою благородною открытостью, с которою он держится в своем деле Христа и Его истины, то покойный заметил на это просто: „Что ж? мы все работаем у одного Хозяина“». Это обстоятельство о. Феодор привел, отвечая на вопрос, слышанный им по поводу его сношений с Гоголем: «Зачем духовному человеку вмешиваться в дела и запутанности мысли и литературы светской», почему и прибавил: «Итак, вот и светский человек не хотел отделять своего дела от благодатного владычества Христова; тем более служителю Христовой благодати свойственно и должно служить распространению благодатного осенения на все, сколько возможно» (с. 5-6).&lt;/ref&gt;.

О болезни отца Феодора и об отъезде для лечения в Москву я, разумеется, писал Михаилу Васильичу, и он отвечал мне:

«Крайне жаль мне отца Феодора; знаю, что и ты неравнодушно смотришь на его болезнь. Зачем ты не написал мне, в чем состоит его болезнь физическая, — моральную я знаю. Как-то Господь устроит пути его? Он несет крест, тяжелый крест. Как монах он крепко подвизается против внутреннего зла, которого мы с тобою даже и не видим в себе. Не думаю, чтобы всемощная благодать оставила его в добычу немощам. Хочешь веровать, что искушение с ним пройдет и он возрадуется о Господе. Спаси его, Царь Небесный! Спасибо ему — он прислал мне письмо доброго сочувствия ко мне: чуть не со слезами я читал и перечитывал его. Что-то он теперь чувствует? Жду с нетерпением его письма. Не престанем молиться об нем.

Ты как поживаешь без него, голубчик мой? Не скучай, занимайся делом. У вас теперь начались, думаю, и повторения&lt;ref&gt;Пред существововашими тогда рождественскими экзаменами.&lt;/ref&gt;.

Если будет время свободное, пиши; если нет, не надсажай себя: мы и в молчании понимаем друг друга. Так ведь?

Твой всегдашний доброжелатель и брат о Господе М. Т.»

Когда же по окончании экзаменов я занял очень высокое место в списке студентов и известил о том Михаила Васильевича, он писал мне:

«Благодарю тебя за твои успехи в Академии. Они меня радуют, как бы собственные. Желаю видеть в тебе умного студента, но вместе и доброго христианина. Господи, дай мне по моему желанию. Но постигал ли ты, Николя, и в Академии, что вся тайна наших успехов заключается в добром сердце, в молитвенном соединении с Источником премудрости и смысла Подателем? А ведь так, брат мой. Думаю, что и твой успех, такой превосходный успех, зависел очень много от Бога. Так ли? Или тебе не хочется сознать бессилие своих способностей и малости трудов твоих собственно? Если так, брось гордые мысли и по-прежнему живи, по-прежнему вверяй себя, погружай в лоно любви Божией, по-прежнему в тишине и молчании украшай внутреннего человека, по-прежнему будь предан религии, Церкви, искренно почитай начальников. Брат! Умоляю тебя не принимать моих наставлений за скучную мораль: где дело идет по любви, там не место точению морали. Будь смирен и кроток сердцем, и всегда будешь успевать, всеми будешь любим и почитаем. А мне-то какая радость!

Я по-прежнему продолжаю ходить в собор молиться. Очень жалею по временам, что возле меня нет Николи, который, бывало, возгревал и мою молитву».

В 1849 году я был болен, и болезнь отразилась неблагоприятно на состоянии моего духа. Узнав об этом из моего письма, Михаил Васильевич не замедлил явиться снова моим добрым советником и утешителем. Он писал:

«Спасибо тебе, всегда спасибо за добрые чувствования. Не взыскивай, дружок мой, на моем долговременном молчании; помни только, что ты никогда не забыт мною в молитвах, как и Ваня твой, папа и другие. Чем могу, тем и услуживаю.

Крайне жаль мне, что твоя болезнь заразила твое сердце расслаблением, — ты уныл был. Думаю, что это уже и прошло. Но, во всяком случае, на такие обстоятельства душевные взирай с покорностью Промыслу и терпи. Болезни телесные сопровождали мою жизнь студенческую и доселе еще не отвязались от меня — тебе это известно; но с ними связывались и болезни душевные — и это знаешь. Но вспомни, что я редко бросал дело, еще реже роптал на Бога: бойся и ты выпускать дело из рук и, особенно, ропотных чувствований. В твои годы хандрить — глупость. Сердиться на болезнь за то, что она мешает делать дело, весьма естественно, особенно студенту с честолюбием, каков и ты; но послушайся меня, выкинь из сердца свой задор, свою самость, и ты будешь много спокойнее. Что делать, когда болезнь не дает нам действовать, как бы хотелось? Тут есть особенное намерение Промысла, и мы виноваты разве в том только, что дозволяем себе развить болезнь. Не бойся же, дружок, своих немощей, сознавай их так, чтобы из глубины твоего сознания возникала для тебя укрепляющая, освежающая и ободряющая душу и тело благодать Божия. Может быть, для обуздания твоей мечты о себе Господь и допустил несколько поболеть. Пусть другие делают, и много делают, — всех не опередишь, со всеми нельзя уравнять себя по своим силам и здоровью. Что сделаешь, то и твое. Не рвись, не надсажайся, не ревнуй с завистью. Прошу тебя, умоляю даже — избегать подобных чувств. Твои дела, право, пойдут прекрасно без таких нехристианских раздражений. Есть у тебя наставник — отец Феодор, приди к нему, спроси его совета и ободрения в немощах душевных, не стыдись раскаяться ему в слабостях своих — он тебя примет с любовию. Он тебя любит и очень хвалит, любит как родного и хвалит как доброго и умного юношу, хочет с тобою ладить. Чего ж, дружок, тебе еще хотелось бы? Смотри, о тебе еще много промышляет Отец Небесный. Пользуйся дарами Его милости, не унывай и действуй на радость родных своих и нашу. Молись же, больше молись о мире твоего сердца — о том, чтобы заботы твои и рвения не были растворены горечью завистливого честолюбия. Да, Никол я, смотри на себя в этом отношении внимательнее: гибельно хандришь от неудовлетворенных гордых надежд. Если бы Господь привел тебя кончить курс хоть последним магистром, вот и великое благодарение Богу! Выше этой мечты (а если можно, и ее не имей) не поставляй ничего. Так вот что на первый раз, вскоре по прочтении твоего письма, удалось мне высказать тебе. Прости за наставления, если в них что-нибудь есть невпопад или обидного, ''люби не лицемерно.''

Мои дела идут порядочно. Экзамены сдал; получил благодарность от отца ректора. И было за что: ученики отвечали хорошо. Владыка&lt;ref&gt;Преосв. Иустин Владимирский.&lt;/ref&gt; на послужном списке дал аттестацию для меня приятную, спасибо ему: „По особенному благонравию и благоуспешной ревности очень надежен“. Разговорился с отцом ректором о моем монашестве — не знаю, как он узнал мои намерения, весьма еще нерешительные. Сказал отец ректор: „Благое дело сделал бы, когда бы решился идти в монахи“. Спасибо ему за добрые слова; мудрено только исполнить его желание мне — об этом знает моя душа».

Перед Святками 1849 года, на которые, по обычаю, я собирался отправиться домой к моим родителям, Михаил Васильевич писал мне в ответ на мое письмо:

«Голубчик Николя! Очень, очень хотел бы взглянуть на тебя и братски обнять. Будем молиться Господу, да не оскудеет вовсе любовь, источник святой дружбы. Ах, как тяжело бывает жить без любви! Если живы будем, постарайся устроить поездку через Владимир. Много я виноват и против отца моего Феодора. Попроси у него прощения за то, что худыми письмами омрачаю его душу. Да благословит его Господь всяцем благословением! Как бы хотелось еще раз взглянуть и на него! Но, верно, я недостоин этого.

Да будет над тобою мир Божий, да освятит твое сердце Господь Своею благодатию! Брат, не оскудевай в любви, не развращайся мнениями века сего; не отвечай безумным по безумию их; храни в своем сердце от всякого призора человеческого посеянное в тебе по милости Божией. Крепись!».

В другой раз он писал мне:

«О своей жизни не знаю, что тебе сказать. Узнаешь об ней немного из письма к отцу Феодору. Живу постоянно связанный делом. Это хорошо; но неопределенность моего положения тяготит меня. Я всегда при выборе жизни вступаю в великую борьбу своих помыслов. А пора бы уж решить дело. Слава Богу — вот уж три года прошло по окончании курса в Академии! Хорошо бы выйти во священника; но не знаю, допустит ли меня Господь за мое, известное мне, великое окаянство. Ну подождем еще, что Господь даст.

Как ты поживаешь, возлюбленный мой дружочек! В настоящую пору я за тебя боюсь, боюсь, не омрачил бы дух века сего твоей чистой доселе души, не поселил бы в тебе антихристова семени, не развратил бы твоей веры в Господа и любви к Нему. Ты становишься холоднее прежнего, недовольнее положением вещей. Это худо. Соберись с своими силами и воспрянь от мрачного сна душевного. Наша любовь к другим один имеет источник — веру и любовь к Богу».

Тогда уже начавшееся и у нас время всяких вольнодумств, теперь доведенных до уродливейших крайностей, очевидно, весьма заботило Михаила Васильевича, наполняло грустью его сердце, внушало, и справедливо, тяжкие опасения за будущее: потому-то он и заботился так предохранить меня от этого, как называл он, «антихристова семени», за что я обязан ему глубокою благодарностью. Что же почувствовало бы его сердце, как терзалось бы оно, если бы ему суждено было дожить до наших печальных дней, когда повсюду (даже и в нашей духовной академической литературе) видится уже не произрастание только или цветение, а и горькое плодоношение этого погибельного семени? Но Господь смиловался над ним, избавил его от дальнейших тяжких испытаний и скорбей.

Приведу извлечения и из последних его писем ко мне, писанных уже в 1850 году и носящих на себе следы овладевшего им тогда уныния, но по-прежнему полных любви, доброжелательства, нежности и искренности:

«Твое приятное письмо получил и читал с удовольствием. Душевно благодарю тебя за любовь и уважение, коих я, по сущей правде сказать, ничем не заслужил у тебя. Ты на несколько времени оживил мою душу, возбудив в ней очаровательные воспоминания минувшей нашей жизни владимирской. Помнишь ты, помню и я то прекрасное время, когда мы жили в одной квартире. Не знаю, возвратится ли когда дорогое то время? Жизнь моя теперь получила несколько иной характер. Я стал более сосредоточен, реже стал гулять, больше провожу время в своей келье или в канцелярии&lt;ref&gt;Он был тогда секретарем семинарского правления.&lt;/ref&gt;. Душа еще несколько сжалась. Да! Все человеческое, радовавшее меня и утешавшее, быстро проходит. Точно сон, промелькнуло все время минувшей владимирской жизни. Боже! Ужели так незаметно протечет и вся жизнь наша? Сердце мое давно уже не наслаждается чистою любовию. Оно, бедное, сохнет, вянет, умирает для мира и его удовольствий. И сам Промысл, отнятием у меня людей достолюбезнейших, хочет, кажется, научить меня любви к Единому. Не знаю, какой исход будут иметь все мои неопределенные, грустные мысли относительно выборов жизни. А теперь жизнь моя не очень цветиста; я не живу, а ''прозябаю'' (как выражаются о бездушной жизни). Если смотреть со стороны на меня, моя жизнь, пожалуй, еще многим понравиться может. Встаю, когда Господь дает молитву, молюсь, воспоминая всех любимых и знаемых мною, читаю задачи, готовлюсь к классу, распоряжаюсь делами канцелярскими, задаю работу письмоводителям или иду в класс, а когда класса нет, в канцелярию, обедаю, сплю, гуляю, когда есть хотя маленькая возможность, пью чай, и опять за дела и дела. Чего бы, кажется, и желать? Так все это довольно стройно, довольно благовидно и, пожалуй, полезно для молодого человека; но вот беда — любви мало, ее нет, некому возгреть, не с кем сладостно повести беседу. С тех пор как судьбе угодно было отнять тебя, я, мой милый Николя, не наслаждаюсь чистыми радостями дружества. Итак, я одинок. Что делать! Зато и ни к чему не привязан; никого и не ждешь, ни к кому и не спешишь. Дело — вот мой друг; им занята доколе душа моя. Конечно, Господь по Своему милосердию дает мне еще спокойствие и утешение совести за исполнение обязанностей; но все же лучше было бы иметь не только спокойствие, но и радости. Или я ошибаюсь? Может быть.

Итак, неудивительно, что твое письмо, воскресившее для меня прежний мир наших радостей, вздохов, занятий, слез, молитв, произвело такое приятное, сладостное впечатление в душе моей. Благодарю. Я в нем вижу того же Николю, который так внимателен был к моим недостойным чувствам любви. Продолжай, добренький дружок, питать чувства добрые. Господь не оставит тебя никогда.

Радуюсь, душевно радуюсь за моего не оценимого ничем, доброго брата отца Феодора. Жаль, что он так редко стал писать мне. Правда, я не заслуживаю его любви, но все же хотелось бы хотя от его писем возгреваться более и более любовию к нему. Дай Бог ему всего доброго.

Имею удовольствие получать иногда письма из Киева от Воскресенского&lt;ref&gt;Это был ученик М. В. Тихонравова, поступивший в 1849 г. в Киевскую академию. Потом был в ней бакалавром и скончался в звании профессора.&lt;/ref&gt;. Благодарю и его за простосердечную, смиренную душу. Он там доколе отличается. Не оставь его, Господи!

По-прежнему хожу в собор молиться Господу Богу, только здесь еще Господь дает мне чувствовать, что я не вовсе оставлен Им.

Прости доколе, мой возлюбленный Николя! Желаю тебе нелицемерного смирения пред Богом и людьми. Не забывай, брат, правила хоть раз или два в неделю освежать свою душу поклонением великому угоднику Божию, нашему помощнику и заступнику, преподобному Сергию…

Отцу Феод ору буду писать особо. Твой М. Т.

Поклонись от меня о. Савве. Я радуюсь за него&lt;ref&gt;Он кончал тогда курс в Академии, и я писал М. В. Тихонравову, что кончает успешно.&lt;/ref&gt;».

Вот извлечения из другого, еще более грустного письма, писанного в том же 1850 году:

«Ты готов даже роптать на меня за мое молчание: виноват, прошу прощения. Конечно, я имел время писать к тебе; но, признаюсь, не имел доселе охоты или, точнее сказать, внутреннего призвания говорить с тобою. Почему же так? — спросишь ты. Да потому же, почему давно не писал и к достоуважаемому мною, любимейшему из друзей о. Феодору. Когда сердце связано грехами или заботами, оно чуждо бывает всякой искренности и любви. Меня давят те и другие… Нет, возлюбленный, не должно роптать на меня, а разве жалеть обо мне. При личном свидании я бы мог поговорить с тобой кое о чем; а теперь язык связывается и сердце не растворяется откровенностию. Разве сказать тебе вот что.

Давным-давно изведана та истина, что, кроме Господа, нет другого источника жизни нашей и, кроме истинной глубокой веры в Него, нет другого средства привиться к Нему. Молю тебя — достойно ходити звания, в неже призван ты. Своим грубым сердцем я обоняю несколько в тебе воню, неблагоприятно действующую на мои чувствия душевные. Зло, которое проникает в твою душу, очень тонко — едва ли оно не скрывается и от твоего наблюдения; но, признаюсь, я нахожу в тебе заметки внутреннего услаждения пустяками, из коих первый есть — ты сам. Было в тебе и прежде некоторое надмение, более духовное, благовидное, нежели грубое, низкое: и теперь оно действует, смирения христианского мало видно. Смотри, брат, навсегда не оттолкни меня от своего сердца. Эх, эх, Николя, Николя! Под влиянием настоящего разлития мыслей современных не поглумись над моими „предзанятыми мнениями“, „плодами воспитания“ и т. п., как обыкновенно оговаривают все истинное, прелюбезное… Не заноси своей мысли далеко. Мы с тобой не более как земляные черви, пресмыкающиеся гады. Вот что, брат мой, пришлось мне сказать тебе. Прошу не смущаться высказанным словом; если тяжко оно и несправедливо, оставь без внимания и прости больному совестию и сердцем; если же есть в нем правда, прошу тебя — не отвергать с отвращением или презрением.

Мое житье-бытье — искушение, и более нечего сказать. Просил бы тебя хотя однажды вздохнуть от сердца в келий преподобного Сергия пред образом Божией Матери о неоставлении совсем известного тебе и некогда пламеневшего к тебе любовию раба Михаила. Я обессилел во всем добром и крепну в одном зле. Николя! Грешно, брат, возноситься и надо мною. Что еще добивать и без того уже унылого брата?..

Болезненный, вялый и, пожалуй, мертвый для Господней жизни М. Т.».

Летом того же 1850 года мне представился случай быть во Владимире, и я ехал туда с отрадною надеждою увидеться наконец и побеседовать с моим другом и наставником. Но как же я был удивлен и поражен встретившим меня там известием, что незадолго до моего приезда Михаил Васильевич скончался. Он умер внезапно, неожиданно для всех, успев, однако, исповедаться у своего товарища по Академии и службе, священника И. А. Павлушкова&lt;ref&gt;Примечательно, что он же спустя 17 лет (в 1863 г.) был свидетелем рокового события в жизни ближайшего друга Михаила Васильевича — отца Феодора: происходившего тогда во Владимирской консистории снятия с него священного сана, которое было своего рода подобием смерти. У И. А. Павлушкова как товарища о. Феодор имел тогда приют во Владимире и у него же первого принял благословение в звании мирянина.&lt;/ref&gt;. Так не стало человека, родного по своим качествам, беззаветно преданного Православной Церкви и ее учению, искренно и глубоко религиозного, преисполненного любви и благожелательства ко всем добрым, умного, всецело преданного своему долгу. Его кончина была тяжким лишением не только для нас, его близких, но, без сомнения, и для Церкви, и для отечества, которые лишились в нем одного из лучших своих членов. Но его самого Господь, призвав к Себе, избавил от тех душевных тревог и скорбей, о которых дают понятие последние, мрачные письма его ко мне. О постигшем нас горе я немедленно известил отца Феодора. Как принял он это известие, какое впечатление на него произвела внезапная кончина его лучшего друга, это он достаточно высказал в ответном письме своем ко мне во Владимир. Он просил никому не читать этого письма, весьма интересного и важного, особенно для характеристики его самого и его отношений к покойному Михаилу Васильевичу и ко мне; но теперь, по прошествии 55 лет, когда уже давно нет на свете и самого отца Феодора, не считаю себя связанным его просьбою и решаюсь напечатать вполне его письмо. Вот что писал он:

«Брат мой и дружочек Николинька!

Будем смотреть на смерть нашего общего друга и руководителя в Господе Иисусе Христе. ''Аще живем, аще ли умираем, Господни есмы&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;.'' Мы оба знаем, что наш брат любил Господа; любил Его слово, Его Церковь, всех возлюбленных Ему. Господь и взял его к Себе. Много страдал в жизни Михаил Васильевич. Неудивительно пренебрежение его к жизни в последние минуты. Он и прежде писал мне иногда, что земное не стоит того, чтобы слишком им заниматься. Что он пред смертию не вспомнил нас — это тайна его души. Впрочем, что до меня касается, я очень достоин забвения его. Господь умилосердился над ним — разрешил все его недоумения об избрании жизни, взял прямо на Себя все его заботы и печали о родных, о нас с тобой, и всех и всем. Что не было близко и дорого любящему сердцу незабвенного для многих покойника? Признаюсь тебе — при первой вести о смерти моего брата, который и себя забывал в заботах обо мне, я подумал, что горести и страдания наконец растерзали его любящее сердце, что он изныл, собственно, от скорбей и забот самых глубоких. Итак, что ему эта жизнь? Но я остался без руководителя, который знал мою душу, как свою, и все мое считал за свое, — которому во всех отношениях понятно и ощутительно было мое положение. Господь, собственно, на меня прогневался, а Михаила помиловал. Достоин я и предостоин такого гнева! Признаюсь тебе, Николя, что я, грешный, если плачу и рыдаю, то о своем несчастии, о своей душе, о гневе Божием на меня. В годовщину смерти своего родителя я узнал о смерти своего друга, который любил меня, брат Николя, любовию не только дружескою, но любовию материнскою. Это верно, что нет на земли любви более пламенной и нежной, нежели какова была любовь ко мне Михаила Васильевича. Это, Николя, была любовь в Господе, как в письмах он и приветствовал меня: „возлюбленнейший в Господе“. Что до него самого, до моего, или нашего, друга касается, любовь его к нам неизменна. Знаешь ли, Николинька, как он смотрел на тебя своею любовию? — как на прекрасный цветок, который дан ему от Господа на утешение и радость в скорбях. Дай, Господи, тебе сохранить и упрочить за собой навсегда такую любовь. Это можно не иначе как чистотою и любовию к Господу. Но что до меня касается, боюсь и унываю, что любовь в Господе, не найдя, на чем во мне успокоиться, отринет меня. Вот как я переношу свое лишение! И таково мое духовное состояние ''в лучшие минуты.''

Вот еще что: боюсь, не за мои ли грехи Господь послал ему такую неожиданную смерть. Слава Богу, что Он дал нашему брату несколько времени исповедать тайны души своей пред Ним — Господом. Если покойный не сподобился причащения Святых Тайн, то из любви Господу. Господи! помилуй его и нас! ''Аще праведник едва спасется, то грешный где явится&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;.'' Что будет со мной? Впрочем, Николя, отдадим себя Господу.

Если письмо мое застанет тебя во Владимире, то позаботься о немедленном отослании ко мне адресованных на мое имя бумаг. Письма мои, если не истреблены огнем, пришли же ко мне. Еще все бумаги о ''мученичестве'' тщательно собери и перешли ко мне&lt;ref&gt;Курсовое сочинение М. В. Тихонравова „О христианском мученичестве“ было напечатано Академиею в 1846 году. Он желал дополнить его новыми частями и собирал для них материал, сносясь с А. В. Горским: эти „бумаги“ и разумел здесь о. Феодор.&lt;/ref&gt;. Желалось бы мне память о Михаиле Васильевиче почтить отделкою и пересмотром трудов его о святых мучениках, столь возлюбленных его душе.

Письма моего никому не читай. Более всего старжду духовною мертвостию и апатиею. Кто теперь поплачет об этом?

Прости, мой друг! Господь с тобою да будет!

Бедненький! Кто теперь заменит тебе любовь Михаила Васильевича, любовь отеческую и братскую, нежную и разумную? Жалко мне тебя. Но люби, брат, Господа. Прости и пиши ко мне. И&lt;еромонах&gt; Ф&lt;еодор&gt;.»

Не напрасно так сетовал отец Феодор по поводу кончины М. В. Тихонравова. С тех пор его духовное состояние под влиянием неблагоприятных обстоятельств, при неимении такого друга и советника, каким был для него покойный, становилось все тяжелее и тяжелее и наконец привело его к роковому шагу — снятию монашества и священства, превращению из архимандрита Феодора в Александра Матвеевича Бухарева. Меня наиболее удивляло это его отречение от священства, так противоречившее неоднократному заявлению его, что если он жив, то лишь потому, что имеет возможность часто служить литургию и приобщаться Святых Тайн. Но это печальное событие в жизни отца Феодора составляет тайну его души, оставшейся и после того чистою и безукоризненно светлою. Его тоже давно нет на свете&lt;ref&gt;Скончался 2 апреля 1871 года.&lt;/ref&gt;, и веруется, что Господь принял его в Свои селения так же милостиво, как и его друга, брата, Михаила Васильевича. А я, к которому они оба относились с такою любовию, и сам, приближаясь к могиле, с великою благодарностью вспоминаю теперь, полвека спустя, об этих дорогих друзьях и руководителях моей юности, бывших лучшими представителями религиозных людей того, увы, давно минувшего времени, столь непохожего на нынешнее.

=== ПРИМЕЧАНИЯ ===
Впервые: Прибавления к «Церковным ведомостям». 1905. № 24. 11 июня. С. 976—991.

''Николай Иванович Субботин'' (1827—1905) — духовный писатель, видный расколовед. Обучался во Владимирской сем. и МДА (1848—1852), в которой с 1855 преподавал герменевтику и учение о вероисповеданиях и расколах. С 1874 доктор богословия и ординарный профессор по кафедре истории и обличения русского раскола. Издал большое количество важных первоисточников по истории старообрядчества и православной полемики против него. Однако многие его работы представляют собой или компиляции, или же материалы резко полемического характера, в которых реальная картина искажена: как правило, описывает он лишь отрицательные, неприглядные явления в расколе. Был убежденным сторонником вероисповедных ограничений.

Об А. М. он упоминал и в своих воспоминаниях о прот. А. В. Горском: архим. Феодор был в свое время единственным монахом из бакалавров (см.: Русское обозрение. 1896. Т. 37. Январь. С. 262). В частично опубликованной переписке Субботина с его родственником прот. М. В. Мидовским тоже не раз звучит имя А. М.: связь его с родной Академией никогда не прерывалась — он и сам пишет о своей жизни в Казани и Петербурге, и о нем беспокоятся его московские друзья (см.: У Троицы в Академии. 1814—1914 гг. М., 1914. С. 694, 697).

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Имеется в виду опера А. Н. Верстовского «Аскольдова могила» (1835).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; ''Карачевский уезд'' — ошибочно; нужно: Корчевский. Далее ошибочно говорится о смежности Корчевского и Ржевского уездов: между Ржевом и Корчевой — около 200 км.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; По сведениям В. В. Крестовоздвиженского (см. в наст. изд. его «Заметку»), Гоголь посетил МДА 1 октября 1851.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Рим. 14. 8.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; 1 Пет. 4. 18.


{{примечания|title=}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Очерки]]
[[Категория:Мемуары]]
[[Категория:Александр Матвеевич Бухарев]]
[[Категория:Литература 1905 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Имя автора в заглавии]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Александр Матвеевич Бухарев]]</text>
      <sha1>7nzt8ii1lwsp82ndrpuhrqcb8nrl3ig</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Из воспоминаний Н. В. Кукольника (Кукольник)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1005020</id>
    <revision>
      <id>5743271</id>
      <parentid>5568820</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:59Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Из воспоминаний H. В. Кукольника (Кукольник)/ДО]] в [[Из воспоминаний Н. В. Кукольника (Кукольник)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5568820</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="104068" sha1="178fcx91p5kbzy5yjd6t4er88opc60k" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Нестор Васильевич Кукольник
| НАЗВАНИЕ              = Из воспоминаний Н. В. Кукольника
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1891
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/k/kukolxnik_n_w/text_1891_iz_vospominanii_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;ИЗЪ ВОСПОМИНАНІЙ H. В. КУКОЛЬНИКА &lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;).&lt;/center&gt;

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;) Въ бумагахъ покойнаго Нестора Васильевича Кукольника сохранилась рукопись, озаглавленная имъ «Мои воспоминанія». Рукопись эта, очевидно, составляетъ начало обширныхъ записокъ, которыя авторъ предполагалъ написать, потому что въ ней изложены только дѣтскіе годы Кукольника и довольно подробныя біографическія свѣдѣнія объ его отцѣ, Василіѣ Григорьевичѣ, бывшемъ профессорѣ и первомъ директорѣ Нѣжинскаго лицея. При сличенія «Воспоминаній» съ жизнеописаніемъ В. Г. Кукольника, составленнымъ его сыномъ и помѣщеннымъ въ сборникѣ «Лицей князя Безбородко», оказалось, что хотя «Воспоминанія» и послужили матеріаломъ для жизнеописанія, но тѣмъ не менѣе заключаютъ въ себѣ не мало новаго и интереснаго. Печатая рукопись, мы приносимъ благодарность за ея сообщеніе племяннику Кукольника, И. А. Пузыревскому. Ред.

{{right|Въ зеркальной храминѣ живыхъ воспоминаній&lt;br&gt;
И весело, и грустно будетъ мнѣ.&lt;br&gt;
Въ ней буду кланяться могиламъ ожиданій,&lt;br&gt;
Любимыхъ женъ и дѣвъ гробамъ, иль сѣдинѣ;&lt;br&gt;
Пыль оботру съ костей неконченныхъ созданій…&lt;br&gt;
И весело, и грустно будетъ мнѣ!&lt;br&gt;
Sine ira et studio.}}

Въ царствованіе императора Александра I, въ лѣто тысячу восемьсотъ девятое, въ осьмой день сентября мѣсяца, на память Рождества Пресвятыя Богородицы, отъ отца Василія Григорьевича Кукольника и отъ матери Софіи Николаевны, урожденной Пилянкевичъ, родился сынъ Несторъ, седьмой отъ нихъ ребенокъ, пятый и предпослѣдній сынъ&lt;ref&gt;Шестой сынъ, Владиміръ, родился тоже въ Петербургѣ и умеръ въ раннемъ дѣтствѣ.&lt;/ref&gt;, въ которомъ часу — не помню, а очень жаль, во-первыхъ, отъ того біографія теряетъ полноту, во-вторыхъ, при празднованіи рожденія въ этотъ часъ я непремѣнно бы палилъ изъ пушки, такъ какъ этотъ способъ торжествованія при дѣйствительномъ рожденіи моемъ былъ пропущенъ, не понимаю по какимъ поводамъ. Пятидесяти трехъ послѣдующихъ дней я рѣшительно не помню, но 31-е число октября 1809 года живо представляется моему воображенію, потому что блаженной памяти матушка Софья Николаевна до позднихъ дней жизни разсказывала о 31-мъ октябрѣ 1809 года. По желанію матушки, отецъ просилъ государя быть моимъ воспріемникомъ. 23-го октября, М. М. Сперанскій увѣдомилъ отца моего, что государь согласенъ . и назначилъ держать царское мѣсто министра просвѣщенія гр. Петра Васильевича Завадовскаго; матушка была въ восторгѣ, но батюшка, не думаю, и вотъ причина: надо было пригласить крестить уже не простого попа, а самую важную особу уніатскаго духовенства, каковымъ тогда и былъ полоцкій архіепископъ Іоаннъ Красовскій. Крестной матери въ такихъ случаяхъ не бываетъ, а жаль, потому что крестный отецъ для меня ничего не успѣлъ сдѣлать. И такъ, съ 31-го октября, день, который я теперь буду праздновать, я сталъ христіаниномъ.

Пока я буду рости, любезнѣйшіе потомки, позвольте васъ познакомить съ Василіемъ Григорьевичемъ Кукольникомъ, моимъ незабвеннымъ родителемъ. Благоговѣніе, питаемое мною къ нему, не помѣшаетъ мнѣ быть безпристрастнымъ. Я сѣлъ писать письма къ вамъ, поставивъ передъ собою надпись огромными буквами: Sine ira et studio.

Василій Григорьевичъ Кукольникъ родился 30-го января 1765 г. въ Венгріи, Мункачскаго округа, въ селеніи Кукольникахъ, составлявшемъ когда-то княжество; но во время гоненія православныхъ за вѣру, князья Кукольники лишились своего княжества и въ замокъ ихъ переселились іезуиты, овладѣвшіе не только имуществомъ, но и всѣми бумагами Кукольниковъ. Бумаги эти хранились въ государственномъ вѣнскомъ архивѣ, гдѣ ихъ видѣлъ отецъ мой и многіе другіе, объ этомъ онъ шутя разсказывалъ великому князю Николаю Павловичу; тотъ въ свое время обѣщалъ похлопотать о возвращеніи титула, но, разсказывая объ этомъ, отецъ съ улыбкою заключалъ: «что въ титулѣ безъ княжества, пусть лучше будетъ такъ, какъ теперь». Принадлежа къ дворянству, В. Г. могъ бы искать мѣстъ и честей въ Венгріи, но тогда уже мадьяры господствовали надъ всѣми другими племенами. Карпаторуссу и уніату не представлялось никакихъ средствъ проложить себѣ въ Венгріи или даже въ Австріи почетную дорогу. Ученая карьера тогда была повсемѣстно въ почетѣ и В. Г. избралъ этотъ путь. Кто зналъ его въ юности, тотъ никакъ не рѣшилъ бы, по какой отрасли наукъ пойдетъ Кукольникъ: всѣ науки и всѣ языки были ему равно любезны. Онъ предавался изученію каждой съ сцеціальною любовью. Куда какъ измѣнились начала педагогики. Увѣряютъ, что все то, что является позже, всегда лучше предшествовавшаго. Едва ли. Неужели александрійская школа была умнѣе Сократа и Платона? Арабскіе мудрецы — Аристотеля, канціанцы — Канта? Послѣ періода, обильнаго умами, человѣчество впадаетъ въ какое-то умственное разслабленіе, ученые дѣятели спорятъ о мелочахъ, каждый вѣкъ имѣетъ періодъ своей схоластики и мы, кажется, изволимъ вращаться именно въ такомъ періодѣ. Безъ философіи чулка связать нельзя, а гдѣ наши свѣтила? Ни одно не отражаетъ того свѣта, которымъ блещетъ, освѣщаетъ и согрѣваетъ геній. Въ періодъ, когда В. Г. изучалъ философію, хотя Кантъ уже существовалъ, но ученіе его еще не распространилось. Лейбницъ и Вольфъ господствовали въ Германіи, энциклопедисты — во Франціи, горизонтъ политическій весьма сходствовалъ съ нынѣшнимъ, съ тою только разницею, что Германія казалась еще державою сильною; въ особенности Австрія, возвеличенная Іосифомъ II, но система австрійскаго воспитанія, пагубная для государства, гибельная для молодежи, строго поддерживалась правительствомъ. В. Г. уже въ Петербургѣ, нерѣдко вооружался противъ этой системы, съ примѣтною горячностью онъ тосковалъ, что эта система лишила его многихъ полезныхъ своевременныхъ свѣдѣній. Въ какой мѣрѣ онъ былъ правъ, я не могу теперь провѣрить, ибо помню смутно только цѣль его филиппикъ, а содержанія затвердить я не былъ еще въ состояніи. Не смотря на тѣсноту системы австрійскаго воспитанія, отецъ мой пріобрѣлъ по многосторонности, многочисленности и глубинѣ, удивительныя познанія, такъ что, окончивъ курсы въ Вѣнскомъ университетѣ, онъ могъ ad libitum занять каѳедру правъ, естественныхъ наукъ, математики, политическихъ наукъ, любого изъ древнихъ и многихъ новыхъ языковъ и литературъ. Не надѣясь на Венгрію, не любя Австріи, В. Г. рѣшился посвятить труды свои славянамъ и какъ отличный доцентъ Вѣнскаго университета легко получилъ мѣсто преподавателя сельскаго хозяйства въ Замостьѣ. Здѣсь онъ женился на полькѣ, Софіи Николаевнѣ Пилянкевичъ, пылкой, гордой, самолюбивой, но прекрасной наружности женщинѣ. Годъ женитьбы опредѣлить трудно, но, соображая лѣта старшаго сына, Николая, должно полагать, что онъ женился очень рано, между 27 и 28 годомъ отъ роду. Въ Замостьѣ послалъ имъ Богъ четырехъ сыновей: Николая, Павла, Александра и Платона и дочь Марію. Свѣдѣнія въ сельскомъ хозяйствѣ доставили Кукольнику почетную извѣстность, по крайней мѣрѣ, въ Галиціи. Это тѣмъ замѣчательнѣе, что слава Теера еще не возникла, да и сама агрономія, какъ наука, еще не существовала. Въ числѣ знаменитыхъ подвиговъ Василія Григорьевича, о коихъ матушка любила разсказывать, едва ли не первое мѣсто занимало перенесеніе жилого дома цѣликомъ съ одного мѣста на другое; купивъ выгодно усадебное мѣсто въ Замостьѣ, гдѣ Василій Григорьевичъ въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ былъ преподавателемъ физики, онъ, ужъ не знаю какъ, воздвигъ отъ земли домъ свой со всѣми принадлежностями, поставилъ его на катки и къ удивленію горожанъ, моему и, вѣроятно, вашему, любезнѣйшіе потомки, торжественно перевезъ его на новокупленное мѣсто. Передаю безъ комментаріевъ, что слышалъ отъ старшихъ членовъ семейства. Но эти свѣдѣнія и юридическія консультаціи многочисленной кліентели были причиною, что извѣстность его проникла въ Петербургъ, гдѣ на ученомъ поприщѣ подвизались уже многіе его соотечественники, въ-томъ числѣ и пользовавшійся почетною извѣстностью медикъ Орлай, учившійся вмѣстѣ съ отцомъ моимъ въ Вѣнѣ. Иванъ Семеновичъ Орлай&lt;ref&gt;Впослѣдствіи директоръ Нѣжинской гимназіи высшихъ наукъ князя Безбородко, замѣнившій Кукольника.&lt;/ref&gt; самъ мнѣ сказывалъ, что по наукамъ отецъ мой былъ всегда первый, а онъ второй, а по шалостямъ Орлай всегда первый, а отецъ — послѣдній. Петербургъ тогда былъ нѣчто въ родѣ древнихъ Аѳинъ или новаго Мюнхена. То былъ 1803 годъ. Послѣ краткаго павловскаго антракта, опять въ Россіи, да еще съ большимъ энтузіазмомъ, принялись за реформы и просвѣщеніе. Министерства только-что получили начала и стремились оправдать идею централизаціи и монархіи административной. Министры дѣйствительно были избраны довольно удачно и дѣло пошло довольно складно, тѣмъ болѣе, что геній графа Васильева, изъ государственныхъ казначеевъ переименованнаго въ министры финансовъ, придалъ новымъ учрежденіямъ особенный блескъ. Блистательное состояніе финансовъ, раскрытыхъ прозорливостью министра, представляло и по другимъ частямъ возможность дѣйствовать съ быстротою, одушевленіемъ и пользою. Просвѣщеніе, справедливо признанное лучшимъ путемъ къ достиженію общаго благоденствія, обратило на себя особенное вниманіе правительства. Правда, что въ этомъ великомъ дѣлѣ работали и люди недюженные. Назову только двухъ: Николая Николаевича Новосильцова и Михаила Михаиловича Сперанскаго. Въ этомъ дѣлѣ также принималъ участіе и Разумовскій, ветхій старецъ, уже наканунѣ смерти, и Трощинскій и, наконецъ, князь Адамъ Чарторижскій, уже тогда носившій въ душѣ своей мысль о независимой Польшѣ. Характеръ императора Александра въ первые годы его царствованія могъ дѣйствительно льстить его надеждамъ. Но замѣчательно, что въ то же самое время, какъ подымался Чарторижскій, возвышался и постоянный, мощный противникъ его, Новосильцевъ, которому было суждено въ продолжительной борьбѣ если не уничтожить, то въ значительной мѣрѣ обезсилить тайную отраву польскаго патріотизма. Но въ 1802 г. Новосильцевъ и Чарторижскій были друзьями, дѣйствовали сообща; на экзаменахъ и ученыхъ собраніяхъ являлись вмѣстѣ. Черезъ ихъ: дf руки проходили государственныя дѣла. Не излишнимъ считаю упомянуть, что Ѳ. П. Вронченко и Я. А. Дружининъ служили мельчай|; шими чиновниками въ канцеляріи Новосильцева. Никто болѣе H. H. .|«;. не хлопоталъ о просвѣщеніи, онъ перечиталъ все, что только можно о педагогикѣ и педагогическій институтъ былъ первымъ плодомъ его истинно логическихъ соображеній. Нельзя учить народъ, не имѣя учителей. Тогда еще не было кантонистовъ, а то бы непремѣнно набрали доморощенныхъ профессоровъ изъ этого класса людей. Тогда низшее племя въ обществѣ были семинаристы, изъ нихъ сдѣлали наборъ въ учителя, а для образованія выписали профессоровъ изъ-за границы, которые, не зная по-русски, должны были учить русскихъ, не знающихъ ни одного изъ живыхъ языковъ. Но что же дѣлать? Случай ли или благоразумный разсчетъ Новосильцева палъ на славянскихъ ученыхъ и, по совѣту Орлая и другихъ, въ числѣ многихъ были выписаны изъ Австріи Балугьянскій, П. Д. Лодій и отецъ мой. Эти три профессора, по крайней мѣрѣ, разумѣли свой церковный книжный славянскій языкъ, имъ легче и скорѣе можно было усвоить русскій. Отецъ мой былъ выписанъ для преподаванія римскаго права, но еще не успѣлъ пріѣхать, какъ каѳедра его была отдана другому. Министръ чрезвычайно затруднился, но многосторонняя ученость Василія Григорьевича выручила.

— Не можете ли вы преподавать что-либо другое? — спросилъ министръ.

— Все то, что прописано въ моихъ докторскихъ дипломахъ.

— Ну, а физику?

— Съ удовольствіемъ…

И 6-го августа отецъ назначенъ ординарнымъ профессоромъ опытной физики при С.-Петербургскомъ педагогическомъ институтѣ. Не забавное ли сближеніе? Дѣти поповъ и церковниковъ слушали физику на славянскомъ языкѣ! Да и на томъ плавно говорить В. Г. еще затруднялся. Въ двойныхъ трудахъ преподаванія и изученія русскаго языка онъ проводилъ безсонныя ночи, надъ чѣмъ лѣнтяй Балугьянскій всегда смѣялся, но за тоже и отличился, когда ихъ утвердили въ чинахъ 7-го класса и представили государю…

— Въ какой чинъ васъ переименовали? — спросилъ царь.

— Въ надворные совѣтники, ваше благородіе!.. — отвѣчалъ Балугьянскій, всегда скорый и разсѣянный.

{{---|width=6em}}

О Балугьянскомъ я мало знаю подробностей. Помню только, что онъ былъ въ большой милости у графа Гурьева; ему легко было дурачить человѣка безъ идей — суету, какъ и самъ Балугьянскій. Всегда растрепанный, неряха, онъ часто забывалъ застегивать подтяжки и въ такомъ видѣ нерѣдко являлся къ знатнымъ; а къ знатнымъ страстно любилъ лазать. Въ глазахъ же знатныхъ — туалетъ и рѣчи, точно также, придавали Балугьянскому оригинальность необыкновеннаго человѣка, чѣмъ онъ и умѣлъ весьма искусно пользоваться. Онъ удился хорошо, зналъ много — особенно стараго, обладалъ необыкновенною памятью, но не слѣдилъ за наукой; онъ понялъ, что свѣдѣній его для Россіи слишкомъ много, и что въ Петербургѣ гораздо полезнѣе пріобрѣсти покровителей, нежели познанія. У М. А. много было дочерей; изъ нихъ замѣчательна одна, Дараганъ, потому-что сочиняла дѣтскія книжки, а сдѣлавшись директрисою Николаевскаго сиротскаго института своимъ бурнымъ характеромъ заслужила перемѣну фамиліи. Всѣ ее зовутъ мадамъ Ураганъ.

Еще вспомнилъ, какъ Балугьянскій былъ наказанъ за пристрастіе къ знатнымъ. Государь пожаловалъ ему землю, въ хорошей губерніи, ему и деньги давали за нее хорошія, но онъ предпочелъ ее продать графу Милорадовичу; и деньги, и земля пропали; хороши были оба. Въ разсѣянности смѣшивая личности, Милорадовичъ два раза извинялся передъ отцомъ моимъ, что не заплатилъ ему денегъ за землю (Балугьянскаго). Этимъ только путемъ и вывели эту продажу и куплю на чистую воду, а то бы Балугьянскій никогда не признался въ своей неосторжности.

Но возвратимся къ профессору римскаго права, преподающему физику на славянскомъ языкѣ съ примѣсью нѣмецкихъ и другихъ словъ. Не болѣе какъ въ годъ В. Г. уже могъ весьма изрядно изъясняться по-русски, сочиняя, впрочемъ часто, собственныя свои слова для выраженія понятій и предметовъ, для коихъ на русскомъ языкѣ не было въ то время соотвѣтственныхъ словъ; что замѣтно и въ сочиненіяхъ его, появившихся гораздо позже. Просвѣщенное начальство, узнавъ В. Г., незамедлило воспользоваться его многостороннею ученостію и знаніемъ русскаго языка: на него, почти одновременно возложено было публичное преподаваніе химіи, технологіи и сельскаго хозяйства, собственно для чиновниковъ. Тогда было высшее Училище Правовѣдѣнія, которое впослѣдствіи уничтожено, вѣроятно по тѣмъ же причинамъ, по которымъ слѣдовало бы сдѣлать тоже и съ нынѣшнимъ. Скоро убѣдились, что юриспруденція можетъ быть предметомъ только разумнаго изученія въ возрастѣ зрѣломъ, когда способности довольно развиты для того, чтобы сознавать сущность правъ и обязанностей, свойства и качества законовъ положительныхъ; ихъ естественные источники и наконецъ глубокія, часто едва примѣтныя соотношенія и столкновенія всѣхъ этихъ элементовъ юриспруденціи. Въ это училище В. Г. назначенъ профессоромъ римскаго права, гдѣ и оставался до закрытія училища, послѣдовавшаго въ 1816 году. Воротились къ системѣ естественной, университетской. Въ наше время возобновленіе Училища Правовѣдѣнія, кажется, произошло такъ, случайно, вслѣдствіе излишняго досуга и незнанія существа юриспруденціи. Спеціальныя заведенія хороши тамъ, гдѣ наука требуетъ механико-техническихъ приложеній; а въ юриспруденціи нѣтъ даже прямыхъ предуготовительныхъ предметовъ; для того, чтобы сдѣлаться отличнымъ юриспрудентомъ, надо прежде достигнуть самаго обширнаго универсальнаго энциклопедическаго образованія, изъ котораго не изъемлется даже медицина, а тогда уже приступать къ изученію правовѣдѣнія въ высшемъ смыслѣ.

Въ то же время, когда В. Г. занимался составленіемъ и преподаваніемъ римскаго права (составленіемъ потому, что до него, по этому предмему, не было ни одного даже дурного учебника) — правительство обратило особенное вниманіе и на земледѣліе. Опять обратились къ В. Г.; онъ принялъ на себя изданіе экономическаго журнала; въ пособіе государь пожаловалъ 1,000 руб. (1807). Въ это же время данъ былъ ему и бриліантовый перстень — первая служебная награда. Я не упоминалъ бы объ немъ, потому-что это принадлежитъ болѣе къ послужному списку, нежели къ его біографіи; но онъ важенъ по семейнымъ обстоятельствамъ, и по психологическимъ изъ нихъ выводамъ. Хотите ли быть богатымъ? Какъ можно раньше положите хоть сто рублей въ банкъ; это у васъ родитъ желаніе класть туда побольше, и при первой возможности вы будете носить даже по двадцати пяти рублей; тоже съ бриліантами; къ одному приростаетъ другой, и потомъ уже не разлучаются; на серебрѣ домашнемъ это еще виднѣе. Батюшка оставилъ не мало долговъ, но ни одинъ перстень не былъ вымѣненъ на деньги; они срослись въ великолѣпную діадиму, которую маменька цѣнила въ 10, а гости въ 7 тыс. руб. ассиг.

Тотчасъ послѣ моего рожденія мода на просвѣщеніе достигла своего зенита. Вышло узаконеніе едва ли неважнѣе Legis Popee Рореа. Объявлена истребительная война невѣжеству чиновниковъ; на дорогѣ служебной поставлены заставы; безъ необходимѣйшихъ познаній въ наукахъ и языкахъ — ни въ штабъ-офицеры, ни въ бригадиры по гражданской части нельзя было проѣхать, надо было выдержать карантинъ, т. е. экзаменъ въ особомъ комитетѣ; въ числѣ экзаминаторовъ былъ и мой отецъ; помню не событія, а разсказы, и сожалѣю, что не былъ очевидцемъ тѣхъ забавныхъ сценъ, которыя необходимо должны были происходить между заматерѣлыми титулярными и коллежскими совѣтниками. Воображаю, какъ почтовый чиновникъ хвалилъ географію и ругалъ всѣ остальныя науки! Какъ человѣкъ, незнавшій ни одного живого языка, въ томъ числѣ и своего, принужденъ былъ заучивать наизусть смыслъ и произношеніе первыхъ двухъ страничекъ Телемака, которыя, по сниходительности экзаминаторовъ, служили поприщемъ для испытуемыхъ въ знаніи французскаго языка. Забавно было, я думаю, смотрѣть, какъ коллежскій совѣтникъ и кавалеръ орденовъ Анны на шеѣ и Владиміра въ петлицѣ, по окончаніи испытанія, разсказывалъ женѣ и домочадцамъ за великую новость про побѣды Анибала и Сципіона. Полагаю, было и не безъ примѣровъ сумасшествія на чиновной учености. Мнѣ разсказывали, что одинъ столоначальникъ Антонъ Ивановичъ имѣлъ жену Розу Карловну; пораженный примѣромъ римской исторіи, онъ привелъ жену свою въ русскую вѣру и далъ ей имя Клеопатры; да и самъ уже подписывался не Антонъ, а Антоній такой-то. Къ несчастію, нашелся какой-то Августъ, — ревизоръ, — и Антоній кончилъ жизнь по-римски, видя неизбѣжную необходимость путешествія къ сибирскимъ скиѳамъ, зарѣзался; а испуганной Клеопатрѣ, вмѣсто аспида приставили къ груди шестьдесятъ піявокъ. Другому, также столоначальнику, понравились крестовые походы, и онъ окончательно спился на Крестовскомъ, разсказывая гостямъ и половымъ въ трактирѣ про подвиги Готфрида Бульонскаго и Ричарда II. Но не одна исторія производила чудеса; одинъ добывалъ изо всего электричество; все, что бы ни попалось ему въ руки, подвергалось страшному тренію, онъ былъ человѣкъ не бѣдный, не богатый; но весь достатокъ его исчезъ на физическіе опыты. Онъ нарочно собиралъ гостей, запиралъ ихъ въ темную комнату со внутренними ставнями и, пропуская солнечный лучъ сквозь призму, тѣшилъ ихъ искусственною радугой; или, закрывъ плотно солнечную скважину, ставилъ передъ ними картину, жена вертѣла электрическую машину, а онъ объяснялъ молнію, пробѣгавшую по картинѣ и освѣщавшую пейзажъ, какого теперь не удастся встрѣтить и на табакеркахъ. Начальникъ, еще до указа проскочившій въ статскіе совѣтники, почувствовалъ къ подчиненному такой страхъ и отвращеніе, что скрѣпя сердце, объявилъ ему, что онъ съ нимъ служить не можетъ. Вотъ до чего доводитъ физика! Но при всемъ томъ нельзя не похвалить этой великой мѣры; по крайней мѣрѣ, закоснѣлые въ невѣжествѣ отцы поняли необходимость воспитывать дѣтей. Всѣ сорты нашего пестраго дворянства начали учиться. Испытательный комитетъ былъ страшнѣе тайныхъ и явныхъ полицейскихъ учрежденій, да и президентъ наводилъ ужасъ; то былъ извѣстный у насъ Мартыновъ. Не знаю, будетъ ли онъ вамъ извѣстенъ, любезнѣйшіе потомки, потому, что и теперь о немъ знаютъ только присяжные литераторы; а въ то время, какъ ему было не пользоваться огромною извѣстностью. Онъ изучалъ, т. е. читалъ греческихъ классиковъ въ подлинникѣ и переводилъ подстрочно, т. е. ставилъ слово подъ слово, и право этотъ трудъ былъ бы не лишнимъ и въ нынѣшней педагогикѣ; но за то, когда онъ подстрочную свою работу приводилъ въ русскую изящную рѣчь, ушамъ было больно. Не менѣе того въ пустынѣ русской учености нельзя было не замѣтить такого бедуина. Онъ къ сожалѣнію отъ грековъ Демосѳеновыхъ заимствовалъ и нравственныя качества: вздорный, мелочной, онъ привязывался не только къ бѣднымъ классикамъ, но къ экзаминаторамъ и чиновникамъ испытуемымъ. Отецъ мой, обладавшій превосходнымъ познаніемъ древнихъ языковъ, въ томъ числѣ и еврейскаго, не могъ быть ему пріятенъ; но ни чѣмъ невозмутимое хладнокровіе, твердыя правила чести и честности и наконецъ общее уваженіе, какимъ Василій Григорьевичъ уже пользовался — лишали его всякой возможности къ выгодной войнѣ. Всѣ экзаминаторы по возможности имѣли у себя пансіонеровъ, которыхъ приготовляли къ экзамену, отцу это было тѣмъ удобнѣе, что старшій сынъ его Николай Васильевичъ необыкновенныхъ способностей, замѣчательной для его лѣтъ учености и начитанноcти, могъ уже съ пользою быть ему помощникомъ; при томъ же и содержаніе было отличное, матушка была блистательная хозяйка, хоть этотъ блескъ обходился ей не дешево, по этому въ нашемъ домѣ всегда было много такихъ воспитанниковъ. Припоминаю себѣ фамиліи Милорадовичей, Эрделли, Струкова, Похвиснева… учениковъ Bac. Гр., признательно помнящихъ его — я на моемъ вѣку встрѣчалъ множество; въ этомъ числѣ былъ и Ломоносовъ, не родня поэту, но помѣщикъ великороссійскій; много разсказывалъ онъ мнѣ анекдотовъ, изъ которыхъ нѣкоторые разскажу и вамъ, забавы ради; сюда же принадлежитъ и слѣдующій. Ломоносовъ жилъ и учился у насъ. Мартыновъ это зналъ; какъ только Ломоносовъ явился къ экзамену, Мартыновъ не упустилъ случая сдѣлать отцу моему непріятность.

— Изъ чего вы будете экзаменоваться…

— Изъ геометріи, — отвѣчалъ Ломоносовъ.

Это нѣсколько смутило Мартынова, потому-что онъ самъ зналъ математику только понаслышкѣ; однакоже, волнуемый желаніемъ досадить батюшкѣ, схватилъ мѣлъ, подошелъ къ доскѣ, начертилъ кругъ и съ торжествующей миной спросилъ: „Что вы сдѣлаете съ этимъ кругомъ?“ Вопросъ былъ поистинѣ забавенъ; Ломоносовъ посмотрѣлъ съ удивленіемъ на Мартынова, потомъ на экзаминаторовъ, улыбнулся подошелъ къ доскѣ, взялъ губку, сказалъ очень торжественно: „сотру!“ поклонился и ушелъ. Множество подобныхъ анекдотовъ слышалъ я отъ отца моего, который почти четыре года, съ 1809 по 1813 г., присутствовалъ въ этомъ забавномъ и вмѣстѣ печальномъ комитетѣ.

Наступилъ страшный 1811 годъ, тяжкій годъ для Россіи, непріятный и для насъ, потому-что въ домѣ нашемъ, гдѣ хозяйка была полька, собирались случайно поляки я разные иностранцы, которыхъ тогда въ Петербургѣ было множество. Разговоры тогда преслѣдовались, какъ теперь книги и журналы. Въ числѣ этихъ иностранцевъ было больше всего духовныхъ; одинъ изъ нихъ — аббатъ Дюве повадился часто ходить къ намъ и болтать политическія глупости; батюшка не однократно предостерегалъ его, и представьте ужасъ маменьки, — разъ за обѣдомъ докладываютъ, что пришелъ какой-то полицейскій чиновникъ и проситъ вызвать г. Дюве. Тотъ поблѣднѣлъ; однако же вышелъ и уже не воротился, Богъ знаетъ куда онъ дѣвался. Одиннадцатый годъ памятенъ и мнѣ лично. Вы будете смѣяться, любезнѣйшіе потомки, но я увѣряю васъ, что не смотря на то, что мнѣ было два года и три мѣсяца я живо помню страшную комету. Мы жили уже въ зданіи XII коллегій на седьмомъ крыльцѣ; передній фасъ этого зданія былъ въ три жилья, задній въ два. По заднему фасу шла крыша, на которой профессора устроили себѣ балконы- вотъ на такой балконъ мы вылѣзли всѣ черезъ кухню и любовались страшной звѣздой. Острая память младенца всегда возбуждала недовѣріе, когда я разсказывалъ о кометѣ; но я и теперь ее помню, гораздо лучше всѣхъ небесныхъ явленій, какія мнѣ случалось видѣть на моемъ вѣку. Наступилъ и достопамятный двѣнадцатый годъ… Отечественная война пылала; всѣхъ студентовъ, съ музеями и архивами, уложили на барки и увезли въ Петрозаводскъ. Петербургъ готовился къ сдачѣ. Не только частныя лица спѣшили удалиться, но злонамѣренные люди распустили слухъ, что дворъ и августѣйшіе члены императорской фамиліи хотятъ оставить Петербургъ и бѣжать въ Англію. Народъ сильно взволновался. Казанская площадь была биткомъ набита, полиція потеряла силу; разсказывали, будто императрица Марія Ѳедоровна, пріѣхавъ въ Казанскій соборъ, принуждена была выдти изъ кареты и выслушать непристойныя филипики взволнованнаго и оскорбленнаго отдачею Москвы народа. Подвиги Витгенштейна положили конецъ волненію, ободрили надеждою; а въ 1813 году, не смотря на то, что война продолжалась (и недовольно успѣшно), но народъ считалъ побѣду надъ Наполеономъ уже совершившеюся, и ждалъ какою казнью покончатъ антихриста. Это названіе Наполеонъ носилъ во всей Россіи. Не подумайте, что оно создано воображеніемъ народа. Нѣтъ, эта выдумка принадлежала одной изъ самыхъ просвѣщенныхъ головъ того времени, Н. Н. Новосильцеву; онъ даже сочинилъ о томъ циркулярное извѣщеніе, которое подъ рукою приказано было читать по воскресеньямъ въ приходахъ. Онъ же поддерживалъ и поощрялъ филипики Сергѣя Николаевича Глинки, который кричалъ въ уши русскаго народа въ ужасную трубу „Русскаго Вѣстника“; по его же совѣту и настоянію правительство распространяло, не только весьма остроумныя карикатуры Теребенева, но и лубочныя картины съ такимъ же пасквильнымъ содержаніемъ. Народъ былъ въ какомъ-то опьяненіи отъ восторга, простодушные патріоты удивлялись совѣтамъ Кутузова, не идти далѣе предѣловъ Россіи и восхваляли даже великодушіе Александра I въ томъ, что онъ не беретъ контрибуцій, хотя сами за серебряный рубль платили уже втрое ассигнаціями. Упадокъ нашихъ ассигнацій случился однако же нѣсколько раньше, именно въ 1807 году по заключеніи Тильзитскаго трактата. Александръ подарилъ безденежно Наполеону — Испанію; а Наполеонъ подарилъ Александру Финляндію, но съ тѣмъ, чтобы Россія уплатила на расходы по этой дарственной записи нѣсколько милліоновъ. Убыль звонкой монеты въ такомъ количествѣ разомъ — тотчасъ же уронила курсъ нашихъ ассигнацій; не смотря на возроставшую дороговизну, Россія ликовала. Дворъ занялся удовольствіями, между прочимъ и воспитаніемъ великихъ князей Николая Павловича и Михаила Павловича; сочли нужнымъ и ихъ высочествамъ преподавать разныя науки, въ томъ числѣ римское и россійское гражданское право, что и возложено было на Василія Григорьевича. Преподаваніе съ 20 апрѣля 1813 года продолжалось по 1-е іюня 1817 года; казалось бы четырехъ слишкомъ лѣтъ было весьма достаточно; но ученіе шло съ большими промежутками, такъ что, кромѣ новой службы по званію члена во временномъ департаментѣ коммерцъ-коллегіи, отецъ мой имѣлъ довольно досуга, въ качествѣ визитатора, обозрѣть не только всѣ училища и частные пансіоны въ С.-Петербургѣ, но и всѣ учебныя заведенія въ Псковской губерніи. Весьма замѣчательно, что первенствующая столица до того времени неимѣла университета, или такой по крайней мѣрѣ академіи, которая бы могла давать ученыя степени; такъ что потерявъ старшаго сына и приготовивъ второго Павла къ докторскому экзамену, батюшка долженъ былъ взять его съ собою въ Полоцкъ, гдѣ братъ Павелъ Васильевичъ держалъ докторскій экзаменъ въ іезуитской коллегіи.

Домъ нашъ рѣшительно измѣнилъ свою физіономію: явился молодой докторъ, — поэтъ трагическій, и таковой же актеръ; братъ Александръ — поэтъ комическій, живописецъ и механикъ; сестра Марія Васильевича взята изъ Екатерининскаго института, по слабости здоровья. Зимою домашніе спектакли, необыкновенныя маски, ежедневный бостонъ; а въ кавалерской комнатѣ — шахматы; лѣтомъ, пожеланію императрицы Маріи Ѳедоровны мы жили обыкновенно въ Павловскѣ.

Когда начали учить меня, не помню. Знаю только, что въ послѣдніе годы нашего пребыванія въ Петербургѣ, я уже говорилъ по-латыни, но методически еще ничему не учился. Помню, однако, что я умѣлъ уже читать и писать по-русски, по-польски и по-латыни; получилъ въ числѣ книжекъ, составлявшихъ мою библіотеку, іезуитскую латинскую грамматику и латинскій лексиконъ. Отецъ не обнаруживалъ ни къ кому изъ дѣтей особаго предпочтенія; но, сколько мнѣ теперь кажется, болѣе нѣжности питалъ онъ къ сестрѣ моей Маріи Васильевнѣ, какъ къ больной и ангельскаго характера дѣвушкѣ, и, ко мнѣ, какъ младшему члену семейства; да еще, можетъ быть, и потому, что матушка меня видимо не жаловала. Изъ всѣхъ братьевъ только одинъ я не былъ собою хорошъ; да и по характеру былъ угрюмъ, упрямъ и всегда держался отъ маменьки поодаль. Отецъ, замѣтивъ не любовь ко мнѣ матери, старался вознаградить меня своею нѣжностью. Шалости мои не подчинялись цензурѣ матушки; бывало нашалю (отецъ на-лекціяхъ) и принимаюсь за лексиконъ: составляю извиненіе, перевожу на латинскій, заучиваю и жду возвращенія домой отца. Онъ на порогъ, а я съ латинской рѣчью, разсказываю случай и прошу прощенія и, разумѣется, вина отпускалась, не смотря на цицероновскія обвинительныя филипики моей матери. Разъ только матушка перешла предѣлы своей власти. Въ узкой гостиной стоялъ у насъ комодъ краснаго дерева, на которомъ красовались фарфоровыя чашки, большею частью подарки къ Пасхѣ императрицы Маріи Ѳедоровны. Ежегодно присылалась такая великолѣпная чашка и богатое фарфоровое яичко. Въ этой узкой гостиной стояла кушетка, обитая сафьяномъ, на которой отдыхалъ отецъ мой послѣ обѣда; въ остальное время на этой кушеткѣ учился и игралъ я; въ отсутствіе отца во всемъ домѣ единственное живое существо, съ которымъ я могъ бесѣдовать, была кошка, мы жили съ нею въ ладахъ, но однажды утромъ кошка видно была не въ духѣ, царапнула меня такъ больно, что я не выдержалъ и швырнулъ ее вверхъ; кошка упала прямо на комодъ и одна изъ лучшихъ чашекъ упала на полъ, зазвенѣла такъ громко, что маменька услышала въ кухнѣ, я не успѣлъ опомниться, какъ меня уже тащили за шиворотъ въ кухню, откуда-то взялись ликторы съ принадлежностью, матушка собственпоручно произвела экзекуцію и вытолкала меня изъ кухни. Этотъ поступокъ мнѣ показался какимъ-то страшнымъ тиранствомъ и требовалъ мести, по крайней мѣрѣ, демонстраціи. Въ темной прихожей висѣли шубы и салопы, я приставилъ стулъ подъ салопъ матушки, сталъ на стулъ, завернулся салопомъ. Месть удалась совершенно. Невозможно было понять, куда я дѣвался; до прихода отца уже поднялась въ домѣ суматоха, меня искали чуть не въ карманахъ, пошли слезы, шумъ, крикъ, я былъ отомщенъ, но на бѣду лекціи въ этотъ день продолжались до самаго обѣда и я просидѣлъ въ салопѣ болѣе двухъ часовъ. Наконецъ, приходитъ Василій Григорьевичъ, возлѣ меня вѣшаютъ мѣховой его сюртукъ, не знаютъ, какъ сказать о пропажѣ, я выползаю изъ засады, черезъ кухню пробираюсь, не хуже моей пріятельницы кошки, въ узкую гостиную и какъ ни въ чемъ не бывало сажусь на кушетку. Слышу черезъ дверь доносъ на меня, слышу, какъ отецъ разсердился за учиненную мнѣ площадную казнь — и торжествую, слышу, какъ батюшка приходитъ въ ужасъ, когда сказали, что я исчезъ, слышу, какъ онъ, всегда хладнокровный, покойный, тревожно и громко зоветъ меня… Бѣгу, отворяю двери и, въ свою очередь, громко и тревожно отвѣчаю: Hic adsum! — Гдѣ ты это былъ? — спрашиваетъ обрадованный отецъ. — Спрятался… — Куда?.. — Не могу сказать, — отвѣчаю смѣло. — Отчего не можешь?.. — А въ случаѣ бѣды куда же я опять спрячусь?.. Отецъ улыбнулся. Матушка посмотрѣла на меня со злобой, я торжествовалъ, не понимая, что этимъ минутнымъ торжествомъ я, можетъ быть, окончательно разладилъ съ сердцемъ матери. Ни одинъ докторъ лечить, ни одинъ педагогъ не долженъ самъ воспитывать своихъ дѣтей, или излишняя снисходительность, или излишняя взыскательность заберутся въ воспитаніе. Я слишкомъ далекъ отъ-того, чтобы обвинять моего незабвеннаго, обожаемаго родителя, но почти положительно увѣренъ, что всѣ непріятности, встрѣченныя мною въ жизни, засѣялись и пустили свои корни именно въ этотъ періодъ моей жизни. Обстановка зарождаетъ наклонности именно въ этомъ возростѣ, кругомъ меня какія стояли декораціи а отражались на чистомъ зеркалѣ души 7—8 и 9-лѣтняго ребенка? глубокая ученость, честность и доброта отца… страсть къ наряду и параду, къ открытой не по средствамъ жизни моей матери, драматическій экстазъ старшаго брата Павла Васильевича Кукольника, страсть его къ театру, переводъ исторіи Сегюра, имъ предпринятый, о которомъ чуть не безпрестанно толковали въ семействѣ, страсть къ остроумнымъ шалостямъ второго брата Александра Васильевича. Маски его наполняли разговоромъ весь Петербургъ, онъ дебютировалъ въ маскѣ пѣтуха. Можете себѣ представить пѣтуха, отлично выклееннаго изъ картона и оклееннаго перьями до обмана, во весь ростъ высокаго мужчины, только ноги оставались наружу, весьма ловко поддѣланныя подъ пѣтушиныя, туловище съ головою входило въ пѣтушій корпусъ, глаза приходились прямо противъ глазъ пѣтуха. Эфектъ былъ изумительный, маску возили изъ дома въ домъ на показъ и потѣху, гранды интересовались ее видѣть. Случайно или нѣтъ, въ Крещеніе везли куда-то на показъ пѣтуха на Васильевскій островъ, толпа народа, окружавшая Іорданъ на Невѣ, противъ дворца, увидавъ чудовище, бросилась за нимъ, и на церемоніи водосвятія остались только должностныя лица. Успѣхъ ободряетъ, за пѣтухомъ въ слѣдующій годъ явился тюлень. На столѣ, покрытомъ скатертью до полу, помѣщалась кадка, въ которой плавалъ тюлень, къ кадкѣ прибита дощечка съ надписью: „Первое мѣсто даромъ, второе — тожъ“. На третій годъ въ такомъ же родѣ явилась обезьяна въ огромной клѣткѣ. На четвертый — Александръ Васильевичъ пересолилъ: на столѣ сидѣлъ портной съ множествомъ мѣрокъ, на каждой мѣркѣ четкими большими буквами была написана ѣдкая эпиграмма на разныя извѣстныя личности въ Петербургѣ. Въ день маскарада братъ Александръ не смѣлъ иначе отправиться въ залу Косиковскаго, какъ послѣ предварительнаго осмотра маски отцомъ… Вратъ, вѣроятно, полагалъ, что отецъ не обратитъ особеннаго вниманія на содержаніе надписей на мѣркахъ; но, увы, картина умилительная: по середи комнаты, братъ Александръ, сидя на столѣ въ видѣ портного, расхаживаетъ вмѣстѣ со столомъ, матушка, братья, знакомые держатъ свѣчи, Василій Григорьевичъ въ фуражкѣ, халатѣ, съ длиннымъ чубукомъ, осматриваетъ маску и улыбается, мы рады, хохочемъ, доходитъ дѣло до мѣрокъ, батюшка прочелъ одну и нахмурился, прочелъ другую, третью не дочиталъ, снялъ съ чубука трубку съ плетеной крышкой, положилъ на столъ, а чубукомъ давай хлестать портного… Теперь, какъ вспомнишь, ужасно смѣшно! Портной, сидя, бѣгалъ по комнатѣ вмѣстѣ со столомъ, а тогда мы страхъ перепугались, брата не пустили въ маскарадъ, мы всѣ собрались и заперлись въ кавалерскую и неутѣшно скорбѣли, что маска не удалась. Это была послѣдняя продѣлка въ этомъ родѣ во время нашего пребыванія въ Петербургѣ. Не знаю, удалось ли брату потѣшиться послѣ нашего отъѣзда. Не думаю… родительскаго теплаго гнѣзда не стало, а на своихъ хлѣбахъ не повезло бѣдному брату. Когда думаешь и соображаешь жизнь хладнокровно, поневолѣ приходишь къ тому заключенію, что человѣкъ — хозяинъ на этомъ свѣтѣ своей судьбы и потомъ, сближая факты, начинаешь философствовать. Вотъ, если бы ты не сдѣлалъ того или поступилъ такъ, вышло бы такъ и ты бы сталъ тамъ-то, а между тѣмъ вышло совсѣмъ иначе. Въ жизни своей и другихъ видишь тысячи ошибокъ, часто неисправимыхъ… Если когда-нибудь, въ чемъ крѣпко сомнѣваюсь, удастся мнѣ кончить настоящую мою затѣю и до тла истощить задуманный мною предметъ, то можно будетъ вывести забавный перечень всѣхъ глупостей, которыя я сдѣлалъ въ моей жизни и, замѣнивъ ихъ фактами благоразумія, поставить меня на то мѣсто, какое я могъ и долженъ былъ занять въ свѣтѣ. Жизнь брата Александра Васильевича имѣетъ такъ много аналогіи съ моею, что я невольно увлекаюсь воспоминаніями и хочу о немъ побесѣдовать съ вами поподробнѣе. Вратъ былъ весьма богатъ талантами. При другомъ направленіи изъ него могъ выйти весьма замѣчательный комическій писатель, превосходный рисовальщикъ, остроумный механикъ, но все это испарилось въ домашнемъ мотовствѣ способностей и воли.

Въ Петербургъ пріѣхала на житье помѣщица, кажется, псковская, Костюрина; у нея былъ свой домъ въ пятой линіи на Васильевскомъ островѣ, на искосокъ Академіи Художествъ, мимо этого дома проходитъ Академическій переулокъ, впослѣдствіи этотъ домъ принадлежалъ Апполону Ѳедос. Щедрину, архитектору. и случаю было угодно, чтобы этотъ домъ былъ театромъ и моихъ шалостей. Какимъ образомъ, этого я уже не помню, только Костюрина съ дочерьми познакомилась съ Александромъ Васильевичемъ, а потомъ и съ нашимъ домомъ. Всѣ думали, что Александръ задумалъ жениться на одной изъ дочерей ея; онъ дѣйствительно посѣщалъ Костюриныхъ весьма усердно, но оказалось, что все это дѣлалось для этюда. Старуха была ужасная скряга, дочери — деревенщина неотесанная; явилась комедія въ шестистопныхъ стихахъ, я теперь и заглавія не припомню, но знаю, что она и въ кавалерской комнатѣ, а потомъ и на домашнемъ театрѣ у насъ, возбуждала общій смѣхъ. Изъ всей комедіи уцѣлѣлъ въ моей памяти одинъ только стихъ. Когда старухѣ-скрягѣ докладываютъ, что у ея доморощенныхъ музыкантовъ нѣтъ струнъ и надо купить, старуха говоритъ: На шелковыхъ струнахъ пусть бестіи играютъ. А какъ домашніе спектакли были у насъ ежегодно, то въ слѣдующемъ году Александръ Васильевичъ не приминулъ посмѣяться и надъ страстью къ театру старшаго брата, Павла Васильевича, и написалъ вторую комедію: „Донъ-Кихотъ или домашній театръ“, Содержаніе этой комедіи я больше помню. Какъ въ Гамлетѣ, и въ драмѣ пятый актъ — театръ на театрѣ. Представляютъ трагедію Донъ-Кихотъ. Герой, т. е. Донъ-Кихотъ, закалывается и падаетъ въ кресло, но вдругъ вскакиваетъ… удивленные его неожиданнымъ воскресеніемъ, дѣйствующія лица спрашиваютъ, разумѣется, не какъ Донъ-Кихота, а какъ актера, по прозвищу. — Веснушкинъ! Что съ тобою? Донъ-Кихотъ: — Булавку въ стулъ воткнули!.. Припоминая эфектъ обѣихъ комедій, постоянный смѣхъ во время представленій, полагаю, что обѣ пьесы обличали не малый комическій талантъ, но, къ сожалѣнію, у брата было много талантовъ, всѣхъ вмѣстѣ воздѣлать онъ не имѣлъ ни средствъ, ни терпѣнія, а потому одинъ другого уничтожали, безпрестанно увлекая его дѣятельность въ разныя стороны. Онъ рисовалъ самоучкой, но чрезвычайно мило, сходство ловилъ на лету. Портретъ отца, нарисованный чернымъ карандашемъ, до сихъ поръ хранится у меня&lt;ref&gt;Отосланъ въ Нѣжинскій лицей.&lt;/ref&gt;, рисунокъ плохъ, сходство необыкновенное&lt;ref&gt;Литографія съ этого портрета помѣщена въ изданіи графа Кушелева-Безбородко „Нѣжинскій Лицей“.&lt;/ref&gt;, но эта способность ловить такъ быстро сходство увлекала его къ карикатурѣ; карикатура доставила ему не мало враговъ и пропасть друзей. Эти друзья, эта чума всѣхъ молодыхъ талантовъ, унесла бѣднаго брата съ этого свѣта преждевременно и ни одному изъ его талантовъ не дала развиться какъ слѣдуетъ. Декораціи на нашемъ домашнемъ театрѣ славились въ Петербургѣ, писалъ ихъ Александръ Васильевичъ. Въ числѣ трагедій à la Eacine (всѣ произведенія старшаго брата Павла) была одна венгерская подъ заглавіемъ „Эмерикъ“, въ которой и я имѣлъ роль маленькаго сына Эмерика. Желая сдѣлать отцу пріятный сюрпризъ, Александръ Васильевичъ откопалъ гдѣ-то видъ Оффена или Буды, распрашивалъ батюшку о разныхъ особенностяхъ мѣстности, не давая замѣтить цѣли… Въ день представленія, на венгерскую трагедію натурально приглашены были» всѣ карпатороссы: и Орлай, и Валугьянскій, и П. Д. Лодій. Дошло дѣло до пятаго акта. Подымается занавѣсъ… Карпатороссы, не смотря на свои лѣта и служебное значеніе, вскакиваютъ съ мѣста и первый П. Д. Лодій кричитъ съ восторгомъ: Буда, Буда!! Такъ удачно угадалъ братъ и освѣщеніе, и перспективу своей декораціи. Александръ Васильевичъ служилъ нашему театру усердно какъ декораторъ и машинистъ, но самъ не любилъ играть, сознавая, что онъ плохой актеръ, а главное не любилъ учить ролей; изъ угожденія брату Павлу онъ принялъ на себя роль короля богемскаго. Роли, разумѣется, не выучилъ, какъ быть? выходитъ на сцену, спотыкается, растягивается во всю длину своего весьма почтеннаго роста и глядитъ на публику въ оба, какъ будто по роли такъ и слѣдуетъ. Павелъ Васильевичъ за кулисами слышитъ, не начинаютъ, партеръ хохочетъ…

— Ну, что жъ? — кричитъ Пав. В. черезъ сцену А. И. Храповицкому. — Начинайте!..

— Лежитъ! — отвѣчаетъ тотъ переконфуженный, — лежитъ!..

Съ тѣхъ поръ, Алек. Bac. не игралъ въ трагедіяхъ старшаго брата — къ взаимной пользѣ и удовольствію обоихъ,

Рисовальный талантъ брата во время нашего пребыванія въ Петербургѣ, изъ страха къ отцу, еще не перешелъ въ карикатуры, но имѣлъ довольно странное примѣненіе… Онъ рисовалъ ка, бархатѣ превосходно, до обмана, цвѣты и фрукты. И все это приносилось въ даръ — государынѣ императрицѣ Маріи Ѳедоровнѣ, которую въ семействѣ нашемъ просто обожали. Я думаю и теперь еще въ старыхъ складахъ «Розоваго павильона» можно бы между старымъ хламомъ отыскать работы Алекс. Васильев. Въ 1838 году я еще нашелъ изъ нихъ многія, въ томъ числѣ и курьезный столикъ на одной ножкѣ; верхняя доска была сдѣлана изъ еловыхъ шишекъ, чешуя этихъ шишекъ представляла необыкновенно гладкую поверхность, такъ что куда не поведешь рукою — ровно, гладко, будто полировано, а между тѣмъ, нѣтъ, это чешуя шишекъ была такъ искусно подобрана и наклеена собственными руками Алекс. Васильев. Забавно было видѣть художника, который въ паркѣ павловскаго дворца катилъ передъ собою тачку и собиралъ къ общему удивленію — еловыя шишки. Государыня весьма цѣнила эту остроумную работу и до самой ея кончины этотъ столикъ всегда занималъ въ Розовомъ павильонѣ видное мѣсто. Матушка жила въ Павловскѣ лѣтомъ и къ намъ пріѣзжали городскіе гости, она не пропускала случая сводить ихъ въ Розовый павильонъ и показать этотъ столикъ, живопись на бархатѣ и дѣйствительно великолѣпные цвѣты изъ синели, которые братъ дѣлалъ истинно на удивленіе, и такъ скоро, между разговоровъ, точно опытная чулочница носки вязала. Еще до періода карикатуръ синелевые цвѣты доставили ему между фрейлинами пріятныя знакомства и жаркихъ покровительницъ.

Братъ Александръ былъ молодъ. Будущность передъ нимъ лежала какъ пустое мѣсто, на которомъ что захотѣлъ, то могъ бы и построить… но роковое событіе разразилось надъ всею нашею семьею; тогда оно не имѣло такого устрашающаго вида; напротивъ, оно обѣщало всѣмъ намъ такъ много; мы оставляли Петербургъ съ самыми удивительными надеждами. Самъ братъ Александръ Bac. можетъ быть въ тайнѣ былъ доволенъ отъѣздомъ родителей; ничто такъ не соблазнительно для молодого человѣка какъ перспектива самостоятельности и независимости… Мы уѣхали. Эманципація совершилась… Появились карикатуры, которыя возбудили общее вниманіе, тѣмъ болѣе, что въ нихъ красовались фрейлины и камеръ-юнкеры; одна изъ этихъ карикатуръ представляла — модную тогда фрейлину, львицу того времени. Фрейлина была представлена сорокой; кавалеръ — Никита Всеволожскій галкой, эта пара, касаясь крылышками, выплясывала мазурку. Сходство было до того поразительно, позы до того вѣрны и вмѣстѣ смѣшны, что весь Петербургъ заговорилъ о братѣ; соперницы модной фрейлины, —

Я прежде зналъ, но позабылъ

Ея нетрудное прозванье, —

горячо приняли брата подъ свое покровительство, доставили ему возможность посѣщать аристократическіе салоны, тѣмъ болѣе, что онъ танцовалъ отлично. В. П. Кочубей былъ тогда кажется министромъ внутреннихъ дѣлъ, братъ Александръ поступилъ къ нему на службу и на дежурствахъ всегда умѣлъ угодить и позабавить начальника, но онъ смѣялся и смѣшилъ безъ разсчета, а потому отъ этой службы крутыя обстоятельства его не поправились. Надо было одѣваться щегольски, а друзья безпрерывными пирушками и попойками не давали времени опомниться и приняться за какой-нибудь серьезный трудъ. Нужда прижимала однакоже, и Александръ Васильев. пустился на спекуляцію: тогда разгорѣлась война за независимость Греціи, Ипсиланти и Али-паша наполняли собою газеты и салонныя бесѣды; не видавъ не только героевъ греческой войны, но даже ихъ портретовъ, Алек. Bac, не долго думая, сочинилъ физіономіи и костюмы для этихъ двухъ интересныхъ личностей, на литографировалъ ихъ портреты, и самъ, я думаю, удивился успѣху своей затѣи. Не знаю сколько и по какой цѣнѣ, но только множество экземпляровъ было продано, въ одномъ Нѣжинѣ разошлось около 300 оттисковъ; смѣшнѣе всего было видѣть, какъ греки, имѣвшіе случай видѣть и Али-пашу, и князя Ипсиланти, удивлялись, какъ у нихъ физіономіи въ такое короткое время такъ странно измѣнились, и при всемъ томъ покупали и вѣшали портреты на почетныхъ мѣстахъ. Это была послѣдняя шалость, о которой я зналъ и, признаюсь, крѣпко досадовалъ на брата. Впослѣдствіи мнѣ разсказывали Я. И. Ростовцевъ и М. П. Позенъ, что они принадлежали къ кликѣ петербургскихъ шалуновъ, состоявшей подъ нравственнымъ началомъ брата Александра и участвовали во многихъ его юмористическихъ продѣлкахъ. По серединѣ Невскаго проспекта тогда красовался бульваръ, а нѣмецкій театръ помѣщался въ одномъ изъ домовъ, которые полукругомъ стояли на дворцовой площади на мѣстѣ нынѣшняго зданія главнаго Штаба. Дилетанты искусства шутить послѣ веселаго обѣда навязывали на концы палокъ узлы съ пряниками и дешевыми сладостями, закидывали ихъ на плеча, и гуськомъ, одинъ отъ другого въ разстояніи тридцати, сорока шаговъ, отправлялись по Невскому бульвару; каждый, кого бы не встрѣтилъ, неостанавливаясь снималъ шляпу и почтительно докладывалъ прохожему: «Мы идемъ — пѣшкомъ въ маленькій нѣмецкій театръ». Слѣдующій дѣлалъ и повторялъ то же, и всѣ вмѣстѣ приводили публику въ недоумѣніе, или досаду, а къ чему тутъ было привязаться. Эти процессіи повторялись и въ другомъ родѣ. Замѣтивъ, напримѣръ, совершенно прилично одѣтую даму, первый осматривалъ ее съ ногъ до головы и, улыбнувшись, отворачивался; второй при взглядѣ на даму выражалъ удивленіе, и уходилъ съ улыбкой; третій зажималъ себѣ ротъ, чтобы не расхохотаться и такъ далѣе. Несчастная жертва шутки сначала осматривала себя, какъ могла, потомъ ощупывала свой туалетъ, наконецъ, приходила въ такое смущеніе, что опрометью съ бульвара бросалась въ первый магазинъ, чтобы удостовѣриться, что такъ ужасно поражало въ ея наружности проходящихъ. Шалуны замѣтили, что въ Колокольной улицѣ, въ первомъ этажѣ, лѣтомъ у открытаго окна сидитъ. почтенный нѣмецъ въ очкахъ и прилежно читаетъ книгу. Первый, проходя мимо, снялъ шляпу и почтительно поклонился. Нѣмецъ улыбнулся самодовольно и качая головой отвѣчалъ: «здравствуйте»… Идетъ второй, — тотъ же поклонъ. Нѣмецъ еще не понимаетъ въ чемъ штука. Очень доволенъ, кланяется, весело и ласково говоритъ: «здравствуйте! какіе учтивые молодые люди!» Но третій, четвертый… и нѣмецъ начинаетъ догадываться, сердиться. «Здравствуйте!» — говоритъ отрывисто, съ досадой. «Здравствуйте, здравствуйте!» — crescendo злѣе ворчитъ нѣмецъ. «Здравствуйте, чортъ васъ побери!..» уже кричитъ нѣмецъ; «здравствуйте!!! здравствуйте, здравствуйте!» и очки, а за ними и книга полетѣли на улицу, нѣмецъ самъ, наконецъ, выскакиваетъ за вороты: — поздно! Учтивые молодые люди — исчезли и не на комъ вымѣстить досаду… Много, очень много разсказывали мнѣ такихъ и подобныхъ исторій сподвижники брата, ихъ молодость прошла также бурно и весело; они достигли довольства, почета et cetera, а бѣдный братъ не выдержалъ; побился объ закладъ, что съѣстъ сто польскихъ мясныхъ пельменей вмѣсто закуски передъ обѣдомъ, — съѣсть съѣлъ, — но схватилъ воспаленіе кишекъ и черезъ три дня его не стало. Слишкомъ давняя печаль — не волнуетъ такъ, а все однакоже воспоминаніе о преждевременной кончинѣ брата Александра до того меня разстроило, что я, безъ церемоніи, попрошу у васъ позволенія отдохнуть и успокоиться.

{{---|width=6em}}

Невольное чувство заставляетъ меня возвратиться къ нѣкоторымъ подробностямъ и воспоминаніямъ объ отцѣ моемъ… Два лѣта 1816 и 1817 годовъ сохранились въ моей памяти въ совершенной свѣжести, какъ будто все это случилось вчера. Въ 1816 г. все лѣто отецъ мой, отправляясь въ Павловскъ, каждый разъ бралъ съ собою и меня, а въ 1817 г. все наше семейство провело въ Павловскѣ лѣто въ казенномъ домикѣ, но въ это же самое лѣто зародилась и гибельная мысль переселенія изъ Петербурга. Сестра Марія Васильевна&lt;ref&gt;Послѣ смерти родителей вышла замужъ за коллежск. сои. Алексѣя Онуфріевича Пузыревскаго (1825 г.).&lt;/ref&gt; въ это время вышла изъ Екатерининскаго института, здоровье ея было совершенно разстроено, врачи утверждали, что помочь можетъ только одинъ теплый климатъ; какъ нарочно, и случай къ тому скоро представился. Въ этомъ однакоже періодѣ дѣятельность Bac. Григорьев. значительно увеличилась. Въ 1814 году, онъ былъ назначенъ членомъ временнаго департамента комерцъ-коллегіи; въ качествѣ визитатора обозрѣвалъ всѣ учебныя казенныя и частныя заведенія сначала въ С.-Петербургѣ, лотомъ въ Псковской губерніи (1815); назначенъ (1817) совѣтникомъ правленія главнаго педагогическаго института, два раза исполнялъ должность директора этого института, а съ 1816 г., т. е. по закрытіи высшаго Училища Правовѣдѣнія преподавалъ права римское и отечественное на публичныхъ курсахъ при Главномъ Педагогическомъ Институтѣ и съ тѣмъ вмѣстѣ опредѣленъ и въ комиссію законовъ, но всѣ эти годы — всѣ труды, всѣ мысли его — принадлежали уже не Главному Педагогическому Институту, а новому заведенію, затѣянному по собственнымъ его идеямъ и педагогическимъ видамъ, Въ числѣ учениковъ его находился и молодой гр. Александръ Григорьевичъ Кушелевъ-Безбородко, которому принадлежало исполнить завѣтъ Ильи Андреевича Безбородко основать и устроить высшее учебное заведеніе на родинѣ князя, въ Малороссіи, а именно въ Нѣжинѣ. Въ Кіевѣ, тогда университета еще не было, Харьковскій былъ не близко, казалось выборъ мѣста былъ удаченъ, небо благословенной Малороссіи соблазнительно, а еще болѣе — возможность создать, по собственнымъ педагогическимъ соображеніямъ, провѣреннымъ столь продолжительнымъ опытомъ, новое, высшее учебное заведеніе. Казалось судьба хотѣла вознаградить труженика исполненіемъ лучшихъ его желаній, обѣщавшихъ любимой дочери исцѣленіе, самому любимую, независимую, самостоятельную дѣятельность, тѣмъ болѣе что и все казалось благопріятствовало, обѣщало содѣйствіе предпріятію. Намѣреніе Bac. Григорьев. оставить Петербургъ встрѣтило, однакоже, и противорѣчіе, даже противодѣйствіе во многихъ — знавшихъ и цѣнившихъ его. Къ сожалѣнію, не смѣю наименовать бывшихъ въ томъ числѣ особъ, хотя и онѣ уже оставили земную обитель. Ничто не помогало. Fatum, судьба увлекала. Напрасно 2-го марта 1819 г. отецъ назначенъ былъ предсѣдательствующимъ въ конференціи новорожденнаго Петербургскаго университета. Въ видахъ улучшенія средствъ жизни, пожалована аренда въ Виленской губерніи; съ приближеніемъ срока открытія университета общій голосъ назначалъ его первымъ ректоромъ… Судьба шла своимъ путемъ. Въ день назначенный для избранія ректора, Bac. Григорьев. въ заключеніи рѣчи, по этому случаю произнесенной, впередъ поблагодарилъ тѣхъ, которые бы по расположенію своему вздумали подать за него свой избирательный голосъ и объявилъ, что дѣло уже кончено и онъ въ Петербургѣ ни въ какомъ случаѣ не останется. Вслѣдствіе того большинствомъ голосовъ былъ избранъ первымъ ректоромъ Петербургскаго университета Михаилъ Андреевичъ Балугьянскій.

Сложивъ 1 октября того же года должность главы университета, Василій Григорьевичъ занялся исключительно своимъ малороссійскимъ дѣтищемъ. Безусловное къ нему довѣріе почетнаго попечителя новаго заведенія графа Александра Григорьевича и высшаго начальства — было безпримѣрно. Онъ закупалъ въ Петербургѣ все необходимое для первоначальнаго устройства заведенія, и.е отдавая никому отчета, не спрашивая ни у кого разрѣшенія, онъ самъ избралъ и назначилъ преподавателей, и утвержденіе ихъ въ предположенныхъ имъ должностяхъ было обѣщано; 21 іюля 1820 года послѣдовало увольненіе его отъ должности профессора и совѣтника правленія при Петербургскомъ университетѣ, а 5 августа мы были уже на пути въ благословенную Малороссію.

Гимназія высшихъ наукъ князя Безбородко, такъ называлось новое заведеніе, организаціей своей представляла учрежденіе для доставленія юношеству такъ сказать необходимѣйшаго общественнаго образованія, но съ тѣмъ вмѣстѣ въ такихъ размѣрахъ, въ которыхъ бы воспитанники достаточно приготовлялись для дальнѣйшихъ, если бы захотѣли, спеціальныхъ занятій. Тогдашняя педагогика справедливо сознавала непригодность спеціальныхъ заведеній съ низшими классами. Страннымъ казалось предуказывать ребенку тотъ или другой путь, насилуя способности и характеръ. Рѣшительная наклонность къ той или другой отрасли наукъ или искусствъ положительно обнаруживается весьма поздно. Если ребенокъ любитъ стучать въ дѣтскій барабанъ или играть деревянной саблей, это еще не есть ручательство въ наклонности его къ военному ремеслу. Назначать впередъ этому быть воиномъ, тому врачемъ или юристомъ — похоже на способъ устройства нашихъ полковыхъ оркестровъ, гдѣ, сортируя рекрутъ, назначаютъ: ты будешь фаготъ, а ты кларнетъ, а ты флейта. Тѣже послѣдствія видимъ въ образованіи спеціальномъ, если оно начинается съ низшихъ классовъ — и не ужели юристъ долженъ знать другой катихизисъ, другую ариѳметику, другую географію и т. д., чѣмъ офицеръ, негоціантъ и члены прочихъ сословій; науки спеціально могутъ преподаваться съ успѣхомъ только слушателямъ, приготовленнымъ энциклопедически, и то въ такомъ только случаѣ, когда охота и стремленіе къ спеціальному изученію проявились и положительно обнаружились въ возрастѣ сознательномъ. Эти-то начала имѣлись въ виду при учрежденіи гимназіи высшихъ наукъ князя Безбородко. Курсъ ученія продолжался девять лѣтъ и вѣроятно только потому, что нельзя было такимъ продолжительнымъ опытомъ не убѣдиться, что у насъ еще не любятъ такъ долго учиться, мы хотимъ знать все, скоро, на лету, и окончательно. Кончимъ курсъ, считаемъ, что исчерпали источникъ образованности, бросаемъ книги, читаемъ журналы и газеты политико-литературные; недогадываемся, что не только въ гимназіяхъ, но и въ университетахъ насъ учили только какъ учиться, какъ приняться за подвигъ — истиннаго и необходимаго просвѣщенія. Не смотря однако же на столь продолжительный курсъ ученія, какъ тогда казалось многимъ, съ перваго шага явилось много охотниковъ, больше чѣмъ ожидали. Прибывъ въ Нѣжинъ, Василій Григорьевичъ принужденъ былъ черезъ мѣсяцъ открыть курсъ ученія, воспитанниковъ набралось до 50, ихъ раздѣлили на два класса больше и меньше знающихъ; преподаватели еще не пріѣзжали, отецъ съ помощію сына Платона сталъ учить всему самъ… Помаленьку стали являться и профессоры, но на бѣду не всѣ тѣ, которыхъ просилъ отецъ и какъ обѣщали. Это былъ первый и слишкомъ чувствительный ударъ добросовѣстному педагогу. Надежды разомъ были уничтожены; средства отняты, къ тому же присоединилась тяжкая скука ученаго, совершенно изолированнаго, потому-что не только общество, но и тѣ, которые должны были служить ему помощниками, не могли вполнѣ понимать видовъ его, раздѣлять его мысли и чувства, и тоска слишкомъ скоро потрясла чувствительный организмъ. Онъ впалъ въ ипохондрію, быстро и неотразимо увлекшую его въ преждевременную могилу. Василій Григорьевичъ Кукольникъ скончался&lt;ref&gt;В. Г. Кукольникъ въ припадкѣ меланхоліи выбросился изъ окна третьяго этажа вданія лицея и умеръ вслѣдствіе этого паденія.&lt;/ref&gt; 8 февраля 1821 года на 56-мъ году жизни и похороненъ въ оградѣ стараго Нѣжинскаго монастыря, по желанію единственнаго въ Нѣжинѣ друга его и соотечественника архимандрита Виктора.
{{right|''Н. Кукольникъ.''}}

{{right|''&quot;Историческій вѣстникъ&quot;, іюль, 1891 г.''}}


{{примечания|title=}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Мемуары]]
[[Категория:Нестор Васильевич Кукольник]]
[[Категория:Литература 1891 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Нестор Васильевич Кукольник]]</text>
      <sha1>178fcx91p5kbzy5yjd6t4er88opc60k</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Личные воспоминания О Н. С. Лескове (Гуревич)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1005252</id>
    <revision>
      <id>5743295</id>
      <parentid>5508526</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:25Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Личные воспоминания О H. С. Лескове (Гуревич)/ДО]] в [[Личные воспоминания О Н. С. Лескове (Гуревич)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5508526</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="26172" sha1="23qul5swtkrfsboydia7k4ai8oxog3a" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Любовь Яковлевна Гуревич
| НАЗВАНИЕ              = Личные воспоминания О Н. С. Лескове
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1895
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Северный вестник|Сѣверный Вѣстникъ]]», № 4, 1895.  [http://az.lib.ru/g/gurewich_l_j/text_1895_leskov_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== ЛИЧНЫЯ ВОСПОМИНАНІЯ О H. С. ЛѢСКОВѢ. ===
&lt;center&gt;Изъ дневника журналиста.&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Франція. Тюрби.&lt;/center&gt;

Только что пришедшія сюда русскія газеты принесли извѣстіе о смерти Н. С. Лѣскова, и извѣстіе это поразило меня, хотя при его сердечной болѣзни смерти можно было ожидать. Въ этомъ тучномъ старикѣ съ блестящими, острыми черными глазами таилось столько чисто органической мощи, въ немъ кипѣлъ такой неукротимый темпераментъ, что глядя на него легко было забыть о его болѣзни, о которой приходилось слышать и отъ него самого, и отъ другихъ, и припадокъ которой случился съ нимъ разъ на моихъ глазахъ. Въ послѣдніе годы онъ много думалъ о смерти и хотѣлъ готовиться къ ней, чтобы умереть «достойно». Но вся его душевная организація съ неодолимой любовью къ жизни, въ самыхъ яркихъ и жгучихъ ея проявленіяхъ, отвращала его отъ смерти, и приближеніе смерти ужасало его. Меня поразило то обстоятельство, что онъ умеръ тихо, безъ агоніи. Онъ обязанъ этимъ какому нибудь особому теченію его болѣзни. Тому, кто часто видѣлъ его за послѣдніе годы, невольно приходило въ голову, что онъ долженъ будетъ умереть въ тяжелой агоніи, мучительно и шумно отбиваясь отъ смерти. Таковъ онъ бывалъ въ припадкахъ своей сердечной болѣзни. Дыханіе его стѣснялось и становилось громкимъ, конечности ледянѣли, а онъ неистово гнѣвно звалъ домашнихъ, чтобы они облегчили его страданія, исполняя данныя на случай припадка приказанія доктора… Посмертныя распоряженія его показались мнѣ необычайно характерными и вполнѣ выражающими этого оригинальнаго человѣка съ его сложными, противорѣчивыми настроеніями послѣднихъ лѣтъ. Тутъ отразились и его сознательныя представленія о ненормальности современной жизни, о ея глубокомъ противорѣчіи съ христіанскими идеалами, и его любовь ко всему исключительному, изысканному, и искреннее сознаніе своихъ внутреннихъ противорѣчій, и самолюбивая тревога о томъ, что другіе также понимаютъ и осуждаютъ его несовершенства. Просьба о томъ, чтобы тѣло его непремѣнно вскрыли и изслѣдовали причину его болѣзни звучитъ какой-то мрачной причудой. Въ просьбѣ «погребсти» его какъ можно проще, уклоняясь отъ общепринятыхъ обычаевъ чувствуется одновременно и духъ раціонализма, духъ убѣжденнаго сектанства и забота о томъ, чтобы послѣдній торжественный обрядъ былъ справленъ по немъ такъ, какъ этого хочетъ его своеобразная душа. Наконецъ — это завѣщаніе — не говорить рѣчей на его могилѣ — отголосокъ его презрѣнія къ плоскимъ, безсильнымъ и часто по существу комичнымъ словоизліяніямъ, которыми не рѣдко сопровождаются у насъ торжественныя похороны, — и въ заключеніе — просьба поставить на его могилѣ простой деревянный «крестъ», который — онъ надѣется въ душѣ, онъ страстно хочетъ этого — будетъ возобновляться его читателями и почитателями…

Оригинальный, капризный, мятежный человѣкъ, оригинальный, причудливый, мощный и сочный талантъ. Среди нѣсколько безсильной современности, томящейся въ рожденіи новыхъ идеаловъ, онъ жилъ своею обособленною жизнью, полный бушующихъ, тяжелыхъ страстей, не переставая искать какой нибудь мирной пристани для своей души, для своего безпокойнаго, придирчиваго и сильнаго разума.

Онъ жилъ много лѣтъ въ одной и той-же квартирѣ, на Фурштадской, въ первомъ этажѣ невысокаго домика. Входная дверь изъ подъ воротъ открывалась прямо въ маленькую, темную переднюю, гдѣ посѣтителю бросались въ глаза на вѣшалкѣ своеобразныя верхнія одѣянія — тулупы и шубы хозяина, а въ углу коллекція разнообразнѣйшихъ, но крѣпкихъ и толстыхъ палокъ. Изъ передней посѣтитель входилъ въ кабинетъ писателя и заставалъ его обыкновенно полулежащимъ на широкомъ диванѣ или въ большомъ креслѣ съ подставленнымъ къ ногамъ стуломъ. Его домашній костюмъ — какая-то особая длинная кофта или коротенькій халатикъ изъ свѣтлой полосатой бумазеи или какой-нибудь другой неожиданной въ данномъ употребленіи матеріи на минуту стѣсняли его при первомъ знакомствѣ. Онъ извинялся, хотя какъ-то наскоро, обдергивался, но сейчасъ-же забывалъ объ этомъ, протягивая руки посѣтителю и всматривался въ него блестящими любопытными глазами. Онъ очень любилъ новыхъ людей, оживлялся при новыхъ знакомствахъ, дѣлался очень разговорчивъ и, быстро переходя съ предмета на предметъ, затрогивая разныя, крупныя и мелкія событія дня — политическія или литературныя — высказывался съ увлеченіемъ — то гнѣвнымъ, то насмѣшливымъ, то раздраженнымъ, или, попавъ на подходящую тему, давать цѣлый жизненный разсказъ, полный тѣхъ-же мудреныхъ и оригинальныхъ словечекъ и оборотовъ рѣчи, которыми были полны его печатныя произведенія, но которые въ живомъ устномъ изложеніи — горѣли яркимъ блескомъ самоцвѣтныхъ камней. Онъ могъ проговорить такъ цѣлый вечеръ. Многочисленные, старинные часы, которыми была уставлена и увѣшана его комната, перекликались каждыя четверть часа, то нѣжнымъ звономъ колокольчиковъ, то короткимъ стариннымъ музыкальнымъ напѣвомъ. Безчисленные портреты, картины въ снимкахъ и оригиналахъ, огромный, длинный и узкій образъ Божьей Матери, висящій посреди стѣны съ качающейся передъ нимъ на цѣпяхъ цвѣтною лампадою — все это пестрѣло передъ глазами со всѣхъ сторонъ, раздражая и настраивая. фантазію. Красивыя женскія лица, нѣжныя и томныя, а рядомъ съ ними стариннаго письма образъ или картина на деревѣ — голова Христа на крестѣ въ нѣсколько сухомъ стилѣ Альбрехта Дюрера. Гравюры съ картинъ французскихъ романтиковъ и между ними фотографія съ суровой и рѣзкой картины Ге — «Что есть истина». На столахъ множество разновидныхъ лампъ, масса бездѣлушекъ, оригинальные или старинные рѣзаки, вложенные въ наиболѣе читаемыя и перечитываемыя книги, послѣднія сочиненія гр. Л. Толстого, «Жизнь Христа» Ренана. Отдѣльно, въ маленькомъ футлярѣ, простое, все испещренное отмѣтками и замѣтками Евангеліе. Тутъ-же, недалеко — небольшой, но массивный и красиво сдѣланный, высеребренный якорь, служащій прессомъ для бумагъ

— Вотъ этотъ якорь, — говоритъ хозяинъ, показывая его гостю, — сдѣланъ былъ для чего-то на царскую яхту, два ихъ было. Матросъ укралъ, ходилъ по берегу въ Гунгербургѣ и продавалъ. Я и купилъ…

Онъ смѣется, и тучное тѣло его трясется отъ этого смѣха. Потомъ онъ встаетъ и выходитъ въ сосѣднюю комнату, долго шуршитъ и возится, зоветъ дѣвушку или свою воспитанницу, вмѣстѣ ищутъ чего-то. Потомъ онъ приходитъ, вынося коробку съ мармеладомъ и финиками и замысловатой формы бутылочку съ наливкой или какимъ-то особеннымъ греческимъ виномъ и усердно угощаетъ гостя, усаживаетъ его ловчѣе на диванѣ, закладывая за спину диванныя подушки. Горничная приносить чай на подносѣ и ставитъ на небольшую, раздвижную подставку. Хозяинъ придвигаетъ къ себѣ свою особенную, большую чашку, и опять заговариваетъ, быстро переходя съ предмета на предметъ, хмурясь или. усмѣхаясь, гнѣваясь на послѣдній злой и грубый фельетонъ большой газеты или размышляя вслухъ, по первому попавшемуся поводу, о смыслѣ жизни, о добрѣ и злѣ, о загадочности приближающагося таинства смерти.. и тутъ-же сходя на вопросъ о разныхъ способахъ погребенія, о погребальныхъ обрядахъ въ разныя времена, о различныхъ религіозныхъ общинахъ и сектахъ.

Некрологи большихъ петербургскихъ газетъ, говоря о его міровоззрѣніи и жизненныхъ понятіяхъ, подчеркнули, что онъ не былъ ни либераломъ, ни консерваторомъ, но при этомъ его изобразили, по незнанію или непониманію его, какъ человѣка индифферентнаго къ вопросамъ политическимъ или примиряющимся съ тѣмъ, съ чѣмъ борются русскіе либералы. По самой натурѣ своей, полной гнѣва и страстей, по складу своего критикующаго, злого и.сильнаго ума, по духу самобытности и сектантской обособленности, онъ не мирился, можно сказать, никогда и ни съ чѣмъ. Онъ не мирился ни съ чѣмъ существующимъ, онъ. во всемъ усматривалъ человѣческую глупость или подлость и, высмѣивая глупость, тяжко ропталъ противъ подлости, волнуясь, задыхаясь и перебивая свои гнѣвныя рѣчи часто повторяющимся у него восклицаніемъ: «о Господи! о Господи!», въ которомъ слышался вздохъ мятежнаго сердца. Онъ никогда не зналъ душевнаго или умственнаго успокоенія. Онъ громилъ старое, отживающее и высмѣивалъ новое, не дожидаясь, чтобы оно принесло свои плоды, не снисходя къ недостаткамъ, свойственнымъ періоду броженія. Въ своей молодости онъ бросилъ рѣзкій и злой вызовъ своему поколѣнію, грубо передразнилъ ужимки нигилистки, съ злобнымъ недовѣріемъ изобразилъ нигилиста и, нарисовавъ своей яркой и могучей кистью нѣсколько симпатичныхъ женскихъ фигуръ изъ того-же поколѣнія и круга, безпомощно мятущихся среди разгрома старыхъ устоевъ, послалъ на всѣ четыре стороны, невѣдомо какимъ земнымъ или неземнымъ силамъ, свое мрачное проклятіе. Все недодѣланное, ломанное, болѣзненное, переходное встрѣчало его безпощадное осужденіе. Ему импонировали только простые, мощные характеры, цѣльныя натуры людей изъ народа, и съ грознымъ вдохновеніемъ онъ нарисовалъ нѣсколько такихъ почвенно-русскихъ типовъ, необычайно прекрасныхъ по силѣ, оригинальности и правдивости. Онъ такъ хорошо зналъ и изображалъ бытъ русскаго духовенства, что невольно приходило въ голову, что онъ самъ вышелъ изъ этой среды, и что въ этомъ именно кроется объясненіе многихъ его особенностей, его причудливаго, нѣсколько на старинный ладъ, языка, его интереса къ религіознымъ и даже богословскимъ вопросамъ, атрибутамъ церковнаго благочестія. Но его натура не обусловливалась средою, была сильнѣе того, что называется жизненными обстоятельствами, это исключительная среди нашей интеллигенціи натура, въ крови которой была, какъ-будто, капля крови Ивана IV, мятежнаго деспота съ порывами къ самоусовершенствованію, со склонностью къ святошеству, но вмѣстѣ съ тѣмъ со способностью терзаться угрызеніями совѣсти и смиряться въ религіозномъ экстазѣ. Вся его обстановка, его языкъ, все, что составляло его жизнь было пестро, фантастично, неожиданно и цѣльно въ самомъ себѣ, какъ единственный въ своемъ родѣ храмъ Василія Блаженнаго. На всемъ лежала печать чего-то стариннаго и церковнаго. Во всемъ, что касалось церкви, онъ былъ рѣдкій и исключительный знатокъ. Въ періодъ самаго крайняго матеріализма, его влекли вопросы религіи. Но раціоналистъ по духу своему и злой скептикъ по отношенію ко всему, къ чему онъ приближался, онъ не могъ примкнуть ни къ одной группѣ людей, объединенной какими-либо опредѣленными догматами. Не будучи теоретическимъ мыслителемъ, онъ не умѣлъ создать себѣ вполнѣ самостоятельнаго религіознаго міросозерцанія, и побуждаемый своими высшими инстинктами, онъ искалъ, находилъ, критиковалъ и уходилъ искать лучшаго. Съ наблюдательностью крупнаго художника присматриваясь ко всѣмъ особенностямъ людей, съ которыми временно соединяли его вѣрованія, онъ все отмѣчалъ, запоминалъ, накоплялъ въ своей душѣ кладези рѣдкихъ и драгоцѣнныхъ знаній, которые остались почти неиспользованными въ его литературной дѣятельности. Въ послѣдній періодъ его жизни духъ его нашелъ глубокую отраду въ религіозно-философскомъ ученіи Льва Толстого. Здѣсь нашли себѣ удовлетвореніе и примирились религіозныя и раціоналистическія его стремленія. Онъ откровенно назвалъ себя адептомъ Толстого и хотѣлъ смиренно склонить голову передъ геніемъ великаго писателя. Въ вопросахъ общественной морали онъ постоянно, настойчиво и съ какою-то особенною, во всемъ присущею ему запальчивостью провозглашалъ себя его единомышленникомъ. Онъ хотѣлъ-было подчиниться его предписаніямъ и въ дѣлѣ личной нравственности, онъ хотѣлъ быть вегетаріанцемъ, онъ часто говорилъ о необходимости сузить наши личныя потребности, отдать неимущимъ излишки, употребляемые нами на угожденіе нашимъ капризамъ. Но его бурный, властный темпераментъ и тутъ начиналъ роптать, и безпокойный умъ подсказывалъ рѣзкія возраженія. Уничтожить бракъ, уничтожить страстную и грѣшную любовь — ему казалось это посягательствомъ на самую жизнь, которую онъ любилъ всѣмъ своимъ существомъ. И онъ ропталъ и за-глаза спорилъ вслухъ съ тѣмъ, кого называлъ своимъ учителемъ.

— ''Онъ'' хочетъ, и сынъ его, и толстовцы, и другіе, — говорилъ онъ одинъ разъ, — ''онъ'' хочетъ того, что выше человѣческой натуры, что невозможно, невозможно, потому что таково естество наше… Я знаю самъ… Всю жизнь свою я былъ ангеломъ. Я творилъ такое, что… никто не знаетъ этого. И теперь — я старикъ, я больной, и все-таки — такое во мнѣ кипитъ, что я и самъ сказать не умѣю, какъ и что. Сны мнѣ снятся — сны страшные, которыхъ нельзя словами описать. И кто знаетъ, что это? и зачѣмъ, почему и откуда? Назвать-ли это чувственностью? Но вѣдь я самъ не знаю, зачѣмъ она мнѣ! Ничего мнѣ не надо, ничего я разумомъ своимъ не хочу, — ищу покоя души своей, а что-то мутитъ и мучитъ меня…

И онъ замолкъ, прислушиваясь къ нѣжно-звенящему бою часовъ, на который другіе часы откликнулись короткимъ музыкальнымъ напѣвомъ. Это было мѣсяца за три до его смерти.

Не часто являются между нами такіе оригинальные таланты. Наши поколѣнія даютъ совсѣмъ другіе Типы. Развѣ только приблизится столь желанная эпоха всеобщаго обученія, и народъ вышлетъ свои лучшія свѣжія силы на помощь нашей обезсиленной обстоятельствами, нѣсколько безкровной интеллигенціи.

{{right|'''Л. Г.'''}}


[[Категория:Очерки]]
[[Категория:Мемуары]]
[[Категория:Любовь Яковлевна Гуревич]]
[[Категория:Литература 1895 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Любовь Яковлевна Гуревич]]
[[Категория:Литература о Николае Семёновиче Лескове]]
[[Категория:Публикации в журнале «Северный вестник»]]</text>
      <sha1>23qul5swtkrfsboydia7k4ai8oxog3a</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Первый амурский поход Н. Н. Муравьева (Муравьёв-Амурский)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1005918</id>
    <revision>
      <id>5743316</id>
      <parentid>5654314</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:46Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Первый амурский поход H. H. Муравьева (Муравьёв-Амурский)/ДО]] в [[Первый амурский поход Н. Н. Муравьева (Муравьёв-Амурский)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5654314</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="49750" sha1="oyguw68v6c147fzqwtqj4fk24a2lx3s" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Николаевич Муравьёв-Амурский
| НАЗВАНИЕ              = Первый амурский поход Н. Н. Муравьева
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1889
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/m/murawxewamurskij_n_n/text_1889_1_amurskiy_pohod_muravieva-oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = ''*) Записано со словъ участника этого похода подпоручика, нынѣ полковника, Н. А. Глена.''&lt;br&gt;
Статья А. Данилова.&lt;br&gt; Текст издания: «Историческій Вѣстникъ», т. 36, № 1889.
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;'''Первый амурскій походъ Н. Н. Муравьева''' &lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;).&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;) Записано со словъ участника этого похода подпоручика, нынѣ полковника, Н. А. Глена.&lt;/center&gt;

Въ то время, когда наша армія, подъ Севастополемъ, удивляя міръ беззавѣтною храбростью и покрывая неувядаемою славою русское оружіе, отстаивала южные предѣлы отечества отъ вторженія союзниковъ, на далекомъ востокѣ Россіи горсть тѣхъ же русскихъ солдатъ совершила не менѣе тяжелый, не менѣе славный, хотя и не такой громкій подвигъ. Ранней весной 1854 года, въ глухомъ уголкѣ Восточной Сибири, на Шилкинскомъ заводѣ&lt;ref&gt;Шилкинскій заводъ на р. Шилкѣ, въ Забайкальской области.&lt;/ref&gt;, происходило необычайное движеніе. Берегъ рѣки былъ усыпанъ линейными солдатами и забайкальскими казаками, торопливо изготовлявшими большія неуклюжія лодки и огромные, еще болѣе неуклюжіе, плоты. Тутъ же стоялъ на якорѣ небольшой рѣчной пароходъ «Аргунь», подъ русскимъ военнымъ флагомъ&lt;ref&gt;Постройка баркасовъ, плотовъ и парохода «Аргунь» началась за два года до описываемаго нами похода, а именно съ 1852 г. Постройкой завѣдывали капитанъ-лейтенантъ Казакевичъ и мичманъ Сгибневъ. Строили нижніе чины 15-го линейн. батал. и не малое участіе приняло въ постройкѣ и горное вѣдомство.&lt;/ref&gt;. Чрезъ нѣсколько дней эта флотилія готовилась унести на себѣ горстъ людей въ невѣдомый еще тогда Амурскій край. Изъ всего отряда одинъ только заурядъ-сотникъ Скобельцынъ, который, будучи еще простымъ казакомъ, хаживалъ внизъ но Амуру на промыселъ, немного зналъ этотъ край. Онъ и долженъ былъ служить проводникомъ отряда&lt;ref&gt;Въ распоряженіи редакціи «Историческаго Вѣстника» находятся весьма любопытныя записки Скобельцына, которыя и будутъ напечатаны въ теченіе нынѣшняго года.&lt;/ref&gt;.

Войска, собранныя на Шилкинскомъ заводѣ по приказанію генералъ-губернатора Восточной Сибири, генералъ-адьютанта Муравьева, состояли изъ одного своднаго линейнаго баталіона, численностью въ 800 человѣкъ, сводной конной сотни 2-й бригады Забайкальскаго казачьяго войска и дивизіона горной артиллеріи.

Баталіономъ, сформированнымъ изъ 4-хъ ротъ, стоявшихъ въ Забайкальѣ, 13, 14 и 15 линейныхъ баталіоновъ, командовалъ, состоявшій при генералъ-губернаторѣ, маіоръ Корсаковъ, онъ же, вмѣстѣ съ тѣмъ, былъ назначенъ начальникомъ всего отряда. Ротами командовали: 1-ю капитанъ Медвѣдевъ, 2-ю поручикъ Монастыревъ, 8-ю подпоручикъ Гленъ и 4-ю прапорщикъ Барановъ; сотней — сотникъ Имбергъ, Кромѣ него въ сотнѣ былъ еще одинъ офицеръ — заурядъ-сотникъ Бѣломѣстновъ; горнымъ дивизіономъ — подпоручикъ Бакшеевъ. И этой-то горсти людей предстояла тяжелая задача положить начало присоединенія огромнаго Приамурскаго края къ Россіи, что они и выполнили, не смотря на лишенія и трудности, встрѣчавшіяся на каждомъ шагу.

Когда всѣ сборы экспедиціи были окончены, въ Шилкинскій заводъ пріѣхалъ генералъ-губернаторъ въ сопровожденіи капитанъ-лейтенанта Казакевича, принявшаго начальство надъ флотиліей отряда, военныхъ инженеровъ Ренна и Мравинскаго, горнаго инженера Аносова, лейтенанта Сгибнева и чиновниковъ Свербѣева и Сычевскаго. Вскорѣ послѣ прибытія Муравьева, Шилка очистилась отъ льда и рано утромъ 8-го мая 1854 года отрядъ, помолясь передъ древней иконой Божіей Матери, вынесенной въ 1690 году изъ Албазина, отошедшаго въ это время, на основаніи Нерчинскаго трактата, къ китайцамъ, сѣлъ на лодки и плоты и тронулся въ далекій путь.

Во главѣ шла дежурная лодка, на которой постоянно находился одинъ изъ офицеровъ и проводникъ отряда — сотникъ Скобельцынъ; за ней слѣдовали лодки баталіона, числомъ около двадцати, потомъ плоты съ артиллеріей и кавалеріей и, наконецъ, баркасъ Муравьева. Сзади каравана шелъ порожнякомъ пароходъ «Аргунь». Машина его была настолько слаба, что онъ не выгребалъ противъ теченія, и вообще приносилъ отряду мало пользы. но много заботъ и труда уничтоженіемъ громаднаго количества дровъ, заготовлявшихся, во избѣжаніи задержки въ движеніи экспедиціи, по ночамъ. Кромѣ людей баталіона, на каждой лодкѣ находилось до 1, 500 пудовъ провіанта, одна часть котораго предназначалась для отряда, а другую часть должны были сдать въ устьѣ Амура на казенный транспортъ для доставки его въ Камчатку.

Давно быстрая Шилка не видала столько людей, коней и оружія. Давно, очень давно! Во второй половинѣ XVII столѣтія, т. е. лѣтъ двѣсти до описываемаго похода, казачьи вольницы подъ начальствомъ своихъ атамановъ Пояркова, а потомъ Хабарова, спускались внизъ по Шилкѣ, стремясь въ тотъ же невѣдомый Амурскій край, въ ту же сибирскую Колхиду. Теперь же потомки удалыхъ храбрецовъ шли путемъ своихъ предковъ, но уже не безпорядочной буйной ватагой, а дисциплинированные, обученные военному дѣлу, хорошо вооруженные. подъ начальствомъ человѣка, разуму и желѣзной, ничѣмъ не сокрушимой, волѣ котораго Россія болѣе всего обязана пріобрѣтеніемъ Приамурскаго края.

Однообразно тянулись первые дни плаванія по широкой, сжатой крутыми берегами, Шилкѣ. Но вотъ, наконецъ, и Усть-Стрѣлка, послѣдній русскій пунктъ, вотъ и конецъ Шилкѣ. Впереди блеснулъ широкій Амуръ. Такъ вотъ эта огромная, таинственная рѣка, катящая свои волны на протяженіи 3,000 верстъ и впадающая въ Великій океанъ, къ которому такъ настойчиво, такъ стихійно стремились русскіе люди въ теченіе нѣсколькихъ вѣковъ! Такъ вотъ эта водная нить, долженствующая связать Тихій океанъ съ сердцемъ Россіи!

Въ это время у устья Амура, на разстояніи 3,000 верстъ отъ отряда Муравьева, находилась кучка русскихъ людей, подъ начальствомъ человѣка, имя котораго также неразрывно связано съ пріобрѣтеніемъ Приамурскаго края, — это былъ капитанъ 1-го ранга Невельской, по своему характеру, взглядамъ, преданности Россіи и настойчивости, достойный сподвижникъ Муравьева. Съ невѣроятными усиліями, встрѣчая на каждомъ шагу затрудненія, онъ успѣлъ разсѣять вѣковыя заблужденія о лиманѣ рѣки Амура и доказать, что Амуръ не теряется въ пескахъ, какъ это предполагали такіе авторитеты какъ Лаперузъ, Браутокъ и Крузенштернъ, и что Сахалинъ не полуостровъ. Доказавъ доступность Амурскаго лимана и существованіе Татарскаго пролива, онъ первый выяснилъ значеніе для насъ рѣки Амура и, рискуя всѣмъ, не имѣя высочайшаго повелѣнія, 1-го августа 1850 г. поднялъ въ устьѣ Амура, на мысѣ Куегда, гдѣ нынѣ стоитъ г. Николаевскъ, русскій военный флагъ.

Многіе изъ высокопоставленныхъ лицъ, стоявшихъ въ то время во главѣ центральнаго управленія, опасаясь столкновенія съ Китаемъ и Англіей, отношенія съ которой обострились, подняли на Невельскаго цѣлую бурю. Судьба и карьера этого труженика висѣла на волоскѣ, но Муравьевъ поддержалъ его и результатомъ этой поддержки явились знаменательныя слова императора Николая: «гдѣ разъ поднятъ русскій флагъ, онъ уже спускаться не долженъ».

Поднявъ флагъ, Невельской остался около него часовымъ и свято охранялъ свой постъ въ теченіе 4-хъ лѣтъ. Муравьевъ вознамѣрился соединиться съ Невельскимъ и, такимъ образомъ, связать устье Амура съ Россіей, чего и достигнулъ описываемымъ походомъ, не смотря на всѣ преграды. Моментъ встрѣчи его съ Невельскимъ рѣшилъ участь Амура и какъ послѣдствіе этой встрѣчи явился четыре года спустя Айгунскій трактатъ, которымъ Китай призналъ оффиціально наше право на давно желанный Прнамурскій край.

Пройдя Усть-Стрѣлку, 18-го мая, въ 2½ часа дня, отрядъ остановился и Муравьевъ поздравилъ всѣхъ съ возобновленіемъ плаванія русскихъ людей по Амуру, двѣсти лѣтъ для насъ закрытому. Хоръ баталіонной музыки, при оглушительномъ «ура» всего отряда, игралъ гимнъ «Боже Царя храни».

Черезъ два дня плаванія, флотилія достигла мѣста. гдѣ 165 лѣтъ стояла наша, казачья крѣпость Албазинъ, сожженная манджурами до основанія, послѣ заключенія Головинымъ Нерчинскаго трактата.

При звукахъ молитвы «Коль славенъ нашъ Господь въ Сіонѣ», исполненной баталіонными трубачами. Муравьевъ со свитой вышелъ на берегъ и поднялся на валъ, которымъ былъ когда-то обнесенъ Албазинъ и слѣды котораго видны и донынѣ. Всѣ невольно обнажили головы и сотворили крестное знаменіе въ память погибшихъ здѣсь геройскою смертію защитниковъ крѣпостцы, отражавшихъ грудью своей полчища манджуръ, въ десять разъ превосходившихъ ихъ своею численностью. Помолясь, отрядъ тронулся дальше.

Пустынные берега, начиная отъ Албазина, стали оживляться; то и дѣло встрѣчались бродячіе дауры, а не доходя до китайскаго города Айгуна показались и первыя фанзы&lt;ref&gt;Фанза — китайская хижина, построенная изъ досокъ и обмазанная глиной.&lt;/ref&gt; манджуръ.

Всѣхъ волновала одна мысль: «что-то ждетъ въ Айгунѣ? согласятся ли китайцы пропуститъ флотилію, или придется съ оружіемъ въ рукахъ завоевывать себѣ это право?» По слухамъ, въ это время около города было сосредоточено много китайскаго войска.

28-го мая, послѣ длиннаго перехода, отрядъ получилъ приказаніе остановиться на ночлегъ не далеко отъ мѣста впаденія въ Амуръ рѣки Зеи, гдѣ нынѣ стоитъ городъ Благовѣщенскъ, верстахъ въ двадцати отъ Айгуна. Какъ только флотилія пристала къ берегу, Муравьевъ послалъ двухъ чиновниковъ изъ своей свиты къ губернатору города, чтобы узнать получилъ ли онъ изъ Пекина разрѣшеніе на пропускъ русскихъ по Амуру. Всѣ съ нетерпѣніемъ ожидали ихъ возвращенія. По неутѣшительный отвѣтъ привезли они: губернаторъ никакого разрѣшенія изъ Пекина на пропускъ русскихъ но получалъ, а своею властію разрѣшить этого пропуска не хотѣлъ.

Положеніе было незавидное, всѣ пріуныли. На другой день. 29-го мая, Муравьевъ приказалъ отряду слѣдовать дальше и не доходя верстъ 4—5 отъ города, присталъ къ берегу, пересѣлъ со свитою на пароходъ и отправился въ Айгунъ, чтобы лично переговорить съ китайскими властями. Передъ отъѣздомъ онъ отдалъ приказаніе начальнику отряда быть готовымъ, по первому сигналу. идти и аттаковать городъ.

Переговоры Муравьева съ китайцами тянулись до вечера и увѣнчались успѣхомъ: разрѣшеніе на безпрепятственное слѣдованіе флотиліи дальше по Амуру было получено. Окончивъ переговоры, Муравьевъ вернулся къ ожидавшему его отряду на лодкѣ, такъ какъ пароходъ «Аргунь» противъ теченія и вѣтра, дувшаго въ этотъ день по теченію, выгрести не могъ, и отдалъ приказаніе тотчасъ же слѣдовать дальше. И такъ главное препятствіе было устранено, путъ былъ открытъ и все обѣщало благополучное окончаніе труднаго дѣла. Оставалась только борьба съ могучею рѣкою, съ бурями, съ голодомъ и холодомъ, но такого рода препятствія были по плечу тогдашнимъ молодцамъ.

3-го іюня, по ошибкѣ проводника, запутавшагося въ безчисленныхъ островахъ, флотилія, принявъ одинъ изъ протоковъ Амура за фарватеръ, вышла въ рѣку Уссури, верстахъ въ 40 отъ впаденія ея въ Амуръ, къ мѣсту, гдѣ теперь стоитъ казачья станица Уссурійскаго казачьяго войска Казакевичева. При выходѣ изъ Уссури въ Амуръ, Муравьеву прежде всего бросился въ глаза высокій правый берегъ рѣки, густо поросшій вѣковымъ лѣсомъ. «Вотъ гдѣ будетъ городъ», — сказалъ онъ, указывая рукою на отдѣльную, выступившую изъ общаго очертанія берега, скалу&lt;ref&gt;Со словъ покойнаго адмирала, генералъ-адьютанта Казакевича.&lt;/ref&gt;. Слова его сбылись и теперь на этомъ мѣстѣ стоитъ городъ Хабаровка, центръ Приамурскаго генералъ-губернаторства, а на скалѣ, указанной Муравьевымъ заложенъ фундаментъ памятника, герою Амура, графу Муравьеву-Амурскому&lt;ref&gt;Торжественная закладка памятника произошла 27 октября 1888 г., а самый памятникъ воздвигнется въ 1889 г.&lt;/ref&gt;.

9-го іюня, когда флотилія отошла отъ устья Уссури верстъ на полтораста, неожиданно налетѣлъ шквалъ, перешедшій въ жестокій штормъ. Тяжело нагруженныя лодки и громоздкіе плоты плохо съ нимъ справлялись. Нѣсколько изъ нихъ было выброшено на берегъ, почти весь провіантъ подмочило. Отрядъ кое-какъ присталъ къ берегу. Два послѣдующіе дня занимались просушкой провіанта. 10-го іюня, къ мѣсту, гдѣ былъ разбитъ бивуакъ отряда, пристала гольдяцкая лодка, на которой находился мичманъ Разградскій, привезшій Муравьеву письмо отъ Невельскаго и назначенный имъ въ проводники экспедиціи въ ея будущемъ плаваніи. Слѣдуя далѣе по указанію Разградскаго, флотилія сдѣлала еще 500 верстъ и наконецъ въ срединѣ іюня достигла перваго русскаго поста Маріинска, основаннаго осенью 1853 г. Невельскимъ, который въ это время тамъ и находился. И такъ отряды Муравъева и Невельскаго соединились. Тысячи верстъ были пройдены. Ни огромная, незнакомая рѣка, ни бури, ни отсутствіе хорошихъ проводниковъ. ни страшный физическій трудъ, — ничто не остановило этихъ героевъ. На дрянныхъ лодкахъ, на неуклюжихъ плотахъ, подъ опасеніемъ, если не утонуть, то по крайней мѣрѣ утопить весь провіантъ и умереть голодной смертью среди дикой тайги, въ тысячахъ верстахъ отъ цивилизованнаго міра, они все-таки настойчиво шли и достигли желаннаго. При громкомъ «ура» всего отряда, лодки и плоты экспедиціи пристали къ берегу. Нѣсколько домиковъ бѣлѣлось на черномъ фонѣ лѣса, окружавшаго постъ. Это были не фанзы манджуръ и юрты и шалаши бродячихъ инородцевъ, попадавшіеся по пути отряду. а русскія избы. Чѣмъ-то далекимъ, роднымъ пахнуло на всѣхъ! Эти избы какъ бы свидѣтельствовали, что земля. эта русская, что отрядъ вступилъ на родную почву! Въ Маріинскѣ простояли два дня, отдыхая послѣ труднаго пути. И такъ сбылось то, о чемъ Муравьевъ и Невельской за нѣсколько лѣтъ передъ тѣмъ только еще мечтали, будучи въ Петербургѣ: русскіе прошли все теченіе Амура.

Черезъ два дня отрядъ раздѣлился. Конная сотня и горный дивизіонъ остались въ Маріинскѣ. Шестьсотъ человѣкъ, изъ баталіона, съ провіантомъ, предназначеннымъ для отправки въ Камчатку, тронулись дальше. Остальные двѣсти человѣкъ подъ командою подпоручика Глена, при прапорщикѣ Барановѣ, имѣя проводникомъ мичмана Разградскаго, отправились на своихъ лодкахъ въ озеро Кизи съ цѣлью провести отъ него просѣку и дорогу къ заливу Де-Кастри, на берегу Татарскаго пролива, къ посту того же имени, основанному Невельскимъ. Соединеніе Маріинска съ постомъ Де-Кастри, какъ съ пунктомъ, лежащимъ въ хорошей гавани было крайне важно. Это соединеніе обезпечивало подвозъ въ постъ провизіи и давало возможность поддержать его войсками изъ Маріинска въ случаѣ нападенія союзной эскадры на наши, стоявшія тамъ, суда, а въ случаѣ пораженія давало возможность экипажамъ судовъ, высадившись на берегъ, отступить во внутрь страны.

Шестьсотъ человѣкъ. отправленные съ провіантомъ, выдѣливъ изъ своего состава 200 человѣкъ для охраненія поста (нынѣ города) Николаевска, сѣли на транспортъ «Двину» и отправились въ Петропавловскъ, для укомплектованія камчатскаго флотскаго экипажа, куда и прибыли за двѣ недѣли до нападенія на городъ англо-французской эскадры и участвовали въ славномъ отраженіи десанта союзниковъ.

Муравьевъ, въ сопровожденіи Невельскаго и свиты, отправился черезъ Николаевскъ въ Де-Кастри.

Отрядъ Глена, переправившись черезъ озеро Кизи, соединяющееся протокомъ съ Амуромъ. дѣятельно принялся за работу. Трудъ предстоялъ имъ не легкій. Чтобы сдѣлать просѣку и проложить дорогу въ этомъ буквально-дѣвственномъ лѣсу, приходилось рубить и оттаскивать руками огромныя столѣтнія деревья, выкорчевывать пни, а также дѣлать гати и строить мосты черезъ рѣчки, часто пересѣкавшія путь. Люди изнемогали. Бичъ сибирской тайги «гнусъ»&lt;ref&gt;«Гнусомъ» въ Сибири называютъ комаровъ, мошекъ, пауковъ, оводовъ, строкъ, и вообще тешу подобныхъ пасѣкомыхъ. Ихъ водится въ глухихъ но отоптанныхъ уголкахъ Сибири такая масса, что ходить тамъ иначе не возможно, какъ съ волосяной сѣткой на лицѣ. Бывали случаи, что «гнусъ» на смерть заѣдалъ домашнихъ животныхъ. Тучи этихъ кровопійцъ такъ облепятъ несчастное животное, что оно, наконецъ, выбившись изъ силъ, падаетъ на землю и околѣваетъ. Случаи эти бываютъ не только въ самой тайгѣ, куда иногда, отбившись отъ стала, попадетъ скотина, а даже въ отдаленныхъ, болѣе глухихъ улицахъ сибирскихъ городовъ, какъ, напримѣръ, это было еще въ 1881—82 годахъ въ г. Хабаровскѣ.&lt;/ref&gt;, мучая ихъ днемъ, не давалъ сомкнуть глазъ ночью. Хуже всего приходилось въ сѣрые, туманные и дождливые дни, когда гнусъ кусаетъ сильнѣе. Костры изъ гнилого дерева и сырыхъ листьевъ, называемые по-сибирски дымокуромъ и разводимые для выкуриванія назойливыхъ насѣкомыхъ, мало помогали. Къ довершенію несчастія, главная пища — солонина испортилась настолько, что ее пришлось выбросить и отрядъ питался только кашей и сухарями. Но вскорѣ и эта скудная провизія пришла къ концу, а впереди предстояло провести еще верстъ 10 дороги. Вернуться въ Маріинскъ нечего было и думать; при существовавшемъ тогда режимѣ и при взглядахъ Муравьева на службу, это могло бы повлечь за собою весьма строгое наказаніе. Нужно было умереть, или довести до конца порученное дѣло. Наконецъ, подпоручикъ Гленъ рѣшился, въ виду крайноcти, командировать прапорщика Баранова съ частью людей обратно въ Маріинскъ за провизіей, асамъ, съ оставшимися солдатами. продолжалъ работу. Прошла недѣля. Давно послѣднія крошки сухарей и крупы были съѣдены; люди питались морошкой, кореньями и тетеревами. Послѣдніе, очевидно, до тѣхъ поръ никогда людей не видали, такъ какъ подпускали къ себѣ такъ близко, что ихъ не стрѣляли, а просто били палками. Но какъ ни глупы были тетерева, какъ ни много росло морошки, а отряду все-таки приходилось совсѣмъ плохо. Люди буквально пухли съ голода, но работу не прекращали и не роптали. Прошла еще недѣля, — Барановъ не возвращался. Богъ знаетъ чѣмъ бы это кончилось, если бы бѣдствующій отрядъ не выручилъ случай.

Два офицера съ фрегата «Діана», пришедшаго, какъ оказалось впослѣдствіи, въ это время въ Де-Кастри, отправились на охоту и, отойдя верстъ на восемь отъ берега, случайно наткнулись на бивуакъ отряда. Офицеры эти были — лейтенантъ князь Оболенскій и поручикъ корпуса морской артиллеріи Антипенко. Всѣ невзгоды отряда кончились: съ «Діаны» тотчасъ же прислали провизію и врача для оказанія помощи больнымъ, которыхъ набралось не мало. Всѣ повеселѣли и работа закипѣла. Недѣли черезъ полторы вернулся изъ Маріинска прапорщикъ Барановъ съ провизіей и вновь соединившійся отрядъ, черезъ нѣсколько дней окончивъ свою задачу, пошелъ обратно, проведенной просѣкой къ озеру Кизи, а оттуда въ Маріинскъ. Всей просѣки было сдѣлано тридцать верстъ. Въ Маріинскѣ его ожидало приказаніе немедленно отправиться въ постъ Николаевскій, а потому, не дѣлая даже дневки, тронулись въ дальнѣйшій путь, внизъ по Амуру. Въ посту Николаевскомъ тоже не пришлось отдохнуть. Тамъ въ это время находился Муравьевъ, который приказалъ Глену отправиться съ отрядомъ въ заливъ Счастія въ Петровское зимовье&lt;ref&gt;Постъ «Петровское зимовье» основанъ Невельскимъ въ 1850 году.&lt;/ref&gt;.

И вотъ измученный, оборванный, полуголодный отрядъ, не отдохнувъ даже дня, на тѣхъ же, проплывшихъ уже тысячи верстъ. полусгнившихъ лодкахъ, на которыхъ и по рѣкѣ-то плавать не безопасно, тронулся въ путь въ Охотское море, опасное по свирѣпствующимъ въ немъ бурямъ даже большимъ океанскимъ судамъ. Такъ безропотно повиноваться и столько вынести могъ только лучшій въ мірѣ русскій солдатъ! Въ Николаевскѣ на лодки нагрузили якоря и цѣпи, которые нужно было доставить въ Петровское зимовье, и придали къ отряду 30 человѣкъ матросовъ съ фрегата «Паллады».

Плаваніе было неудачное. При выходѣ изъ Татарскаго пролива въ Охотское море, флотилія попала въ штормъ и не будь на лодкахъ матросовъ, понимавшихъ какъ слѣдовало управляться, вѣроятно, ни одинъ бы человѣкъ не спасся. Кое-какъ шлюпки направили на песчаную кошку, далеко выдавшуюся въ море, и выбросились на нее. Испуганные, изнуренные до полусмерти люди, выбравшись на берегъ, горячо возблагодарили Бога за свое чудесное спасеніе. Всѣ лодки были разбиты. Нечего было и думать продолжать путь на нихъ, и вотъ, оставивъ на кошкѣ грузъ якорей и цѣпей и взявъ съ собою кое-какую провизію, отрядъ направился берегомъ, безъ дороги, въ Петровское зимовье, до котораго наконецъ и добрался съ страшными усиліями.

Вслѣдъ за отрядомъ туда прибылъ на шхунѣ «Востокъ» Муравьевъ и, приказавъ немедленно приступить къ постройкѣ батареи на четыре орудія, на той же шхунѣ отправился въ Аянъ. Черезъ недѣлю послѣ ухода шхуны въ Петровское зимовье, пришелъ транспортъ «Иртышъ», подъ командою Чихачева, и отрядъ. окончивъ постройку батареи, былъ отправленъ на немъ въ Аянъ, куда и прибылъ въ серединѣ августа. Едва «Иртышъ» сталъ на якорь, какъ на него пріѣхалъ лейтенантъ князь Оболенскій съ приказаніемъ Муравьева: отряду пересѣсть на транспортъ россійско-американской компаніи «Камчатку», на которомъ въ это время подняли военный флагъ и поставили четыре орудія, и идти на немъ въ крейсерство къ Шантарскимъ островамъ ловить англійскихъ китобоевъ. Черезъ часъ по полученіи приказанія, люди были переведены съ «Иртыша» на «Камчатку», которая тотчасъ снялась съ якоря и ушла въ море. Крейсерство продолжалось всего нѣсколько дней и, во все время его, транспортъ встрѣтилъ только одно судно, оказавшееся американскимъ китобоемъ. По возвращеніи въ Аянъ, отрядъ былъ спущенъ на берегъ, гдѣ и всталъ лагеремъ. Во время своего четырехнедѣльнаго пребыванія въ Аянѣ, отрядъ построилъ двѣ батареи. Въ серединѣ сентября, оставивъ для окончанія работъ 50 человѣкъ, подпоручикъ Гленъ съ остальными людьми на томъ же транспортѣ отправился на Ситху, въ Ново-Архангельскъ, для охраны города, такъ какъ, не смотря на то, что колонія наши въ сѣверной Америкѣ были объявлены нейтральными, на нихъ все-таки ожидали нападенія англо-французскаго флота.

Оставленныхъ въ Аянѣ 50 человѣкъ тоже вскорѣ перевезли въ Ново-Архангельскъ на компанейскомъ бригѣ «Князь Меншиковъ».

Хотя съ отправленіемъ на Ситху и кончается дѣятельность этого отряда въ дѣлѣ присоединенія Приамурскаго края, но нѣкоторые случаи изъ его послѣдующей службы настолько интересны, что мы познакомимъ съ ними читателей.

Послѣ всѣхъ перенесенныхъ трудовъ и лишеній, жизнь на Ситхѣ естественно всѣмъ казалась прекрасною и даже отрадною. Кромѣ занятія карауловъ, солдаты работали за особую плату (сто рублей ассигнаціями въ годъ за человѣка) въ порту россійско-американской компаніи и имъ жилось дѣйствительно хорошо, но офицерамъ отряда, Глену и Баранову, приходилось плохо. Не имѣя возможности, вслѣдствіе блокады Ситхи союзниками, отправить во время аттестаты на жалованье въ свои части, они пять лѣтъ не получали казеннаго содержанія и жили только на то, что платила имъ, по условію съ правительствомъ, россійско-американская компанія. Казенное же жалованье за пять лѣтъ такъ для нихъ и пропало.

Однообразно тянувшаяся жизнь на Ситхѣ вдругъ оживилась&quot; необычайнымъ происшествіемъ. Въ тѣ времена около самого Ново-Архангельска стояла большая деревня, населенная туземными инородцами, племени колошей, или иначе колюжей.

Солдаты отряда частенько хаживали въ эту деревню, но вскорѣ отношенія между ними и туземцами обострились. Причиной были женщины. Стали возникать ссоры, кончавшіяся иногда и драками, но далѣе дракъ дѣло не шло. Спустя годъ послѣ прибытія отряда, изъ деревни исчезло нѣсколько женщинъ и дѣвушекъ. Увѣренные, что они были похищены солдатами, жители деревни, мстя за оскорбленіе, предательски убили нѣсколькихъ дровосѣковъ отряда. посланныхъ въ лѣсъ. Не смотря на требованіе губернатора Ситхи, адмирала Всеволожскаго, колоши отказались выдать виновныхъ и, чувствуя, что это имъ даромъ не пройдетъ, вышли изъ деревни и заняли миссіонерскую церковь, стоявшую недалеко отъ города. Получивъ извѣстіе объ этомъ, Всеволожскій собралъ гарнизонъ и лично повелъ его къ занятой церкви. Остановясь съ отрядомъ саженяхъ въ ста отъ нея, онъ еще разъ обратился къ мятежникамъ съ требованіемъ выдать убійцъ, но въ отвѣтъ на это требованіе колоши открыли огонь. Тогда, видя, что убѣжденія не дѣйствуютъ, Всеволожскій приказалъ аттаковать церковь. Но это было дѣло не легкое. Церковь стояла на возвышенности, среди совершенно открытой мѣстности, да и колоши были вооружены англійскими штуцерами, между тѣмъ какъ гарнизонъ дрянными кремневыми ружьями. Пришлось привести изъ города орудіе, изъ котораго и стали стрѣлять по церкви. Послѣ нѣсколькихъ выстрѣловъ двери были разбиты, отрядъ бросился въ атаку и началась рѣзня, во время которой былъ тяжело раненъ прапорщикъ Барановъ, убито восемь и ранено двадцать нижнихъ чиновъ. Колоши, не успѣвшіе спастись бѣгствомъ, были почти всѣ перебиты.

Спустя годъ послѣ этого дѣла, прапорщикъ Варановъ былъ награжденъ, по представленію Всеволожскаго, Анною 4-й степени «за храбрость», а двое нижнихъ чиновъ, наиболѣе отличившіеся, георгіевскими крестами.

По окончаніи этой случайной войны, жизнь опять потянулась по старому, тихо и однообразно.

Года черезъ два по прибытіи на Ситху, Гленъ и Варановъ вдругъ совершенно неожиданно получили приказъ о томъ, что они переведены во флотъ мичманами. Это ихъ, конечно, ужасно удивило, но дѣлать было нечего и они не только одѣлись въ морскую форму, но даже усердно принялись за изученіе спеціальныхъ морскихъ предметовъ. Но не долго имъ пришлось быть во флотѣ. Черезъ нѣсколько времени они опять получили приказъ, въ которомъ было сказано, чтобы они носили только морскую форму, но что чины имъ будутъ идти по старому, по пѣхотѣ, а вслѣдъ затѣмъ получено распоряженіе снять и форму. Чѣмъ руководствовалось высшее начальство, переводя ихъ во флотъ, а потомъ заставляя для чего-то носить морскую форму, — такъ и осталось неизвѣстнымъ.

Въ 1859 году, пробывъ пять лѣтъ на Ситхѣ, Гленъ съ частію отряда вернулся на компанейскомъ пароходѣ «Александръ» въ Николаевскъ, откуда нижніе чины были отправлены въ Забайкалье въ свои баталіоны дослуживать сроки, а самъ Гленъ былъ переведенъ въ линейный баталіонъ въ Благовѣщенскъ.

Прапорщикъ Барановъ остался съ остальными людьми въ НовоАрхангельскѣ и умеръ тамъ отъ раны, полученной имъ въ стычкѣ съ колошами.

Гленъ, нынѣ полковникъ, не покинулъ край. въ присоединеніи котораго къ Россіи принималъ такое активное участіе, и командуетъ Уссурійскимъ казачьимъ полубаталіономъ, расположеннымъ въ постѣ Камень-Рыболовъ, Приморской области.

{{right|'''А. Даниловъ.'''}}

{{right|''«Историческій Вѣстникъ», т. 36'', ''№ 1889''}}


{{примечания|title=}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Тег br в параметре ДРУГОЕ]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Длина текста в параметре ДРУГОЕ более 100]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Публицистика 1889 года]]
[[Категория:Мемуары]]
[[Категория:Николай Николаевич Муравьёв-Амурский]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Николаевич Муравьёв-Амурский]]</text>
      <sha1>oyguw68v6c147fzqwtqj4fk24a2lx3s</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Родословие А. С. Пушкина (Муравьев)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1005956</id>
    <revision>
      <id>5743363</id>
      <parentid>5600212</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:36Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Родословие А. C. Пушкина (Муравьев)/ДО]] в [[Родословие А. С. Пушкина (Муравьев)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5600212</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="46954" sha1="7xap9sk77u1h3n51xng3j7fqlsn2ulo" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Михаил Валерианович Муравьёв
| НАЗВАНИЕ              = Родословие А. С. Пушкина
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1899
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{Пушкинский сборник, 1899}} [http://az.lib.ru/m/murawxew_m_w/text_1899_rodoslovie_pushkina_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== М. В. МУРАВЬЕВЪ. ===

=== РОДОСЛОВІЕ А. С. ПУШКИНА. ===
{{right|Восхвалимъ оубо мужи славны и отцы наша въ бытіи.&lt;br&gt;
сир. мд; а.}}

Александръ Сергѣевичъ Пушкинъ находилъ, что «гордиться славою своихъ предковъ по только можно, но и должно, и что, не уважать оной, есть постыдное малодушіе». Предкамъ своимъ поэтъ посвятилъ небольшую статью: «Родословная Пушкиныхъ и Ганнибаловъ», генетическая связь съ нею видна въ стихотвореніи: «Моя родословная или русскій мѣщанинъ» (1830 г.). Тотъ же взглядъ уваженія родовыхъ традицій развивается имъ въ другомъ позднѣйшемъ стихотворномъ отрывкѣ: «Родословная моего героя» (1833 г.).

{{right|''М. М.''}}

С-цо Малыя Теребони.

1899 г. 2І марта.

==== I. ====

1 '''Ратша (Ростиславъ-Стефанъ)''', прибылъ «изъ нѣмецъ» въ Новгородъ; тіунъ князя ВсеволодаОлиговича; въ 1116 г. кіевляне разграбили его дворъ.

==== II. ====

2 '''Якунъ (Михаилъ) Ратшичъ''', посадникь новгородскій; въ монашествѣ Митрофанъ, ум. 1206.

==== III. ====

3 '''Алекса (Гориславъ) Якуновичъ''', новгородскій бояринъ; въ монашествѣ Варлаамъ, чудотворецъ новгородскій; въ 1191 г. основалъ Хутынскій монастырь; ум. 1243 (или 1265 г.).

==== IV. ====

4 '''Гавріилъ Алексинъ''', бояринъ при Александрѣ Невскомъ; прославился въ Невской битвѣ 15 іюля 1240 г.; убитъ 1241 г. не старымъ.

==== V. ====

5 '''Иванъ Гавріиловичъ Морхиня'''.

==== VI. ====

6 '''Александръ Ивановичъ'''.

==== VII. ====

7 '''Григорій Александровичъ Пушка''', родоначальникъ Пушкиныхъ.

==== VIII. ====

8 Александръ Григорьевичъ.

9 Никита Григорьевичъ.

10 Василій Григор. Улита.

11 Ѳедоръ Григор. Товарокъ, бояринъ, родоначальникъ угасшаго рода Товарковыхъ.

12 '''Константинъ Григорьевичъ'''.

13 Андрей Григор.

14 Иванъ Григор.

==== IX. ====

15 Василій Александровичъ.

16 Матвѣи Александр.

17 Иванъ Никитичъ Курчь, родоначальникъ угасшаго рода Кучевыхъ.

18 Никита Никитичъ.

19 Василій Никит.

20 Полуектъ Никит.

21 Григоріи Никит.

22 Тимофей Никит.

23 Иванъ Никит. Булыга.

24 Константинъ Никит.

25 Михаилъ Никит. Рожонъ, родоначальникъ Рожновыхъ.

26 Григорій Васильев.

27 Тимофей Васильев.

28 '''Гавріилъ Константиновичъ'''.

==== X. ====

29 Василій Васильевичъ.

30 Игнатій Васильевичъ не помѣщенъ въ Вотской пятинѣ; въ 1500 г. владѣлъ въ Сабельскомъ погостѣ, дд.: Несушъ, Закаменка, Рдицы, Хвостецъ, Колюгея, Пиняга, ІІзбищо, Черлено, Вежища и въ Передольскомъ погостѣ, дд.: Столбецъ, Бахорино и Нѣгович и и владѣлъ съ другими помѣщиками въ Собельскомъ погостѣ, дд.: Заозерье въ Хлаповѣ и Кореновичи. А всего за нимъ 58 людей и 42 обжи.

31 Михаилъ Васильев.

32 Василій Константны., въ 1498 г. владѣлъ въ Шелонской пятинѣ, въ Опотьцкомъ погостѣ, дд.: Демешкино&quot; Песребыци, Кошелекъ, Защилье, Каменка, Почаниво, Заболотье; всего 17 обежъ съ 14 дворами и 19 людьми. Самъ жилъ въ Демешкинѣ и имѣлъ 2 слугъ. Кромѣ того, владѣлъ въ Высокотородскомъ уѣздѣ, въ Никольскомъ погостѣ — волосткою.

33 Михаилъ Тимоф. Муса, родоначальникъ Мусиныхъ-Пушкиныхъ.

31 Иванъ Тимоф. Кологривъ, родоначальникъ Кологривовыхъ Поводовыхъ.

35 Андрей Тимоф.

36 Истома Тимоф.

37 Алексѣй Тимоф.

38 Степанъ Тимоф.

39 Кауръ Тимоф,

40 Василій Тимоф. Слѣпецъ, въ 1495 г. сопутствовалъ великой княжнѣ Еленѣ Іоанновнѣ въ Литву; въ 1527 г. намѣстникъ гомейскій.

41 Иванъ Гавріиловичъ.

==== XI. ====

42 Василій Васильевичъ.

43 Иванъ Васильев.

44 Захарій Васильев.

45 Алексѣи Игнатьев. Шарапъ, родоначальникъ угасшаго рода Шараповыхъ.

46 Алексѣй Игнатьев. Бояринецъ, родонач. угасшаго рода Боярцовыхъ.

47 Ѳедоръ Истомичь.

48 Дмитріи Истом. Трегубъ.

49 Александръ Истом.

50 Леонтій Алексѣевичъ.

51 Василій Алексѣев., 1532 г. ѣздилъ посломъ въ Казань.

52 Иванъ Алексѣев. Бобрище, родонач. Вобрищсвыхъ-Пушки37

ныхъ.

53 Матвѣй Алексѣев.

54 Ѳедоръ Степанов. Шаферикъ, родонач. Шафериковыхъ-Пушкиныхъ.

55 Иванъ Степан.

56 Матвѣи Степан.

57 Иванъ Кауровичъ.

58 Ѳедоръ Иванов.

59 Иванъ Ивановичъ, бояринъ новгородскій; въ 1514 г. въ Новгородѣ заключилъ договоръ съ ганзейскими купцами.

60 Александръ Ив.

61 Семенъ Ив.

62 '''Михаилъ Ивановичъ.'''

==== XII. ====

63 Ѳедоръ Васильевичъ.

64 Владиміръ Васильев.

65 Матвѣй Васильев.

66 Михаилъ Ѳедоров.

67 Григорій Иванов.

68 Елизарій Александр.

69 Тимофей Александр.

70 Ѳедоръ Александр.

71 Иванъ Александр.

72 Андрей Александр.

73 '''Семенъ Михаиловичъ'''.

74 Степанъ Михаилов.

==== XIII. ====

75 Иванъ Владиміров. Замыцкій, родон. Замыцкихъ и угасшаго рода Застолбскихъ.

76 Евстафій Михайлов., думный дворянинъ; въ 1581 г. съ думнымъ дворян. Писемскимъ ѣздили послами къ Стефану Баторію для переговоровъ о мирѣ, который не состоялся; въ 1592 г. участвовалъ въ переговорахъ со шведами на р. Наровѣ; 18 мая 1595 г. онъ и кн. Туренинъ заключили со шведами Тевзинскіи миръ, по коему Россіи возвращена Корела; въ томъ же году посланъ въ Астрахань производить слѣдствіе по дѣлу отравленія крымскаго царевича Мурата Гирея; намѣстникъ муромскій; воевода въ Тобольскѣ 1601—2; ум. 1602 г.

77 Иванъ большой Михаилов., ловчій 1574—83; при царѣ Шуйскомъ и въ междуцарствіи думный дворянинъ; 1591 воевода астраханскій; ум. 1612 въ битвѣ (по «боярскому списку» И. Н. Лихачева ум. не позже 1611 г.).

78 Никита Михаилов., 1603—1605 гг. воевода въ Тобольскѣ; 1613 воевода въ Холмогорахъ; участвовалъ въ избраніи на царство Михаила Романова; окольничій 1622; ум. 1622.

79 Леонтій Михаилов., убитъ въ 1605 г. подъ Кромами.

80 Иванъ меньшой Михаилов., въ 1611 г. на службѣ въ Корелѣ; участвовалъ въ избраніи на царство Михаила Романова.

81 Григорій Григорьев., воевода вологодскій 1611(?) — 1614.

82 Иванъ Григорьев., 1611 г. стольникъ; участвовалъ въ избраніи на царство Михаила Романова.

83 Гавріилъ Григорьевичъ, 1601—2 гг. голова въ Пелымѣ; 1 іюня 1604 г. съ Наумомъ Плещеевымъ ѣздилъ въ Красное Село, гдѣ читалъ грамоту отъ Лжедмитрія; сокольничій; думный дворянинъ 1611; ум. монахомъ 1638 г.

84 Матвѣи Ѳедоров.

85 Ѳедоръ Семенов., воевода въ Тарѣ 1601—2 гг.; участвовалъ въ избраніи на царство Михаила Романова.

86 Тимофей Семеновичъ.

==== XIV. ====

87 Алексѣй Евстафьев.

88 Михаилъ Евстафьев., участвов. въ избраніи на царство Михаила Романова.

89 Иванъ Евстафьев., стольникъ 1611 г.

90 Никита Евстафьев., воевода въ Сургутѣ 1625—26 гг.

91 Афанасій Иванов.

92 Иванъ Иванов., воевода верхотурскій 1619—22 (вѣроятно онъ же съ кн. Ив. Бор. Ромодановскимъ около 1562 г. участвовалъ въ составленіи переяславскихъ переписныхъ книгъ).

93 Борисъ Иванов., 1611 г. стольникъ, впослѣдствіи окольничій; съ 21 янв. 1635—1638 гг. воевода въ Мангазеѣ; въ 1617 г. вѣдалъ Разбойнымъ приказомъ; въ 1619 г. посланъ въ Стокгольмъ, гдѣ заключилъ знаменитый договоръ о выкупѣ перебѣжчиковъ, который былъ поводомъ къ возмущенію во Псковѣ; въ 1654 г. воевода двинскій, съ титуломъ намѣстника брянскаго.

91 Михаилъ Никитичъ.

95 Иванъ Никит., 1611 стольникъ; воевода: въ Мангазеѣ 1623—21, въ Казани 1615; въ Пелымѣ 1619—51.

96 Даніила, Никит.

97 Василій Никит., воевода: на Ленѣ 1611, въ Якутскѣ 1615—49; ум. въ Якутскѣ 1649.

98 Борись Григорьев., 1611 стольникъ; 1626 воевода большого полка.

99 Ивана, Григорьев.

100 Григорій Гавриловича, думный дворянинъ; въ 1613 съ бояриномъ кн. Алекс. Мих. Львовымъ, и дьякомъ, Волошениновымъ посланъ въ Польшу для переговоровъ о самозванцахъ, размежеваніи и царскомъ титулѣ. За удачные переговоры пожалованъ окольничимъ; въ мартѣ 1646 г. Григ. Гавр. и казначей Богданъ Дубровскій заключили со Швеціей договоръ, подтверждающій Столбовскій; въ 1650 г. съ братомъ (№ 101 росписи) и дьякомъ Гавр. Леонтьевымъ ѣздилъ посломъ въ Польшу; 1654 оружейничій и намѣстникъ нижегородскій; бояринъ; ум. 1657 г.

101 Степанъ Гаврилов., окольничій; въ 1650 г. ѣздилъ съ братомъ (№ 100 росписи) посломъ въ Польшу, ум. 1656.

102 Ѳедоръ Ѳедоров., участи. въ избраніи на царство Михаила Романова; 1620—22 воевода въ Тарѣ; 1626 судья Помѣстнаго Приказа.

103 Иванъ Ѳедоров.

104 Григорій Тимоф.

105 Воинъ Тимоф., воевода въ Березовѣ 1629—30 гг.

106 Петръ Тимофеевичъ, въ 1621 г. воевода въ сторожевомъ полку; воевода въ Пронскѣ; воевода въ Тюмени 1627—28.

107 Ѳедоръ Тимоф., участвовалъ въ избраніи на царство Михаила Романова.

==== XV. ====

108 Петръ Михаилов., дьякъ 1655; стольникъ и воевода олонецкій 1657.

109 Иванъ Никит.

110 Никита Борисов., р. 4 окт. 1619 г., ум. 18 янв. 1715 инокомъ (Нифонтъ) Троицко-Сергіевской лавры; завоеводчикъстольникъ въ крымскомъ походѣ 1687 г.

111 Андрей Иванов.

112 Иванъ Борисов., стольникъ (?); ж. N. Ивановна Полозова (?).

113 Ѳедоръ Иванов., стольникъ въ 1611 г. (?).

114 Матвѣи Степанов.&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;), въ 1660 г. стольникъ, отъ имени царя велъ переговоры съ Никономъ объ избраніи новаго патріарха; въ 1668 г. окольничій; воевода: астраханскій 1679, смоленскій 1683, азовскій съ 19 февраля 1695 г.; вызвалъ гнѣвъ Петра Великаго, сопротивленіемъ къ посылкѣ своихъ дѣтей заграницу; бояринъ; въ 1697 г. участвовалъ въ стрѣлецкомъ заговорѣ Цыклера и Соковнина, лишенъ боярства и сосланъ съ внукомъ своимъ (№ 127 росписи) въ Енисейскъ, гдѣ и ум. 1706.

115 Яковъ Степанов., окольничій 1686; бояринъ 1691. Дарья Степанов., ум. 1663 за Никит. Иванов. Шереметевымъ.

116 Иванъ Ѳедоров., стольникъ и воевода тобольскій 1673—76; воевода верхотурскій 1670—78; окольничій съ 1682; воевода черниговскій; одинъ изъ семи членовъ Верховнаго правленія въ малолѣтствѣ царей Іоанна и Петра; ум. послѣ 1715 г.

117 Никита Воинов.

118 Петръ Петровичъ, стольникъ; судья Владимірскаго суднаго приказа 1678; похор. въ Москвѣ, въ хр. Вознесенія Господня.

==== XVI. ====

119 Михаилъ Петров.

120 Афанасій Никитичъ.

121 Ѳедоръ Матвѣев., стольникъ; участвовалъ въ стрѣлецкомъ заговорѣ 1697 г. Циклера и Соковнппа. Казненъ 4 марта 1697 г. ж. дочь окольничаго Алексѣя Соковнина&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;).

122 Иванъ Иванов.

123 Ѳедоръ Иванов.

124 Петръ Петровичъ, р. 1644, ум. 12 февр. 1692 г.; стольникъ; похороненъ въ Москвѣ, въ цр. Вознесенія Господня. ж. Анастасія Афанасьевна, N.

125 Ѳедоръ Петров.

==== XVII. ====

126 Алексѣй Михайлов., т. с., сенаторъ; въ 1746 г. посланникъ при датскомъ дворѣ (дипломатическая его дѣятельность совершенію ничтожна); губернаторъ въ Воронежѣ, по обвиненію въ лихоимствѣ и грабительствѣ въ 1758 г. противъ него возбуждено слѣдствіе, прекращенное Петромъ III, при вступленіи его на престолъ. ж. Марія Михаилов. Салтыкова, р. 24 мая 1710 г., ум. 18 мая 1785 г. 119

127 Ѳедоръ Ѳедоров., в-ь 1697 г. съ дѣдомъ (№ 111 росписи) сосланъ въ Енисейскъ.

Евдокія Ѳедоров., за Безобразовымъ.

Параскева Ѳедоров., за Дорошенко.

Екатерина Ѳедоров., за кн. Петромъ Констант. Щербатовымъ.

Елена Ѳедор., за Грибоѣдовымъ.

128 Иванъ Петров.

129 Леонтій Петров.

130 Александръ Петровичъ, ум. очень молодымъ; ж. Евдокія Ивановна Головина, зарѣзана своимъ мужемъ &lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;).

131 Ѳедоръ Петровичъ.

Василиса Петров., за Собакинымъ.

==== XVIII. ====

132 Михаилъ Алексѣев., кол. сов.; членъ мануфактуръ-коллегіи; за поддѣлку штемпелей и ассигнацій въ 1772 г. сосланъ въ Тобольскъ, гдѣ сотрудничалъ въ «Иртышѣ, превращающемся въ Ипокрену». ж. кн. Наталья Абрамовна Волконская (она послѣдовала за нимъ въ Сибирь)&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;).

133 Сергѣй Алексѣев., капитанъ; въ 1772 за поддѣлку штемпелей и ассигнацій приговоренъ къ вѣчному заточенію.

134 Левъ Александровичъ, р. 17 февр. 1723 г., ум. 25 окт. 1790 г.; артиллеріи полковникъ, при вступленіи на престолъ Екатерины II въ 1762 г. посаженъ въ крѣпость, гдѣ провелъ 2 года. ж. 1 бр. Марія Матвѣев. Воейкова (отъ этого брака 3 сына): 2 бр. Ольга Вас. Чичерина, р. 5 іюня 1737 г., ум. 2 окт. 1802 г. (отъ этого брака 2 сына и 2 дочери).

135 Алексѣй Ѳедоровичъ, тамбовскій воевода (?); ж. Сарра Юрьевна Ржевская. 131

==== XIX. ====

136 Алексѣй Михаиловичъ, ум. 25 мая 1825 г.; д. с. с., непремѣнный членъ мастерской оружейной палаты; дѣйствительный камергеръ; писатель и переводчикъ. ж. Елена Григорьевна N., ум. послѣ 1828 г.

Екатерина Михаилов.

Варвара Михайлов., ум. 1854 г. д. т. с. кн. Серг. Ив. Гагаринымъ.

137 Николай Львов., ум. 1822; полковникъ. ж. Анна Васильевна Измайлова, р. 1754, ум. 1827.

138 Петръ Львов., ум. 15 мая 1825; подполковникъ. ж. Казанская.

139 Александръ Львов.

140 Сергѣй Львовичъ, ум. послѣ 1837 г.; началъ службу въ измайловскомъ полку, статск. сов.; масонъ; владѣлъ: пм. Болдино, Лукояновскаго у. съ 1500 душами и Захарьино, Бронницкаго у. ж. Надежда Осиповна Ганнибалъ,; 134 ум. 1836, владѣла с-цомъ Михайловскимъ (Зуево), Опочецкаго у.

141 Василіи Львов., р. 27 апр. 1770, ум. 20 авг. 1830 г.; недолго служилъ въ измайловскомъ полку; писатель; членъ общества «Арзамасъ» &lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;).

Анна Львов.

Елисавета Львов., за Мати. Михаилов. Солнцевымъ.

142 Юрій Алексѣев., ж. Рахманинова.

143 Михаилъ Алексѣев., ж. Анна Андр. Мижукова; Марія Алексѣевна, ум. 1818 г.; за генералъ-поручикомъ Осипомъ (Януаріемъ) Аврамовичемъ Ганнибалъх с&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, р. 20 іюня 1744 г., ум. 12 окт. 1807 (или 1806 г.); (ихъ дочь за № 140 росписи).

==== XX. ====

144 Иванъ Алексѣев., въ 1823 г. выпущенъ въ св. Е. В. пок вартирмейстерской части изъ московск. учебн. заведенія для Колонновожатыхъ; ж. 1 бр. Татіана Ефимов. Ренкевичъ; 2 бр. гр. Софія Владимір. Васильева, р. 1807, ум. 14 марта 1844 г. (отъ 2 брака нѣсколько человѣкъ дѣтей).

Ольга Алексѣев., за греческимъ полковникомъ Орфано (онъ перешелъ въ русское подданство).

Параскева Алексѣев.

Наталія Алексѣев., за медынскимъ помѣщик. маіор. Александр. Александр. Челищевымъ, р. 1707, ум. 1871 г.

Фанни Алексѣев.

Ольга Сергѣев., р. 1798 г&quot; за д. с. с. Никол. Иванов. Павлищевымъ.

145 Александръ Сергѣевичъ, род. 26 мая 1799 г., въ Москвѣ; ум. 29 января 1837, въ Петербургѣ, смертельно раненъ 27 янв. на дуэли съ бар. Георгіемъ Геккерномъ-Дантесомъ); поэтъ. ж. съ 18 февр. 1831 г. Наталія Николаевна Гончарова, р. 27авг. 1812, ум. 26 ноября 1863 г. (она во 2 бр. за генер.-адъютант. Петромъ Петров.

Ланскимъ, ум. 1877 г.). ] 140

146 Николай Сергѣев., р. 1802, ум. 1807.

147 Левъ Сергѣев., род. 1806, ум. 19 іюля 1852; воспитывался въ

Царскосельскомъ лицеѣ. Въ 1842 г. маіоръ нижегородскаго драгунск. полка; затѣмъ служилъ въ финляндскомъ драг. полку; участвовалъ въ кампаніяхъ: персидской 1826—28 гг. и турецкой 1828—29 гг. Потомъ членъ одесской портовой таможни. ж. Елисав. Александр. Загряжская.)

148 Александръ Юрьевичъ, р. 1779 г., ж. Молчанова.

149 Михаилъ Юрьевичъ.

150 Алексѣй Михайлов., р. 1792, ум. 1820.

==== XXI. ====

151 Александръ Александр., р. 6 іюня 1833 г.; генералъ-лейтенанть; почетный опекунъ. ж. 1 бр. Софія Александровна Ланская; 2 бр. Марія Александровна Павлова.

152 Григоріи Александр., р. 14 мая 1835; отставной гвардіи полковникъ. ж. Варвара Алексѣевна Мельникова.

Марія Александр., род. 18 мая 1832 г.; за Леонидомъ Ник. Гартунгъ.

Наталія Александр., р. 23 мая 1836 г.; въ 1 бр. за флигель-адъютантомъ полковник. Мих. Леонтьев. Дуббельтъ (они развелись); во 2 бр. (морганатическомъ) съ 13 іюля 1868 г., за принцемъ Николаемъ Нассаускимъ; 10 авг. 1868 г. получила съ потомствомъ титулъ графини Мерепбергь (княжество Вальденъ).

153 Анатолій Львов., р. 17 марта 1846; колл. асс.; былъ въ Лукояновскомъ у.: мировымъ посредникомъ, предсѣд. уѣздн. земск. управы, членомъ уѣздн. по крестьянск. дѣламъ присут., земскимъ начальникомъ, уѣздн. предв. дворянства. Владѣлъ при селахъ: Чуфаровѣ, Александровкѣ и Абрамовѣ, Лукояновскаго у., 463 дес. ж. Ольга Александр. Александрова, ум.

Ольга Львов.

Марія Львов.

==== XXII. ====

154 Александръ Александровичъ, р. 3 окт. 1863 г.; колл. асс.; земскій начальникъ въ Богородскомъ у.; богородскій уѣздн. предв. дворянства. ж. Ольга Николаевна Рѣшетова.

155 Григорій Александр., род. 15 сент. 1868 г.; поручикъ л.-гв. 2 стрѣлковаго батальона.

156 Сергѣй Александр., р. 9 іюня 1878, ум. 21 авг. 1898 г. холостымъ. Корнетъ 3 сумскаго драгунскаго полка.

157 Николай Александр., р. 3 апр. 1885 г.

158 Петръ Александр., ум. младенцемъ.

Наталія Александр., род. 6 авг. 1858; за мировымъ судьею

Павломъ Аркадьевичемъ Воронцовымъ Вельяминовымъ.

Марія Александр., р. 4 іюля 1862; за земскимъ начальникомъ Николаемъ Владимір. Быковымъ.

Ольга Александр., р. 28 ноября 1864; за Ник. Ник. Павловымъ.

Софія Александр., ум. младенцемъ.

Анна Александр., род. 27 апр. 1867 г.; фрейлина вел. княг. Милицы Николаевны.

Надежда Александр., р. 10 ноября 1871 г.

Вѣра Александр., р. 19 дек. 1872 г.

Елена Александр., р. 16 авг. 1890 г.!

159 Левъ Анатоліев., р. 7 іюня 1870; 1892 г. корнетъ митавскаго драг. полка; 1893 корнетъ гродненскаго гусарскаго полка; поручикъ; земскій начальникъ въ Лукояновскомъ у. съ 1896 г. ж. Александра Николаев. Добролюбова; владѣлъ при селахъ Большомъ Болдинѣ и Пекшенѣ, Лукояновск. у., 886 дес.

Вѣра Анатоліев., р. 27 мая 1871 г.

Александръ Анатоліев., р. 30 дек. 1872.

160 Надежда Анатоліев., р. 30 іюля 1875 г.

Въ роспись не вошли слѣдующіе Пушкины:

1) Упоминаемые въ писцовой книгѣ Вотской пятины Самсона Дмитріева 1582 г. &quot;въ Сабельскомъ погостѣ… Булгаковское да Курбатовское да Микитинское помѣстье Игнатьевыхъ дѣтей Пушкина, пустошь, что была деревня Лобожа, а въ ней 3 мѣста дворовыхъ крестьянской пашни, лѣсомъ поросло нятдесятъ четь вполѣ, а вдву по томужъ, сѣна восемдесять копенъ впустѣ 5 обежъ. (Вѣроятно дѣти № 30 росписи).

2) Упоминаемый въ писцовой книгѣ Шелонской пятины 1498 г. Степанъ Пушкинъ съ дѣтьми: они владѣли: а) въ Опотьцкомъ погостѣ:

1) съ Ив. и Кузьм. Яковлев. Косицкими и Ив. Татищевымъ въ деревняхъ Невадино и Боровичи; 2) съ Ив. Татищевымъ д. Теребутици и

3) д. Райци и д. Подолжицы; б) въ Дубровенскомъ погостѣ: 1) д. Липовицы, Задубровье, Ожогово, Пяттино, 2) съ Ив. Татищевымъ д. Волугя и Кляново и 3) съ Ив. Чоглоковымъ, Ник. Есюковымъ и своеземцемъ Ив. Алекс. Падиногою дд. Вязно, Тачищо, Высотцкое, Подолъ и Кустерекъ.

Всего за Степ. Пушкинымъ съ дѣтьми 30 дворовъ, а людей 39 (Степанъ И. — вѣроятно № 38 росписи).

3) Въ 1539 г. въ Шелонской пятинѣ Ив. Пушкинъ владѣлъ съ 2 братьями Шишкиными въ д. Кляновѣ (вѣроятно № 55 росписи).

4) Въ 1539 г. жена Михаила Пушкина, Марія, имѣла съ 2 братьями Шишкиными д. Лунь Шелонской пятины Михайловскаго погоста.

5) Въ 1582 г. въ Павскомъ погостѣ Шелонской пятины за злобою Иванов. Пушкинымъ была усадьба на погостѣ — (1—5 см въ писц. книгахъ изд. археографич. ком.).

6) Въ 1499 г. въ Локотцкомъ погостѣ Деревской пятины «князь велики пожаловалъ Михайловыхъ дѣтей Пушкина: Ивашка, да Гридю, да Тишицю, да Гридю-жъ за Микиѳорина придалъ имъ къ старому ихъ помѣстью. А подѣлиться ими тѣми обжами промежъ себя самимъ: Ивашку G обежъ, и Гридѣ 6 обежъ, а Тишицѣ 8 обежъ, да Гридицѣ-жъ 7 обежъ, а Микиѳорину пол-семь обжы» (Неволины. Пятины 215).

7) Тихоміръ Юрьевичъ И., новгородскій сынъ боярскій, убить 2 окт. 1552 г. при взятіи Казани.

8) Евстафій П., письменный голова въ Тобольскѣ въ 1601—2 (м. б. не письмен. голова, а воевода № 76 росписи).

9) Михаилъ П., воевода Устюгинскій 1611.

10) Евсевій Силичъ II., стольникъ; съ 1685 г. ж. Анна Ѳедор. Рыкунова (она въ 1 бр. за Вас. Гавр. Лаптевымъ, во 2 бр. за жильцомъ рейтарскаго строя, бѣжецкимъ помѣщикомъ Яковомь-Ульніюмъ Рыкачевымъ и въ 3 бр. за Е. С. Пушкинымъ).

11) Сила Ѳедоров. И., съ 13 января 1695 г., ж. Мавра Адріановна Суворова.

12) Никита Ив. И., воевода тобольскій 1671 г.

13) Савлупъ И. и кн. Вас. Мих. Мосальскій-Колъцовъ поставили Матазейскій острогъ и были тамъ воеводами 1601—2 г.

11) Матвѣй Ѳедор. II., дворянинъ, упоминается въ боярскомъ спискѣ 1611 (изд. И. И. Лихачева).

15) Ефимъ П., 1707 г. прапорщикъ Преображенскаго полка.

666

М. В. МУРАВЬЕВЪ.

16) Никита II., въ 1708 г., его жена написала подметное письмо о неисполненіи Петровыхъ нововведеній (Соловьевъ, послѣди, изд. на 4 стр. 26—27).

17) Никита П., воевода Волподскій въ 1608 г. присягаетъ Тушинскому царю. (Солов., послѣди, изд., т. 2, стр. 863).

18) Иванъ II., въ 1613 началъ подъ Орломъ битву противъ Лисовскаго (не No ли 77 росписи).

19) Венедикта Даниловна П., игуменья Троицкаго монастыря въ г. Колязинѣ съ 1709—1731 г.

20) Петръ П., въ 1713 г. въ числѣ молодыхъ дворянъ «для изученія новшацкой науки» посланъ въ Амстердамъ.

21) Никита П., мичманъ 1752.

22) П., поручикъ, въ 1752 г. дѣло о его бракѣ въ синодѣ.

23) Вслѣдствіе волненія заводскихъ крестьянъ въ Воронежской г. Екатерина Великая нарядила комиссію изъ Петра Панина, Николая Муравьева, кн. Вяземскаго, Шлаттера и Аполлона Пушкина, относительно заводовъ и приписанныхъ къ нимъ крестьянъ.

24) Любимъ Ив. П., бригадиръ, ж. Марія Яковл. Ушакова.

25) Ѳедоръ Алекс. П., д. с. с. (1800); воронежскій гражданскій губернаторъ 1801—2; въ службѣ съ 1762.

26) П., генер.-маіоръ, командиръ рижскаго драг. полка (1800).

27) Михаилъ П., въ 1761 г. изъ полковыхъ сержантовъ Преображенскаго полка произведенъ въ офицеры (не No ли 132 росписи?).

28) П., изъ пажескаго корпуса въ 1809 г. поручикомъ въ мушкатерскій гр. Аракчеева полкъ; въ 1810 г. переведенъ въ св. Е. В. по квартирмейстерской части.

29) П., ж. Софія Александр. Ланская (серед. XIX в.).

30) П., ж. Елисавета Ив. Змѣева (серед. XIX в.).

31) Александра Ив. П., за ксн. Николаемъ Петров. Черносвитовымъ, помѣщ. Веневск. у. (1898 г.).

32) Никифоръ Изотичъ П., р. 1758, ум. 14 окт. 1831, д. с. с., членъ кабинета, смотритель каменноостровскаго дворца; ж. Евпраксія Аристарховна Кашкина, р. 1765.

33) Анна Изотовна П. (сестра № 32), ум. 1835; съ 24 окт. 1798 г. за контръ-адмираломъ Мати. Михаилов. Муравьевымъ, р. 1762, ум. 1823.

34) Андрей Никифор. П. (сынъ № 32), полковникъ, авторъ «Записокъ о воен. укрѣпленіи» изд. въ 1825 г. по Высоч. повелѣнію.

35) Екатерина Никифор. П. (дочь № 32) съ 16 авг. 1822, за кол. сов. Николаемъ Васильев. Хвостовымъ, р. 9 мая 1793, ум. 1837.

=== ПРИМѢЧАНІЯ. ===
1) По знатности Пушкины принадлежали къ второразрядной аристократіи, имѣвшей въ XVII в. право на полученіе чина окольничаго, минуя низшія чины; такихъ родовъ было 15. Къ перворазрядной аристократіи принадлежало 16 родовъ, представители коихъ имѣли право быть пожалованными прямо въ бояре.

Очень любопытно для характеристики Матвѣя Степановича Пушкина его мѣстничество съ бояриномъ Афанасьемъ Ординъ-Нащокинымъ, когда Мати. Степ. былъ только стольникомъ. Ну шкинъ не хотѣлъ ѣхать за польскими послами, переговоры съ которыми велѣно вести Нащокину. Царь посадилъ Пушкина въ тюрьму и велѣлъ ему сказать: «что ему съ Нащокинымъ быть можно, и если не будетъ, то вотчины и помѣстья отнимутъ»; Пушкинъ отвѣчалъ: «отнюдь не бывать, хотя вели, государь, казнить смертью, Нащокинъ передо мною человѣкъ молодой и не родословный». Пушкинъ настоялъ на своемъ — не былъ у пословъ приставомъ, сказавшись больнымъ. (Соловьевъ, т. III, стр. 681—2).

2) Алексѣй Соковнинъ и его родныя сестры Ѳедора Морозова и княгиня Авдотья Урусова были знаменитые въ свое время раскольники.

3) А. С. Пушкинъ въ своей статьѣ: «Родословная Пушкиныхъ и Ганнибаловъ» говорить, что его пробабка была графиня Головина, младшая дочь 1-го андреевскаго кавалера. Но 1-го андреевскаго кавалера звали не Иваномъ, а Ѳедоромъ Головинымъ. Извѣстіе о смерти пробабки поэта взято изъ той же статьи.

4) Поддѣлка ассигнацій братьями Пушкиными была одна изъ первыхъ. Екатерина II принимала личное участіе въ розыскахъ по этому дѣлу. Императрица приняла участіе въ судьбѣ Н. А. Пушкиной — 11-го октября 1772 г., она писала кн. Михаилу Николаевичу Волконскому: «Есть ли жена бывшаго Михаила Пушкина станетъ просить дозволснія ѣхать съ нимъ въ ссылку, то въ ономъ не вижу препятствія, но многіе есть примѣры, что женамъ такихъ безчастныхъ дозволено было съ ними ѣхать». Н. А. Пушкина, уѣзжая къ мужу въ Тобольскъ, оставила своего малолѣтняго сына на рукахъ своей пріятельницы Прасковьи Владиміровны Мелиссино, рожден. кн. Долгоруковой. Время ссылки М. А. Пушкина въ Тобольскѣ совпадаетъ со временемъ ссыльнаго житья (1787—1802) тамъ же извѣстнаго стихотворца и журналиста Папкратія Платоновича Сумарокова, род. 14-го октября 1765 г. ум. 1-го марта 1814 г., сосланнаго тоже за поддѣлку ассигнацій. Перу М. А. Пушкина принадлежитъ стихотвореніе, написанное въ отвѣтъ на стихотвореніе Николаева «На смерть г.-м. кн. Сергѣя Абрамовича Волконскаго». Приводимъ его цѣликомъ.

Чрезъ горы, чрезъ лѣса, чрезъ рѣки и стремнины,

Въ полночный льдистый край, гдѣ жизнь влачу стоня,

Плачевныхъ дней моихъ гдѣ скоро жду кончины.

Твой безподобный гласъ достигнулъ до меня.

Почтенный человѣкъ и другъ нелицемѣрный!

О другъ Волковскаго! внемли словамъ моимъ!

Стѣсненный горестью, бѣдами удрученный,

Мой духъ днесь возбужденъ сталъ подвигомъ твоимъ.

Коль гласъ преступника вниманіи достоинъ,

Прими признательность изъ нѣдръ души моей!..

Супругой я призрѣнъ… я ею успокоенъ…

Я ей дышу!… И ты берешь участье въ ней!

Ахъ! чѣмъ воздамъ тебѣ?.. Но мнѣ ли то удобно,

Чтобъ добродѣтели достойно мзду воздать!

Раскаянье одно преступнику лишь сродно:

Стенать есть часть его; а долгъ его — молчать.

(Пам. книжка Тобольск. губ. на 1884 г., стр. 317).

5) В. Л. Пушкинъ принадлежалъ къ стихотворной школѣ, основанной Карамзинымъ и Дмитріевымъ. Дарованіе его было не велико, но несомнѣнно. Слогъ его пріятенъ и свободенъ. Произведенія его отличаются вкусомъ, что В. Л. выставлялъ главнымъ ихъ достоинствомъ («вкусъ варварскій гоню и ненавижу»). Онъ сотрудничалъ въ «Аонидахъ». Письма его изъ заграницы къ Карамзину помѣщены въ «Вѣстникѣ Европы» 1803 г. № 14 и 20. Онъ перевелъ на французскій языкъ нѣсколько русскихъ народныхъ пѣсенъ («Archives littéraires» или «Mercure de France» въ 1803 или 1804 г.). Перевелъ съ англійскаго нѣсколько отрывковъ изъ Томсоновой поэмы «Четыре времени года». Стихотворенія его (посланія, элегіи, басни, мадригалы, эпиграммы) изданы въ 1822 г. Въ 1829 г. въ «Подснѣжникѣ» и «Сѣверныхъ Цвѣтахъ» напечатаны 2 главы стихотворной повѣсти: «Капитанъ Храбровъ». Въ 1827 г. въ «Литер. Музеумѣ» помѣщена его статья: «Замѣчанія о людяхъ и обществѣ». Наиболѣе выдающееся его сочиненіе — это стихотвореніе: «Опасный сосѣдъ», имѣвшее 5 изданій.

6) О. А. Ганнибалъ, при жизни жены, женился на вдовѣ капитана У. Е. Толстой. По Высочайшей резолюціи 1784 г. онъ разведенъ съ Толстой, и утвержденъ 1-й бракъ. Онъ владѣлъ с-цмъ Михайловскимъ Опочецкаго у. и с-цмъ Кобрино Петербургской губ. (Петергофскаго у.).

7) Дантесъ, съ 1836 г. ж. Екатерина Николаевна Гончарова, сестра Натальи Николаевны Пушкиной. Ихъ отецъ Николаи Афанасьевичъ Гончаровъ ум. умалишеннымъ, былъ ж. на Кат. Ив. Загряжской.

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-заголовками]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Справочная]]
[[Категория:Михаил Валерианович Муравьёв]]
[[Категория:Литература 1899 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Михаил Валерианович Муравьев]]
[[Категория:Пушкин]]</text>
      <sha1>7xap9sk77u1h3n51xng3j7fqlsn2ulo</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Рапорт о «Полном собрании сочинений» Н. М. Языкова (Гончаров)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1006364</id>
    <revision>
      <id>5743360</id>
      <parentid>5342373</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:32Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Рапорт о «Полном собрании сочинений» Н. M. Языкова (Гончаров)]] в [[Рапорт о «Полном собрании сочинений» Н. М. Языкова (Гончаров)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5342373</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="12047" sha1="k7wtssk4ngh9mkypuza50lnvjixgrty" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Иван Александрович Гончаров
| НАЗВАНИЕ              = Рапорт о &quot;Полном собрании сочинений&quot; Н. М. Языкова
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1856
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/g/goncharow_i_a/text_1856_yazykov.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
И. А. Гончаров. Полное собрание сочинений и писем в двадцати томах

Том десятый. Материалы цензорской деятельности

СПб, «НАУКА», 2013

=== Рапорт о «Полном собрании сочинений» Н. М. Языкова ===
&lt;center&gt;''30 ноября 1856 г.''&lt;/center&gt;

«Полное собрание сочинений», Н. Языкова.

На основании предложения г-на министра народного просвещения Ценсурному комитету от 16 февраля 1856 &lt;года&gt; за № 232 имею честь представить, для препровождения на разрешение Главного управления ценсуры, просмотренное мною «Полное собрание сочинений» Н. Языкова в 2-х печатных книгах и одной рукописной.

Все сочинения эти были напечатаны, частию отдельно, частию рассеяны по разным журналам, кроме рассказа под заглавием «Липы» и следующих затем 10-ти мелких стихотворений, которые, как означено на заглавном листке рукописной книги, нигде напечатаны не были.

В повести «Липы» (стр&lt;аницы&gt; 91—117 рукописной книги) рассказано предание о том, как правителю столицы какого-то Бузанского пашалыка князю Хрулеву поручено было устроить в 8 дней бульвар. Исполняя это приказание, полиция насильно вывозит липы из садов обывателей, между прочим из сада одного немца, жена которого, лишась любимого сада, умирает с горя.

Так как сатира этой повести может подать повод к толкам, то о допущении этого рассказа в печать я имею честь представить на благоусмотрение Ценсурного комитета, равно и некоторых из следующих нигде не напечатанных десяти стихотворений, где попадаются местами стихи слишком смелые, как например в послании к *** (стр&lt;аница&gt; 121 рукописной книги) и к Н. Д. Киселеву (стр&lt;аница&gt; 119, там же), или же исполненные эротической вольности до цинизма, напр&lt;имер&gt; в другом послании к Н. Д. Киселеву (стр&lt;аницы&gt; 122—129 той же книги).

Что касается до напечатанных и уже всем известных стихотворений Языкова, то хотя некоторые из них могли бы в цензурном отношении показаться сомнительными, как наприм&lt;ер&gt; «Элегия» (во 2-й части печатной книги, стр&lt;аница&gt; 242), воспевающая голую чувственность, равно как в стихах по случаю открытия памятника Карамзину (стр&lt;аницы&gt; 61—68 рукописн&lt;ой&gt; книги), где есть несколько слишком резких выражений об Иоанне IV; наконец, можно делать произвольное толкование стихотворения «Им» (стр&lt;аница&gt; 154 2-й части печатн&lt;ой&gt; книги), по неясности его содержания; но как все эти сочинения были уже напечатаны и никакого дурного впечатления на публику не произвели, а теперь и подавно произвести не могут, то я полагал бы просить разрешения Главного управления ценсуры одобрить их все в печать без изменения, о чем имею честь также представить на благоусмотрение Ценсурного комитета.

{{right|Ценсор И. Гончаров.}}

30 ноября 1856 года.

=== ПРИМЕЧАНИЯ ===
Автограф: ''РГИА'', ф. 772, оп. 1, № 4001, л. 4-5.

Впервые опубликовано: ''Mazon.'' P. 364—365 (по служебной копии; см.: ''РГИА'', ф. 772, оп. 1, № 885, л. 2—3), с неточностями.

В собрание сочинений включается впервые.

Печатается по автографу.

Документ относится к цензурному прохождению предполагавшегося «Полного собрания сочинений» поэта Николая Михайловича Языкова (1803—1846), которое тогда не было осуществлено; в сокращенном составе вышло издание: ''Языков Н. M.'' Стихотворения. СПб., 1858. Ч. 1-2.

С. 16. ''На основании предложения г-на министра народного просвещения Ценсурному комитету от 16 февраля 1852 &lt;года&gt; за № 232…'' — См. примеч. к документу 8 (наст. том, с. 473).

С. 16. ''…кроме рассказа под заглавием «Липы»…'' — Стихотворная повесть «Липы» (1846) была запрещена московской цензурой (см.: ''PC.'' 1903. № 3. С. 538) за «вредное направление»; однако в 1859 г. была опубликована в издававшемся М. П. Погодиным в Москве литературном сборнике «Утро» (вышли еще два выпуска — в 1866 и 1868 гг.). В сборнике публиковались в основном авторы круга журнала «Москвитянин».

С. 17. ''…в послании к ***…'' — Речь идет о стихотворении «К***» («Кому достанется она…», 1824), в котором достаточно откровенно выраженные эротические мотивы и эпитеты, связанные с «нерукотворной Марией», вызывали ассоциации с пушкинской «Гавриилиадой». Однако на самом деле Языков здесь (как и в ряде других стихотворений) имел в виду свою дерптскую знакомую М. Н. Дирину (см.: ''Языков Н. М.'' Полн. собр. стихотворений / Ред., вступ. ст. и коммент. М. К. Азадовского. М.; Л., 1934. С. 729—730).

С. 17. ''…к Н. Д. Киселеву'' ~ ''в другом послании к Н. Д. Киселеву…'' — Имеются в виду стихотворения «Н. Д. Киселеву. К новому 1824 году» («Посланник будущих веков!..», 1823) и «Н. Д. Киселеву. Отчет о любви» («Я знаю, друг, и в шуме света…», 1824).

С. 17. ''…как наприм&lt;ер&gt; «Элегия»…'' — Подразумевается «Элегия (Татьяне Дмитриевне)» («Блажен, кто мог на ложе ночи…», 1831).

С. 17. ''…в стихах по случаю открытия памятника Карамзину…'' — Т. е. в стихотворении «Стихи на объявление памятника историографу Н. М. Карамзину» («Он памятник себе воздвиг чудесный, вечный…», 1845). Написанное в начале 1845 г., это стихотворение было откликом на готовившееся тогда в Симбирске открытие памятника прозаику, поэту, историку Николаю Михайловичу Карамзину (1766—1826) и давало славянофильскую трактовку деятельности историка и самой русской истории. Попечитель Московского учебного округа граф С. Г. Строганов, содействовавший разысканиям московских историков, возражал против публикации стихотворения, находя эту трактовку односторонней. Языков обратился в Петербургский цензурный комитет, который дал разрешение, и стихотворение было напечатано отдельной брошюрой в Петербурге в 1845 г. Несмотря на протест Строганова, министр народного просвещения граф С. С. Уваров подтвердил правильность данного разрешения (см. : ''Барсуков Н. П.'' Жизнь и труды М. П. Погодина. Пб., 1894. Т. 8. С. 211).

С. 17. ''…стихотворения «Им»…'' — Стихотворение «Им» («Много вашими устами…», 1831).

[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Иван Александрович Гончаров]]
[[Категория:Литература 1856 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Иван Александрович Гончаров]]</text>
      <sha1>k7wtssk4ngh9mkypuza50lnvjixgrty</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Мнение по поводу пьесы М. Е. Салтыкова-Щедрина «Утро у Хрептюгина» (Гончаров)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1006484</id>
    <revision>
      <id>5743298</id>
      <parentid>5342391</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:28Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Мнение по поводу пьесы M. E. Салтыкова-Щедрина «Утро у Хрептюгина» (Гончаров)]] в [[Мнение по поводу пьесы М. Е. Салтыкова-Щедрина «Утро у Хрептюгина» (Гончаров)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5342391</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="7776" sha1="jrjzcfsv1zy0brzxrqeoyn96gxlwjma" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Иван Александрович Гончаров
| НАЗВАНИЕ              = Мнение по поводу пьесы М. Е. Салтыкова-Щедрина &quot;Утро у Хрептюгина&quot;
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1867
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/g/goncharow_i_a/text_1867_utro_hreptugina.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
И. А. Гончаров. Полное собрание сочинений и писем в двадцати томах

Том десятый. Материалы цензорской деятельности

СПб, «НАУКА» 2013

=== Мнение по поводу пьесы М. Е. Салтыкова-Щедрина «Утро у Хрептюгина» ===
&lt;center&gt;''9 февраля 1867 г.''&lt;/center&gt;

«Утро Хрептюгина», драматический очерк в одном действии, соч&lt;инение&gt; Щедрина.

Хрептюгин, богач из простого звания, грубый и необразованный, сорит деньгами, которые выманивают у него под видом пожертвований на благотворительные цели. Он угощает из чванства важных лиц, в надежде получить чин надворного советника, но его обманывают.

Это не совсем удачная карикатура глупого тщеславия: лица не довольно типичны, действие вяло, разговоры и сцены изобилуют избитыми и общими местами. Это одно из ранних и слабых произведений даровитого автора «Губернских очерков».

Пьеса запрещена прежнею театральною ценсурою без обозначения причины. Причины, по моему мнению, нет никакой. Действие ведется скромно и прилично: может быть, бывший ценсор не счел уместным домогательство Хрептюгина получить чин надворного советника за пожертвования, но тут не обнаружено никакого неуважения к рангам, ни насмешки над ними. Автор осмеивает только глупое тщеславие богача, которого обманули тем, что хотели представить к чину, выманивали у него деньги и не представили. Он был введен в грубый обман каким-то мелким чиновником, столоначальником, который вместо хлопот по его делу истратил деньги на другой предмет. О чине упоминается слегка, вскользь.

Словом, пьеса никакого неблагоприятного впечатления на зрителей произвести не может, и я полагаю, что, за исключением сделанных г-ном ценсором Фридбергом выпусков нескольких выражений, очерк г-на Щедрина может быть без всякого затруднения допущен на сцену.

{{right|Член Совета И. Гончаров.}}

9 февраля 1867 г&lt;ода&gt;.

=== ПРИМЕЧАНИЯ ===
Автограф: ''РГИА'', ф. 776, оп. 3, № 665, 1867, л. 6-6 об.

Впервые опубликовано: ''Мазон.'' С. 481, с пропусками и неточностями.

В собрание сочинений включается впервые.

Печатается по автографу.

Документ относится к цензурному прохождению пьесы М. Е. Салтыкова-Щедрина «Утро у Хрептюгина» для представления на сцене.

Пьеса М. Е. Салтыкова-Щедрина «Утро у Хрептюгина» (1857) была впервые опубликована в «Библиотеке для чтения» (1858. № 2) под заглавием «Губернские честолюбцы. 1. Утро у Хрептюгина: Драматический очерк»; по содержанию она принадлежит к «крутогорскому циклу» и является отчасти продолжением рассказа «Хрептюгин и его семейство» из «Губернских очерков». Пьеса предполагалась к постановке осенью 1857 г. в Александрийском театре в Петербурге в бенефис П. И. Григорьева, в связи с чем поступила в драматическую цензуру, где цензор драматических сочинений И. А. Нордстрем, уже давший неодобрительные отзывы о пьесах Салтыкова-Щедрина (в том числе о «Смерти Пазухина»), отрицательно отозвался и о данной пьесе, в результате чего она была окончательно запрещена управляющим III Отделением А. Е. Тимашевым. Вторичную попытку поставить «Утро у Хрептюгина» предпринял в Малом театре П. М. Садовский в 1862 г., но цензура вновь не разрешила постановку. Благодаря настоящему отзыву Гончарова пьеса наконец получила одобрение цензуры и была поставлена в октябре 1867 г. в Александрийском театре в бенефис Ф. А. Бурдина.

[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Иван Александрович Гончаров]]
[[Категория:Литература 1867 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Иван Александрович Гончаров]]</text>
      <sha1>jrjzcfsv1zy0brzxrqeoyn96gxlwjma</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>М. С. Корелин. Падение античного миросозерцания : культурный кризис в Римской империи/МБ 1895 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1006515</id>
    <revision>
      <id>5743296</id>
      <parentid>5570530</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:26Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[М. C. Корелин. Падение античного миросозерцания (культурный кризис в Римской империи)/МБ 1895 (ДО)]] в [[М. С. Корелин. Падение античного миросозерцания : культурный кризис в Римской империи/МБ 1895 (ДО)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5570530</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="10509" sha1="b6xoq57g6hx1yxkvkmfuwvtauxqf9tb" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Михаил Сергеевич Корелин
| НАЗВАНИЕ              = М. С. Корелин. Падение античного миросозерцания (культурный кризис в Римской империи)
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1895
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Мир Божий|Міръ Божій]]», № 12, 1895.  [http://az.lib.ru/k/korelin_m_s/text_1895_korelin_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
'''М. С. Корелинъ. Паденіе античнаго міросозерцанія (культурный кризисъ въ Римской имперіи).''' Изд. О. Н. Поповой. Культурно-историч. библ. № 2. 1895 г. Ц. 75 к. Лекціи, читаннныя авторомъ въ Московскомъ политехническомъ музеѣ въ 1891—1892 гг., составили настоящую книгу, которая въ легкой и общедоступной формѣ знакомитъ читателя съ культурнымъ кризисомъ, пережитымъ Римской имперіей въ первые вѣка нашей эры. Авторъ ограничиваетъ свою задачу только идейной борьбой христіанства и древняго міросозерцанія, оставляя въ сторонѣ соціальныя, политическія и экономическія условія, при которыхъ шла эта борьба и которыя склонили побѣду на сторону христіанства. Цѣль его — «показать безсиліе языческой реформы и выяснить причины побѣды новой религіи, поскольку онѣ заключались въ психическихъ условіяхъ эпохи». Въ предѣлахъ этой задачи книга г. Корелина даетъ нѣсколько крайне интересныхъ и живыхъ очерковъ, рисующихъ настроеніе высшихъ классовъ римскаго общества, въ которыхъ рѣзче всего проявлялась неудовлетворенность старою религіей и исканіе новыхъ началъ нравственности. Для характеристики этого настроенія авторъ останавливается на личности императора Адріана, котораго онъ считаетъ близко подходящимъ къ тому идеалу совершеннаго человѣка, какимъ онъ представлялся древнимъ. Высоко и всесторонне образованный, красивый, здоровый, необыкновенно дѣятельный, смѣлый и предпріимчивый, «удачливый» во всѣхъ начинаніяхъ, — этотъ, повидимому, всѣмъ надѣленный для счастья человѣкъ всю жизнь глубоко томился, не находя въ жизни, къ чему «прилѣпиться душой». Словно гонимый духомъ безпокойства, онъ, съ момента вступленія на престолъ, не можетъ найти себѣ мѣста въ своей обширной имперіи, и среди безконечныхъ переѣздовъ ищетъ то новыхъ неизвѣданныхъ еще наслажденій, то новыхъ боговъ. Онъ признаетъ всѣ религіи, даже христіанскую, «но ни странствованія, ни религіозный синкретизмъ не давали душевнаго мира императору», и въ этомъ отношеніи біографія Адріана чрезвычайно поучительна, показывая, «что одряхлѣвшее язычество не давало своимъ адептамъ необходимыхъ условій ни для счастливой жизни, ни для спокойной смерти». Стремленія замѣнить народную религію философіей потерпѣли полную неудачу. Отъ стоицизма, наиболѣе яркимъ представителемъ котораго явился Маркъ Аврелій, общество перешло къ неоплатонизму, но какъ первый, при всей возвышенности отдѣльныхъ сторонъ, былъ лишь философіей отчаянія, облегчавшей переходъ къ смерти, такъ второй расплывался въ безплодной символистикѣ, способной вызвать лишь «смѣхъ несказанный», когда неоплатоники пытались истолковать аллегорически народные миѳы о похожденіяхъ боговъ. Не было недостатка и въ попыткахъ создать нѣчто въ родѣ особой, одухотворенной языческой вѣры, въ которой причудливо смѣшивалось старое многобожіе съ христіанскимъ духомъ. Какъ на особенно интересную попытку такого рода, авторъ указываетъ на сочиненіе софиста III-го вѣка филострата — фантастическую біографію Аполлонія Тіанскаго, которую часто называютъ «языческимъ евангеліемъ» и въ которой «дѣйствительно воплощены всѣ религіозно-нравственные идеалы умирающей религіи». Изложивъ довольно подробно содержаніе этой любопытной и мало извѣстной нашей читающей публикѣ книги, г. Корелинъ дѣлаетъ ей слѣдующую оцѣнку. «Въ религіозной сферѣ біографія тіанскаго мудреца не обнаруживаетъ ни малѣйшихъ слѣдовъ евангельскаго вліянія. Заимствованія изъ Новаго Завѣта ограничиваются моралью. Оттуда взялъ филостратъ привлекательный конкретный образецъ высоконравственной личности, оттуда же почерпнулъ онъ и нравственное ученіе, — и причина этого совершенно понятна. Мы видѣли, что языческая религія не могла дать прочныхъ основъ для нравственнаго ученія, а мораль стоиковъ, эпикурейцевъ и неоплатониковъ не удовлетворяла общество своею эгоистичностью, сухостью и односторонностями. Моральные идеалы переросли религію и развившуюся на языческой почвѣ философскую этику, поэтому искренній язычникъ филостратъ долженъ былъ обратиться за нравственнымъ ученіемъ къ Евангелію, такъ какъ другихъ источниковъ у него не было. Такимъ образомъ, послѣдній и наивысшій моральный идеалъ заимствованъ язычниками изъ Новаго Завѣта, и книга филострата показываетъ полную неспособность язычества выйти изъ культурнаго кризиса безъ посторонней помощи».

Очеркъ г. Корелина не претендуетъ на полноту изложенія* оставляя многое незатронутымъ въ отношеніяхъ христіанства къ цивилизаціи древняго міра, но то, что имъ изложено относительно борьбы старой философіи и новой вѣры, полно интереса и можетъ служить введеніемъ къ болѣе полному изученію этой, безспорно, интереснѣйшей и важнѣйшей эпохи, когда-либо пережитой человѣчествомъ.


[[Категория:Публикации в журнале «Мир Божий»]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Михаил Сергеевич Корелин]]
[[Категория:Литература 1895 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]</text>
      <sha1>b6xoq57g6hx1yxkvkmfuwvtauxqf9tb</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>А. Н. Островский (Кони)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1006632</id>
    <revision>
      <id>5743238</id>
      <parentid>5659870</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:24Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[A. H. Островский (Кони)]] в [[А. Н. Островский (Кони)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5659870</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="38287" sha1="gxxshlddltk823kqn78qexpyra2vbqs" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Анатолий Федорович Кони
| НАЗВАНИЕ              = [[Александр Николаевич Островский|А. Н. Островский]]
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Отрывочные воспоминания
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1923
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ИСТОЧНИК              = Кони А. Ф. Воспоминания о писателях / Сост., вступ. ст. и комм. Г. М. Миронова и Л. Г. Миронова. — М.: Правда, 1989; [http://az.lib.ru/k/koni_a_f/text_0240.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 3
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}

Несмотря на признаваемое мною огромное художественное и общественное значение произведений А. Н. Островского и неизгладимое впечатление, оставленное во мне некоторыми из них в сценическом исполнении, мои личные воспоминания о нем весьма невелики. Моя сознательная юность совпала со второю половиной пятидесятых годов прошлого столетия, со временем особого оживления литературы после леденящего гнета последнего десятилетия перед тем. В обществе жило и с каждым днем расширялось предчувствие неизбежности великих реформ, которые должны были коснуться уклада русской бытовой жизни, заглянув в ту область, которая заслонялась тем, что Иван Аксаков метко назвал общественной и государственной «фасадностью». Первая и главнейшая из этих реформ — отмена крепостного права, с каждым днем приобретала реальную осуществимость, а в области словесности каждый год приносил произведения, составляющие до сих пор драгоценные перлы нашей литературы. Достаточно указать на «Обломова» в полном виде, на «Дворянское гнездо», «Рудина», «Тысячу душ» Писемского и др. С того времени прошло более чем шестьдесят лет, но и до сих пор, после многого пережитого в той же области, мне светят и меня греют воспоминания о тех далеких днях, когда приходилось с нетерпеливым и жадным волнением добывать и раскрывать книжку журнала, где бывали помещены такие произведения. Они рисовали и уясняли нам, молодежи, многие стороны уходившей в прошлое действительности и своими яркими красками давали почувствовать желанное и, казалось, так возможное светлое будущее родины. Имена Тургенева, Гончарова, Некрасова были нам особенно дороги, но Островский был довольно чужд. Этому было несколько причин. Те его пьесы, которые изредка приходилось видеть на сцене в Петербурге, давались без серьезного к ним отношения, с крайними преувеличениями их комического оттенка, причем одна из лучших его комедий, создавшая ему громкую известность — «Свои люди — сочтемся», была допущена на сцену лишь в самом конце пятидесятых годов, и притом с искаженным, по цензурным соображениям, концом. Бытовая драма медленно завоевывала себе театральные подмостки, приучившие публику к представлениям ложнопатриотического характера, к сентиментальной мелодраме и к водевилю, постепенно уступившему место оперетке, едва ли содействовавшей развитию вкуса зрителей. Того глубокого понимания смысла и значения произведений Островского, какой представляла московская сцена, тут не было и в помине. Из-за потешно и часто карикатурно представленных положений в среде, весьма далекой от петербургской бюрократической жизни, не выглядывала, несмотря на присущую ей своеобразность, человеческая личность с ее глубокими, то мрачными, то трогательными, свойствами в ее житейском укладе. Вместе с тем почти исключительное сотрудничество Островского в «Москвитянине», его близость с «молодой редакцией» последнего и восторженные отзывы со стороны так мало понятого в свое время Аполлона Григорьева, очень не нравились петербургской критике, ставившей на первый план не художественность, а публицистическое направление произведений. Старый московский горячий спор западников и славянофилов принимал здесь новую форму, и близость Островского со славянофильским кружком — «ein кружок… in der Stadt Moskau»&lt;ref&gt;«В городе Москве» ''(нем.).''&lt;/ref&gt; — считалась признаком отсталости и равнодушия к общественным интересам, размеры и свойства служения которым, а не художественная разработка житейской правды служили мерилом для оценки писателя. Голос Григорьева, вдумчивого сторонника Островского, был для петербургской критики голосом вопиющего в пустыне. До появления «Грозы» сочувственные отзывы о произведениях Островского встречались редко среди пренебрежительных, а подчас даже и ругательных рецензий. Даже такая глубоко прочувствованная и содержательная вещь, как «Бедность не порок», была встречена глашатаями «истинных», то есть, в сущности, исключительно публицистических задач литературы, весьма неодобрительно. Автору «ставилось на вид», что он не ограничился бичующим изображением «самодурства», а позволил себе под обличьем падшего и порочного русского человека раскрыть душу живу и найти в ней божью искру любви и сострадания, считая, как он сам выразился в письме к Погодину, что для права «исправлять народ, не обижая его, надо ему показать, что знаешь за ним и хорошее».

Особенно отличался в этом отношении поэт Щербина — «грек Нежинский, но не Милетски», с которым одно время носились некоторые круги петербургского общества и в особенности усердные почитатели вице-президента Академии художеств графа Ф. П. Толстого, у которого, слегка заикаясь, Щербина стал ярым противником старика Погодина, Аполлона Григорьева и Островского. Его сатирические стихотворения ходили по рукам во множестве списков и разносили неверное и крайне недоброжелательное об упомянутых литературных деятелях представление, злорадно повторяемое людьми, не дававшими себе труда основательно познакомиться с произведениями ядовито уязвляемого Щербиной автора… В моем собрании автографов писателей есть написанное характерным крупным почерком Щербины «Послание к некоемому бессребренному старцу Михаилу (Погодину), отправляющемуся на казенный счет изучать монголов на месте» и стихотворение «Пред бюстом автора гостинодворских комедий»; среди бумаг покойного профессора Бориса Николаевича Чичерина я нашел автограф Щербины — «Сказание о некоем боголюбивом юноше и святоше Тертии» (Филиппове), и в этом сказании Островский называется стяжавшим себе по справедливости наименование «гостинодворского Коцебу», а во втором из этих пасквилей, написанном после чтения в «Москвитянине» стихотворения А. Григорьева «Искусство и правда», автор, обращаясь к Островскому, которого именует «трибуном невежества и пьянства адвокатом», «чей жалкий идеал пропойца Торцов», говорит: «Тебе сплели венок из листьев белены, и пенник, и дурман несут на твой треножник лишь „Москвитянина“ безумные сыны да с круга спившийся бессмысленный художник».

Появление «Грозы» произвело, однако, решительный поворот в отношении печати и общества к Островскому. Добролюбов, еще и раньше ценивший Островского как изобразителя и обличителя самодурства, произвел сильное впечатление своей статьею «Луч света в темном царстве», которая читалась с жадностью и заставляла приступить к серьезной переоценке прежнего критического отношения к Островскому. Еще большее впечатление производила «Гроза» на сцене, где к исполнению ее были привлечены лучшие силы Александрийского театра. Было видно, что к постановке ее все участники — артисты, режиссер и декораторы — отнеслись с особой любовью. Линская была удивительная Кабанова, холодом веяло от нее, от каждого ее слова и движения. Снеткова создала цельный и поэтический образ Катерины, а сцена ночного свидания Кудряша — Горбунова с Варварой — Левкеевой была проведена ими с такой жизненной правдой и эстетическим чутьем, что заставляла совершенно забывать, что находишься в театре, а не притаился сам теплою весеннею ночью на нависшем над Волгою берегу в густой листве, в которой свистит и щелкает настоящий соловей. Но выше всего был Мартынов, драматический талант которого, столь неожиданно расцветший, тут проявился во всей своей силе. На месте актера, одно появление которого еще недавно, в каком-нибудь нелепом водевиле, вроде «Дон Ронуда де Калибрадос, или Что и честь, коли нечего есть», возбуждало громкий, заранее готовый смех зрительной залы, — вырос человек, властно и неотразимо заглядывающий в самую глубину потрясенного сердца зрителя. Роль молодого Кабанова была апогеем славы Мартынова, она же была и его лебединой песнью. Я еще вижу его, как живого, над трупом несчастной жены, с непередаваемым выражением в лице и голосе, бросающим старой Кабановой упрек: «Это вы ее погубили, маменька, вы».

Переехав после закрытия Петербургского университета в 1861 году в Москву, я мог наслаждаться, насколько позволяли мои скудные студенческие средства, зрелищем настоящего исполнения произведений Островского, которое было достойно их художественной обработки и внутреннего смысла. Без глубокой благодарности не могу я вспомнить Садовского и Шуйского, Рассказова, Акимову, Косицкую и других, составлявших истинное и непревзойденное украшение московской сцены. Их игра была не только ярким личным воплощением образов, созданных автором, но и живою непосредственною связью между артистом и зрителем. Не могу забыть впечатления, произведенного на меня и на многих из тогдашней студенческой молодежи «Доходным местом». Перед нами, будущими юристами, в заманчивых чертах рисовалась грядущая Судебная реформа, но большинство из нас не имело случая и возможности узреть воочию душевный склад и повадку деятелей еще существовавшего суда с его приказным строем и теми свойствами, которые дали Хомякову право воскликнуть: «В судах черна неправдой черной»… Нравственные мучения и колебания Жадова и проповедь пляшущего Юсова не могли не вызывать желания стать работником в том новом суде, который искоренит черную неправду.. И как осязательно и наглядно для мало-мальски чуткого молодого сердца страдал незабвенный Жадов — Шуйский! Какое негодование вызывала самодовольная фигура Юсова — Садовского, желающего плясать на улице, пред всем народом, потому что он — мздоимец и лихоимец — объявляет, что «душу имеет чисту». Как было не любить и не ставить высоко автора, который, найдя понимающих его замыслы исполнителей, умел в «Шутниках» Шуйскому дать возможность сказать поворачивающим душу полушепотом свое трагическое: «пошутили», а Садовскому раскрыть весь ужас положения бедной девушки, покровительственно гладя ее волосы и с особым многозначительным выражением говоря ей: «ко мне в экономки»… Обаятельное впечатление, производимое на меня пьесами Островского в московском исполнении и истолковании, усиливалось еще и тем, что я на собственном опыте, давая уроки в купеческих домах, на Малой Якиманке, у Николы-на-Ямах и т. п., изведал всю справедливость тех картин и образов, которые провозглашались в Петербурге как карикатура. В моих воспоминаниях студенческого времени я говорю об этом подробно. Теперь же скажу только, что мне не раз, слушая и видя многое, что совершалось и говорилось в суде, приходилось спрашивать себя: «Да не отрывок ли это из какой-нибудь неизвестной мне комедии Островского, разыгрываемый опытными любителями?» Сколько раз чувствовал я, что Островский поэтому имеет полное право повторить по отношению к себе те слова, которыми Л. Н. Толстой заключает вторую часть своих «Севастопольских рассказов»: «Герой же моей повести, которого я …старался воспроизвести во всей красоте его и который всегда был, есть и будет прекрасен — ''правда».''

Не все, впрочем, и в Москве относились к Островскому с справедливым признанием его таланта и заслуг пред русской драматической литературой. Особенно меня поразил в этом отношении выдающийся и тонкий артист Михаил Семенович Щепкин. Я несколько раз был у него — старого приятеля моего отца, на 3-й Мещанской улице, и слушал его исполненные интереса и глубоких артистических замечаний рассказы, воспоминания и чтение стихотворений Шевченко. Я помню его восторженные слезы при отзывах о Гарибальди, по поводу которого он приводил ходивший на Украине слух, что будто бы предки итальянского героя были «запорожцами и назывались Загребайло». Я был раз свидетелем удивительного по своей оригинальности объяснения его о том, как играть Отелло, со знаменитым трагиком негром Аира Олдриджем, посетившим его в сопровождении шумливого Кетчера в качестве переводчика. В сетованиях о том, что ему пришлось покинуть сцену вследствие преклонного возраста, Щепкин коснулся, не помню по какому поводу, «Грозы» Островского и неожиданно поразил меня, сказав, что по отношению к этой пьесе он разделяет мнение Галахова, считавшегося некоторыми в то время за авторитет в оценке драматических произведений. Мнение же это состояло в том, что Академии Наук не следовало присуждать Островскому Уваровскую премию за эту драму, — за произведение, на представление которого нельзя идти порядочному семейству и куда, конечно, сам граф Уваров никогда бы не повел свою дочь. «Народная драма», — говорил Щепкин, — должна соответствовать народным воззрениям, и потому странно, что Островский выставляет как идеал женщину, решившуюся всенародно объявить себя распутною. Да и Дикой неправдоподобен и карикатурен. Нельзя выставлять в условиях современности самодура действующим беспрепятственно в такое время, когда никто его самодурству уже не покорится&quot;. Так сильно влияли на взгляды замечательного и глубокого артиста, умевшего создать незабываемые образы Фамусова и городничего, устарелые традиции условного искусства. Резкое осуждение Островскому, наводнявшему сцену своими комедиями, пришлось мне слышать и от автора «Аскольдовой могилы», Верстовского.

Личные встречи мои с А. Н. Островским были нечасты. Мне приходилось видеть его у Алексея Феофилактовича Писемского, переселившегося в Москву, на Пресню, после неудачного редактирования в Петербурге «Библиотеки для чтения» и оскорбительного шума, поднятого вокруг его имени по поводу бестактных фельетонов под псевдонимом «Никита Безрылов», огульно осмеивавших разные либеральные общественные начинания. Еще недавно прославляемый за свой замечательный роман «Тысяча душ» и драму «Горькая судьбина», увенчанную Уваровской премией, он сделался мишенью для самых резких нападений, доходивших до вызова его на дуэль. Давши некоторую отповедь своим литературным противникам в романе «Взбаламученное море», в котором, по его мнению, «была тщательно собрана вся ложь нашей русской жизни», он успокоился и вновь приобрел утраченную на время объективность художника-бытописателя.

Писемский был гостеприимный человек и по временам звал меня и моих товарищей по университету — Куликова (сына режиссера Александрийского театра) и Кирпичникова (впоследствии известного профессора) обедать и проводить у него вечер, причем иногда превосходно читал или, вернее, играл, отрывки из своих произведений. У него мы часто встречали Островского. С ним Писемский был в дружеских отношениях. Их соединяло основательное знание разных сторон русской жизни и общность взглядов на душевные свойства русского человека. Их «Горькая судьбина» и «Грех да беда» были в нравственном отношении провозвестниками будущей «Власти тьмы». Островский, в свое время пригласил Писемского дебютировать в «Москвитянине» сразу снискавшей ему известность повестью «Тюфяк» и всегда интересовался мнениями Писемского, с которым бывал в откровенной переписке. Застольные и вечерние беседы у Писемского были для нас и интересны и поучительны. Часто они состояли из рассуждений о задачах искусства, причем деятельное и горячее участие в спорах о них принимал известный скульптор Рамазанов. Мне особенно памятны беседы о Шекспире и Сервантесе, которыми чрезвычайно восхищался Писемский. К сожалению, я не записал подробное содержание этих бесед, но ясно помню, что Островский указывал на все величие бессмертных творений английского гения. Мы слушали его жадно, и ему, видимо, нравилось наше напряженное внимание. Самой глубокою из трагедий Шекспира он тогда считал «Короля Лира». Анализируя по этому поводу человеческие страсти как материал для драматического произведения, он находил, что каждая из них имеет своего представителя в отдельных образах, разработанных Шекспиром, и что судьба каждого из них есть изображение неизбежного конца, которым роковым образом завершается развитие той или другой страсти. Гораздо позже, изучая Шекспира и знакомясь с трудами его немецких толкователей, я нашел ту же мысль у немецкого критика Крейзига.

Излишне говорить, что наши беседы оживлялись воспоминаниями собеседников из личной жизни и грубоватыми, но остроумными шутками Писемского.

В половине семидесятых годов я встретил Островского за обедом у Некрасова. Он был молчалив и показался мне чем-то озабоченным. Мне пришлось видеть его снова в Москве в июне 1880 года при открытии памятника Пушкину. Радостный и добрый, он принимал участие во всех видах чествования великого поэта. На обеде, данном городом депутатам от разных учреждений и обществ, мне (привезшему адрес от Петербургского юридического общества) пришлось услышать в его речи горячо сказанное от лица литературы крылатое слово: «Сегодня на нашей улице праздник». Он находился в группе выдающихся писателей, вышедшей на третий день празднества на эстраду дворянского собрания с лавровым венком для увенчания бюста Пушкина, причем его друг, Писемский, при общем одобрении, снял на время этот венок с бюста и возложил на Тургенева…

В последний раз я видел Островского за два года до его кончины в редакции «Вестника Европы». Он жаловался на усталость, и на лице его лежала какая-то тень, как будто его уже слегка коснулась смерть своим крылом. Но он был очень оживлен и с иронией повествовал о своих прошлых цензурных злоключениях, указывая, что «знаменитое» Третье отделение за время своего существования очень косо смотрело на него, считая его драматические произведения систематическими и последовательными нападениями на купечество, дворянство и чиновничество. Разговор перешел на Салтыкова-Щедрина, и Островский отзывался о нем самым восторженным образом, заявляя, что считает его не только выдающимся писателем с несравненными приемами сатиры, но и пророком по отношению к будущему.

Излишне говорить о заслугах Островского в истории русского драматического искусства. Они уже давно всеми признаны. Но у него есть и другая заслуга пред русской историей вообще: ученому исследователю нашей прошлой бытовой жизни он дал в своих драмах и комедиях драгоценный и содержательный материал для освещения одной из сторон целого периода именно этой жизни.

=== Комментарии ===

Очерк появился в юбилейном сборнике «Островский. 1823—1923», под редакцией А. А. Бахрушина, Н. Л. Бродского, Н. А. Попова, М., 1923, издание Русского театрального общества. Включался в т. 6 Собрания сочинений.

''…назвал «фасадностью».'' — В статье «Русский прогресс и русская действительность» И. Аксаков процитировал фразу «Россия есть царство фасадов» — из книги писателя маркиза А. де Кюстина «Россия в 1839 году» (Париж, 1839, на французском языке); стало излюбленным выражением Герцена.

''…с искаженным… концом.'' — Написанная в 1849 г. комедия в первозданном виде появилась лишь в 1881-м. Именитое купечество первопрестольной встретило ее зло, а особый цензурный комитет, при вмешательстве Николая I, запретил к постановке, за автором учредили негласный надзор. В 1859 г. драматург смягчил эпилог на «угодный». «По-ревизорски» являлся «бог из машины» — квартальный, карающий несправедливость. В этом виде поставлена в Александринке в 1861 г. и 20 лет шла в театрах обеих столиц с цензурными искажениями.

''…близость с «молодой редакцией».'' — С 1850 г. к «старикам» Погодину и Шевыреву добавились новые силы — Островский, Писемский, Григорьев, Филиппов и др., в историю литературы вошедшие под указанным наименованием.

''…голос Григорьева.'' — Аполлон Григорьев встретил появление Островского восторженными статьями (в «Москвитянине» в 1853 г. и позднее). Однако «Современник» и «Отечественные записки» в лице Чернышевского и др. предостерегли молодого драматурга от бурных похвал славянофилов и советовали работать в критическом настрое первой комедии.

''…сочувственные отзывы.'' — Статья Добролюбова «Темное царство» (1859) появилась до «Грозы» с знаменитой рецензией на нее — «Луч света в темном царстве» (1860).

''…«исправлять народ&quot;.'' — Островский — Погодину 30. IX. 1853 г.

''«Тебе сплели венок…».'' — Злые, часто несправедливые эпиграммы Щербины не переиздавались, см. их в его Полном собрании сочинений, СПБ, 1873.

''…«Гроза&quot; на сцене'' — 2 декабря 1859 г.

''…не повел свою дочь.'' — Уваровскую премию получила в 1860 г. «Гроза».

{{примечания|title=}}

[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Мемуары]]
[[Категория:Анатолий Фёдорович Кони]]
[[Категория:Литература 1923 года]]
[[Категория:Литература об Александре Николаевиче Островском]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]</text>
      <sha1>gxxshlddltk823kqn78qexpyra2vbqs</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Н. Телешов. Повести и рассказы (Кони)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1006657</id>
    <revision>
      <id>5743259</id>
      <parentid>5297699</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:47Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[H. Телешов. Повести и рассказы (Кони)]] в [[Н. Телешов. Повести и рассказы (Кони)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5297699</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="20174" sha1="kkmjpxuh3jra0p245c2fhv5fjh3y4ie" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Анатолий Федорович Кони
| НАЗВАНИЕ              = H. Телешов. Повести и рассказы
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1901
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/k/koni_a_f/text_0500.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;Анатолий Федорович Кони

H. Телешов. Повести и рассказы

''Москва, 1902 г. Рассказы. С.-Петербург. 1903 г.''&lt;/center&gt;

Кони А. Ф. Воспоминания о писателях.

Сост., вступ. ст. и комм. Г. М. Миронова и Л. Г. Миронова

Москва, издательство «Правда», 1989.


Г-н Н. Телешов является не новичком в литературе. Его «повести и рассказы» выдерживают третье издание. Кроме того, существует книга его рассказов, под заглавием «На тройках» и очерк скитаний по Западной Сибири, носящий название: «За Урал». Поэтому достоинства и недостатки этих сборников можно считать не случайными проявлениями не успевших еще определиться и выразиться вполне свойств и особенностей работы г. Телешова, а наоборот, так сказать, ''органическими.'' Отсюда вытекает неминуемо и большая строгость оценки, побуждающая признать значительное преобладание в них недостатков над достоинствами. К последним может быть отнесена, прежде всего, человеколюбивая основа рассказов. Автор рисует — и вместе будит в читателе добрые чувства. Все его симпатии — на стороне слабых, обиженных, нуждающихся в защите. Он любит детей и описывает их с нежностью, — и в рассказах о детях всегда слышна у него искренность, чуждая простой подражательности Диккенсу или Достоевскому. Смерть, горе, разлука — обычные мотивы, звучащие в рассказах г. Телешова. Частое обращение к ним может развить у писателя, незаметно для него самого, впадение в чувствительность, идущую вразрез с искренностью. Но этого у г. Телешова нет. При искусственности и явной придуманности фабулы большей части рассказов, изложение наиболее выдающихся мест этих рассказов отличается спокойною трезвостью мысли и отсутствием приподнятого и неестественного тона. К достоинствам рассказов относится и их ''занимательность'', хотя и чисто внешняя. Не затрагивая душу читателя глубоко, не оставляя в ней сколько-нибудь прочного впечатления, г. Телешов умеет заинтересовать его внимание и поддержать его до конца живым языком и быстрою сменою картин своих рассказов.

Недостатки рассказов г. Телешова гораздо многочисленнее. За исключением двух-трех рассказов из быта переселенцев («Нужда», «Елка Митрича» и «Домой!»), весьма ценных по сообщаемым в них данным, почерпнутым, очевидно, из действительности, — на всех остальных лежит яркая печать подражания г. Чехову и отчасти гр. Л. Н. Толстому, — подражания неудачного и чисто внешнего, состоящего в стремлении облекать отрывочные и мимолетные эпизоды жизни в форму законченных по идее рассказов, с попытками на психологический анализ. Но г. Телешов не проявляет способности к серьезному анализу душевных свойств, и у него нет той глубокой наблюдательности, которая поражает в Толстом, заменяя ему нередко то, что принято называть психологическим анализом. Автор — не исследователь и не наблюдатель. Он — хороший запоминатель поверхностных впечатлений — не более. Поэтому в рассказах его нет почти ни одной живой личности, о которой складывалось бы у читателя определенное представление. Тщательно описаны лица и одежда, обстановка и еда, движения и позы многочисленных людей, проходящих пред читателем, — и все они, едва промелькнув, сливаются в бесформенную массу, из которой ''индивидуально'' никто не выделяется. Исключение можно сделать лишь по отношению к чувашу Максимке (в рассказе «Сухая беда»), фигура которого жизненнее всех прочих, быть может, вследствие большой подмеси к ее изображению данных чисто этнографического характера. Эти бесцветные люди, очень разнородные по мнению автора — и очень однообразные в смысле необъяснения их душевных движений, действуют в рамках, лишенных внутреннего значения житейских случаев или анекдотических приключений. Рамки эти раздвигаются, однако, г. Телешовым до крайности широко, вмещая в себя множество ненужных подробностей, затуманивающих и без того недостаточно ясную руководящую мысль рассказа. Получается впечатление растянутой подделки под жизнь, для чего-то разыгрываемой поддельными людьми. При этом обыкновенно вовсе не соблюдается перспектива рассказа, в котором ''все'' стоит на первом плане, так что маленькие, не имеющие связи с общим ходом рассказа, эпизоды или сценки, лишенные даже всякого местного колорита или оригинальности, протиснувшись вперед, портят цельность и без того трудно воспринимаемого настроения. Кроме рассказов из быта переселенцев, этим недостатком не страдает рассказ ''«Дуэль»'', навеянный, очевидно, превосходными сценами Зудермана, но построенный так, что впечатление, производимое трагическим положением офицера, пришедшего объявить матери своего товарища, что ее сын убит на дуэли, к концу рассказа, все умаляясь, сменяется скукою, вызванной болтовней не ведающей о своем несчастии старой женщины.

Наиболее сильным, отражающим на себе свойства творчества автора является самый большой из его рассказов — ''«Маленький роман».'' Это — история старого зажиточного холостяка, которому навязывает детей его сестры муж, покинутый ею, — и который, под влиянием примиряющего и облагораживающего детства, начинает тяготиться своею пустою и развратною жизнью… Смерть детей от дифтерита наносит ему тяжкий удар. Увидеть, за время их болезни, в доброй и распущенной своей знакомой, к которой он привык относиться лишь как к наложнице, трогательные общечеловеческие черты, он уезжает с нею за границу, вступая, таким образом, на порог семейной жизни. Эту несложную, но благородную тему автор излагает почти на пяти печатных листах, посвящая читателя в массу скучных и не имеющих никакого значения подробностей ухода за детьми, — и совершенно не разрабатывая того внутреннего перелома, который происходит в душе героя рассказа и его близкой приятельницы, под влиянием смерти и страданий сделавшихся им близкими маленьких существ. Точно китайские тени, без характеристик, без житейской или бытовой окраски, проходят в рассказе разные знакомые героя и героини — и остаются совершенно чужды читателю. Попытки автора изображать наружные проявления глубоких душевных страданий также не достигают цели. Вот как, напр., в своей подражательной манере, описывает он решимость чуваша Максимки на самоубийство, под влиянием оскорбленного за любимую девушку чувства и с целью учинить обидчику «сухую беду»: «В стене торчал большой черный гвоздь, который Максимка сам вбивал в прошлом году для зеркала. Не спуская теперь с него глаз, он начал шарить за пазухою и вытащил сырую, оттаявшую веревку. Вынув, он посмотрел на нее. Потом опять поглядел на гвоздь и опять на веревку… Потом намотал веревку на гвоздь и завязал узлом. Попробовал потянуть — было крепко. Потом из веревки сделал с другого конца петлю, и снова попробовал руками. Было тоже прочно. Потом он задумался. Думал Максимка не долго. Он повернулся лицом к окну и молча погрозил кулаком, а через минуту висел уже в петле». Не менее удачны, в своем стремлении подражать Тургеневу и Толстому, описания снов и предсмертного бреда. Речь простых людей у автора выходит часто подделкою под народный говор, причем придуманность выражений и оборотов режет ухо. Таковы, напр., разговоры целовальника и хозяина постоялого двора с Максимкой, предлагающим играть на «шыбыре» (волынке) и встречающим отказ в таких выражениях: «к черту-сь!» и «нет! этакой ''подлости'' нам не требуется»; таковы все речи Митрича в рассказе «Елка Митрича».

В рассказах своих г. Телешов не касается общественных тем, за исключением двух-трех общих мест, вставляемых им в монологи и диалоги Березина, героя «Маленького романа». У него есть, однако, целый рассказ на философскую тему, совершенно неправдоподобный в психологическом отношении. Это — «Жертвы жизни». Герой рассказа — Столяровский — неудачник и несчастливец, возненавидевший до смерти, до замысла на убийство, знатного, богатого, красивого и здорового ребенка, — по странному душевному противоречию погибает в волнах, спасая жизнь этому самому ребенку. Он проповедует особую, собственную теорию о «злой, насмешливой и ненасытной силе природы», рядом с которою стоит другая сила, сглаживающая грубости первой, причем первую он называет ''законодательною'' («требующею себе жертв»), а последнюю — ''исполнительною'' («собирающею жертвы»). Длинные и горячие рассуждения Столяровского обличают в авторе слишком беглое знакомство с уголовно-статистическими исследованиями Вагнера и Кетле и самое поверхностное усвоение себе теории детерминистов.

Приемы описания у г. Телешова иногда грешат многословием и в то же время не дают реальных образов (напр. «лицо его, молодое и неглупое, ''не обезображенное пороком и нищетою'', выражало вульгарную веселость или даже насмешку, если только могли выражать что-нибудь эти тусклые, пьяные глаза с опухшими веками…» («Ошибка барина»). Часто встречаются у автора обороты и выражения, изобличающие пренебрежительное отношение к русскому языку. Так, напр., у г. Телешова — арестанты ''громыхают'' цепями, колят ''недры'' Сибири; бегущий мальчик иногда ''поспрашивает;'' Березин ''прогуливается'', нетерпеливо ''прохаживаясь'', — лакей Сидор имеет ''ветшающее лицо'', в стенах дома не раздается ''старушачьих'' песен, мысли Максимки так и ''кишат'', ржавая вывеска называется ржавою ''железкою;'' усталая публика благотворительного базара, вдоволь ''намяв бока'' (кому?) и туго ''наколотив'' карманы безделушками из аллегри, разбредается; в шахте пахнет ''испарениями'' от камня или металла, городские часы издают ''бестолковые'' звуки, жидкие и ''равнодушные'', и т. д. Как пример странной конструкции речи можно привести следующее место: «если нашу московскую Ивановскую колокольню считают вышиною что-то около 38 сажен и взобраться на нее считается чуть не подвигом, ''то'' выбраться из шахты было втрое труднее»; как на странный способ цитат можно указать на то, что приводимые автором слова Мефистофеля цитируются не по творению Гете, а по либретто оперы Гуно.

&lt;center&gt;Комментарии&lt;/center&gt;

Рецензия опубликована в книге «Очерки и воспоминания (Публичные чтения, речи, статьи и заметки)». СПБ, 1906. Эта работа Кони была отмечена Пушкинской премией за 1901 год.

[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Анатолий Фёдорович Кони]]
[[Категория:Литература 1901 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Анатолий Федорович Кони]]</text>
      <sha1>kkmjpxuh3jra0p245c2fhv5fjh3y4ie</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>М. Н. Загоскин и цензура (Кони)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1006667</id>
    <revision>
      <id>5743266</id>
      <parentid>5655532</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:54Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[M. H. Загоскин и цензура (Кони)]] в [[М. Н. Загоскин и цензура (Кони)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5655532</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="20213" sha1="j1aflunk9rrdjqgmyo7sosv8pddrnm9" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Анатолий Федорович Кони
| НАЗВАНИЕ              = [[Михаил Николаевич Загоскин|М. Н. Загоскин]] и цензура
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1906
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ИСТОЧНИК              = Кони А. Ф. Воспоминания о писателях / Сост., вступ. ст. и комм. Г. М. Миронова и Л. Г. Миронова. — М.: Правда, 1989; [http://az.lib.ru/k/koni_a_f/text_0610.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 3
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}

Редактор-издатель журнала «Пантеон», расширяя в 1851 г. программу журнала, приглашал в сотрудники выдающихся писателей того времени — и обратился поэтому к драматургу и популярному автору исторических романов Михаилу Николаевичу Загоскину. Письмо Загоскина, приводимое ниже, показывает, до каких крайностей, в усердствующих руках, доходили иногда цензурные требования, вызываемые, без сомнения, в значительной части страхом перед грозным Комитетом, учрежденным в виду событий на западе Европы, 2 апреля 1848 года для надзора, в политическом и нравственном отношении, за духом и направлением книгопечатания. Достаточно припомнить, что главный и руководящий деятель этого Комитета Д. П. Бутурлин, по удостоверению графини Антонины Дмитриевны Блудовой, желал подвергнуть цензурному «усекновению» составленный Св. Дмитрием Ростовским акафист за то, что в нем упоминалось, между прочим, и о «незримом укрощении владык жестоких и зверонравных».

Тревоги и опасения, возбужденные в цензорах Бутурлиным и его сочленами по Комитету, отражаются, например, и в письме к редактору «Пантеона и репертуара» такого умного, благородного и довольно стойкого человека, каким был А. В. Никитенко. На цензурный просмотр последнего была представлена драма «Богдан Хмельницкий», написанная инспектором классов петербургского Екатерининского института П. Г. Ободовским, одним из второстепенных представителей того направления в русской литературе, которое Тургенев окрестил именем «ложновеличавой школы», развертывавшей в своих произведениях подчас с наивным самохвальством «пространные декорации, хлопотливо и небрежно воздвигнутые патриотами, не знавшими своего отечества». «Милостивый государь Феодор Алексеевич, — писал 15 июня 1848 года Никитенко, — я не получил еще конца пьесы „Хмельницкий“, назначенной для „Пантеона“, но, судя по тем листам, какие у меня находятся, сомневаюсь, чтобы она могла быть пропущена. Дело идет о возмущении народа, ''хотя и в пользу России'', — но все-таки в этих обстоятельствах произносятся речи, являются лица, происходят сцены, весьма щекотливые в нынешнее время. Вам, как опытному редактору, все это понятно без дальнейших изъяснений, и потому гораздо лучше было бы, если бы вы приостановили печатание этой пьесы до другого времени. С истинным почтением и т. д.».

Дело однако не всегда ограничивалось такого рода предуведомлением или, при упорстве редактора, прямым запрещением. Зачастую цензор пробовал заботливою рукою оберечь неосторожное, по его мнению, произведение от заклания и, заменяя собою автора, исправлял прозу и даже стихи последнего. Такая именно судьба постигла в начале пятидесятых годов одну из комедий Загоскина. Человек удивительного добродушия, трогательный в своем восторженном поклонении всему русскому и в особенности московскому, — горячий патриот, беззаветно преданный порядку и власти, — гремевший проклятиями против западной цивилизации и посылавший, по свидетельству И. И. Панаева, «крепкие словца» по адресу «западников», — автор знаменитого «Юрия Милославского» и ряда романов во вкусе «ложновеличавой» школы уже по одной своей литературной деятельности должен бы был стоять выше цензурных урезок и поправок. Не мог он быть заподозрен и в стремлении обойти бдительность цензуры уменьем давать догадливому читателю возможность вычитывать «между строк» своих произведений превратные мысли, — чего вообще весьма опасался Комитет 2 апреля. Резкий в отзывах и громко высказывавший свои литературные антипатии, Загоскин горячо нападал, в свое время, на Надеждина и Белинского. «Золотое сердце» его, одинаково признанное друзьями и противниками, не смягчало его ожесточения против последних даже и тогда, когда Надеждину после запрещения «Телескопа» в 1836 году были навсегда заграждены уста. «Благодарю вас, — пишет он театральному обозревателю „Литературной газеты“ 15 июня 1838 года, — за ваше обязательное и лестное для меня письмо; — я очень рад, что вам пришла благая мысль вымолвить иногда словечко о нашем московском театре, который хотя и не может никак состязаться с вашим петербургским, но, право, не заслуживает того, чтобы его отдали на съедение нашим московским журналистам или лучше сказать мордашкам, которые умеют только ругаться; заставил бы я их всех почаще читать басню Крылова — Хавронью, которая „не жалея рыла, весь задний двор изрыла“. Благодаря бога две московские мордашки — Надежин и Белинский замолчали, но хрюкание других свинок все еще от времени до времени раздается в стенах Белокаменной… Вспоминайте хотя изредка, что в Москве живет много ''полуфранцузской мордвы'', но живут также и добрые люди, и люди с истинным просвещением…»

Наконец, казалось бы, что служебное и общественное положение Загоскина должно было ограждать его от подозрительного отношения цензуры к его намерениям и к его «образу мыслей». Камергер и директор императорских московских театров и Оружейной палаты, окруженный почетом московский старожил, — он пользовался особым благоволением императора Николая Павловича, пожелавшего в 1830 году лично познакомиться с автором «Юрия Милославского». За резкие нападения на этот роман в №№ 7, 8 и 9 «Северной пчелы» за 1830 г. Греч и Булгарин, — досадовавший, по словам самого Греча, на успех романа Загоскина из боязни материальной конкуренции, — были подвергнуты содержанию на гауптвахте, а осуществивший эту меру обуздания критики шеф жандармов граф Бенкендорф, в тридцатых же годах, даже предлагал Загоскину перейти на службу под свое непосредственное начальство, с переименованием в соответствующий военный чин.

Однако tempora mutantur!&lt;ref&gt;Времена меняются ''(лат.).''&lt;/ref&gt; М. Н. Загоскин, представ пред очи петербургской цензуры, в самом конце литературной деятельности не избег общей участи писателей того времени. Вот его письмо, написанное за полгода до смерти автора, последовавшей в июне 1852 года:

«Милостивый государь Феодор Алексеевич.

Благодарю вас за честь, которую вы мне делаете, приглашая меня участвовать в издании вашего журнала; к сожалению, я ничего не могу вам обещать. Вот уж год как я не берусь за перо; тяжкая болезнь, которая не уступает никаким медицинским средствам, отнимает у меня всякую возможность заниматься словесностию, — а сверх того я поклялся ничего не печатать в Петербурге — и, когда скажу вам, что меня к этому побудило, то, вероятно, и вы согласитесь, что я совершенно прав.

Последняя моя комедия в стихах была пропущена без всяких помарок в цензуре собственной канцелярии государя императора, а как поступила с нею С.-Петербургская цензура министерства народного просвещения? — Она сделала в моей несчастной комедии более пятидесяти помарок и поправок — и каких поправок! — вместо: прямой армейщина — прямой ''кикимора'', — корнет назван ''верхолетом'', вместо ''зевающих мужей'' напечатано ''счастливейших мужей.'' Подлино благочестивая цензура! не позволяет мужьям зевать даже тогда, когда им скучно. По этим трем поправкам вы можете судить и об остальных. — А хотите ли знать, какие стихи вовсе вымараны? — вот например:

Тот смотрит барином, — а этот что? — холоп?

Да и какой еще?.. тотчас забрили бы лоб

Да в рекруты…

Кто? — граф?.. Да он всегда гонялся за прогрессом

И Русь святую звал всегда дремучим лесом…

Я этих усачей до смерти как боюсь:

У них всегда прескверные повадки.

В моей он образной, пожалуй, на лампадке

Сигару закурит.

Все дети нынче стары.

И если у кого насущного нет хлеба…

В нескольких местах вымарано стихов по десяти сряду — а за что? — хоть убейте, не понимаю. Разумеется, от этих помарок составилось великое множество самых беззаконных стихов — без меры, без рифмы, без сочетания и даже совершенно без смысла, — и за все это должен отвечать я, потому что не имею права объявить публично, что мою комедию изуродовала цензура. — Согласитесь, что после этого я не могу и не должен ничего печатать в Петербурге.

Имена всех необычайных людей, какого бы рода они ни были — не должны оставаться в неизвестности, и потому я долгом считаю присовокупить, что мою комедию цензуровал какой-то господин Шидловский. Если, несмотря на мое письмо, вам вздумается поместить в вашем журнале мой портрет, — уведомьте меня об этом — я исполню с удовольствием ваше желание.

Прощайте! — Дай бог вам здоровья, побольше подписчиков, и — других цензоров, хотя немного поумнее теперешних.

Искренно вас уважающий старинный ваш приятель

{{right|''Михайло Загоскин».''}}

''11 января 1852 г.''

''Москва''

=== Комментарии ===

Публикация появилась в книге Кони «Очерки и воспоминания (Публичные чтения, речи, статьи и заметки)». СПБ, 1906.

В письме к известному историку и общественному деятелю Г. А. Джаншиеву от 16.V.1897 г. в ответ на приглашение, очевидно, написать в планируемом коллективном сборнике «что-либо самостоятельное», Кони отвечал отказом. «Пробовал я, — пишет он, — рыться в архиве отца, но и там не нашел ничего подходящего». Упоминая о письме Некрасова, письме Никитина, он самым «неподходящим» считает третий материал: «Есть, наконец, чрезвычайно интересное письмо М. Н. Загоскина (автора „Юрия Милославского“) о цензуре 50-х годов, но при теперешних цензурных порядках напечатание его могло бы вызвать увечье для Вашего сборника и разные для издания хлопоты» (Собр. соч., т. 8, с. 142). Действительно, появление письма стало возможным после известных свобод и послаблений, в том числе — цензурных, добытых революцией 1905 года.

''…редактор-издатель'' — отец Кони, Федор Алексеевич, возглавлял журнал в 1848—1856 гг.

''…страхом перед грозным Комитетом…'' — В свою очередь, страх перед революционными событиями 1848 года привел Николая I к идее «особого комитета для проверки действий цензурных комитетов, учрежденного под председательством Бутурлина в 1850 году» (об этом комитете над комитетами с сарказмом писал Кони в статье о Д. Ровинском, Собр. соч., т. 5, с. 80).

''…Надеждину после запрещения «Телескопа» в 1836 году…'' — «Журнал современного просвещения» поплатился за публикацию первого из «Философических писем» П. Чаадаева. В нем сотрудничали Пушкин, Белинский, Герцен, Лажечников, Загоскин…

''…басню Крылова'' — «Свинья и Дуб» (1834).


{{примечания|title=}}

[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Анатолий Фёдорович Кони]]
[[Категория:Литература 1906 года]]
[[Категория:Литература о Михаиле Николаевиче Загоскине]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]</text>
      <sha1>j1aflunk9rrdjqgmyo7sosv8pddrnm9</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Кн. Н. В. Голицын. Феофан Прокопович и воцарение имп. Анны Иоанновны (Прокопович)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1006973</id>
    <revision>
      <id>5743285</id>
      <parentid>5650030</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:14Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Кн. H. B. Голицын. Феофан Прокопович и воцарение имп. Анны Иоанновны (Прокопович)/ДО]] в [[Кн. Н. В. Голицын. Феофан Прокопович и воцарение имп. Анны Иоанновны (Прокопович)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5650030</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="106062" sha1="okotkq0yipo7zcyjqduw8ihrs21osu8" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Феофан Прокопович
| НАЗВАНИЕ              = Кн. Н. В. Голицын. Феофан Прокопович и воцарение имп. Анны Иоанновны
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1907
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/p/prokopowich_f/text_1907_golitzyn_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;Ѳеофанъ Прокоповичъ и воцареніе имп. Анны Іоанновны&lt;/center&gt;

==== I. ====

Небывалое политическое возбужденіе, царившее въ Москвѣ въ началѣ 1730-го года, послѣ избранія на престолъ Анны Іоанновны и оглашенія замысла верховнаго тайнаго совѣта ограничить ея самодержавіе, — породило тогда большое количество проектовъ государственнаго преобразованія въ средѣ лицъ, близко стоявшихъ къ совершавшимся событіямъ. Хотя проекты эти направлялись противъ попытки «верховниковъ», но они расширяли поданную ими мысль о томъ, чтобы какимъ-нибудь образомъ оградить себя отъ послѣдствій самовластія и обезпечить въ будущемъ извѣстную долю политической свободы и значенія за болѣе широкими кругами общества. Этотъ подъемъ политическаго сознанія раздѣлилъ въ полной мѣрѣ и архіепископъ Ѳеофанъ Прокоповичъ. Вовлеченный въ борьбу вслѣдствіе своего положенія и связей, Ѳеофанъ оставилъ «Сказаніе» объ этой борьбѣ, исполненное страстнаго негодованія и непримиримой ненависти къ побѣжденному уже противнику&lt;ref&gt;Напечатано въ приложеніи къ «Запискамъ дюка Лирійскаго», пер. Д. Языкова, 1845 г.&lt;/ref&gt;. Эта записка, или, вѣрнѣе сказать, — памфлетъ, написанный подъ свѣжимъ впечатлѣніемъ февральскихъ событій 1730-го года, является настоящимъ обвинительнымъ актомъ противъ верховниковъ; искуснымъ подборомъ фактовъ, слуховъ и толковъ, своихъ личныхъ умозаключеній и риторическихъ преувеличеній Ѳеофанъ далъ яркую картину «коварства» и «безстудія осьмиричныхъ затѣйщиковъ», не стѣсняясь въ пользованіи всѣми доступными ему полемическими пріемами, чтобы добить павшаго врага.

Но одного изложенія событій, хотя бы и въ той рѣзкотенденціозной окраскѣ, которую имъ придалъ Ѳеофанъ, было бы мало для достиженія преслѣдуемой имъ цѣли; а что цѣль эта, очевидно, не была невиннаго исторіографическаго характера, въ этомъ нельзя сомнѣваться; Ѳеофанъ умѣлъ ненавидѣть своихъ враговъ и не взялъ бы на себя труда описывать ихъ подвиги безъ особаго разсчета, какъ и все, что онъ дѣлалъ. Прежде чѣмъ писать подробный обвинительный актъ, нужно было, на основаніи хорошо знакомыхъ его автору фактовъ, точно формулировать пункты обвиненія и, формулировавъ ихъ, добиться главной цѣли — всеобщаго призванія виновниковъ ограниченія власти Анны Іоанновны государственными преступниками. Поэтому Ѳеофанъ, еще до составленія своего &quot;Сказанія*, замѣтилъ главные предметы обвиненія въ особой запискѣ, носящей заглавіе: «Изъясненіе, каковы были нѣкихъ лицъ умыслы, затѣйки и дѣйствія въ призовѣ на престолъ Ея Императорскаго Величества»&lt;ref&gt;Св. «Памятники нов. русской исторіи», изд. Кашпирева, т. I, отд. II, стр. 11—16.&lt;/ref&gt;. Проф. Д. А. Корсаковъ, указавшій на несомнѣнную принадлежность ея Ѳеофану, относитъ составленіе этой записки ко времени, непосредственно слѣдовавшему за разодраніемъ кондицій и возстановленіемъ самодержавія, т.-е. послѣ 25-го февраля 1730 г., — «когда собирались свѣдѣнія о степени виновности Голицыныхъ и Долгорукихъ въ республиканскихъ, какъ тогда выражались, замыслахъ», и замѣчаетъ, что писана она была раньше «Сказанія», которое должно было пополнить фактическую сторону дѣла, едва затронутую въ «Изъясненіи». И тотъ, и другой документъ, по предположенію проф. Корсакова, предназначены были для представленія имп. Аннѣ Іоанновнѣ&lt;ref&gt;Проф. Д. Корсаковъ, «Воцареніе Имп. Анны Іоанновны», стр. XXII.&lt;/ref&gt;. Послѣ кратнаго вступленія, посвященнаго изложенію хода событій, приведшихъ въ неудачѣ «затѣйки» верховниковъ, «Изъясненіе» основываясь на томъ, что «невозможно затѣечнаго сего дѣла не назвать ''самымъ злѣйшимъ преступленіемъ»'', переходитъ въ детальному по пунктамъ разбору состава этого преступленія и доказательствъ преступности намѣреній его участниковъ. Такихъ обвинительныхъ пунктовъ и уликъ Ѳеофанъ насчитываетъ девятнадцать; въ вину верховникамъ ставится рѣшительно — и то, что они дѣйствовали «въ маломъ и скудномъ» числѣ, тайно и обманомъ, безъ объявленія «начальнѣйшимъ духовнымъ, Сенату, генералитету и коллежскимъ членахъ»; и то, что всѣ поступки ихъ внушаемы были имъ не общимъ интересомъ, а «партикулярною» пользой; и то, что они самовольно призвали трехъ новыхъ лицъ въ верховный тайный совѣтъ и тѣмъ присвояли себѣ права самодержавной власти; даже и то обстоятельство, что везли императрицу изъ Митавы «съ необычною скоростью, не опасаясь нарушенія здравія ея», послужило однимъ изъ предметомъ обвиненія. Главнымъ же преступленіемъ верховниковъ являлось, по-первыхъ, сочиненіе «письма», т.-е. кондицій, поднесенныхъ къ подписи Аннѣ Іоанновнѣ якобы отъ имени всего народа, причемъ авторы кондицій, заручившись ея подписью, выдали ихъ за писанное ея секретаремъ и какъ бы составленное по ея собственному добровольному побужденію: «и тако они, господа, именемъ народа обманули Государыню въ Курляндіи, а именемъ Государыни обманули народъ въ Москвѣ», — мѣтко обличаетъ Ѳеофанъ двусмысленную роль верховниковъ въ дѣлѣ проведенія ограничительныхъ пунктовъ. Другое преступленіе, еще болѣе тяжкое, повергшее Ѳеофана въ крайнее негодованіе, состояло въ томъ, что верховники осмѣлились ввести въ кондиціи пунктъ о лишеніи императрицы короны въ случаѣ неисполненія ею выработанныхъ имя условій, между тѣмъ какъ себѣ самимъ, по колкому замѣчанію Ѳеофана, даже «штрафа» никакого не положили за преступное съ ихъ стороны дѣйствіе. Лишеніе императрицы престола авторъ «Изъясненія» считаетъ равносильнымъ косвенному осужденію ея на смерть, ибо «весьма опасно лишеннаго короны государя въ живыхъ оставлять». Ѳеофанъ вспоминаетъ по этому поводу «богомерзкое, безсовѣстное, безбожное дѣло англичанское» — казнь короля Карла I, и находитъ въ немъ аналогію съ тѣмъ положеніемъ, какое хотѣли создать верховники для Анны Іоанновны. «Сіе же все видя», — заключаетъ Ѳеофанъ свои 19 обвинительныхъ статей, — «да разсудятъ прочіе Ея Величества вѣрные подданные и добра народнаго рачители, каковымъ именемъ толь страшное умышленіе и дѣйствіе назвать надлежитъ, и ''чего оно достойно'', и каковое впредь отъ таковыхъ затѣйщиковъ подобаетъ имѣть опасеніе». Въ этихъ словахъ содержится уже прямая угроза: «затѣйщики» должны быть наказаны за свое «страшное умышленіе и дѣйствіе», дабы избавить государство отъ «опасенія» новыхъ попытокъ въ такомъ же родѣ; къ сужденію о степени ихъ виновности и о «достойномъ» возмездіи за преступный умыселъ ихъ призываются «вѣрные подданные и добра народнаго рачители». Нельзя было оставить безнаказаннымъ такое дѣло, которое грозило государынѣ лишеніемъ престола, а можетъ быть — и жизни, государству — «мятеніямя, смутами и междоусобіями»; одного этого пункта было бы достаточно, чтобъ вызвать преслѣдованіе противъ его авторовъ, какъ государственныхъ преступниковъ, но Ѳеофанъ насчиталъ еще цѣлыхъ восемнадцать, старательно выискивая во всѣхъ дѣйствіяхъ верховниковъ матеріалъ для вящшаго обвиненія.

Было ли «Изъясненіе» предназначено для поднесенія императрицѣ, какъ полагаетъ проф. Корсаковъ, или оно было разсчитано на болѣе широкій крутъ читателей, — конечно, изъ правящихъ сферъ и изъ среды единомышленниковъ новгородскаго архіепископа, — рѣшить трудно; сомнительно однако, чтобы Ѳеофанъ, еще мало знавшій новую императрицу, убѣдившійся воочію въ ея нерѣшительности въ критическую минуту и понимавшій трудность ея положенія среди взволнованнаго политическою бурей общества, могъ надѣяться на то, что его записка возымѣетъ на все надлежащее дѣйствіе, не будучи поддержана согласнымъ хоромъ мнѣній другихъ значительныхъ въ правительствѣ лицъ; распространяя же ее въ сочувствовавшихъ ему кругахъ, онъ могъ завербовать себѣ вліятельныхъ сторонниковъ которые произвели бы давленіе на Анну Іоанновну въ желательномъ для него смыслѣ. Думается поэтому, что «Изъясненіе» не было разсчитано на поднесеніе императрицѣ, а скорѣе всего имѣло въ виду &quot;возбужденіе умовъ противъ виновниковъ «умышленія» на цѣлость самодержавной власти.

Какъ бы то ни было, вопросъ о преступности верховниковъ былъ поставленъ ясно; были выработаны пункты обвиненій, составлялся на ихъ основаніи обвинительный актъ. Недоставало одного: нужно было установить способъ судопроизводства надъ ними. Ограничиваться принятыми доселѣ средствами дѣйствія, глухой расправой въ застѣнкѣ тайной канцеляріи, откуда ни одинъ звукъ не долеталъ до внѣшняго міра, вовсе не входило въ разсчеты Ѳеофана: совершено было необычайное, «самое злѣйшее» преступленіе, какого еще не видано было на Руси; развѣ только низложеніе Василія Шуйскаго могло быть приравнено ему; но это «таковое дѣло», замѣчаетъ Ѳеофанъ, «что надобно бы свое у всѣхъ и нашихъ и иностранныхъ людей въ памяти вынять и вѣчному забвенію предать». Предать забвенію умыселъ верховниковъ не было возможности, да Ѳеофанъ вовсе и не желалъ этого; ему, напротивъ, нужно было придать ихъ дѣйствіямъ возможно большую огласку, выставить ихъ измѣнниками въ глазахъ всей Россіи, правящей и шляхетской, а для этого и судъ надъ ними долженъ былъ быть обставленъ особою торжественностью, сообразно съ безпримѣрной тяжестью ихъ вины. Въ его представленія этотъ судъ долженъ былъ явиться апоѳеозомъ торжества самодержавія надъ «вторгшейся въ Россію аристократіей», какъ онъ однажды впослѣдствіи выразился&lt;ref&gt;Морозовъ, «Ѳеофанъ Прокоповичъ, какъ писатель», стр. 336.&lt;/ref&gt;.

==== II. ====

Но для того, чтобъ указать самодержавному правительству Анны, какъ, во его мнѣнію, оно должно поступить съ злоумышленниками, покусившимися на цѣлость и полноту его власти, Ѳеофанъ пишетъ новую записку — о созывѣ особаго верховнаго надъ ними судилища. Эта записка до сихъ поръ не была извѣстна ни одному изъ изслѣдователей, занимавшихся исторіей восшествія Анны Іоанновны на престолъ. Хранится она въ Государственномъ Архивѣ, въ дѣлѣ, озаглавленномъ: «Дѣлопроизводство слѣдственной коммиссіи надъ Остерманомъ, Минихомъ, Головкинымъ и прочими» 1741-го года. Почему эта записка оказалась въ названномъ дѣлѣ, можно объяснить тѣмъ, что она найдена была въ бумагахъ Остермана, близость котораго въ новгородскому архіепископу извѣстна, и попала вмѣстѣ съ прочими забранными у него документами въ руки его судей, когда онъ былъ арестованъ при воцареніи Елизаветы Петровны; предметомъ разслѣдованія она не стала, ибо возбуждаемые ею вопросы уже потеряли значеніе при новой императрицѣ; о ней ни однимъ словомъ не упомянуто въ допросахъ, которымъ подвергся Остерманъ, а потому она ускользнула и отъ вниманія позднѣйшихъ изслѣдователей событій какъ 1730-го, такъ и 1741-го годовъ. Принадлежность ея Ѳеофану Прокоповичу не подлежитъ никакому сомнѣнію: кромѣ характерныхъ для него выраженій и упоминанія о необходимости призвать въ суду надъ верховниками представителей высшаго духовенства, въ пользу авторства Ѳеофана говоритъ ея почеркъ: при сличеніи его съ другими документами, имъ писанными, не остается сомнѣнія въ принадлежности ея Ѳеофану. Писана она на двухъ отдѣльныхъ листахъ, изъ коихъ первый содержитъ самое предложеніе или проситъ Ѳеофана, а второй — дополненія къ нему въ видѣ двухъ проектовъ высочайшихъ указовъ. Ни заголовка, ни подписи, ни даты составленія на ней нѣтъ. Помѣщаемъ ее съ соблюденіемъ орѳографіи подлинника:

«Чтобы ясно познать, каково то дѣло, которое у васъ, во преставленіи б. п. Государя Петра Втораго, въ призываніи на престолъ Государыни Анны Іоанновны здѣлано, и чтобы правиломъ правосудія, благосовѣстно и непогрѣшително, къ безпечалію и покою народному, мощно учинить полезное опредѣленіе, надлежитъ по мнѣнію нашему слѣдующая исполнить:

1. Повелѣть въ одно мѣсто сойтись великому собранію всѣхъ главныхъ чиновъ, а именно — духовныхъ, Сената, генералитета, коллежскихъ и знатнаго шляхетства. Мѣсто же собранія было бы безопасное и стражею воинскою огражденное. И о таковомъ собраніи публиковать указъ.

2. Собранія того всѣмъ членамъ учинить присягу на томъ, что будутъ предложенное имъ дѣло разсуждать и судить прямою совѣстію, нелицемѣрно и нелицепріятно, не посматрѣвая ни на что силу и могущество, и никому не норовя и не посягая коей-нибудь ради причины, ни для любви, ни для ненависти, ни для ласкателства, ни для страха, но ниже для крови, сродства и свойства, одолжая себе и въ тѣлесному жестокому наказанію, еслибы не такъ поступилъ кто. И на то особливую форму присяги сочинить.

3. После присяги, прочитану быть Ея Величества указу о рассужденіи дѣла бывшаго.

4. Сочинить и подать собранію инструкцыю о процессе, или дѣйствіи и порядкѣ того дѣла исслѣдованія. И былъ бы нарочно учрежденный секретарь или агентъ, который бы артикулы или пункты инструкцыи въ слухъ прочитывалъ, не всѣ вдругъ, но по единому между дѣйствіемъ.

5. А что исслѣдованіемъ покажеться, то описавъ, со мнѣніемъ судебнымъ, Ея Величеству предложить при доношеніи отъ собранія».

Проекты указовъ:

1) &quot;По первому пункту Указъ.

&lt;center&gt;Мы, Анна,&lt;/center&gt;

Божіею милостію императрица и Самодержица Всероссійская, и прочая, и прочая, и прочая.

Понеже, при воспріятіи нашемъ прародительнаго въ Россійской Имперіи самодержавія, просили васъ обществомъ вѣрныя наши подданыи, какъ духовныи, такъ свѣцкіи всѣ единогласно, дабы мы, отставя Тайный верховный Совѣтъ, повелѣли быть Правителствующему Сенату въ немаломъ числѣ, того ради симъ нашимъ указомъ повелѣваемъ, для лучшаго о томъ рассужденія и учрежденія и для другихъ нуждъ&lt;ref&gt;Слова «и для другихъ нуждъ» приписаны на поляхъ.&lt;/ref&gt;, быть доволному Собранію равныхъ главнѣйшихъ чиновъ, а именно: изъ духовенства — всѣхъ въ Москвѣ обрѣтающихъся архіереевъ Россійскихъ&lt;ref&gt;Слово «Россійскихъ» приписано на поляхъ.&lt;/ref&gt; и первѣйшихъ архимандритовъ, изъ мірскихъ лицъ — Сената, генералитета, членовъ коллежскихъ и знатнаго шляхетства. А собраться всѣхъ сего мѣсяца Марта въ &quot; « день, въ палату… А Bepховному Тайному Совѣту отселѣ не быть».

2) «По пункту третему Указъ.

&lt;center&gt;Мы, Анна,&lt;/center&gt;

Божіею милостію Императрица и Самодержица Всероссійская, и прочая, и проч., и проч.

Учрежденному нашему духовныхъ и мірскихъ чиновъ Собранію.

Понеже, по бывшей въ Москвѣ Генваря въ 19 день деклараціи о нашемъ престола Всероссійскаго наслѣдованіи, учиненъ вамъ&lt;ref&gt;Слово „намъ“ приписано на поляхъ.&lt;/ref&gt; отъ верховнаго Совѣта призовъ необычный и немалому (л. 2-й об.), какъ уже всѣхъ извѣстно, подозрѣнію подлежащій, того ради учрежденному вашему духовныхъ и мірскихъ чиновъ Собранію повелѣваемъ, до рассужденія о состояніи будущаго Сената, исслѣдовать&lt;ref&gt;Написано было „разсудить“ и зачеркнуто.&lt;/ref&gt; и разсмотрѣть, когда, гдѣ, отъ кого и для чего способъ онаго призову опредѣленъ, и просто или обманно, и не въ партикулярной ли чіей ползѣ былъ намѣренъ. И о всемъ томъ обстоятелно исслѣдовавъ, предложить намъ съ мнѣніемъ для крайней резолюцыя».

Первый вопросъ, который тутъ подлежитъ разрѣшенію, касается времени составленія этой записки. Изъ содержанія перваго проекта указа, въ ней приложеннаго, видно, что верховный тайный совѣтъ еще продолжалъ существовать, иначе Ѳеофанъ не писалъ бы въ концѣ этого указа: «а В. Т. Совѣту отселѣ не быть». Упраздненіе в. т. совѣта послѣдовало 4 марта 1730 г.; разодраніе кондицій и возстановленіе самодержавія (событія, уже извѣстныя составителю записки) произошли 25 февраля; поэтому записка могла быть написана только въ теченіе недѣли, отдѣляющей эти двѣ даты, 25-е февраля и 4-е марта; изъ словъ того же проекта указа: «а собраться всѣмъ ''сего'' мѣсяца Марта въ… день» можно бы заключить, что Ѳеофанъ писалъ свое предложеніе именно въ первыхъ числахъ марта (1-го, 2-го или 3-го), во слова «''сего'' Марта» могли быть написаны и въ послѣднихъ числахъ февраля; можно предполагать, что Ѳеофанъ допустилъ такого рода анти-датированіе въ разсчетѣ, что проектируемое имъ «великое собраніе» все равно раньше марта ни въ какомъ случаѣ собраться не могло. Какъ бы то ни было, дату составленія записки можно считать установленною съ несомнѣнной очевидностью. То обстоятельство, что она написана была въ первую же недѣлю послѣ возстановленія самодержавія Анны Іоанновны, по горячимъ слѣдамъ, оставленнымъ этимъ событіемъ въ умахъ современниковъ, сообщаетъ ей особую цѣнность; она является живымъ и свѣжимъ отголоскомъ той политической сумятицы, когда русскому пореформенному обществу пришлось впервые стать лицомъ къ лицу съ вопросомъ: быть или не быть самодержавію.

Разсматривая записку Ѳеофана въ связи съ двумя другими произведеніями его, вызванными событіями 1730-го года, «Сказаніемь» и «Изъясненіемъ» о винахъ верховниковъ, слѣдуетъ придти къ заключенію, что записка была написана имъ раньше всего остального. Преступленіе верховниковъ для Ѳеофана и его единомышленниковъ было слишкомъ очевидно, чтобы оно нуждалось въ немедленномъ составленіи обвинительнаго акта о немъ; подбирать пункты обвиненія и на ихъ основаніи составлять этотъ актъ можно было не спѣша, лишь бы добиться главнаго — привлеченія виновныхъ въ суду. Поэтому можно предполагать, что Ѳеофанъ написалъ прежде всего разсматриваемую нами записку, потомъ собралъ обвинительные пункты («Изъясненіе»), быть можетъ получивъ надежду на удачный всходъ своего предложенія, и наконецъ принялся для пополненія и развитія ихъ на составленіе подробнаго повѣствованія о ходѣ событій («Сказаніе»), которое послужило бы ему вмѣстѣ съ тѣмъ и свидѣтельскимъ показаніемъ на судѣ. Кромѣ того, изъ 4-й статьи самого проекта — о составленіи инструкціи «о процессѣ и порядкѣ» изслѣдованія дѣла — можно съ нѣкоторымъ вѣроятіемъ заключить, что Ѳеофанъ, когда писалъ эту статью, уже имѣлъ въ виду впредь разобрать вины верховниковъ по пунктамъ, которые могли быть имъ составлены именно въ разсчетѣ на будущее судебное разбирательство дѣла; въ такомъ случаѣ «Изъясненіе» получило бы значеніе необходимаго дополненія въ запискѣ Ѳеофана о великомъ собраніи, съ цѣлью облегчить судопроизводство предъявленіемъ суду уже готовыхъ обвинительныхъ статей, которыя, согласно проекту, должны были подъ-рядъ прочитываться на собраніи «нарочно учрежденнымъ» для того секретаремъ или агентомъ.

Переходя къ разбору содержанія записки Ѳеофана Прокоповича, отмѣтимъ бросающуюся прежде всего въ глаза разницу въ цѣляхъ, преслѣдуемыхъ самимъ проектомъ сравнительно съ тѣми, которыя намѣчаются въ приложенныхъ къ нему указахъ. Въ пяти статьяхъ проекта идетъ рѣчь исключительно о верховномъ судѣ надъ дѣятелями избранія на престолъ Анны Іоанновны; для этого суда и только для него, созывается «великое собраніе всѣхъ главныхъ чиновъ» государства, и выработанное имъ во этому дѣлу рѣшеніе представляется на усмотрѣніе императрицы (§ 5); «разсужденіе дѣла бывшаго» — вотъ, повидимому, единственный предметъ вѣдѣнія великаго собранія, предметъ настолько важный самъ по себѣ, по мнѣнію составителя проекта, что для его обсужденія должна быть примѣнена особая форма присяги (§ 2); что члены собранія должны находиться въ особомъ, безопасномъ и огражденномъ воинскою стражей помѣщеніи (§ 1); что судоговореніе должно производиться особымъ способомъ, отличнымъ отъ обычныхъ формъ (§ 4). Между тѣмъ оба проекта указовъ, приложенныхъ съ запискѣ, неожиданно раскрываютъ совсѣмъ иныя, значительно болѣе широкія цѣли созыва собранія: въ первомъ проектѣ («По первому пункту Указъ») о судѣ надъ верховниками ни словомъ не упомянуто, зато говорятся о «лучшемъ разсужденіи и учрежденіи» вновь организуемаго «въ немаломъ числѣ» сената, и о «другихъ нуждахъ», и объ упраздненіи верховнаго тайнаго совѣта. Второй проектъ («По пункту третьему Указъ») также говоритъ о «разсужденіи о состоянія будущаго Сената», но вмѣстѣ съ тѣмъ требуетъ, чтобъ этому разсужденію предшествовало разсмотрѣніе дѣла о «необычномъ призовѣ» на престолъ Анны Іоанновны. Такая двойственность задачъ, намѣчаемыхъ запиской Ѳеофана Прокоповича, находятъ себѣ объясненіе во вступительныхъ словахъ самой записки, гдѣ въ самыхъ общихъ выраженіяхъ намѣчаются обѣ цѣли созыва великаго собранія: судъ надъ верховниками и разсужденіе о реформѣ центральнаго органа правительства. Великое собраніе, говорится въ этомъ вступленіи, созывается, во-первыхъ, для того, «чтобы ясно познать, каково то дѣло, которое у насъ… въ призываніи на престолъ Государыни Анны Іоанновны сдѣлано»; «позвать» это призваны всѣ главные чины государства, и о средствахъ къ правильному освѣщенію дѣла трактуютъ всѣ пять статей проекта. Но тому же собранію предстоитъ рѣшить другую, болѣе обширную задачу, а именно — «правиломъ правосудія, благосовѣстно и непогрѣшително, къ безпечалію и покою народному, мощно учинить полезное опредѣленіе». Эта задача обрисована болѣе ясно, какъ мы видѣли, въ первомъ проектѣ указа, который исключительно ею ограничиваетъ компетенцію предстоящаго собранія. Обѣ цѣли, поставленныя авторомъ записки, формулированы имъ въ его вступительныхъ словахъ крайне обще и неопредѣленно: въ первомъ случаѣ онъ говоритъ лишь о «ясномъ познаніи» дѣла верховниковъ, во второмъ же — упоминаетъ только, въ еще болѣе туманной формѣ, объ «учивеніи полезнаго опредѣленія», не касаясь того, какія именно стороны государственнаго строя имѣютъ быть затронуты этимъ «опредѣленіемъ». Болѣе точная формулировка этихъ двухъ задачъ собранія содержится во второмъ проектѣ указа, гдѣ установленъ порядокъ разсмотрѣнія ихъ: сначала имѣется въ виду произнести судъ надъ верховниками, какъ дѣло болѣе спѣшное и требующее скорѣйшаго разбирательства, а затѣмъ уже приступить и въ обсужденію вопроса «о состояніи будущаго Севата». Выражаясь во вступленіи одними общими намеками, въ особенности по второму изъ поставленныхъ имъ вопросовъ, Ѳеофанъ какъ будто намѣренно забываетъ въ своей запискѣ объ этой второй задачѣ, касаясь исключительно ближайшей, самой неотложной цѣли созыва собранія — судебнаго «изслѣдованія» дѣла объ избраніи Анны Іоанновны; добиться такого изслѣдованія — его завѣтная мечта; но для того ли, чтобы скрасить слишкомъ рѣзво бросающееся въ глаза, несмотря на всю мягкость выраженій, намѣреніе добить павшихъ противниковъ, или съ тѣмъ, чтобы дѣйствительно воспользоваться будущимъ собраніемъ для обсужденія серьезныхъ реформъ въ государственномъ строѣ (на этомъ вопросѣ мы остановимся ниже), Ѳеофанъ расширяетъ задачу собранія до предѣловъ, которые при другихъ условіяхъ могли бы пожалуй сообщить ему значеніе своего рода учредительнаго органа (неопредѣленность выраженія: «и для другихъ нуждъ» — можетъ подать поводъ въ самымъ разнообразнымъ и широкимъ толкованіямъ задачъ этого собранія).

==== III. ====

Всѣ три произведенія Ѳеофана, вызванныя событіями 1730-го года, — «Сказаніе», «Изъясненіе» и «Записка», — тѣсно связаны между собой по внутреннему содержанію; цѣль ихъ, раскрываемая въ проектѣ созыва великаго собранія — привлечь верховниковъ на судъ современниковъ, и притомъ не въ обычномъ порядкѣ судопроизводства, а при особыхъ условіяхъ, долженствующихъ придать этому суду характеръ исключительности, сообразно съ безпримѣрностью въ исторіи Россіи самаго проступка ихъ. Помѣщенная выше записка Ѳеофана Прокоповича сообщаетъ такимъ образомъ новый смыслъ двумъ первымъ его произведеніямъ; до сихъ поръ они могли разсматриваться лишь какъ сочиненія публицистическаго характера одного изъ наиболѣе освѣдомленныхъ очевидцевъ переживавшихся въ Москвѣ въ началѣ 1730-го года событій; проектъ же созыва собранія, — являясь твореніемъ государственнаго дѣятеля, участника тѣхъ же событій, которыя вызвали въ немъ сознаніе необходимости взыскать немедленныя и сильныя средства во избѣжаніе повторенія ихъ, — раскрываетъ практическую цѣль составленія «Изъясненія» винъ верховниковъ и «Сказанія» объ избраніи на престолъ Анны Іоанновны. Почему же Ѳеофанъ настаивалъ на необходимости совершенно исключительной постановки разбирательства дѣла объ избраніи на престолъ Анны Іоанновны и какія побужденія руководили имъ въ этомъ случаѣ? Вопросъ этотъ приводитъ васъ въ разсмотрѣнію политическихъ взглядовъ Ѳеофана Прокоповича и отношеній его къ верховному тайному совѣту и къ отдѣльнымъ его членамъ.

Къ учрежденію верховнаго тайнаго совѣта Ѳеофанъ съ самаго начала отнесся отрицательно, хотя тщательно скрывалъ свое мнѣніе о немъ за все время его существованія. Привыкшій считаться съ властью, въ чьемъ бы лицѣ она ни сосредоточивалась въ данный моментъ, лавировать среди подводныхъ камней правительственной и придворной жизни, подъ шумъ событій устраивая свои дѣла по желанію, Ѳеофанъ при Екатеринѣ I и Петрѣ II не могъ, да и не захотѣлъ бы вести борьбу съ верховнымъ тайнымъ совѣтомъ. Свой взглядъ на него онъ высказалъ впервые вполнѣ опредѣленно, какъ только верховный тайный совѣтъ пересталъ быть для него опасенъ, а именно — въ своемъ «Сказаніи» о событіяхъ 1730 го года. Поясняя, что онъ разумѣетъ подъ словомъ «верховные», Ѳеофанъ пишетъ: «При Императрицѣ Екатеринѣ, сверхъ установленнаго Петромъ I Сената, новое и отъ Сената высшее правительство учреждено и украшено особливымъ именемъ: верховный совѣтъ. Сіе жъ собраніе въ томъ вящше отъ сената имѣло силу, что и нѣкую власти часть, у Сената отнятую, приняло къ себѣ и что большую важность возымѣла; однакоже, что вы хотѣлъ бы верховный оный Совѣтъ вновь уставить, неволенъ былъ сдѣлать то безъ изволенія Императрицы. А когда ея не стало, а насталъ Петръ II, дванадесятилѣтній тогда отрокъ, тогда верховный Совѣтъ, получивъ себѣ, по своему мнѣнію, совершенную и свободную власть, и могъ я дерзалъ дѣлать, что хотѣлъ, да и тогда еще правительство свое не могло ничего учинить безъ воли кн. Меншикова, который его членъ былъ». Послѣ паденія Меншикова первыми лицами въ верховномъ тайномъ совѣтѣ стали Долгорукіе, соединявшіеся съ Голицыными; смерть Петра II заставила ихъ добиваться «получить хотя часть царской власти, когда цѣлой той (вслѣдствіе кончины молодого императора, обрученнаго съ Екатериной Долгорукой) достичь не могли». Такъ родился умыселъ «верховныхъ господъ» ограничить самодержавіе избранной ими императрицы. «Они не думали вводить народное владѣтельство, все обычно вольною республикой называютъ», — пишетъ Ѳеофанъ, — «во всю владѣнія крайнюю силу осьмочисленному своему Совѣту учреждали»; это не было «владѣтельство избранныхъ», аристократія, а «сковническое тиранство или насильство», олигархіи. Объясняя такимъ образомъ возникновеніе «затѣйки» верховниковъ, Ѳеофанъ не могъ не возлагать вину за это небывалое преступленіе, кромѣ непосредственныхъ участниковъ его, и на самое учрежденіе, членами котораго они состояли. Въ верховномъ тайномъ совѣтѣ, присвоившемъ себѣ всю силу государственнаго правленія, онъ видѣлъ искаженіе реформы Петра Великаго; крайнія послѣдствія этого искаженія сказались въ событіяхъ 1730-го года; поэтому неудача попытки верховниковъ была для Ѳеофана не только личнымъ торжествомъ, но и побѣдой его глубокаго убѣжденія въ необходимости для Россія не отступать отъ проложеннаго Преобразователемъ пути. Въ этомъ отношеніи Ѳеофанъ шелъ такъ далеко, что всякое нововведеніе казалось ему нарушеніемъ дѣла Петра, оскорбленіемъ его памяти; такъ онъ и отнесся въ учрежденію верховнаго тайнаго совѣта, который тѣмъ болѣе былъ ему ненавистенъ, что своимъ появленіемъ онъ принизилъ наиболѣе важный и жизнеспособный органъ центральнаго управленія петровскаго времени — сенатъ; въ приведенныхъ выше словахъ его во этому поводу ясно слышится раздраженіе противъ установленія, отнявшаго у сената «нѣкую власти часть».

Но кромѣ сената, отъ созданія верховнаго тайнаго совѣта пострадалъ я высшій органъ церковнаго управленія, равный сенату по своему положенію въ іерархіи государственныхъ установленій и особенно дорогой Ѳеофану Прокоповичу, какъ его дѣтище. Отнятіе у синода званія «Правительствующаго», раздѣленіе его на два департамента, одинъ изъ коихъ, судебный и хозяйственный, долженъ былъ управляться свѣтскими лицами, необходимость испрашивать разрѣшенія верховнаго тайнаго совѣта при наиболѣе важныхъ перемѣнахъ въ церковномъ управленіи&lt;ref&gt;См. Филипповъ, «Исторія Сената въ правленіе Верховнаго Тайнаго Совѣта», стр. 70—80.&lt;/ref&gt; — все это были такія ограниченія власти синода, которыя не могли не оскорблять автора «Духовнаго Регламента». Кромѣ того, Ѳеофанъ могъ быть особенно возстановленъ противъ верховнаго тайнаго совѣта вслѣдствіе одного дѣла, когда синодальнымъ архіереямъ пришлось сыграть вередъ совѣтомъ унизительную роль просителей. Изъ-за неясности одного повелѣнія императора Петра I о зачисленіи въ счетъ жалованья членамъ синода получаемыхъ ими изъ ихъ епархій доходовъ, возникъ споръ между ними и кабинетъ-секретаремъ Макаровымъ, который обвинялъ ихъ въ самовольномъ толкованіи указа. Для разъясненія дѣла синодальные члены вынуждены были представить въ верховный тайный совѣтъ свѣдѣнія о своихъ доходахъ; совѣтъ возстановилъ отмѣнить указъ Петра великаго, который въ синодѣ записавъ былъ неточно и произвольно со словъ государя, выдавать членамъ синода одно денежное жалованье, а изъ епархій воспретить имъ что-либо брать; кромѣ того, онъ велѣлъ разослать надежныхъ лицъ по епархіямъ для собранія свѣдѣній о приходахъ и расходахъ архіереевъ, начиная со времени учрежденія синода. Вспоминая объ этомъ впослѣдствіи, Ѳеофанъ не безъ горечи писалъ: «Въ 1726 г., когда навожденіемъ Георгія, бывшаго архіерея Ростовскаго, многія дѣлались на Синодъ и на другихъ, внѣ Синода, духовныхъ властей нападенія и отъ того произошли и плача и смѣха достойныя смуты, приславъ былъ отъ верховнаго Тайнаго Совѣта ''подъ именемъ'' блаженныя и вѣчнодостойныя памяти Государыни Императрицы Екатерины Алексѣевны указъ, дабы синодальные члены показали порознь и собственно всякъ, что кто изъ мѣстъ своихъ и (къ) житію своему получаетъ; и тогда мы письменныя о томъ подавали вѣдомости»&lt;ref&gt;Сборникъ Имп. Истор. Общества, т. LVI, стр. 101, 419—426; т. LXIII, стр. 14—15; т. CIV, стр. 19. «Русскій Архивъ» 1870 г., стр. 1958—1969.&lt;/ref&gt;. Отобраніе «Правды воли монаршей» и службы св. Александру Невскому, сочиненной Ѳеофаномъ и содержавшей въ себѣ намеки на дѣло царевича Алексѣя, закрытіе Александровевской типографіи, находившейся въ вѣдѣніи Ѳеофана, указъ о напечатаніи «Камня вѣры» Стефана Яворскаго, заклятаго врага новгородскаго архіепископа — все это такія дѣйствія верховнаго тайнаго совѣта, которыя не могли не задѣвать Ѳеофана по самымъ чувствительнымъ струнамъ его самолюбія&lt;ref&gt;Чистовичъ, «Ѳеофанъ Прокоповичъ», стр. 223—226, 228—229; Сборникъ И. И. Общества, т. LXIX, стр. 481—484, 709—710.&lt;/ref&gt;.

==== IV. ====

Трудное положеніе Ѳеофана въ правленіе верховнаго тайнаго совѣта осложнялось личной непріязнью Меншикова, покровительствовавшаго его явнымъ врагамъ въ синодѣ&lt;ref&gt;Чистовичъ, ibid., стр. 225—226.&lt;/ref&gt;. Съ паденіемъ этого «безбожнаго раба»&lt;ref&gt;Чистовичъ, ibid, стр. 278; Морозовъ, «Ѳеофанъ Прокоповичъ, какъ писатель», стр. 855.&lt;/ref&gt; Ѳеофанъ вздохнулъ свободнѣе, но не надолго; наступила открытая реакція противъ реформы Петра, пошли усиленные толки о возстановленіи патріаршества и упраздненіи синода, старо-церковная партія подняла голову, и дорогому для Ѳеофана дѣлу Великаго Преобразователя стала грозить опасность полнаго искаженія подъ давленіемъ ретрограднаго большинства верховнаго тайнаго совѣта. Въ эту эпоху и выработался у Ѳеофана тотъ консерватизмъ по отношенію къ преобразованіямъ Петра, который онъ такъ ярко выразилъ въ своихъ проповѣдяхъ, когда стало снова возможно высказывать безбоязненно сочувствіе реформѣ и прославлять Анну Іоанновну за возвращеніе на путь, начертанный Россіи Петромъ&lt;ref&gt;Морозовъ, ibid., стр. 368—370.&lt;/ref&gt;. Ставъ, такъ сказать, присяжнымъ панегиристомъ и защитникомъ реформы, Ѳеофанъ не упустилъ изъ виду главнаго условія, которое содѣйствовало Петру въ достиженіи добытыхъ имъ результатовъ, а именно неограниченности его власти; привыкнувъ видѣть во всей его дѣятельности проявленія этой власти въ самой опредѣленной, нерѣдко грубой ея формѣ, Ѳеофанъ отъ этого практическаго опыта естественнымъ путемъ перешелъ къ теоретическому обоснованію основъ самодержавія. Къ этой задачѣ онъ приближался уже въ то время, когда составлялъ по приказанію Петра «Правду воли монаршей», но тогда имъ руководили другія побужденія и цѣли. Для него ясно было, что реформы Петра, безапелляціонно признаваемыя имъ благодѣтельными для Россіи, могли быть осуществлены только путемъ сосредоточенія всей власти въ рукахъ единаго монарха; слѣдовательно, разсуждалъ онъ, такая форма правленія является наилучшей для Россіи, и Анна Іоанновна, воспринявъ самодержавіе, могла благодаря этому слѣдовать по стопамъ великаго императора, что она и осуществила, по мнѣнію Ѳеофана, на дѣлѣ. Описывая въ 1730 г. впечатлѣніе, произведенное на общество «затѣйною» верховниковъ, авторъ «Сказанія» заявляетъ, что опасенія русскихъ людей, въ случаѣ удачи ихъ, а именно, что Россія раздѣлится на части, какъ въ удѣльный періодъ, и что верховники явятся «атаманами междоусобныхъ браней», не лишены основанія, «понеже» — говоритъ онъ — «русскій народъ таковъ есть отъ природы своей, что только самодержавнымъ владѣтельствомъ хранимъ быть можетъ, а если каковое нибудь иное владѣнія правило воспріиметъ, содержаться ему въ цѣлости и благости отнюдь невозможно; во о семъ намѣреніе ваше есть особливыя доказательства написать». Это намѣреніе Ѳеофанъ отчасти привелъ въ исполненіе: въ проповѣди въ день воспоминанія коронаціи въ 1734 г. онъ подробно разобралъ вопросъ о томъ, «какъ многополезно есть Россійскому государству владычество самодержавное». Разсматривая въ этой проповѣди ходъ историческаго развитія Россіи, Ѳеофанъ высказываетъ убѣжденіе, что только тогда Россія благоденствовала, когда управлялась самодержавными монархами; съ особеннымъ вниманіемъ останавливается онъ на избраніи Василія Шуйскаго, котораго принудили «не единовластно царствовать», вслѣдствіе чего въ Россію «вторгнулась аристократія». Объ этомъ же событіи вспоминалъ Ѳеофанъ и раньше, въ своемъ «Изъясненіи» винъ верховниковъ; теперь онъ снова возвращается къ нему и напоминаетъ по этому поводу, что «и въ недавніе годы ''нѣкимъ'' похотѣлось правительства Шуйскаго, но Богъ наступившее свое бѣдство прогналъ умирающей монархіи оживленіемъ», которое повлекло за собой общее благополучіе&lt;ref&gt;Морозовъ, «Ѳеофанъ Прокоповичъ, какъ писатель», стр. 364—369.&lt;/ref&gt;. Четыре года прошло уже съ тѣхъ поръ, какъ самодержавіе Анны Іоанновны восторжествовало надъ многовластіемъ верховнаго тайнаго совѣта, и тѣмъ не менѣе Ѳеофанъ не могъ простить верховникамъ ихъ попытки ограничить власть императрицы; съ какимъ же чувствомъ нетерпѣливаго ожиданія долженъ былъ онъ въ 1730 г. приписать къ первому проекту указа въ обнародованной вами выше запискѣ заключительныя слова: «а Верховному Тайному Совѣту отселѣ не быть»!

Но не одни принципіальныя разногласія заставляли Ѳеофана Прокоповича ополчиться противъ «затѣйки» верховниковъ, разсматриваемой имъ какъ результатъ направленія всей предыдущей дѣятельности верховнаго тайнаго совѣта. Свое отрицательное отношеніе въ учрежденію, явившемуся искаженіемъ дѣла Петра Великаго, Ѳеофанъ не могъ отдѣлить отъ лицъ, входившихъ въ составъ этого учрежденія, и трудно опредѣлить, какое чувство, возмущеніе ли убѣжденнаго патріота, или личная ненависть руководили имъ въ большей степени въ бурные дни начала 1730 года. Во всей своей дѣятельности Ѳеофанъ Прокоповичъ проявилъ эту черту, смѣшеніе чисто личныхъ, даже узко-эгоистическихъ побужденій съ мотивами принципіальнаго характера. Ему худо жилось въ дни владычества верховнаго тайнаго совѣта: преслѣдуемый сначала Меншиковымъ, потомъ взявшими надъ нимъ верхъ поборниками старины въ лицѣ Долгорукихъ и Голицыныхъ, онъ не могъ равнодушно видѣть, какъ въ рукахъ отдѣльныхъ, случайныхъ людей или фамилій разбивались лучшіе завѣты великой эпохи, съ которой онъ связалъ свою судьбу. Въ 1730 г., во главѣ движенія стояли тѣ же двѣ родовитыя фамиліи, которыя при Петрѣ II, то враждуя, то сходясь, сосредоточивали въ себѣ всю силу правительственной власти. Къ представителю одной изъ нихъ, кн. Д. М. Голицыну, Ѳеофанъ уже съ давняго времени питалъ нерасположеніе; причиной тому была близость Голицына къ врагу Ѳеофана, Стефану Яворскому. Можно не безъ основанія полагать, что указъ верховнаго тайнаго совѣта, отъ 6-го ноября 1727 г., о напечатанія «Камня вѣры» Стефана Яворскаго, подписанный Голицынымъ вмѣстѣ съ двумя другими членами совѣта, Головкинымъ и Апраксинымъ, былъ обязанъ первому своимъ появленіемъ&lt;ref&gt;Сборникъ Имп. Ист. Об—ва, т. LXIX, стр. 709—710.&lt;/ref&gt;, тѣмъ болѣе, что докладъ объ этой книгѣ составленъ былъ другимъ близкимъ къ Голицыну лицомъ, архіепископомъ тверскимъ Ѳеофилактомъ, мечты котораго о патріаршествѣ и интриги противъ Ѳеофана, нѣсколько лѣтъ спустя, выгнали столкновеніе его съ новгородскимъ архіепископомъ; въ допросахъ по этому дѣлу архимандритъ Іоасафъ Маевскій показывалъ, что Ѳеофилактъ говорилъ ему о стараніяхъ кн. Д. Голицына и гр. И. А. Мусинъ-Пушкина относительно обнародованія «Камня вѣры»&lt;ref&gt;Чистовичъ, «Ѳеофанъ Прокоповичъ», стр. 466.&lt;/ref&gt;. Напечатаніе «Камня вѣры» было вызовомъ, брошеннымъ партіей приверженцевъ старины представителю новыхъ вѣяній въ церковной жизни, порожденныхъ реформой. Однимъ изъ излюбленныхъ вожделѣній этой партіи являлось возстановленіе патріаршества, и процессъ Ѳеофилакта Лопатинскаго раскрылъ, насколько эта мечта глубоко засѣла въ умахъ нѣкоторыхъ современниковъ. Еслибы допустить, что событія 1730-го года могли принять благопріятный для верховниковъ оборотъ, то можно было бы ожидать, что главенство Д. М. Голицына въ правительствѣ неминуемо привело бы къ провозглашенію патріархомъ одного изъ близкихъ къ нему іерарховъ церкви, и всего вѣроятнѣе — того же Ѳеофилакта, а возстановленіе патріаршества означало бы не только отмѣну церковной реформы Петра I, но и гибель главнаго пособника его въ этомъ дѣлѣ — Ѳеофана Прокоповича. Вполнѣ возможно, что послѣдній предвидѣлъ этотъ неблагопріятный для него оборотъ дѣла: негодованіе и злоба, съ которыми онъ обрушился въ своемъ «Сказаніи» на авторовъ «кондицій», заставляютъ подозрѣвать, что далеко не одни побужденія принципіальнаго характера руководили имъ въ его борьбѣ съ верховнымъ тайнымъ совѣтомъ, но еще болѣе страхъ за себя и свое будущее. Это опасеніе за свою судьбу дѣлаетъ понятной и ту лихорадочную дѣятельность, какую проявилъ Ѳеофанъ послѣ избранія Анны Іоанновны: есть извѣстіе, что онъ тотчасъ же послѣ избранія ея тайно отправилъ къ ней въ Митаву гонца съ увѣдомленіемъ о кондиціяхъ, составленныхъ верховнымъ тайнымъ совѣтомъ, причемъ увѣщевалъ ее не вѣрить этому акту и давалъ ей понять, что онъ можетъ быть со временемъ уничтоженъ; когда же Анна прибыла въ Москву и бдительно охранялась верховниками отъ всякихъ сношеній съ внѣшнимъ міромъ помимо ихъ, Ѳеофилактъ, по разсказу одного современника, подарилъ ей столовые часы, въ которыхъ скрыта была записка съ указаніемъ, какъ дѣйствовать противъ верховниковъ&lt;ref&gt;Митр. Евгеній, «Словарь писателей дух. чина», ч. II, стр. 678; «Записки дюка Лирійскаго», стр. 181.&lt;/ref&gt;. Если эти извѣстія справедливы, то слѣдуетъ полагать, что только сознаніе крайней опасности своего собственнаго положенія заставило осторожнаго новгородскаго архіепископа прибѣгнуть къ столь рискованнымъ средствамъ сношенія съ новой императрицей для противодѣйствія умыслу верховниковъ.

Другой причиной негодованія Ѳеофана противъ членовъ верховнаго тайнаго совѣта, и въ частности — противъ Дм. Голицына, явилось умышленное устраненіе ими высшаго духовенства отъ дѣятельнаго участія въ совершавшемся переворотѣ; верховники, очевидно, не разсчитывали на поддержку со стороны духовенства, а въ особенности со стороны первенствовавшаго въ синодѣ новгородскаго архіепископа. Роль, сыгранная насъ при возведеніи Екатерины I на престолъ, была у всѣхъ на памяти, и верховники имѣли полное основаніе опасаться повторенія такого же энергичнаго вмѣшательства его въ затѣянное ими дѣло; они знали, кромѣ того, что убѣжденія и личныя симпатіи Ѳеофана сказались бы безусловно враждебны всему направленію намѣченной ими перемѣны въ «образѣ царствованія». Съ горечью и ироніей говоритъ Ѳеофанъ въ своемъ «Сказаніи» о той тайнѣ, которою верховники окружили свою «затѣйку», о томъ, какъ они въ ночь 18-го января, тотчасъ послѣ смерти Петра II, хитростью удалили архіереевъ, чтобы помимо ихъ обсудить вопросъ о престолонаслѣдіи и объ измѣненіи формы правленія, «чего нѣцыи изъ оныхъ господъ и прежде сего желали и желанія утаить въ себѣ не могли», — прибавляетъ Ѳеофанъ, разумѣя, конечно, въ числѣ этихъ «господъ» главнаго виновника ограниченія самодержавія, кн. Д. Голицына. Ѳеофанъ билъ возмущенъ той ничтожной ролью, которую верховники предоставили высшему духовенству въ великомъ дѣлѣ избранія императрицы; лично же его должно было оскорбить исключеніе его верховниками изъ состава депутаціи, которая отправилась 10-го февраля привѣтствовать императрицу въ Чашники; въ эту депутацію вошли три сенатора и три архіерея — изъ числа угодныхъ верховному тайному совѣту, а Ѳеофанъ въ ней не участвовалъ. Французскій резидентъ Маньянъ уже 2-го февраля доносилъ, что въ ежедневно формирующихся новыхъ партіяхъ замѣшаны ''наименѣе покорніи'' изъ представителей духовенства, оскорбленные крайнимъ презрѣніемъ, которое выказалъ ни. Д. Голицынъ въ ихъ сословію, воспротивившись допущенію кого-либо изъ его представителей въ собраніе государственныхъ чиновъ, обсуждавшихъ вопросъ объ избраніи новой императрицы; предлогомъ ихъ устраненія изъ этого собранія, — говоритъ Маньянъ, — послужило то, что ''духовенство'' (разумѣй: Ѳеофанъ Прокоповичъ) запятнало себя содѣйствіемъ возведенію на престолъ по смерти Петра I, помимо законнаго преемника, женщины, которая должна была бы остаться совершенно въ сторонѣ отъ трона. Недовольство высшаго духовенства подтверждается свидѣтельствомъ и другого современника, саксонскаго резидента Лефорта, въ донесеніи его отъ 5-го февраля&lt;ref&gt;Сборникъ Имп. Ист. Об—ва, т. LXXV, стр. 477, и т. V, стр. 853.&lt;/ref&gt;. Такимъ образомъ, кромѣ личной непріязни къ самому выдающемуся изъ членовъ верховнаго тайнаго совѣта, Ѳеофанъ былъ глубоко оскорбленъ имъ въ своемъ самолюбіи перваго іерарха русской церкви.

Отношенія Ѳеофана въ кн. Д. М. Голицыну опредѣляютъ отношенія его и въ остальнымъ членамъ верховнаго тайнаго совѣта, за исключеніемъ безгласнаго Головнина и благоразумно прятавшагося въ свою скорлупу Остермана. Если въ Дмитріѣ Голицынѣ, какъ сторонникѣ аристократической формы правленія и принципіальномъ противникѣ реформы Петра великаго, Ѳеофанъ усматривалъ самаго опаснаго врага самодержавія и своего собственнаго, то въ Долгорукихъ онъ могъ видѣть только временщиковъ, стремившихся въ удержанію за собой той полноты власти, на которую они могли разсчитывать, еслибъ состоялся бракъ молодого императора съ Екатериной Долгорукой. Ихъ роль въ событіяхъ 1730-го года была для него ясна: она сводилась въ эгоистическому стремленію, путемъ ограниченія власти Анны Іоанновны, остаться во главѣ управленія государствомъ, независимо отъ какихъ-либо принципіальныхъ взглядовъ ихъ на достоинства того или другого «образа царствованія».

==== V. ====

Въ «Сказаніи» Ѳеофанъ посвящаетъ много мѣста описанію интригъ и преступныхъ дѣйствій Долгорукихъ, имъ однимъ онъ какъ будто приписываетъ всю вину въ происшедшемъ и совершенно игнорируетъ дѣятельность кн. Д. Голицына, хотя онъ не могъ не звать, что именно послѣднему принадлежитъ починъ въ вопросѣ объ ограниченіи самодержавія. Причина этому очевидна сама собой: поведеніе Долгорукихъ давало наиболѣе благодарный матеріалъ для обвинительнаго акта; на уличеніи ихъ въ желаніи удержать за собою власть всѣми дозволенными и недозволенными средствами можно было построить все обвиненіе, истолковавъ всѣ дѣйствія верховниковъ, безъ различія лицъ, однимъ эгоистическимъ побужденіемъ — остаться во что бы то ни стало у кормила правленія. Между тѣмъ выдвигать въ обвинительномъ актѣ главнаго иниціатора дѣла и автора кондицій не было такъ удобно; для этого пришлось бы вступать въ споръ относительно достоинствъ того или другого государственнаго строя, доказывать преимущества самодержавія передъ аристократическимъ или хотя бы олигархическимъ режимомъ, однимъ словомъ — переносить дѣло на почву принципіальныхъ вопросовъ, далеко не столь легко поддающихся формулировкѣ въ видѣ обвинительныхъ статей, въ какой стремился Ѳеофанъ. Выставляя Долгорукихъ главными и даже единственными зачинщиками преступнаго умысла, Ѳеофанъ этимъ самымъ въ одно и то же время очернилъ и всѣхъ другихъ соучастниковъ этого умысла и придавалъ такимъ образомъ всѣмъ верховникамъ одинаковыя побужденія съ тѣми, кого онъ изобразилъ вожаками движенія. На этой передержкѣ фактовъ построено все обвиненіе въ «Сказаніи», и нельзя не призвать, что умолчаніе о роли Д. Голицына въ ограниченіи самодержавія Анны Іоанновны является очень ловкимъ полемическимъ пріемомъ со стороны автора и доказываетъ, что онъ зналъ, гдѣ найти наиболѣе уязвимое мѣсто въ поведеніи своихъ противниковъ, личныхъ и политическихъ.

Таковы были мотивы, подъ вліяніемъ которыхъ дѣйствовалъ Ѳеофанъ Прокоповичъ въ 1730-мъ году. При свѣтѣ ихъ становится ясно, что всѣ три произведенія его, написанныя подъ впечатлѣніемъ событій того времени, тѣснѣйшимъ образомъ связаны между собой и направлены въ одной цѣли. Слишхомъ много было у Ѳеофана причинъ вражды къ верховникамъ и накопилось озлобленія противъ нихъ, чтобъ можно было допустить, что онъ писалъ спроста и «Сказаніе», и «Изъясненіе» ихъ винъ, и наконецъ — помѣщенную выше записку. Эта послѣднія даетъ ключъ въ пониманію практической цѣли, которую преслѣдовали два другія произведенія новгородскаго архіепископа. Въ приложенномъ въ ней второмъ проектѣ указа ясно говорится, что великому собранію всѣхъ чиновъ государства предстоитъ разсмотрѣть, «когда, гдѣ, отъ кого и для чего способъ онаго призову (т.-е. призванія императрицы на престолъ) опредѣленъ, и просто или обманно, и не въ партикулярной ли чьей пользѣ былъ намѣренъ». Въ этихъ словахъ заключена программа дѣятельности суда надъ верховниками, программа, развитая по всѣмъ перечисленнымъ пунктамъ въ «Изъясненіи» и подробно разработанная въ повѣствовательной формѣ въ «Сказаніи»; въ нихъ же вмѣстѣ съ тѣмъ предрѣшается и приговоръ этого суда, ибо Ѳеофанъ безъ сомнѣнія заранѣе былъ увѣренъ, что «призовъ» Анны Іоанновны будетъ призванъ не только «обманнымъ», но и совершеннымъ «въ партикулярной пользѣ» иниціаторовъ его. Но если въ требованіи суда надъ верховниками выразилось стремленіе Ѳеофана Прокоповича торжественнымъ актомъ ликвидировать прошлое, закрыть пути въ повторенію подобнаго рода попытокъ ограничить самодержавіе и вмѣстѣ съ тѣмъ свести счеты съ личными недругами, то въ намѣченныхъ ихъ вскользь преобразованіяхъ сказалось желаніе упрочить за дѣломъ Петра великаго все то значеніе, какое оно утратило за время властвованія верховнаго тайнаго совѣта, и тѣмъ положить основу дальнѣйшему мирному развитію государства, «къ безпечалію и покою народному». Въ просьбѣ, поданной императрицѣ всѣми духовными и свѣтскими лицами объ упраздненіи верховнаго тайнаго совѣта и возстановленіи сената, Ѳеофанъ видитъ основаніе для того, чтобъ указать верховной власти на необходимость реформы органа высшаго управленія, полагая, что императрица охотно пойдетъ навстрѣчу такому преобразованію, которое обезпечитъ ее отъ повторенія печальнаго опыта столкновенія ея съ учрежденіемъ, призвавшимъ ее на престолъ. «Малому» числу членовъ верховнаго тайнаго совѣта долженъ быть противопоставленъ возрожденный Петровскій сенатъ «въ немаломъ числѣ», какъ противоядіе противъ какихъ-либо олигархическихъ замысловъ и «сковническаго тиранства» кучки сильныхъ людей въ будущемъ. Анна Іоанновна, какъ извѣстно, удовлетворила желаніе Ѳеофана и шляхетства, возстановивъ сенатъ въ числѣ 21 члена, хотя далеко не такъ, какъ могъ надѣяться новгородскій архіепископъ, ибо въ новый сенатъ вошли почти всѣ члены уничтоженнаго верховнаго тайнаго совѣта.

==== VI. ====

Но собраніе всѣхъ чиновъ государства должно было разрѣшить и «другія нужды». Какія нужды — объ этомъ авторъ записки ничего не говоритъ, и можно только догадываться, что Ѳеофанъ имѣлъ въ виду тѣ преобразованія, которыя намѣчены были въ проектахъ, выработанныхъ шляхетствомъ. Вмѣстѣ съ послѣднимъ, онъ подвергся воздѣйствію той политической лихорадки, которая охватила общество въ первые мѣсяцы 1730 г.; съ глубокимъ интересомъ слѣдилъ онъ за развитіемъ общественнаго сознанія шляхетства, выразившагося въ его проектахъ реформы, и сочувственно смотрѣлъ на оппозицію шляхетскаго большинства олигархическимъ намѣреніямъ верховнаго тайнаго совѣта. Между тѣмъ, провозглашеніе самодержавія безъ какихъ-либо условій и оговорокъ и безъ обѣщанія со стороны верховной власти вступить на путь реформъ, требуемыхъ шляхетствомъ, не могло не оставить въ сознаніи послѣдняго чувства нѣкотораго разочарованія: все оставалось по прежнему; весь трудъ, положенный на выработку шляхетскихъ проектовъ, и все возбужденіе политической мысли общества, взбудораженной внезапнымъ выступленіемъ верховнаго тайнаго совѣта въ роли единаго вершителя судебъ государства, пропадали даромъ, и все снова становилось въ зависимость отъ одной доброй воли монарха. Шляхетство имѣло право надѣяться на то, что въ памятный день 25 февраля, когда оно подало императрицѣ свою челобитную объ уничтоженіи верховнаго тайнаго совѣта и съ указаніемъ на необходимость различныхъ преобразованій, челобитная эта будетъ разсмотрѣна, какъ подобало ей по важности затронутыхъ въ ней вопросовъ и какъ обѣщала это сама Анна Іоанновна. Но случилось нѣчто неожиданное: гвардія и часть дворянъ, не обращая вниманія на челобитную, громкими возгласами потребовали возстановленія стараго порядка вещей. Тогда шляхетское большинство, не видя другого исхода, рѣшило подать императрицѣ новую челобитную, въ которой просило ее воспринять самодержавіе, возстановить Петровскій сенатъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ «установять форму правительства государства на предбудущее время». Эта неопредѣленная фраза была единственнымъ, что осталось отъ прежнихъ завѣтныхъ помышленій шляхетства, изложенныхъ въ его проектахъ; она такъ и осталась одной фразой; составленныя верховниками кондиціи были разодраны, но о какомъ-либо «установленіи формы правительства» по желанію дворянъ больше не было рѣчи; приходилось поэтому только склониться передъ совершившимся фактомъ возстановленія самодержавнаго строя во всей его былой неприкосновенности, безо всякихъ гарантій въ удовлетвореніи шляхетскихъ нуждъ и чаяній въ будущемъ.

Повидимому, и Ѳеофанъ Прокоповичъ долженъ балъ испытать долю того разочарованія, которое охватило шляхетство послѣ 25 февраля 1730 г. Проектъ созыва великаго собранія былъ написанъ имъ еще въ такое время, когда могла оставаться надежда на то, что императрица вступитъ на путь широкихъ реформъ: ограничительные пункты были только-что уничтожены, но ожидаемое съ часу на часъ упраздненіе верховнаго тайнаго совѣта еще не послѣдовало, и дальнѣйшая политика правительства не опредѣлилась. Поэтому Ѳеофанъ, въ надеждѣ на скорое выступленіе правительства съ программой преобразованій, могъ еще смѣло включить въ свою записку указаніе на необходимость реформъ въ духѣ шляхетскаго большинства. Но изо всѣхъ требуемыхъ реформъ была выполнена только одна: сенатъ былъ возстановленъ, какъ того желало шляхетство, указомъ 4 марта 1730 г. Для Ѳеофана это было первымъ разочарованіемъ: онъ надѣялся, что вопросъ «о состояніи будущаго Сената» будетъ обсуждаться на предложенномъ имъ великомъ собраніи всѣхъ чиновъ государства; между тѣмъ это совершилось такъ просто, однимъ почеркомъ пера, безъ созыва какого-либо собранія. Дальнѣйшее направленіе правительственной политики показало ему, что тѣ скромныя надежды на какое-то обновленіе государственнаго строя, какія онъ могъ питать въ первые дни послѣ паденія верховниковъ, когда имъ была составлена его записка, не осуществятся, что правительство не помышляетъ о томъ, чтобы пойти новымъ путемъ къ разрѣшенію назрѣвшихъ потребностей государственной жизни. Поэтому въ двухъ произведеніяхъ, написанныхъ Ѳеофаномъ послѣ записки о созывѣ великаго собранія, ужъ ничего не говорится о преобразованіи сената и о «другихъ нуждахъ», и все содержаніе ихъ исчерпывается исчисленіемъ преступныхъ дѣяній членовъ упраздненнаго верховнаго тайнаго совѣта. Въ «Сказаніи» о событіяхъ 1730-го года Ѳеофанъ, съ присущею ему гибкостью мнѣнія, становится уже всецѣло на правительственную точну зрѣнія, не безъ ироніи отзываясь о совѣщаніяхъ шляхетства и его преобразовательныхъ проектахъ; но мы, знакомые съ его собственнымъ проектомъ созыва великаго собранія, можемъ теперь сказать, что эта иронія не была искрення, что онъ самъ сочувствовалъ стремленіямъ шляхетства и раздѣлялъ вмѣстѣ съ нимъ его кратковременное увлеченіе политикой.

Если надежды за государственное преобразованіе обманули новгородскаго архіепископа, то не меньшее разочарованіе потерпѣлъ онъ и во отношенію въ другой, особенно дорогой ему цѣли, формулированной въ его запискѣ; судъ надъ верховниками не только не былъ созванъ, хотя бы и въ такой исключительно торжественной обстановкѣ, какую предлагалъ для него Ѳеофанъ въ назиданіе потомству, но онъ вовсе не состоялся; кара за ихъ преступные умыслы растянута была на протяженіе нѣсколькихъ лѣтъ, приводилась въ исполненіе понемногу и какъ бы исподтишка, причемъ предлогомъ для вся служили въ большинствѣ случаевъ проступки, не имѣвшіе ничего общаго съ дѣйствіями верховниковъ въ 1730 году; она носила скорѣе отпечатокъ личной мести, чѣмъ заслуженнаго наказанія за государственное преступленіе. И въ этомъ случаѣ суровая дѣйствительность оказала свое отрезвляющее вліяніе на увлекавшагося обстановкой минуты и мечтой о всенародномъ гласномъ судѣ надъ личными и политическими врагами Ѳеофана Прокоповича; онъ долженъ былъ примириться съ тѣмъ настроеніемъ, которое наступило при дворѣ послѣ 25 февраля, и понять, что не окрѣпшая еще на своемъ престолѣ Анна Іоанновна опасалась вызвать раздраженіе высшаго дворянства громкимъ процессомъ о своемъ избраніи. Не только верховный судъ надъ дѣятелями этого избранія не былъ учрежденъ, но главные виновники продолжали пользоваться долгое время свободой я даже попали почти всѣ въ возобновленный въ новомъ составѣ сенатъ. Не этого хотѣлъ Ѳеофанъ, и врядъ-ли онъ перенесъ это новое разочарованіе безъ досады и горечи. Но въ эпохи возбужденія политическихъ страстей нерѣдко совершается, подъ вліяніемъ обстоятельствъ момента, своего рода переоцѣнка политическихъ убѣжденій. Быстро развивающіяся событія подвергаютъ испытанію тѣ воззрѣнія, которыя дотолѣ служили человѣку руководствомъ въ его повседневной жизни; все то, что раньше дремало въ немъ, пробуждается съ особенной остротой, и въ этомъ обостреніи своихъ политическихъ взглядовъ онъ часто теряетъ чувство мѣры и впадаетъ въ противорѣчіе съ самимъ собой. Нѣчто подобное случилось и съ Ѳеофаномъ Прокоповичемъ въ 1730 году: борьба съ верховниками поставила на пробу его политическія воззрѣнія, и эта проба не прошла для него даромъ; онъ не выдержалъ до конца своей роли защитника самодержавія отъ какихъ бы то ни было покушеній на его неприкосновенность и потерялъ равновѣсіе, впавъ въ противорѣчіе съ тѣми взглядами, которые заставили его вступить на арену политической борьбы. Увлеченный этой борьбой, онъ не замѣтилъ, что предложенная имъ въ обнародованной вами запискѣ мѣра — созывъ собранія всѣхъ чиновъ государства для суда надъ верховниками и обсужденія преобразованій въ государственномъ строѣ — могла явиться опасной для цѣлости того самодержавія, на защиту котораго онъ выступилъ; при данномъ настроеніи общества это собраніе могло подвергнуть перестройкѣ весь организмъ государства, поставивъ на очередь всѣ наболѣвшіе вопросы, поднятые на поверхность общественнаго сознанія волной политическаго возбужденія, подъ вліяніемъ котораго написана вся записка. Быть можетъ, передъ Ѳеофаномъ носилось представленіе о возобновленномъ земскомъ соборѣ XVII-го вѣка, столь же оффиціально-сословномъ по составу, но съ задачами гораздо болѣе широкими; могъ ли онъ, однако, поручиться, что этотъ соборъ не окажется опаснымъ для незыблемости принципа самодержавія? Очевидно, Ѳеофанъ силою событій былъ вовлеченъ въ это противорѣчіе съ самимъ собой, и только увлеченіемъ можно объяснить, что убѣжденный сторонникъ самодержавія и одинъ изъ преданнѣйшихъ почитателей дѣла Петра великаго предлагаетъ созвать своего рода земскій соборъ для пересмотра основаній, быть можетъ, всего государственнаго строя, созданнаго великимъ Преобразователемъ. Ѳеофанъ Прокоповичъ быстро отрезвился отъ этого увлеченія: записка его осталась между его бумагами и, можетъ быть, сообщена была имъ одному Остерману; во всякомъ случаѣ распространенія она не получила, и вѣроятно самъ авторъ ея, осмотрительный и чуткій къ перемѣнамъ политической температуры новгородскій архіепископъ, былъ доволенъ тѣмъ, что своевременно скрылъ ее отъ нескромныхъ взоровъ тѣхъ, кто могъ бы въ будущемъ воспользоваться ею противъ него же самого.

{{right|Кн. Н. В. Голицынъ.}}
{{right|''«Вѣстникъ Европы», № 4, 1907''}}

{{примечания|title=}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-заголовками]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Историческая литература]]
[[Категория:Феофан Прокопович]]
[[Категория:Литература 1907 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Имя автора в заглавии]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Феофан Прокопович]]
[[Категория:Голицын]]</text>
      <sha1>okotkq0yipo7zcyjqduw8ihrs21osu8</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Третье путешествие в Центральной Азии, Н. М. Пржевальскаго/ВО 1883 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1006999</id>
    <revision>
      <id>5743387</id>
      <parentid>5649111</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:59Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Третье путешествие в Центральной Азии, H. М. Пржевальскаго (Пржевальский)]] в [[Третье путешествие в Центральной Азии, Н. М. Пржевальскаго/ВО 1883 (ДО)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5649111</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="23272" sha1="d60c7oska8q6bj4huarp89tt8ucfkoq" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Михайлович Пржевальский
| НАЗВАНИЕ              = Третье путешествие в Центральной Азии, Н. М. Пржевальскаго
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1883
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/p/przhewalxskij_n_m/text_1883_tretie_puteshestvie_oldotfro.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = Из Зайсана через Хами в Тибет и на верховья желтой реки. Спб. 1883 г.
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== ТРЕТЬЕ ПУТЕШЕСТВІЕ ВЪ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗІИ, H. М. ПРЖЕВАЛЬСКАГО. ===
&lt;center&gt;Изъ Зайсана черезъ Хами въ Тибетъ и на верховья желтой рѣки. Спб. 1883 г.&lt;/center&gt;

До шестидесятыхъ годовъ Монголія была страной почти недоступной для нашихъ изслѣдованій. Русскіе путешественники знали только Кавказъ и западный Туркестанъ, въ предѣлахъ же Китайской имперіи намъ была открыта только одна дорога изъ Кяхты въ Пекинъ, по которой обыкновенно провозили нашу пекинскую духовную миссію. Три дороги, идущія рядомъ между Ургой и Калганомъ, были болѣе или менѣе подробно описаны нашими путешественниками и этимъ ограничивалось наше знакомство съ Монголіей. Вся западная Монголія и южная ея часть, т. е. болѣе чѣмъ три четверти всей страны, оставались намъ мало извѣстными. Въ 60-хъ годахъ Китай сдѣлался доступнымъ для европейцевъ, въ тоже время къ Россіи былъ присоединенъ Амурскій край. Послѣднее обстоятельство вызвало рядъ русскихъ путешествій на Амуръ и въ сосѣднія страны, т. ''і.'' Манджурію и Японію. Въ числѣ путешественниковъ въ Амурскій край встрѣчается и имя г. Пржевальскаго. Закончивъ свое путешествіе по Уссури, г. Пржевальскій направляется въ южную Монголію и такимъ образомъ прокладываетъ первый путь для русскихъ путешественниковъ въ эту еще не обслѣдованную страну. Это было смѣлое путешествіе; съ горстью людей, г. Пржевальскій достигъ до береговъ оз. Кукуноръ и р. Муруй-Усу (вершины Голубой рѣки), и такимъ образомъ совершилъ самое отдаленное путешествіе въ нетронутыя европейцами страны, какое когда либо совершалъ другой русскій путешественникъ. Достигнутыми результатами онъ какъ бы намѣтилъ область для русскихъ географическихъ изслѣдованій въ будущемъ; по своему нравственному значенію, эта первая экспедиція важнѣе всѣхъ послѣдующихъ путешествій того же путешественника, хотя они и были, можетъ быть, богаче своими научными открытіями. Послѣ перваго путешествія г. Пржевальскаго, число русскихъ путешественниковъ по Монголіи умножилось; мы можемъ назвать имена Пѣвцова, Адріанова, Позднѣева, Пяссцкаго и Сосновскаго; почти всѣ они однако ограничиваются Монголіей, и Тибетъ остается до сихъ поръ ареной исключительно одного г. Пржевальскаго. По вѣроятно и здѣсь, рано или поздно, число русскихъ путешественниковъ начнетъ увеличиваться.

Знаніе Монголіи и Тибета для насъ интересно во многихъ отношеніяхъ. Монголія заслуживаетъ уже потому наше вниманіе, что это страна сосѣдняя. Она можетъ интересовать насъ въ торговомъ отношеніи; съ сѣверной Монголіей мы уже завели торговыя сношенія по всей длинѣ нашей государственной границы. Нѣкоторая доля интереса заключается и въ томъ обстоятельствѣ, что историческія судьбы Монголіи были нѣкогда связаны съ судьбами Россіи; двухсотлѣтній періодъ татарскаго ига получилъ свое начало въ монгольской исторіи — и для насъ страна, изъ которой вышли завоеватели, не можетъ не быть интересна. Наконецъ, значительная часть сибирскаго населенія (мы разумѣемъ бурятъ) говоритъ однимъ языкомъ и исповѣдуетъ одну вѣру съ монголами, и, конечно, умственныя движенія у одного изъ этихъ народовъ должны отражаться на другомъ. Тибетъ интересенъ тѣмъ, что тамъ находится резиденція высшаго духовнаго лица ламаистовъ, въ числѣ поклонниковъ котораго числятся и русскіе подданные. Развитія нашихъ географическихъ знаній о Монголіи и Тибетѣ надо бы ждать преимущественно отъ главной администраціи Сибири. Англичане говорятъ, что хорошій администраторъ инстинктивно дѣлается хорошимъ географомъ. Это оправдывается отчасти и на нашихъ сибирскихъ администраторахъ. Наибольшее число экспедицій, особенно задуманныхъ на мѣстѣ, совпадаетъ съ именами генералъ-губернаторовъ Сперанскаго, Муравьева и Казнакова.

Пробѣловъ въ нашемъ знаніи Монголіи много; до сихъ поръ мы не имѣемъ еще описанія всѣхъ горныхъ проходовъ, ведущихъ изъ Россіи въ Монголію. Значительные участки земли, прилегающіе къ Сибири съ юга, еще ни разу не были посѣщены какимъ-либо лицомъ, свѣдущимъ и способнымъ составить отчетъ о пройденной мѣстности; объ административномъ устройствѣ и соціальномъ бытѣ свѣдѣнія наши скудны и, вѣроятно, невѣрны, вслѣдствіе неумѣнья нашего смотрѣть на чужую жизнь безъ предвзятаго мнѣнія. Конечно, изученіе жизненныхъ условій своего собственнаго общества важнѣе изученія жизни сосѣдей, и заботы о внутренней торговлѣ должны господствовать надъ заботами о торговлѣ внѣшней, — это безспорно; но дѣло въ томъ, что у насъ обыкновенно о важности внутреннихъ дѣлъ и предпочтеніи ихъ внѣшнимъ говорится тогда, когда въ дѣйствительности ни о внутреннихъ, ни о внѣшнихъ дѣлахъ серьезно не заботятся, а если замѣчается иногда вниманіе къ сосѣднимъ странамъ, то именно у такихъ администраторовъ, которые и въ отношеніи внутренней жизни отличаются особенной дѣятельностью. Правда, въ послѣднее время, какъ будто начинаютъ и у насъ сознавать, что администраторъ долженъ знать край или, по крайней мѣрѣ, литературу о краѣ, который ввѣренъ его управленію. Часто даже лицо, получивъ должность, не сейчасъ же ѣдетъ къ мѣсту назначенія, а остается въ столицѣ мѣсяцевъ пять-шесть, мотивируя свое пребываніе тамъ изученіемъ края по книгамъ и департаментскимъ архивамъ. Случается однако и такъ, что несмотря на эту продолжительную подготовку, съ администраторами все-таки бываютъ анекдоты въ родѣ такого, напримѣръ, мучительнаго и продолжительнаго qui pro quo, какое случилось съ однимъ изъ нихъ въ Иркутскѣ, во время визита купца, живущаго въ Нерчинскомъ заводѣ; администраторъ очевидно не зналъ, что кромѣ города Нерчинска есть еще въ краѣ селеніе, которое называется Нерчинскимъ заводомъ и которое представляетъ центръ горнаго управленія въ Забайкальѣ, такъ же, какъ Барнаулъ въ Алтаѣ. «Какой у васъ заводъ?» спрашиваетъ администраторъ у купца. — &quot;Завода никакого нѣтъ, а живу я въ Нерчинскомъ заводѣ, говоритъ смущенный купецъ. — «Фу ты, чортъ? Да заводъ-то какой? Кожевенный, салотопенный, что ли?» Администраторъ начинаетъ горячиться. — Я не имѣю завода, а только живу въ Нерчинскомъ заводѣ, повторяетъ купецъ, — это такое названіе: Нерчинскій заводъ. — «Такъ это не вашъ заводъ? Чей же это заводъ?» И такъ далѣе. А между тѣмъ, купецъ этотъ дѣлалъ попытки завести торговлю въ Монголіи, посылалъ туда нѣсколько каравановъ, очень интересовался вообще заграничными дѣлами и работалъ по этому вопросу въ журналистикѣ. Онъ разсчитывалъ, что и въ администраторѣ встрѣтитъ соотвѣтствующій интересъ къ этому дѣлу, и шелъ собственно получить необходимый для него совѣтъ. У насъ нѣтъ привычки и умѣнья пользоваться услугами частныхъ лицъ въ видахъ государственной пользы; англичане нерѣдко поручаютъ купцамъ заведеніе новыхъ оффиціальныхъ сношеній въ иностранныхъ владѣніяхъ отъ имени своего правительства, мы же не пользуемся ими даже просто для увеличенія вашихъ географическихъ знаній. Ни наши канцеляріи, ни даже отдѣлы географическаго общества не снабжаютъ торгующихъ людей инструкціями и едва ли даже знаютъ ихъ имена. У англичанъ намъ слѣдовало бы и еще взять полезный урокъ въ умѣньи воспользоваться, для той же цѣли, выгодами того, что въ числѣ нашихъ подданныхъ есть племена, родственныя населяющимъ Китай. Англійское правительство Индіи воспользовалось туземцами для изученія Тибета, который китайцами былъ сдѣланъ недоступнымъ для европейцевъ. Полковникъ Монгомери, обучивъ нѣкоторыхъ индѣйцевъ употребленію геодезическихъ и астрономическихъ инструментовъ, послалъ ихъ въ Тибетъ. Благодаря этой мѣрѣ, было совершено нѣсколько въ высшей степени интересныхъ изслѣдованій въ Тибетѣ. У насъ единственный, сколько мы знаемъ, подобный случай представлялъ Чеканъ Валихановъ, киргизскій султанъ, совершившій въ 50 годахъ поѣздку въ городъ Кашгаръ подъ видомъ купеческаго сына изъ сартовъ. Не одни киргизы или башкиры могли бы быть намъ полезны въ подобныхъ случаяхъ, но также и буряты; послѣдніе въ особенности для обогащенія науки свѣдѣніями о Тибетѣ. Мы не только не цѣнимъ значеніе услугъ частныхъ лицъ, гдѣ они могутъ дѣйствовать совмѣстно съ оффиціальной дѣятельностью, но даже относимся къ нимъ иногда недружелюбно. Путешественникъ, который проситъ у начальства на свое путешествіе не десятки тысячъ, обыкновенно получаетъ упреки, высказываемые въ видѣ сомнѣній въ успѣхѣ предпріятія, а его безкорыстіе не всегда встрѣчается съ распростертыми объятіями мѣстной администраціей, для которой это не желательный прецедентъ въ тѣхъ случаяхъ, когда она хочетъ подобныя порученія давать своимъ любимцамъ.

Путешествія г. Пржевальскаго, намъ кажется, тѣмъ и важны, что они увлекаютъ наше вниманіе къ предметамъ, которые, по нашей лѣпи и нерасположенію къ усложненію административной дѣятельности, иначе оставались бы вѣчно внѣ нашихъ обсужденій.

Въ третье свое путешествіе г. Пржевальскій только вышелъ въ Россію тѣмъ же путемъ, какимъ выходилъ и въ первое свое путешествіе; передній же путь, почти весь, онъ совершилъ по мѣстамъ, которые еще никѣмъ не были пройдены, исключая небольшой участокъ въ Тянь-Шанѣ, между Боркулемъ и Хами, гдѣ до него проходила уже экспедиція Сосновскаго, и небольшой участокъ въ Тибетѣ, около р. Муруй-Усу, гдѣ путешественникъ былъ въ свое первое путешествіе. Новое путешествіе г. Пржевальскаго было такъ же богато научными открытіями, какъ и предъидущія. Кромѣ новыхъ формъ растеній и животныхъ, найденныхъ здѣсь, путешественникъ обогатилъ науку и чисто географическими открытіями. Сѣверовосточный уголъ Тибета пройденъ имъ въ разныхъ направленіяхъ; озеро Куку-Норъ обойдено кругомъ; хребетъ Напь-ПІапь, образующій сѣверную окраину Тибета, пересѣченъ въ двухъ мѣстахъ, столь отдаленныхъ другъ отъ друга, что сѣверный предѣлъ тибетскаго нагорья, въ его восточной половинѣ, опредѣлился теперь въ достаточной степени. Роскошный оазисъ Ша-чжеу, жизнь въ теченіи мѣсяца на альпійскихъ поляхъ Нань-Шаня, гдѣ степная флора прямо переходитъ въ альпійскую, безъ посредства лѣсной полосы, кочевая жизнь среди цайдамскихъ монголовъ, перевалы черезъ тибетскіе хребты, между Голубой рѣкой и Брамапутрой, достигающіе колоссальной высоты до 17,000 ф. въ горныхъ проходахъ, часть верхней долины желтой рѣки, — все это картины, интересныя по своей новизнѣ. Сочиненіе г. Пржевальскаго снабжено двумя картами и многими видами и портретами туземцевъ. Разсказъ веденъ въ книгѣ просто, не прибѣгая къ украшеніямъ въ слогѣ. Вниманіе читателя поддерживается, кромѣ занимательности, которая всегда соединена съ описаніемъ новой страны, тѣми мѣстами книги, гдѣ авторъ разсказываетъ о жизни дикихъ звѣрей и птицъ, давая читателю чувствовать свое близкое знакомство съ этимъ міромъ. Слабѣе у автора этнографическая часть, и его характеристики, окрашенныя съ очень субъективной точки зрѣнія, можетъ быть, впослѣдствіи окажутся невѣрными, но этотъ недостатокъ истекаетъ изъ своеобразнаго склада путешественника. Все, что нашелъ онъ въ туземцахъ симпатичнымъ или несимпатичнымъ, что привело его въ восторгъ или вызвало въ немъ презрѣніе, онъ съ такой откровенностью излагаетъ, не заботясь о томъ, согласуется или нѣтъ съ общественнымъ мнѣніемъ, что его книги могутъ послужить впослѣдствіи для біографической характеристики самого путешественника. Такимъ образомъ, читатель имѣетъ передъ собой живого человѣка, душевныя расположенія котораго въ ту или другую сторону оттѣняютъ описываемыя картины природы или народнаго быта. Наконецъ, очень много усиливаетъ интересъ книги и то обстоятельство, что тутъ приходится слѣдить за жизнью небольшой кучки русскихъ людей, забравшихся Богъ вѣсть куда, какъ гнѣздо орлятъ по выраженію «Слова о полку Игоревѣ», залетѣвшее въ «землю незнаему».

{{right|''«Восточное Обозрѣніе»'', ''№ 41, 1883''}}

[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Николай Михайлович Пржевальский]]
[[Категория:Литература 1883 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Михайлович Пржевальский]]</text>
      <sha1>d60c7oska8q6bj4huarp89tt8ucfkoq</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Сочинения Т. Н. Грановского. В двух частях с портретом автора (Стасюлевич)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1007188</id>
    <revision>
      <id>5743378</id>
      <parentid>5648907</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:50Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Сочинения T. Н. Грановского. В двух частях с портретом автора (Стасюлевич)/ДО]] в [[Сочинения Т. Н. Грановского. В двух частях с портретом автора (Стасюлевич)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5648907</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="20140" sha1="oy6se5lxsqnvwkxuobwqgg8l4sfs10n" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Михаил Матвеевич Стасюлевич
| НАЗВАНИЕ              = Сочинения Т. Н. Грановского. В двух частях с портретом автора
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1866
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/s/stasjulewich_m_m/text_1866_granovsky_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
'''Сочиненія Т. Н. Грановскаго'''. ''Въ двухъ частяхъ съ портретомъ автора.'' Изданіе (второе) К. Солдатенкова. Ц. 2 р. Москва, 1866.

&lt;center&gt;&lt;Начало статьи [http://az.lib.ru/k/kawelin_k_d/text_1866_granovsky.shtml здесь].&gt;&lt;/center&gt;

Намъ остается сказать о Грановскомъ, какъ о писателѣ, но въ немъ трудно отличить писателя отъ человѣка, а именно въ этомъ тѣсномъ и рѣдкомъ соединеніи двухъ дѣятелей состоитъ вся неотразимая сила литературнаго значенія Грановскаго и отвѣтъ на вопросъ, который невольно представляется каждому съ перваго взгляда на посмертное собраніе его сочиненій: почему человѣкъ, обладавшій такою силою мыслителя и такимъ изяществомъ литературнаго слова, оставилъ вамъ такъ мало произведеній? отчего Грановскій такъ мало писалъ? Этимъ же вопросомъ открываетъ и покойный Кудрявцевъ свое «Извѣстіе о литературныхъ трудахъ Грановскаго», помѣщенное въ видѣ предисловія къ обоимъ изданіямъ «Сочиненій Т. Н. Грановскаго». Кудрявцевъ, отказываясь дать вполнѣ удовлетворительный отвѣтъ на предложенные выше вопросы, приводитъ только нѣкоторыя соображенія, основанныя на томъ, что Грановскій находилъ препятствія къ литературной дѣятельности писателя въ самыхъ достоинствахъ своего ума; его живой умъ не давалъ ему сосредочиться на какой нибудь части и увлекалъ его далѣе за другими сторонами предмета: съ другой стороны, этотъ хе живой умъ былъ вмѣстѣ столь основателенъ, что не дозволялъ ему приниматься за перо, переложить мысль на бумагу, отлить идею въ окончательную форму, прежде нежели въ немъ явится убѣжденіе, что всѣ предварительныя работы готовы. Къ живости и основательности умъ Грановскаго присоединялъ симпатичность, увлекавшую его ко всѣмъ живымъ явленіямъ въ современности, что опять препятствовало ему уединить мысль на продолжительное время, какъ мы уединяемъ физическій глазъ, чтобъ всмотрѣться въ картину. Все, сказанное Кудрявцевымъ о качествахъ ума Грановскаго безусловно справедливо, но мы не видимъ во всемъ этомъ настоящихъ причинъ, почему онъ такъ мало творилъ въ литературѣ. Самъ Грановскій, по поводу біографіи И. Г. Фролова, высказалъ намъ свой литературный процессъ: «Я обдумалъ ее (біографію) — пишетъ онъ вдовѣ покойнаго — сколько мнѣ кажется, хорошо. Жду только, чтобы на меня сошла хорошая, свѣтлая минута, чтобы тотчасъ взяться за работу и кончить ее съ разу, безъ промежутковъ, охлаждающихъ мысль». Вотъ, намъ кажется, гдѣ заключалась настоящая причина того, что Грановскій писалъ мало; только люди, въ которыхъ писатель и человѣкъ, какъ мы сказали выше, соединены неразрывно, не рѣшаются писать иначе, какъ въ одни «свѣтлыя и хорошія минуты» жизни своего ума и сердца; они боятся промежутковъ, охлаждающихъ, какъ замѣчаетъ справедливо Грановскій, мысль. Въ томъ же письмѣ онъ прибавляетъ въ высшей степени характеристическія слова: «Если не съумѣешь сказать въ немногихъ словахъ того, чѣмъ полно сердце, то многорѣчіемъ только разведешь водою собственное чувство. Вотъ моя литературная теорія». Такимъ образомъ, Грановскій избавляетъ своего біографа отъ объясненія причинъ, почему онъ такъ мало написалъ, и вмѣстѣ, самъ не сознавая того, даетъ намъ ключъ къ понятію и оцѣнкѣ его литературной дѣятельности.

Къ собственнымъ словамъ Грановскаго мы можемъ прибавить еще одно: всякому существу прирождено дѣйствовать тѣмъ способомъ, въ которомъ оно чувствуетъ себя сильнѣе и могущественнѣе. Грановскій, по свидѣтельству всѣхъ испытавшихъ его личную бесѣду, говорилъ не однимъ языкомъ: самый тонъ его рѣчи, выраженіе глазъ, власть нравственнаго обаянія, все это относило его къ разряду тѣхъ немногихъ избранниковъ, которые всегда предпочитаютъ устную бесѣду письму — а писанныя буквы, хотя и представляютъ вѣчность, но теряютъ жизнь. Въ этой любви къ устному слову, любви, основанной на личномъ дарѣ, удѣляемомъ весьма немногимъ, заключается, но нашему мнѣнію, вся разгадка аномаліи, замѣчаемой въ Грановскомъ.

Нельзя также не замѣтить при этомъ и того обстоятельства, что Грановскій умеръ, если можно такъ выразиться, далеко не кончивъ жизни. Смерть, какъ мы замѣтили, остановила его въ ту пору, когда человѣкъ достигаетъ полноты силъ своего развитія, не утрачивая въ то же время ихъ энергіи; 4 октября 1855, въ день его смерти, ему было ''сорокъ два'' года отъ роду. Обратите вниманіе на цифру года, когда ему было суждено разстаться съ жизнью, и вы поймете слова Кудрявцева о необыкновенной перемѣнѣ, которая произошла въ Грановскомъ наканунѣ его смерти. «По особенному стеченію обстоятельствъ, замѣчаетъ біографъ Грановскаго, послѣдній годъ вообще былъ для него эпохою самаго сильнаго возбужденія умственныхъ и всѣхъ душевныхъ силъ. Никогда еще не порывался онъ такъ дѣйствовать всѣми зависящими отъ него средствами, на общую пользу, на пользу образованія въ особенности. Слѣды жизненнаго утомленія, которые еще не за долго предъ тѣмъ туманили его взоръ и по временамъ отзывались въ самыхъ его рѣчахъ, вдругъ исчезли, оставивъ мѣсто болѣе ясному и свѣтлому воззрѣнію на жизнь. Съ отрадою и упованіемъ начиналъ онъ смотрѣть на будущее, и глаза его попрежнему загорались огнемъ, когда онъ начиналъ говорить о своихъ надеждахъ. Люди особенно близкіе къ Грановскому, уже во время пребыванія его въ деревнѣ лѣтомъ, замѣтили это внезапное обновленіе его нравственныхъ силъ.» Такъ свидѣтельствуетъ о послѣднихъ мѣсяцахъ жизни современникъ-очевидецъ, въ началѣ 1856 года, и намъ его слова теперь сдѣлались еще понятнѣе, нежели они были десять лѣтъ тому назадъ: біографъ, въ 1856 году, могъ объяснять перемѣну въ Грановскомъ однимъ «особеннымъ стеченіемъ обстоятельствъ»; но, мы уже теперь знаемъ, что годъ смерти Грановскаго былъ вмѣстѣ годомъ новой эпохи въ жизни нашего общества. Избранная натура Грановскаго какъ бы предчувствовала наше будущее и выпрямлялась во весь ростъ въ ту минуту, когда, въ его организмѣ уже совершались физическіе законы. Онъ какъ будто дожилъ только для того, чтобы ему можно было сказать: «Нынѣ отпущаеши…»

Однимъ словомъ, предъ нами лежитъ только небольшой періодъ жизни Грановскаго, и потому собственно нельзя задавать вопроса, почему онъ не принялъ того участія въ литературѣ, котораго можно было ожидать отъ его таланта и силы мысли. Доказательствомъ тому служитъ необыкновенное возбужденіе въ немъ жажды къ дѣятельности наканунѣ смерти, и наконецъ положительные факты, о которыхъ свидѣтельствуетъ тотъ же современникъ-біографъ. «Возвратившись къ вамъ въ Москву осенью (1855 года) — пишетъ Кудрявцевъ, — онъ поразилъ всѣхъ своею необыкновенною возбужденностью. Онъ самъ постоянно былъ занятъ одною заботою говорилъ мажь всѣмъ о необходимости работать дѣятельно для польза общей.» Очевидно, Грановскій какъ бы говорить этимъ, что время работа только наступало, что до того времени и онъ самъ и все окружавшее его, ждало этого времени и готовилось къ труду. Но Грановскій не ограничился однимъ общимъ мѣстомъ; лично для него идея работа облеклась уже въ плоть; онъ имѣлъ цѣлую программу труда, которая, говоритъ Кудрявцевъ, занимала его съ давнихъ поръ, но только въ 1855 году ему показалось, что эта программа наконецъ можетъ быть приведена въ исполненіе. Грановскій рѣшился въ 1855 году предпринять періодическое изданіе литературно-историческаго журнала, на первый разъ отъ 3 до 4 книжекъ въ годъ. О планѣ этого предпріятія мы можемъ судить только по немногимъ словамъ того же Кудрявцева. «Это изданіе, говоритъ онъ, должно было обнять въ себѣ современное движеніе не только исторической науки въ обширномъ смыслѣ, но также литературы и политики». Самъ Грановскій бралъ на себя редакцію и дѣятельное участіе; онъ имѣлъ въ виду помѣстить тамъ цѣлый рядъ статей подъ названіемъ «Историческія письма» и большое изслѣдованіе «Городъ» въ трехъ его главныхъ моментахъ, въ древнемъ, средневѣковомъ и новомъ порядкѣ вщцей. Второго октября ему читали окончательную редакцію программы; онъ ждалъ только облегченія отъ болѣзни, чтобы ѣхать въ Петербургъ съ цѣлью испросить дозволеніе на изданіе новаго журнала; четвертаго октября его не было уже въ живыхъ.

Къ сожалѣнію, до сихъ поръ ничего не открыто изъ оставшихся бумагъ Грановскаго, на которыя намекаетъ Кудрявцевъ, Въ третьемъ томѣ нашего журнала мы помѣстили «Записку» и «Программу» курса всеобщей исторіи, какъ предполагалъ Грановскій составить его. При новомъ изданіи его сочиненій помѣщена только одна новая статья: «Объ ослабленіи классическаго преподаванія въ гимназіяхъ и неизбѣжныхъ послѣдствіяхъ этой перемѣны»; мы отсылаемъ нашихъ читателей къ «Педагогической хроникѣ», гдѣ будемъ имѣть случай остановиться подробнѣе на идеяхъ Грановскаго о предметѣ, важность котораго не утратила до сихъ поръ своего значенія.

Сочиненія Грановскаго давно уже были раскуплены и сдѣлались библіографическою рѣдкостью; потому новое изданіе явилось кстати. мамъ говорили, что издатели предназначаютъ деньги, которыя выручатся отъ продажи новаго изданія для составленія капитала, а на проценты съ него предполагается устроить стипендію Грановскаго въ Московскомъ университетѣ. Такая цѣль почти вмѣняла бы въ обязанность всѣмъ, кто желаетъ почтить память одного изъ лучшихъ людей нашего времени, содѣйствовать къ достиженію цѣли издателей; притомъ такое содѣйствіе будетъ соединено съ пріобрѣтеніемъ собранія произведеній, которыя по внѣшней отдѣлкѣ слова, по ясности, опредѣленности и силѣ мысли, по честности убѣжденій останутся всегда замѣчательнымъ памятникомъ нашей исторической литературы. Грановскій не былъ ученымъ въ узкомъ значеніи этого слова; онъ писалъ и говорилъ для того, чтобы понимали то, что онъ пишетъ и говоритъ; чтобъ быть ученымъ въ самомъ присяжномъ смыслѣ этого слова, ему недоставало не знаній, не начитанности, не критическаго взгляда, не обобщающихъ идей — всѣмъ этимъ онъ былъ богатъ, какъ нельзя болѣе; но ему недоставало аффектаціи, чопорности, презрѣнія ко всякому независѣвшему отъ него мнѣнію, однимъ словомъ, всего того, что такъ часто одними выдается, а другими принимается за ученость.

{{right|''«Вѣстникъ Европы», т.4, 1866''}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с внешними ссылками]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Публицистика 1866 года]]
[[Категория:Михаил Матвеевич Стасюлевич]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Михаил Матвеевич Стасюлевич]]</text>
      <sha1>oy6se5lxsqnvwkxuobwqgg8l4sfs10n</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Переписка М. А. Балакирева с В. В. Стасовым (Стасов)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1007227</id>
    <revision>
      <id>5743317</id>
      <parentid>5372369</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:47Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Переписка M. A. Балакирева с В. В. Стасовым (Стасов)/ДО]] в [[Переписка М. А. Балакирева с В. В. Стасовым (Стасов)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5372369</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1530511" sha1="4i6ddcn7yt77v0e2a665s2daj0hdanh" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Владимир Васильевич Стасов
| НАЗВАНИЕ              = Переписка М. А. Балакирева с В. В. Стасовым
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1869
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/s/stasow_w_w/text_1869_perepiska_s_balakirevym.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== ПЕРЕПИСКА M. A. БАЛАКИРЕВА С В. В. СТАСОВЫМ ===
Предисловие и комментарии В. КАРЕНИНА

Вступительная статья Г. Л. КИСЕЛЕВА

ОГИЗ—МУЗГИЗ Москва — 1935

Мысль сделать достоянием всех интересующихся русской музыкой переписку М. А. Балакирева и В. В. Стасова принадлежит ныне уже покойному Дмитрию Васильевичу Стасову. Перечитав летом 1910 г., вскоре после смерти Балакирева, его письма к Владимиру Васильевичу, Д. В. Стасов писал музыкальному критику Г. Н. Тимофееву 29 июля из с. Языкова: «Я здесь в деревне перечитываю переписку Балакирева с братом Влад. Вас. и нахожу в ней такие важнейшие указания, подробности, мысли о самых разных вопросах жизни, искусства, литературы, оценки людей, делавшиеся Балакиревым, каких не ожидал встретить, хотя всегда уважал Балакирева за ум, способности и душевные качества. Надо просто из этой переписки целый том напечатать, и тогда личность Балакирева представится весьма цельною и необыкновенною. Это ум и натура замечательная… представить личность Балакирева во весь рост — вещь очень аппетитная, благодарная и, по-моему, необходимая…»

Свое намерение Д. В. Стасов и стал немедленно приводить в исполнение. Он дал снять копии со всей переписки своего покойного брата с Балакиревым, мы вместе сделали к ней необходимые примечания, проредактировали всю рукопись для печати, исключив по необходимости некоторые места, в то время по цензурным условиям неприемлемые, и Д. В. заключил с фирмой Ю. Г. Циммерман договор о напечатании первого тома писем (с 1858 по 1869—70 гг.). Книга начала печататься в 1914 г., но наступила германская война, и Циммерман и типограф, в качестве германских подданных, должны были покинуть Петербург, а правопреемники их — Лемберг и Лекайе, чтобы отпечатанные листы этого 1-го тома не пропали, поспешили издать эти отпечатанные 13 листов в качестве 1-го выпуска, без предисловия. Остальная часть приготовленной к печати рукописи была положена в сейф издательства, в надежде пустить ее в набор по окончании войны. Но этому не суждено было исполниться.

Теперь, приступая вновь к изданию полностью всей переписки Балакирева и В. Стасова, мы печатаем заново первый том, причем, ввиду изменившихся общеполитических условий, с одной стороны, а с другой — за смертью многих лиц, бывших в живых в 1916 г., восстанавливаем все тогда выпущенные отдельные строки, а часто и целые страницы, которые либо не были бы пропущены тогдашней цензурой, либо могли неприятно затронуть некоторых из друзей Балакирева, если б они их прочли, Теперь, когда все эти места восстановлены, еще более надо согласиться с мнением Д. В. Стасова, что при чтении этих писем личность Балакирева встает во весь рост.

Мы видим сначала этого нервного, пылкого юношу, вибрирующего при всяком новом впечатлении, то восторженно радующегося, встретив сочувствие и понимание, то впадающего в отчаяние при малейшей неудаче, в преувеличенные фантастические страхи за близких людей, при временном своем или их отъезде или неполучении долго вестей от них. Мы видим, как он страстно привязывается к друзьям, разделяющим его стремления, к проявляющим музыкальное дарование новичкам, которые появляются на его горизонте. Мы видим, как страстно он загорается творческими замыслами и быстро принимается за выполнение какого-нибудь музыкального плана — и так же быстро, от самых ничтожных причин, вдруг бросает эту работу, точно выбившись из колеи. Он вечно жаждет полного единения и общения с любимым другом — в то же время способен по своей непреклонной и прямой натуре внезапно резко поспорить и почти враждебно отшатнуться от него. Он нуждается в полном сочувствии в поддержке своих замыслов и художественных убеждений и счастлив, когда встречает такое сочувствие со стороны своего друга Стасова или со стороны уважаемого им великого композитора Берлиоза, но он непреклонен в отстаивании своих музыкальных идеалов в столкновении с представителями других взглядов, как бы могущественны в общественных отношениях они ни были. Он интересуется всеми новостями литературы или исторических сочинений, с которыми знакомит его Стасов, он вечно жаждет узнать неизвестные ему и другу музыкальные творения или познакомить его с ними.

Мы видим из этих писем и ту роль, которую Стасов играл в жизни, музыкальной деятельности и общем развитии молодого Балакирева; постоянно читал с ним все новое, что появлялось тогда в русской литературе, все значительное, с чем хотел познакомить его, из научных сочинений русских и западных. И в то же время постоянно «приставал» к нему с тем, чтобы медлительный уже в самые молодые лета свои музыкант не медлил, не откладывал бы в долгий ящик окончания начатых произведений, принимался бы скорее за новые. Он предлагает и присылает ему и тексты для новых романсов и программу симфонической поэмы — ту самую программу «Садко», на которую впоследствии Римский-Корсаков написал свою увертюру. Но письма двух друзей — особенно в первый период — не ограничиваются одной областью музыки и искусства вообще, мы в них встречаем отзвуки и литературных и общественных явлений эпохи. Балакирев в 60-е годы настроен крайне радикально, он — «вольнодумец» в области религии и политики и не скупится на крайне резкие и сатирические выражения по адресу правительства и отдельных представителей власти.

Одновременно с этими отражениями личной жизни Балакирева пред нами проходит и целый период истории русской музыки. Мы присутствуем при зарождении «могучей кучки», при появлении в гнезде Балакирева первых птенцов его: сначала упоминаются Кюи и Гуссаковский, затем Мусоргский, потом появляется «прелестное дитя» — Римский-Корсаков, еще позднее начинает встречаться имя Бородина, потом Лядова и, наконец, Глазунова. Мы читаем о том, как зародилась «Бесплатная школа» (одно название это уже типично для организации 60-х годов), о том, какую громадную затрату энергии и сил вложил Балакирев в устройство ее концертов, как старался исполнять мало известные или даже вовсе неизвестные, или неоцененные по достоинству гениальные произведения Берлиоза, Листа и Шумана и своих русских соратников, той «пятерки» — «les cinq» (как впоследствии называли их французы), — и как Стасов помогал ему в составлении программ концертов, в переводе текстов, в выписке партитур или даже заказе новых инструментов. Мы видим и настойчивую и упорную борьбу двух друзей за «Руслана», за восстановление и исполнение тех, по большей части гениальнейших, страниц оперы, которые безжалостно и бессмысленно пропускались со времени знаменитых «купюр», присоветованных Виельгорским при первой постановке «Руслана»: антракта, трио и финала 3-го акта, финала хора «Погибнет» в 4-м, 1-й картины 5-го с дивным романсом Ратмира «Она мне жизнь». Стасов всеми силами, через кого только можно, хлопотал об этом, напоминал, настаивал, а Балакирев с самого начала концертов Бесплатной школы стал постоянно вносить в программы их эти пропускаемые в театре отрывки. И оба друга ревностно поддерживают тот культ Глинки, который составил один из основных догматов символа веры новой русской школы. Отсюда и негодование на Антона Рубинштейна, напечатавшего в немецком журнале статью о русской музыке со ставшей печально знаменитой фразой о том, что «Руслан» провалился (ist gescheitert), — а отсюда и враждебное отношение к Рубинштейну и всякие, иногда довольно грубоватые, выходки по адресу «Грубинштейна», «Дубинштейна» и «Тупинштейна» в письмах тех лет и Балакирева и к Балакиреву (особенно Мусоргского — см. «Мусоргский. Письма и документы» под редакцией А. Н. Римского-Корсакова). Отсюда вражда Стасова и к своему прежнему закадычному другу Серову, «изменившему» Глинке и особенно «Руслану» Отсюда и недоброжелательное отношение к только что основанному и возглавляемому Рубинштейном РМО. Это враждебное отношение временно стихает, когда приглашенный дирекцией РМО дирижировать симфоническими концертами Балакирев надеется внести в деятельность Общества новые начала, свежую струю, исполняя в них произведения композиторов западных и русских, которые шли новыми путями в искусстве. В 1868 г. Балакирев надеялся пропагандировать, например, произведения Берлиоза даже во вновь основанном Кавказском отделении РМО, — особенно ценя то благородное отношение французского композитора к своему русскому товарищу, которое Берлиоз проявил во время конфликта Балакирева с главной дирекцией РМО. И все эти события музыкальной жизни России и личной жизни Балакирева отражаются в письмах втечение 1858—1872 гг.

Этот первый период общемузыкальной жизни России и личной жизни Балакирева совпадает и с первым периодом переписки Балакирева и Стасова. Это — период горячей дружбы; молодые люди видятся чуть не ежедневно, и тем не менее письма их очень многочисленны; идет постоянный живой обмен мыслей, совместное чтение, просматривание и проигрывание всего нового, им еще неизвестного или особенно любимого из произведений западной музыки, всего — только что созданного членами Балакиревского кружка. Друзья делятся всеми своими новостями, настроениями, делами. Если что-нибудь случается экстренное, или один из них заболевает (особенно это относится до мнительного, легко впадающего в минорное настроение и — надо прибавить — одинокого Балакирева, тогда как Стасов жил среди большой семьи) — и тотчас летят записки, умоляющие о непременном посещении больного, о том, что только этот приход может «разогнать тоску мою», согреть своим участием, утешить в одиночестве, поддержать и ободрить. Когда друзья временно расстаются — уезжает Балакирев в Нижний или на Кавказ, или Стасов в Новгород или за границу — и происходит маленькое замедление в получении писем, Балакирев уже впадает в отчаяние, ему начинают мерещиться всякие ужасы: значит, Стасов умер, или умерла хозяйка квартиры, заботливо ухаживавшая за ним, София Ивановна Эдиэт, или вообще что-то случилось. Такие же, и притом суеверные, страхи нападают на него и при пустяшных происшествиях, вроде потери палки (см. письмо № 19), или, наоборот, при какой-нибудь удаче или просто счастливой полосе жизни, — по его мнению, это должно, как Поликрату, навлечь на него несчастье или горе. И Стасов, как натура более здоровая и уравновешенная, должен, то смеясь, то негодуя на такие фантастические страхи, успокаивать и ободрять его. Балакирев просто обожает своего «драгоценного Бахиньку», он нуждается в непрестанном обмене мыслей и чувств с ним по всякому поводу, при всякой малейшей болезни или волнении, он ждет от него указаний и объяснений по поводу всякой прочтенной книги.

Менее образованный, чем Стасов, он просит перевести ему какого-нибудь иностранного автора, с которым один не может справиться, ожидает, что Стасов придет прочесть с ним только что вышедший том Белинского, роман Чернышевского, жаждет проиграть и просмотреть с ним неизвестный им ранее квартет Шуберта, показать только что написанный ко дню собственного рождения свой новый романс, или просто умоляет немедленно прийти, чтобы разогнать припадок налетевшей на него тоски или упадок настроения, при его нервности овладевавший им от самых незначительных причин. И Стасов отвечает ему тем же. В театре поставили в первый раз «Юдифь»; опера имеет шумный успех: публика — в восторге, а Стасов в отчаянии, что этот успех выпал на долю произведения не только его принципиального врага, бывшего друга — Серова, но на долю произведения, лишь внешне талантливого, ловко написанного, но не отвечающего идеалу последователей Глинки; Стасов — в негодовании, что публика, та самая, которая покорно, равнодушно принимает все купюры в «Руслане», здесь не потерпела бы пропуска ни единой страницы, а он, Стасов, один все это сознает и чувствует. Балакирев далеко — на Кавказе, и Стасов, точно влюбленный, пишущий предмету своей пассии, наполняет свое письмо такими возгласами: «Вы не можете себе представить, какое для меня несчастие, что Вас теперь здесь нет! С кем еще говорить, кому рассказать, с кем пойти делать анатомию, глубокую, настоящую, до корней, по всей правде, неподкупную ни враждой, ни дружбой, ни публикой, ни успехом, ничем на свете? Где мне взять человека? Я совсем один, не с кем говорить,.. Где же Вы, где же Вы? Зачем Вас нет здесь теперь, сейчас же? Вчера вечером, сегодня утром мы все были бы вместе… Как бы я с Вами об этом поговорил! Не с кем! Никого нет! Милий, я просто погибаю, я задыхаюсь. Куда пойти, с кем говорить!..»

По временам оба друга — оба непреклонные по характеру, страстные по темпераменту, часто резкие в выражении своих мнений и убеждений, споря до ссоры, уходят друг от друга или чуть не прогоняют один другого, полные вражды, озлобления. Но тотчас спохватившись, пишут один другому: «У меня и в мыслях не было делать трагедию из-за таких пустяков. Я думаю, что отношения наши слишком глубоки и серь езны для того, чтобы разойтись из-за слова, как прилично мальчишкам. Расходиться нам с Вами будет скверно, и эгого никогда не должно быть, что бы не случилось между нами. Какие бы ни были у нас неприятные сцены, все-таки бывали минуты, а вероятно — и впредь будут, когда нам друг от друга хорошо и тепло… Если мы и можем еще чего-нибудь ждать хорошего, то только друг от друга…» Это пишет Балакирев, а Стасов, прочитав эти строки вписанные, как он отметил вверху страницы, «в ответ на мое извинительное письмо», спешит написать: «Пробегая Ваши строки, я мысленно прижал свои губы к Вашему лицу так, как никто еще никогда Вас не поцелует. Вы мне воротили то, на что я почти уже мало надеялся. У вас еще много впереди, а у меня одно остается — умереть тотчас!!» Через шесть лет, из Кисловодска, Балакирев, возвращаясь к вопросу о том, что они двое значат друг для друга, и опровергая мнение Герцена в «Записках доктора Крупова» о том, что раздражающие друг друга супруги должны скорее разойтись, говорит, обращаясь как будто к Герцену, от имени такого супруга: &quot;…&quot;М. Г., я не могу с нею разойтись, как и она со мною. Мы прожили вместе самые лучшие годы жизни нашей. Нам так хорошо бывало друг от друга, как ни от кого никогда. Правда, мы во многом потом разошлись, но ни я, ни она не можем себе уже приискать новых сотоварищей в жизни, у нас уже нет ни прежнего пылу, ни сообщительности, ни юности натуры. Мы, может быть, загрызем друг друга, но разойтись не можем. Это одинаково чувствует и я и она&quot;. Ну, что, как бы он нам с Вами предложил такое же средство? Несмотря на то, что иной раз я готов Вас ругать на чем свет стоит, я бы не согласился. Полагаю, что и Вы тоже…&quot;

И однако настало время, когда это случилось, но гораздо позже, не в этот первый период. А в жизни и музыкальной карьере Балакирева это — период развития, прогресса, восхождения: создание трех увертюр, музыки к «Л и ру», писание концерта, «Исламея», начало «Тамары», замыслы писать оперу «Жар-птица», целый цикл превосходных романсов, оркестровка «Ночного смотра» Глинки, переложение для фортепиано «Аррагонской хоты», «Жаворонка» и т. д. Затем — основание Бесплатной школы, дирижирование ее концертами; две поездки в Прагу для дирижирования операми Глинки; приглашение дирижировать концертами РМО; приезд Берлиоза в Россию и дружеские с ним отношения — путь восхождения.

Но судьба к нему немилостива. Его самолюбивые надежды на завоевание славы первоклассного пианиста не сбываются, карьеру блестящего дирижера, вследствие неблагоприятных внешних условий, а главное — недостатка средств, постигает ряд неудач. В 1869 г. умирает отец Балакирева, А, К., и Балакиреву приходится взять на свое попечение сестер, а концерты Бесплатной школы дают дефицит, публика их не поддерживает, личных средств для продолжения дела при всяких конъюнктурах, как мог это сделать впоследствии Митрофан Беляев, у Балакирева нет. И это дорогое ему дело, эта первая брешь, пробиваемая в косных вкусах и невежественных музыкальных понятиях русской большой публики—гибнет. Главная дирекция РМО отстраняет Балакирева и от дирижирования концертами РМО. Отставка Балакирева от управления этими концертами, как известно, глубоко возмущает Чайковского и всех, кто способен был оценить талант и значение Балакирева в русской музыке и культуре. Чайковский печатает негодующую статью. Стасов и другие друзья тоже протестуют, устраивают чествование Балакирева в зале городской думы. Но рана нанесена и не заживет. Неудачи продолжают преследовать Балакирева. Мы видим из писем 1869 и начала 70-х годов отчаянные усилия Балакирева не дать концертам Бесплатной школы погибнуть, видим, как Стасов помогает ему составлять программы, выписывать нотный материал, доставлять всевозможные сведения и справки, нужные для этих программ. Балакирев хочет прибегнуть к крайнему средству спасения, — по совету В. Жемчужникова хочет дать концерт с участием кумира петербургской публики, знаменитой Аделины Патти, за что Стасов обрушивается на него в негодующем письме. Концерт этот не состоялся. Балакирев едет в Нижний, надеясь там дать свой концерт, как пианист, и доходом от этого концерта покрыть долги как Бесплатной школы, так и свои личные. Он терпит фиаско. Концерт успеха не имеет, и Балакирев называет его своим «Седаном». И великому художнику, горящему творческими замыслами, полному сил и энергии для дел искусства, приходится поступить на чиновничью службу в Управление железных дорог. У Балакирева не оказалось ни госпожи фон-Мекк, ни Беляева, чьи колоссальные средства дали бы ему возможность жить для одной музыки и в музыке. Удары самолюбию привели к разочарованию в собственных силах, к утрате веры в людей — и привели наконец к катастрофе в жизни Балакирева.

Все эти события неизменно отражаются в письмах Балакирева к Стасову до 1872 г. Потом вдруг наступает затишье: в 1873 — по одному письму того и другого корреспондента; за 1874, 1876 и 1877 гг. мы не находим ни одного письма. Произошла та катастрофа в судьбе и душе Балакирева, которую мы, как могли, пояснили, о которой столько писалось и говорилось и которую, в сущности, до сих пор никто как следует не разъяснил. Балакирев замкнулся от всех своих музыкальных друзей и от самой музыки. Музыкант Балакирев пишет Стасову: «Если бы я оказался на что-нибудь пригодным, располагайте мною, кроме музыки». Неверующий вольнодумец становится глубоко верующим, ревностно исполняющим обряды православия, по мнению некоторых друзей, даже «ханжей». Радикал, писавший однажды: «мне сюжет „Жизнь за царя“ делается все противнее», становится близким к людям консервативного образа мыслей и самым заведомым гонителем всякого радикализма. Что случилось? Строки, посвященные этому катасгрофичесхому перевороту в «Летописи» Римского-Корсакова, отличаются поверхностностью, и о непонятной для автора перемене в некогда боготворимом друге говорится с злорадной насмешливостью. Стасов тоже никогда не мог понять, что такое сломило весь душевный склад Балакирева, сделало его точно иным человеком, и приписал эту перемену ко всему тому ряду «падений» и «измен» прежним идеалам или прежнему собственному душевному облику, которые так глубоко его огорчили в целом ряде бывших единомышленников, друзей или великих людей, которых он почитал, — Гоголя, Серова, Репина.

После перерыва перед нами письма второго периода. Балак рев мало-по-малу возвращается к музыкальному общению с друзьями. Он пишет «дорогому Баху»: «…Я весьма тронут Вашим письмом и скажу Вам, что крепко Вас люблю, хотя и не вижусь с Вами теперь…» Он хлопочет о концертах Бесплатной школы, которыми с 1874 г. дирижирует Римский-Корсаков; желает ему помочь во всем, не выступая сам в качестве прежнего главы школы. Он с Римским-Корсаковым и Лядовым редактирует предпринятое Л. И. Шестаковой издание партитуры «Руслана» и по этому поводу ведет деятельную переписку со Стасовым, особенно помогающим ему в держании корректуры текста партитуры, печатаемой у Редера в Лейпциге, и в сношении с этим последним. Писем этого периода очень много, за один 1878 год их сорок. Мы встречаем в них и отзвуки живого интереса Балакирева к таланту только что вышедшего из консерватории и примкнувшего к «могучей кучке» А. К. Лядова, живое участие к произведениям Н. В. Щербачева, известия о работе над «Тамарой». Он обещает для того, чтобы сыграть ее, прийти к Д. В. Стасову (с которым, кстати сказать, с одним, да еще с Л. И. Шестаковой не прекращал сношений и виделся в те годы, когда замкнулся ото всех). Но про себя самого, про свои интимные настроения, огорчения, радости, надежды — ничего! Нет и прежних опасений и фантастических страхов от долгого неполучения писем. Нет прежних страстных призывов прийти и ободрить его, когда он болен или хандрит. Может быть, это — признак возмужалости, большей сознательности, уравновешенности, свойственных зрелому возрасту. Но ни возраст, ни сознательность не меняют натуры; Стасов старше Балакирева на 12 лет, но в его письмах бьется прежний пульс, слышатся те же горячие призывы поскорее кончать «Тамару», то же прежнее восхищение при известии, что она кончена, те же страстные просьбы то «воскресить» Мусоргского, то вернуть к музыкальному творчеству Надежду Николаевну Римскую-Корсакову. Письма Балакирева — сдержанные, спокойные, ни прежней мнительности, ни прежней возбужденности. Он попрежнему любит и ценит «дорогого Баха» и по всякому музыкальному поводу обращается к нему за советами, за помощью, за разрешением всяких вопросов. Но о своих внутренних чувствах, о своих новых убеждениях—философских, религиозных, политических — он не говорит ни слова.

В 1881 г. Балакирев возвращается к работе в Бесплатной школе и ее концертам. В это время появляется Глазунов — почти Wunderkind-композитор. Балакирев, как некогда Гуссаковского, Мусоргского и Корсакова, с радостными надеждами встречает это необычайное юное дарование и занимается с ним, пока не решает сам, что Корсаков со своими теоретическими знаниями больше ему даст, и как бы передает гениального юношу в «высшую школу». Но вот является на сцену и Беляев. У Балакирева зарождается надежда на то, что этот миллионер, обожающий русскую музыку, поддержит Бесплатную школу, даст возможность ему, Балакиреву, продолжать и расширить это дорогое ему дело. Балакирев так привык видеть среди всех своих товарищей, членов «могучей кучки», полное отсутствие личных счетов и самолюбий, раз дело касается дорогих всем интересов русской музыки, ее успехов, ее торжества, что просто и прямо обратился к Беляеву с письмом, предлагая ему поддержать Бесплатную школу и ее концерты. Беляев ответил резким отказом, а сам основал «Русские симфонические концерты», так называемые «Беляевские», и дирижировать ими поручил Римскому-Корсакову. Балакирев был не только оскорблен, но и глубоко огорчен, видя, что любимое им дело спасти нельзя, что погибнут концерты Бесплатной школы, — и никогда не простил этого Беляеву, который являлся в глазах его типом самодура-купца, из тщеславия организующим «собственные» концерты. Не простил он и тем товарищам, которые перешли к Беляеву и сгруппировались вокруг него. Не простил и Стасову, искренно восхищаяшемуся широким размахом, который Беляев проявил в деле материального поддержания русских композиторов, издавая и исполняя в концертах и премируя их сочинения. С такой же искренней симпатией относился Стасов и к самой личности этого оригинального, может быть, подчас и грубоватого, но прямого и откровенного, горячо преданного русской музыке человека.

Балакирев совсем замкнулся в себе от своего друга Стасова. Они больше никогда не спорили, чувствуя, что теперь такие споры ни к чему бы не привели. Стасов остался на всех прежних своих позициях. Балакирев ушел совсем в другую сторону. Религиозный, но к представителям культа относившийся по большей части критически и скептически, он считал неверие Стасова недомыслием. Неверующий Стасов решил, что Балакирев — ханжа и что для него обрядовая сторона религии неотделима от его верования. В политике они также не понимали друг друга и судили один о другом односторонне. Виделись они совсем редко. Балакирев ежегодно устраивал в квартире Стасова 11 мая — в день рождения его нервнобольной племянницы — clavierabend, для которого обыкновенно присылал и отличный рояль; иногда, но редко, играл у Стасова и 2 января — в день его рождения. Обращался к Стасову и с разными просьбами за разных людей и по всевозможным поводам — но это были только чисто деловые отношения. Виделись они так редко, что о праздновании 70-летнего юбилея Стасова он узнал лишь на другой день из газет (!) и прислал Стасову приветственное письмо, в котором благодарил его за прошлое, за прежние его заслуги перед русской музыкой. А Стасов в письмах и разговорах с третьими лицами постоянно то скорбит, то негодует на ту перемену, которая произошла в Балакиреве; он никогда не насмехается и не острит над странностями и привычками Балакирева, как то делапи члены «Беляевского» кружка — вплоть до самых близких прежде к Балакиреву, — но он не видит в Балакиреве ничего прежнего и не понимает, что вся прежняя страстность, горячность, внутренняя непоколебимость остались в Балакиреве, но спрятались глубоко, ушли от всех глаз и лишь прорываются иногда в резких отзывах, непонятно жестких отказах и ответах, что это глубоко страдающий человек, навсегда глубоко оскорбленный художник, к которому и судьба и люди, даже самые близкие, отнеслись жестоко и небрежно, не сумели оценить, что это личность и судьба — трагические.

И письма третьего периода точно и ясно отражают эти отношения этих двух когда-то так страстно привязанных друг к другу друзей.

Одно только имя и в самый последний год жизни Стасова связывало их попрежнему — это Глинка, это постановка памятника Глинке в Петербурге, на Театральной площади, и смерть сестры Глинки, Л. И. Шестаковой, не дожившей трех недель до этого события, всем им троим одинаково драгоценного. Первое письмо всей переписки Балакирева и Стасова, 1858 г., относится к Глинке, речь идет об издании его произведений, и последние два письма, и Балакирева я Стасова, 1906 г., относятся к Глинке. Ему оба друга остались всегда верны, и только имя Глинки попрежнему сближало и соединяло их в эти годы взаимного охлаждения и отдаления.

{{right|Влад. Каренин.}}

Несколько замечаний:

1. Почти на всех конвертах Балакирева, тщательно сохранявшихся Стасовым (тогда как при письмах Стасова сохранилась лишь часть), рукою В. В. Стасова карандашами — черным и цветными — сделаны заметки о главном содержании письма или обстоятельствах, его вызвавших. Мы их опускаем, так как из текста письма и комментария все это уже видно, и печатание этих заметок явилось бы лишь тавтологией; делаем иногда лишь представлявшиеся нам необходимыми исключения, особенно когда такое указание, сделанное впоследствии, являлось ошибкою памяти Стасова.

2. Правописание, часто отступавшее в ранние годы у Балакирева от общепринятого, мы не сохраняем в подлинном виде, а ставим, за редкими исключениями, современное, равно как и пунктуацию.

3. Почти на всех письмах первого периода год проставлен рукою Стасова, как иногда и вся дата; мы ставим эти числа и года в круглые скобки (). В прямые скобки [ ] мы ставим дату, если ее совсем не было, &quot; мы имеем возможность определить ее по имеющимся у нас точным данным, а также когда она стояла под письмом, и мы ее ставим в заголовке.

{{right|В. К.}}

=== Г. Киселев. ===

=== Переписка Балакирева и Стасова как музыкально-исторический материал. ===
Переписка Балакирева и Стасова, изданная частично впервые в 1917 г., мало известна широким кругам читателей по истории музыки, сравнительно мало использована и в исследовательской работе. А между тем именно здесь с наибольшей ясностью и полнотой обрисовывается мировоззрение руководителей «могучей кучки» — Балакирева и Стасова, с наибольшей определенностью обнаруживается та общественная почва, на которой оно возникло. Этому способствуют принципиальная значительность затрагиваемых в переписке вопросов, а также определенность, с которой высказываются по ним Стасов и Балакирев. В их письмах мы находим н характеризующие реагирования на отдельные факты общественной жизни и отклики на основные общественные движения того времени, а нередко и развернутые высказывания по вопросам, вызывавшим раскол общества на враждебные лагери, вопросам, вокруг которых — по образному выражению А. В. Луначарского — «кипела классовая борьба».

Наряду с общей интеллектуальной активностью в переписке Балакирева и Стасова проявлена большая активность в области мышления о музыке. В этом отношении, как и в отношении принципиальности музыкальных воззрений и симпатий, Балакирев и Стасов стоят на таком уровне, на какой никогда позже не поднимались музыкальные деятели впродолжение всего дальнейшего развития буржуазной музыкальной культуры. Многочисленные высказывания Балакирева и Стасова по вопросам музыки, характеристики и разборы музыкальных произведений, отдельных композиторов представляют большой интерес, а в целом составляют очень ценный материал для уяснения принципиальных основ музыкального мировоззрения руководителей «могучей кучки».

Письма Балакирева и Стасова говорят более ясно, чем какой-либо другой материал, об источниках художественных воззрений «кучкистов»: здесь с наибольшей определенностью выясняется значение произведений Белинского, Чернышевского, Добролюбова, как главного и непосредственного источника.

Переписка ясно обрисовывает роль Стасова, как проводника, пропагандиста идей и произведений Белинского, Чернышевского, Добролюбова среди кучкистов, и его роль воспитателя, идейного руководителя Балакирева в период 1858—1863 гг.

Особое значение переписка имеет как биографический материал. То, что дает она для выяснения личности Балакирева (до настоящего времени оставшегося в значительной степени загадкой), представляет едва ли не наиболее ценный материал из всего, чем мы располагаем.

Широта кругозора Балакирева и в особенности Стасова, их обще-ственная чуткость, значимость роли, которую они сыграли в истории русской музыки, и в то же время их типичность как прогрессивно настроенных интеллигентов эпохи просветительства и первого подъема демократического движения — все это определяет ценность их переписки не только как музыкально-исторического материала, но и как одного из интереснейших документов эпохи.

{{---|width=6em}}

Ко времени начала переписки, 1858 г., Стасов — уже зрелый, идейно определившийся человек. Представление о его взглядах мы получаем из первых же писем: &quot;Я убедился, что другого нет счастья, как делать то, к чему всякий из нас способен, все равно, будет ли это большое дело или самое крошечное. Мы все рождены только на то, чтобы рожать из себя новые создания, новые мысли, новую жизнь… Я твердо убежден, что от самого маленького человечка и до самого большого — от какого-нибудь мостовщика и трубочиста и до наших великих богов: Байрона, Шекспира или Бетховена — все только тогда счастливы, спокойны и довольны, когда могут сказать себе: «Я сделал то, что мог».&lt;ref&gt;Письмо Стасова, 4.V 1858 г.&lt;/ref&gt; Эту мысль Стасов повторяет неоднократно. «Улицы мостить или создавать Гамлетов — все равно… но работать, делать, что можешь, вот что одно я признаю на свете». Из этого принципа вытекает и личная установка Стасова в его жизни и деятельности: «Я решительно хочу начать карьеру полезного человека und damit basta». Позже Стасов конкретизирует свою установку полезного деятеля: «Быть полезным другим, если сам не родился художником». Так, исходя из характерной для прогрессивной интеллигенции эпохи просветительства идеи общественной полезности, Стасов обращается к одной из основных областей своей деятельности — к систематической работе с художниками, близкими ему по направлению творчества; помогая им, оказывая на них влияние, Стасов таким образом способствовал осуществлению своих идеалов в искусстве. Его участие в работе ряда художников проявлялось, как мы знаем, в самых разнообразных формах: содействие их общему художественному воспитанию, влияние в смысле идейной направленности творчества, подсказывание сюжетов для художественных произведений, разыскивание, собирание материалов для них, наконец, всестороннее обсуждение произведения. Как известно, эта область деятельности Стасова очень плодотворна и не ограничивается музыкальной сферой. Отстаивая определенные общественные идеалы в искусстве, сочетая в себе большие знания в различных его областях, Стасов проявлял свое влияние и в области литературы, и особенно в области изобразительных искусств. Так, Репин и Антокольский говорят о нем, как об учителе.&lt;ref&gt;См. письмо Репина Гинзбургу, 19/I 1894 г. В. Каренин, «В. Стасов», Л&lt;sub&gt;м&lt;/sub&gt; 1927, стр. 570.&lt;/ref&gt; И если из многочисленных художников, на которых Стасов имел большое непосредственное влияние, Мусоргский был тем, кто наиболее полно осуществил идеалы Стасова в искусстве и поэтому был впоследствии наиболее ему близким и дорогим, то первым художником, ставшим объектом влияний Стасова, к сотрудничеству и дружескому общению с которым он относился особенно горячо, был Балакирев. 22-летний юноша — самородок, с блестящим музыкальным дарованием, богатой яркой индивидуальностью, разносторонними способностями, человек высокого идейного уровня, Балакирев в условиях конца 50-х, начала 60-х годов сделался в глазах Стасова почти единственным композитором, способным осуществить стоящие перед современным ему русским музыкальным искусством задачи. И Балакирев в это время стал главным предметом чаяний Стасова. На него Стасов смотрел как на продолжателя Глинки, обещающего создать музыку, «великую», «неслыханную», «невиданную», «еще новее по формам, а главное — по содержанию», чем музыка Глинки (стр. 83).&lt;ref&gt;Страницы указаны по изданию 1917 г.&lt;/ref&gt; Балакирев со своей стороны глубоко верит в силы друга, считает его «могущим принести громадную пользу народу (стр. 95)». Какое значение придавал он в те годы своему общению со Стасовым (в частности для своего музыкального развития), видно из письма Балакирева Заткевичу: критикуя совет Боборыкина побольше встречаться с виртуозами, Балакирев указывает как на более интересное и полезное для себя общение со Стасовым: Стасов, по словам Балакирева, знаток музыки, «каких немного в Европе»; он знает музыкальную литературу, как «свои пять пальцев». Главное содержание общения между Балакиревым и Стасовым — это их совместная работа: чтение, музицирование, изучение, обсуждение. Эти их занятия носили характер не простого удовлетворения интересов, а усердных, напряженных трудов над расширением кругозора, над выработкой мировоззрения. Балакирев и Стасов смотрят на эту работу, как на необходимую составную часть своей художественной деятельности. Этот столь характерный для передовых представителей эпохи просветительства взгляд Балакирев и Стасов умели внушать младшим членам Балакиревского кружка, и в дальнейшем он утвердился как один из основных моментов художественного мировоззрения «могучей кучки». Н. Л. Римский-Корсаков рассказывает, что от Балакирева он впервые узнал о необходимости широкого самообразования для художника.&lt;ref&gt;«Познакомившись с Балакиревым, я впервые услыхал от него, что следует читать, заботиться о самообразовании, знакомиться с историей, изящной литературой н критикой» (Н. Римский-Корсаков, «Летопись», 1928, стр. 57).&lt;/ref&gt; Роль Стасова в первый период переписки определяется как «ведущая». Знакомить, вводить, сообщать—его обычная функция. «Такая, видно, моя судьба: узнавать всякий раз прежде вас и отдавать вам отчет… Как перед „Отцами и детьми“, перед „Что делать?“…» (стр. 174). «Я же намерен знакомить вас нынешний год после „Что делать?“ с такими же гениальными вещами, как Беровские прошлогодние, только не о деревьях, животных и планетах, а о людях» (стр. 193). Приведенные слова дают уже некоторое представление о том, в каком направлении «ведет» Стасов Балакирева. Вообще же именно по вопросу об идейной направленности стасовского руководства переписка содержит богатый материал. Один из основных авторов, на которых Стасов обращает внимание Балакирева, — Белинский. О роли Белинского в своем собственном воспитании Стасов говорит: «Белинский… был решительно нашим воспитателем, никакие классы, курсы, писания сочинений, экзамены и все прочее не сделали для образования и развития, как один Белинский со своими ежемесячными статьями… Громадное влияние Белинского относилось, конечно, никак не до одной литературной части; он воспитывал характер, он рубил рукою с плеча патриархальные прелрассудки, которыми жила до него сплошь вся Россия».&lt;ref&gt;Письмо С-ва, 1859 г. (без числа).&lt;/ref&gt; В письме 1859 г. Стасов пишет Балакиреву: «Я вам принес только что вышедший том Белинского, из которого мне хотелось первому прочитать вам кое-что. Все молодое русское поколение воспитано Белинским, оттого я захотел, чтобы и вы узнали его чудесную, прямую, светлую и сильную натуру. Я его очень люблю. Авось мы с вами на нем не разойдемся». Из дальнейшей переписки видно, что Балакирев и Стасов «не разошлись» на Белинском. Балакирев в позднейшем письме указывает Стасову на деятельность Белинского, как на пример, которому он (Стасов) должен следовать в своей музыкально-критической работе. Вообще, хотя между друзьями происходят нередко «схватки», резкие споры, но в основном они стоят в первый период переписки (1858—1863 гг.) на единой идеологической платформе. И главное, что «объединяет друзей», это, по определению Стасова, — «неутомимая, неподкупная ничем на свете жажда правды и настоящего во всем человеческом» (стр. 174). Вся история отношений Стасова и Балакирева, а также характерная и для Стасова и для Балакирева непримиримость и даже нетерпимость говорят о совершенной невозможности для них близкой дружбы при принципиальном различии во взглядах.

Круг чтения Балакирева и Стасова очень велик и разнообразен. Обращает внимание большое количество названий газет и журналов, о которых идет речь в переписке. Среди них постоянное чтение составляют: «Современник» — в конце 50-х и в самом начале 60-х гг., — орган революционно-демократической интеллигенции, во главе с Чернышевским и Добролюбовым; герценовские «Колокол» и «Полярная звезда»; славянофильский «День». В поле зрения Стасова и Балакирева попал и политический листок «Весть», издававшийся в Германии в 1862 г.&lt;ref&gt;В отделе редкостей Библиотеки Ленина имеется один лишь экземпляр этой газеты за время, к которому относится упоминание о ней в переписке (1862 г.). В этом номере находится между прочим сообщение о репрессиях в России и предстоящем аресте ряда лиц, в том числе и В. Стасова. В том же номере сВести&quot; есть статья под заглавием: «За кем почин и за кем разрешение» (о крестьянской реформе); она вероятно и дала повод для бурного спора («схватки») между Балакиревым и Стасовым о русском дворянстве (см. письма С-ва и Б-ва, 4/I 1862, и примечание к ним, стр. 147). Статья эта, однако, не содержит данных даже для предположений ни о том, в какой плоскости мог вестись спор, ни о позициях противников.&lt;/ref&gt; Особое место занимает, повидимому, «Современник», судя по частым упоминаниям о нем. Наряду с этим выступает враждебное отношение к «Московским Ведомостям», ставшим с 1862 г. органом воинствующей реакции. (В одном из писем Стасов говорит об этом органе, руководимом Катковым, как о «подлом катковском навозе», стр. 166.) Широта общественного горизонта сочетается у Стасова и Балакирева с большой общественной чуткостью, исключительно горячим, острым реагированием на события общественной жизни. Особенно бурным темпераментом в этом смысле отличается Стасов: «Вы видали, что такое со мной делывали Катковы, студенческие истории, князья Серебряные, благородные патриотические адресы, законное обращение к растерзанной Польше — подумайте же, что и как теперь должно кипеть у меня внутри перед этой непроходимой пучиной общего бессмыслия, неизлечимой слепоты и бездонного мрака».&lt;ref&gt;Письмо Стасова, 17/V 1863, стр. 174.&lt;/ref&gt; Балакирев, также проявляет интерес, внимание к вопросам общественной жизни; бывая в новых местностях, он присматривается к жизни населения, делает свои наблюдения, выводы. Так, он обстоятельно описывает донских казаков, указывая, между прочим, что хотя они подкупают сначала «своим квазиреспубликанским или, лучше сказать, вечевым устройством, но, приглядевшись, говорит он, вы увидите, что у них господствует самый грубый произвол. Они страшно замкнуты и в тупоумном своем казацком величьи презирают мужика. Сами же они ленивы и ни на что не способны…»&lt;ref&gt;Письмо Балакирева, 15/VII 1862 г., стр 175. Балакирев, между прочим, подчеркивает здесь, что грубый произвол казаков «происходит от них же самих, а не от правительства». Смысл этого утверждения становится понятным лишь при сопоставлении его с другим высказыванием Балакирева, где он развивает мысль, что «народ наш испакощен» и что «те только стороны его остались нетронутыми, которыми он не соприкасался с государством, правительством». В данном же, частном, случае, по мнению Балакирева, дело обстоит иначе: виновниками зла являются сами казаки, а не правительство.&lt;/ref&gt; Подобные наблюдения и оценки Балакирев делает неоднократно.

В переписке Балакирева и Стасова наряду с интересами художественными и общественно-политическими проявлен и особый интерес к истории: Балакирев и Стасов читают и живо обсуждают произведения Костомарова, Соловьева. Исторические темы часто служат предметом их бесед.

Одним из авторов, на которых Стасов обращает внимание Балакирева, — Вальтер-Скотт: &quot;Как мне хочется пройти с вами Вальтер Скотта. Это будет мое торжество, когла вы полюбите, как я, &lt;u&gt;и этого&lt;/u&gt;.&lt;ref&gt;Письмо С-ва, 12/VIII 1861 г., стр. 136. Подчеркнуто Стасовым.&lt;/ref&gt; Художественно-литературные симпатии Балакирева в этой переписке отражены сравнительно неполно. Наиболее интересно в этом смысле высказывание Балакирева о Лермонтове, как о самом близком для него в то время поэте. «Дышу Лермонтовым, — пишет он из Пятигорска, — Лермонтов из всего русского сильнее на меня действует, несмотря на свою монотонность и некоторую поверхностность (дилетантизм)… Мы совпадаем во многом, много есть струн, которые Лермонтов затрагивает, которые отзываются и во мне, я никогда не мог сойтись так с Пушкиным, несмотря на его гениальную зрелость; если бы Лермонтов жил 40 лет, он был бы первым из наших и один из первых на свете». Как результат созвучности миросозерцания Балакирева и Лермонтова в этот период явился ряд прекрасных романсов Балакирева на лермонтовские тексты. Среди них такие, как «Сон», «Еврейская мелодия» — замечательнейшие образцы балакиревской декламации, «Песня золотой рыбки» — один из наиболее популярных романсов Балакирева; образцы тонкой балакиревской лирики — «Слышу ли голос твой», «Отчего» и другие. Позже лермонтовский же текст послужил программой для одного из крупнейших произведений Балакирева — симфонической поэмы «Тамара».

{{---|width=6em}}

Какие же общие черты мировоззрения Балакирева и Стасова обрисовываются на основании их собственных высказываний. Одной из основных черт общественно-политического мировоззрения Балакирева и Стасова является ясно выраженное отрицательное отношение к существующему общественному порядку в целом. Эго проявляется и в неоднократных высказываниях о неизбежности переворота в будущем, «о выходе для России» и в часто встречаемых резких словах по адресу существующего порядка. &quot;Нет такой пакости, которую не выполнили бы у нас.&lt;ref&gt;Письмо С-ва, 1/III 1861 г., стр. 88.&lt;/ref&gt; «Представьте, сколько до сих пор, при „блаженной памяти“, да и теперь было несчастных случаев, вероятно, и смертей, о которых никто не слышал и не знает». Такого рода замечания встречаются неоднократно. Особенно ярко выступает враждебное отношение к самодержавию. О сюжете «Жизнь за царя» Балакирев говорит, что он «с каждым годом делается несвоевременнее и противнее»; об историке Соловьеве: «Повредила Соловьеву его московская любовь к царям, которых он старается выгораживать.&lt;ref&gt;Письмо Б-ва, 24/I 1862.&lt;/ref&gt; Наиболее характеризующим общественные мировоззрения Стасова является его глубокое и красочное высказывание по поводу работы В. Кельсиева о раскольниках. Это письмо — одно из интереснейших в переписке — заслуживает того, чтобы остановиться на нем особо.

Кельсиев, примкнувший к революционному движению в начале 60-х годов и ставший соратником Герцена, в своей работе о раскольниках расценивал их как революционную силу в России, возлагал на них надежды, как на оплот будущей русской революции. „Мы видим в самом существовании раскола великий залог будущего России“, — говорит в этой работе Кельсиев. Стасов был увлечен некоторыми мыслями Кельсиева, и, так как, по его словам, „всякий раз, что меня что-нибудь поразит, затронет до самой глубины, я прежде всего подумаю о Вас… Это сделалось потребностью“, — он спешит поделиться своей новой находкой с Балакиревым. „Там нет ни пламенного Герценовского таланта, — говорит он, — ни обольстительности художественной формы“… То, что меня поразило, что и вас поразит — не больше как несколько десятков строк… Но как сильно, как великолепно это немногое. Какой свет настает в голове после этих строк, как иначе смотришь и на всю прежнюю массу народа нашего, которая лежит какою-то темною громадою в наших историях; здесь мы в первый раз узнаем, что раскол заявил при самом рождении своем, что и правительство и церковь должны быть народны» …&quot;И то, и другое у нас до последней степени не народны&quot;. «Тогда как Россия и во времена языческие и христианские по духу и натуре была демократической». «Как нашему народу, — говорит далее Стасов, — противно подчинение одному деспотическому началу в деле верования, так и в политическом деле ему совершенно антипатично одно общемонархическое начало». В музыкально-критическом мышлении Стасова есть высоко ценная для нас черта, сближающая его с Белинским последнего периода, Чернышевским и с Добролюбовым, в особенности: настолько глубокое проникновение идеей общественной сущности, искусства, что всякая новая, сколько-нибудь значительная общественная тема непременно наводит его на мысль о том или другом художественном явлении или произведении. Так и здесь, в связи с мыслью о демократизме русских, Стасов разражается словами исключительной силы и яркости по адресу сюжета «Жизнь за царя». Эти слова, разумеется, пропущенные в дореволюционном издании 1917 г., дают новый материал для характеристики облика Стасова, так неполно у нас еще освещенного: «Никто, быть может, не сделал такого бесчестия нашему народу, — продолжает Стасов, — как Глинка, выставив посредством гениальной музыки на вечные времена русским героем подлого холопа Сусанина, верного, как собака, ограниченного, как сова или глухой тетерев, и жертвующего собой для спасения мальчишки, которого не за что любить, которого спасать вовсе не следовало и которого он, кажется, и в глаза не видел. Это — апотеоза русской скотины московского типа и московской эпохи. Что, если бы можно было собрать коренных лучших раскольников — они бы наплевали бы на такой сюжет. А ведь будет время, когда вся Россия сделается тем, чего хотели когда-то одни лучшие. Тогда музыкальное понимание поднимется уже: с жадностью прильнет тогда Россия к Глинке и отшатнется от произведения, во время создания которого в талантливую натуру друзья и советчики-негодяи николаевского времени прилили свой подлый яд. „Жизнь за царя“ точно опера с танкером, который ее грызет и грозит носу и горлу ее смертью».&lt;ref&gt;Письмо С-ва, 21/III 1861.&lt;/ref&gt; Очень характерен для мировоззрения Балакирева того времени его ответ Стасову: «Вы говорите, что Сусанин не должен был спасать Михаила. Нет, его надо было спасти, лучше Московское царство, чем польское иго. Теперь нам очень труден выход к настоящей жизни, пригодной русским, особенно при нашем незнании, что нам нужно, при нашей неспособности к протесту и при способности только к страданиям; а тогда, если бы нас поляки покорили, нам был бы вечный капут, все обратилось бы в католичество, заговорило бы по-польски и тогда — прощай Русь, она бы никогда не воскресла бы больше. Михаил был идиот, но лучше что-нибудь, чем ничего, факт его воцарения показывает нам, как Москва умела запакостить в народе нашем одну из очень важных сторон. — Народ наш испакощен; те только стороны остались нетронутыми, коими он не соприкасался с жизнью государственной и политической вообще, как то искусство. Темные идеи какие-то, перемешанные с полуидиотической чепухой, остались только у раскольников».&lt;ref&gt;Письмо Б-ва, 22/III 1861.&lt;/ref&gt; Здесь нет стасовской смелости и резкости суждения, нет той горячей ненависти к «Москве-холопке», к «николаевскому времени и его негодяям» и вместе с тем веры в лучшее будущее, — всего того, чем насыщены слова Стасова; но и у Балакирева мы находим ясно выраженное непринятие существующего порядка, убежденность в необходимости выхода «к настоящей жизни», скептическое отношение к самодержавию, а с другой стороны — характерное «выпирание» на передний план национального вопроса. Наряду с прогрессивностью общего направления мышления Балакирева, у него порой и в то время проявляется национализм и некий патриотизм, не далеко, пожалуй, ушедший от официального.&lt;ref&gt;В частности национализм Балакирева сказался в его отзывах о «малороссах», о «хохлах», характеризуя украинцев, он проявляет тенденцию поставить их ниже русских: «У них нет русской смекалки, нет этого светлого, здорового ума»; «цивилизаторами быть они неспособны и должность эту проявят по Дону нижегородцы мои земляки, а на Кавказе — курские». С явным удовлетворением Балакирев подчеркивает, что он не нашел в украинцах &quot;кулишевского стремления к отделению от России, что они якобы «сознают превосходство русских над собой», что «Шевченку они не знают». Все эти замечания есть яркое выражение реакционных элементов в идеологии Балакирева. В дальнейшем, как мы увидим, эти элементы получили развитие, приняли иную форму и приобрели значение основного, ведущего начала в мировоззрении Балакирева. Но было бы ошибочно рассматривать уже эти проявления, как прямой признак реакционности. Необходимо учесть, что несочувствие идее самостоятельной Украины и утверждение идеи «объединения» высказывали и лучшие представители передовой демократической русской интеллигенции. Даже Белинский говорил отрицательно о стремлениях украинских федералистов к отделению Украины и указывал на необходимость объединения. Такого рода воззрения, свойственные и передовой буржуазной интеллигенции, могли послужить почвой для приведенных высказываний Балакирева.&lt;/ref&gt;

В приведенных словах есть некоторый отзвук и славянофильских идей о двух самостоятельных «началах» русской жизни — государство и народ, — обособленных, управляемых различными законами; идея о сберегшихся от влияния государства в народе принципах, обещающих обновить Россию. Этот отзвук славянофильства, к которому в общем относились явно отрицательно и Стасов и Балакирев в то время, сочетается с совершенно немыслимым для славянофила непочтительным отношением к царю, к Москве, к «нашей неспособности к протесту» (как известно, славянофилы приписывали народным массам покорность и кротость и считали, наоборот, эти свойства проявлением высокой моральности народа).

Отрицательное отношение к существующему порядку с особенной яркостью сказывается в вопросах идеологии. Критицизм в отношении общегтринятых понятий, традиционных воззрений, модных кумиров — одна из характернейших черт Стасова и Балакирева. Замечания, характеризующие эту черту, встречаются на каждом шагу. И опять-таки, у Стасова -в более решительной и страстной форме, у Балакирева со скептическим оттенком. Впрочем, такое различие не распространяется на специфически музыкальные вопросы: здесь и Балакирев всегда проявлял себя — по выражению Стасова — «как орел». «Священное писание почти всегда и во всем врет», — пишет Стасов.&lt;ref&gt;Письмо С-ва, 12/VII I860.&lt;/ref&gt; «Пословица говорит: дуракам счастье. Я с ней не согласен (как и с большею частью пословиц: их называют „мудростью народов“ — по-моему, они все фальшивы или, по крайней мере, неверны». Дополнением к этому может служить высказывание Стасова, относящееся к значительно более позднему времени, но соответствующее воззрениям Стасова во все времена, слова, дышащие возмущением против общепринятых религиозных верований: «Ну, да что тут толковать много об этом пакостном хозяйстве, об этом безумном „порядке“, которого никогда не должно быть и не взирая на который вся дурацкая людская толпа все-таки продолжает во что-то и в кого-то веровать, поднимать глаза к чудному н»&quot;бу, нашему настоящему «отечеству», и к высшему отцу, всеблагому, всезнающему, всемилостивейшему, вседержителю, всеустроителю… Фу, проклятое стадо дураков и невежд. Веровать во что-то. Ну, нет, этого уж от меня никто не дождется. Пускай буду раздавлен, как все мрачно, нелепо, безумно, бестолково — но никогда ни в каких «всеблагих отцов» и благодетелей не поверю. Слишком глупо, слишком отвратительно…&quot;&lt;ref&gt;В Каренин, «В. Стасов», стр. 542. Одно из писем Стасова (стр. 145, о Торжественной мессе Бетховена) может быть воспринято как нечто противоречащее антирелигиозности Стасова, ярко высказанной в приведенных словах, т. е. может вызвать представление о его религиозности. Но восторженные отзывы Стасова о религиозном произведении Бетховена, оценка этого произведения как «высокохудожественного поэтического создания», раскрытие смыслового содержания его музыки, подчеркинание его глубины все это не доказательство еще религиозности самого Стасова. Да по существу главную заслугу Бетховена Стасов видит в том, что он, единственный из музыкантов, писавших на подобный религиозным сюжет, проявил способность «воплощать массы рода человеческого»… «за них думать и чувствовать», что он «тронул всю картину жизни — волнений и успокоений ее», жизни, которая с движется, бьется, волнуется&quot;.&lt;/ref&gt;

Пережитки феодально-дворянского, помещичьего в идеологии — один из предметов постоянных стасовских изобличений и нападок. И в этом смысле особенно интересны его слова, относящиеся к характеристике Глинки. Они ценны не только по меткости, но и как пример стасовского подхода к художественным явлениям: он дает здесь характеристику классовых черт в идеологии композитора. «Целая половина Глинки, — говорит Стасов, — была с самого рождения окунута в глупость, старинные помещичьи привычки, отсталые понятия. Точно целую половину отшибло параличом, и только другая двигалась и жила здоровьем и дышала гениальностью».&lt;ref&gt;Письмо С-на, 27/VII, 1863.&lt;/ref&gt; Здесь лишний раз подчеркивается один из основных моментов мировоззрения Стасова: старо-дворянское, помещичье он уподобляет пораженному параличом. Подобное же отношение к дворянской идеологии находим в высказываниях о Пушкине и Глинке: «Пушкин и Глинка — сущие два родные братца, гениальные творцы и создатели и открыватели новых миров своего искусства, но вместе с тем по образу мнений самые ограниченные русские помещики, и мирные, покорные, ничем невозмутимые…»&lt;ref&gt;В. Карелин, цит. пр., стр. 667.&lt;/ref&gt; В сопоставлении с приведенными цитатами и высказывания Стасова о Герцене заставляют думать, что именно дворянские, барские пережитки, которые мог видеть в Герцене Стасов, и составляли ту «ограниченность») Герцена, о которой он упоминает. Сравнивая Герцена, как личность, с Глинкой, Стасов говорит: «Оба были гениальны, ограниченны и пьяны, безобразны много раз, но бесконечно симпатичны и привлекательны».&lt;ref&gt;В. Каренин, цит. произв., стр. 98.&lt;/ref&gt;

Старому, темному, отживающему противопоставляется «наше», «новое», «современное». Слово «современное» и у Стасова и у Балакирева имеет обыкновенно значение положительной характеристики. Между прочим, в одном из писем Стасов, рассказывая об отвратительном впечатлении, которое произвело на него пребывание в высокопоставленном кругу, с его бессодержательностью и фальшью, где он нашел, наконец, «отдохновение в общении с более молодым», который оказался все-таки «умнее и лучше остальных — каков он ни есть», восклицает: «Вот, что значит молодость и нынешнее, &lt;u&gt;наше&lt;/u&gt;, поколение».&lt;ref&gt;Стр. 80. Разрядка Стасова.&lt;/ref&gt; Наряду с этим, приобретают значение часто употребляемые иронически слова «маркиз», «барин» или совершенно нецензурный эпитет, приложенный к слову «аристократы» в письме Балакирева к Заткевичу.

Вряд ли можно констатировать на основании данных переписки наличие ясных положительных общественно-политических идеалов у Балакирева и Стасова, наличие какой-то «программы».

И это обстоятельство не случайно, а, наоборот, весьма характерно для Балакирева и Стасова, как для интеллигентов-просветителей 60-х гг., особенностями которых, по словам Ленина, являются «одушевление враждой к крепостному праву и &lt;u&gt;всем его порождениям&lt;/u&gt;», «горячая защита просвещения, самоуправления, а также то, что они „&lt;u&gt;вовсе не ставили вопросов о характере пореформенного развития, ограничиваясь исключительно войной против остатков дореформенного строя, ограничиваясь отрицательной задачей&lt;/u&gt;…“

Симпатии же Стасова и Балакирева явно направлены в сторону демократического строя. Наиболее ярко это сказывается в их восторженном отношении к Новгороду, как образцу демократического общественного устройства, „умному“, „талантливому“, „стремящемуся вперед“. „При обозрении русской старой истории опять еще раз выплыл светлым &lt;u&gt;лучшим куском России&lt;/u&gt; наш любезный Новгород, который мы с Вами инстинктивно так давно любим… Там мы находим опять-таки и с новой точки зрения все, что было самого умного, талантливого, душевного, стремящегося вперед, своеобразного в древней России, точно так же, как в проклятой Москве — все, что было самого нелепого, ограниченного, тупого, больного и деспотичного. Какое сумасшествие лежит на нашей истории и наших историках, что они не покажут всей бездонной пропасти, которая лежит между свежим, молодым, полуязыческим, волевым, необузданным до дикости юношей Новгородом и дрянною, расползающеюся старухою Москвой беззубой, бездарной, раболепной холопкой и ханжой…“&lt;ref&gt;Письмо С-ва, 21/III 1861, стр. 90.&lt;/ref&gt; Не случайно именно в это время известный историк Костомаров, представитель федералистической теории в исторической науке — теории, резко выступавшей против официальной историографии, против самодержавия, бюрократического централизма, крепостного права, бывшей в то время революционным течением общественно-политической мысли, — выставлял Новгород как образец демократического строя, указывал на него как идеал и для будущего.&lt;ref&gt;Новгород в русской истории выразил сторону жизни удельно-вечевого характера, отличную от единодержавия, которого представительной силой сделалась Москва. Новгород вместил в себе то, что было достоянием всех земель в свое время, и представил это ясно в своей истории. Новгород стоял за федеративный строй русской земли, &lt;u&gt;за местную и личную свободу&lt;/u&gt;… Главное, чем отличался Новгород — это принципы местной автономии земли, федеративной связи с другими землями, &lt;u&gt;выражаемой известной формой народоправления&lt;/u&gt;. Местная автономия не только поддерживалась самим Новгородом для себя, но допускаема была и в подчиненных ему пригородах и селах. &lt;u&gt;В Новгороде все исходило из принципа личной свободы&lt;/u&gt;, общинное единство находило опору во взаимности личности» (Костомаров, соч., т. I, стр. 205).&lt;/ref&gt;

Новгороду Костомаров противопоставляет Москву, как проявление &lt;u&gt;противоположного&lt;/u&gt; принципа общественного устройства, особенностями которого является деспотизм, единодержавие, угнетение.&lt;ref&gt;&quot;Москва хотела сделаться центром России, притянув к себе все ее силы, поглотить собой самодеятельность ее частей, слить ее особенности. Москва домогалась единого государства, подчинения личности общественной воле, выражаемой совмещением ее в идеале верховной власти. Самобытность приносится в жертву нивелирующему центру… Человек сам по себе не пользовался самобытным существованием (Костомаров, там же, стр. 211).&lt;/ref&gt;

{{---|width=6em}}

Одним из пробных камней идеологии Балакирева и Стасова служит их отношение к роману Чернышевского «Что делать?». Познакомившись с ним, благодаря Стасову, Балакирев пишет ему: «Мне с вами нужно потолковать обо многом: о второй части романа Чернышевского (я просто в восторге)… Нынешнюю зиму мне, во-первых, пришлось посидеть дома неделю и сосредоточиться на самом себе. Весь сезон я все время разменивался, на гривенники и пятаки, результатом всего было мое &lt;u&gt;просветление&lt;/u&gt; на тех пунктах музыки, которые прежде казались мне неразрешимыми. Я говорю про оперу… Вам, может быть, странным покажется, что в моем просветлении, как бы вы думали, что играло важную роль? — Вторая часть романа».&lt;ref&gt;«Что делать?» Чернышевского.&lt;/ref&gt;

Это относится ко времени, когда вокруг романа «Что делать?» кипела страстная классовая борьба, когда вся читающая Россия разделилась на два враждебных лагеря — «за» и «против» «Что делать?», — и если передовая демократическая молодежь считала роман «своим евангелием», то реакционная и либеральная критика источала по его адресу злобу. Характерно, что к враждебным выпадам против романа Чернышевского присоединился и критик Ростислав (Ф. Толстой) — один из представителей враждебного «могучей кучке» музыкального лагеря. Он выступил в «Северной пчеле» с обвинением Чернышевского «в грязных помыслах» и сравнивал его роман с порнографическими произведениями Варкова.&lt;ref&gt;См. Н. Богословский, «Беллетристические произведения Н. Г. Чернышевского», Гиз, 1928.&lt;/ref&gt;

Одним из фактов, характеризующих общественно-политические воззрения Балакирева и Стасова, является отношение их к славянофильству. Этот вопрос (об отношении «могучей кучки», и Балакирева в частности, к славянофильству) ставился неоднократно. Сабанеев пытался представить кучкизм как славянофильское течение; о славянофильстве Балакирева упоминает и Р. Зарицкая в своей статье о романсах Балакирева.&lt;ref&gt;«Русский романс», сб. статей п. р. Б. В. Асафьева, «Academia», 1930.&lt;/ref&gt; Определение Балакирева как славянофила делалось на основании некоторых черт, как, напр., национализм, которые в действительности были присущи не только славянофилам. Славянофильство, как теория, как некая законченная концепция, является продуктом идеологии либеральных помещиков 40-х — 50-х годов и при всей своей противоречивости было в конечном итоге явно реакционно; некоторые же черты славянофильства в той или иной форме, — как результат влияния славянофилов или проявляемые независимо, — были свойственны представителям различных (и прогрессивных) общественных групп. Так, наличие славянофильских черт констатирует Маркс у Герцена, несмотря на его активно враждебную позицию в отношении славянофильской концепции, его печатную борьбу против славянофилов и принадлежность к «западникам». &lt;u&gt;Черты славянофильства&lt;/u&gt; несомненно были и у народников: они во многом прямо базировались на славянофильских теориях. Поэтому констатация наличия &lt;u&gt;славянофильских черт&lt;/u&gt; не дает еще оснований для «зачисления в славянофилы» и очень мало дает для характеристики классовой сущности идеологии. Что же касается отношения к славянофильству, как к концепции, бывшей, как сказано, продуктом идеологии реакционного класса (средне-поместного дворянства) и вызвавшей резкий отпор со стороны прогрессивного, демократического лагеря (в рассматриваемый период — полемические статьи «Современника»), то данные переписки позволяют со всей определенностью сказать, что к этой концепции и Стасов и Балакирев (в ранний период) относились явно отрицательно. Не говоря уже об основных идеологических установках, которые их характеризуют как носителей прогрессивных тенденций и противников всяких «воскрешений замерзших древностей» и замораживания, характерного для славянофилов, переписка содержит много моментов, характеризующих прямое, осознанное, отрицательное отношение к славянофильству. Москва, боготворимая славянофилами, как «сердце России», ее подлинная столица, называется в переписке насмешливой кличкой «Иерихон», которой подчеркивается отсталость Москвы, ее архаизм. Отношение к исторической роли Москвы, как государственного центра в прошлом, достаточно ясно из приведенных уже цитат. В письме к своему приятелю Заткевичу Балакирев советует ему уехать из Москвы и поселиться в «каком-нибудь другом, не славянском, городе, а то совершенно обиерихонишься и ни на что не будешь способен».&lt;ref&gt;Письмо Заткевичу, 24/III 1859.&lt;/ref&gt; Стасов говорит о славянофильстве, как о чем-то для него безусловно отрицательном: «Какой ни славный он (Ламанский) человек, в нем славянофильство самое московское преобладает и на него наткнешься непременно после десяти минут всякого серьезного разговора».&lt;ref&gt;Письмо С-ва, 29/III 1861 г.&lt;/ref&gt; В письме к Заткевичу «Русскую беседу» (орган славянофилов) Балакирев называет анафемским журналом.

Но вместе с тем, некоторые черты Балакирева сближают его со славянофилами — это нами уже выше отмеченные его патриотизм, национализм и симпатии к «нетронутым нашей цивилизацией». Но эти черты в рассматриваемый период, уживавшиеся с прогрессивными воззрениями как преобладающими, были лишь &lt;u&gt;предпосылками&lt;/u&gt; для позднейшего принятия Балакиревым славянофильских теорий.&lt;ref&gt;Сам факт принятия славянофильских теорий в позднейший период подтверждается недавно обнаруженными неизданными письмами Балакирева.&lt;/ref&gt;

Но все приведенные данные характеризуют лишь &lt;u&gt;воззрения&lt;/u&gt; Балакирева и Стасова на славянофильство, поэтому у читателя может встать вполне естественный вопрос: но не были ли все-же сами художественные проявления Балакирева &lt;u&gt;неосознанным&lt;/u&gt; выражением славянофильских тенденций в музыке, вопреки его (Балакирева) воззрениям? Этот вопрос требует особого рассмотрения и не может быть развит в рамках этой статьи. Но во всяком случае ни национализм, ни ориентация на народное творчество не дают оснований для характеристики художественной деятельности Балакирева и его товарищей, как эквивалента славянофильства.

Позднейший переход Балакирева к реакции внушает многим представление, что и в первый период своей деятельности Балакирев не был прогрессивным.&lt;ref&gt;Такого рола ошибочное представление о Балакиреве высказывает Ю. Келдыш в своей работе «Мусоргский как проблема наследия прошлого», называя Балакирева начала 60-х гг. «консерватором» и «врагом демократизма») ((Мусоргский. Статьи и материалы), под ред. Ю. Келдыша и В. Яковлева, Музгиз, М., 1932, стр. 9).&lt;/ref&gt; Это неверно. Балакирев не был столь последовательным, законченным и ярким в своем мировоззрении, как Стасов, наоборот, как указано, в его взглядах, в его психологии мы находим черты, плохо вяжущиеся с его же прогрессивностью, составляющие противоречие к ней. Но эти черты занимают &lt;u&gt;подчиненное&lt;/u&gt; место в его идеологии. В основных вопросах, и в особенности в вопросах искусства, Балакирев проявляет порой не меньшую прогрессивность, чем Стасов. Для тогдашней позиции Балакирева очень характерно его письмо, убеждающее Стасова, занявшегося археологическими исследованиями, не погружаться в «архаизм», в «православное художничество», не отвлекаться от актуальных задач современности. Это высказывание имеет особенное значение потому, что речь здесь идет об установке во всей будущей деятельности друга и единомышленника Балакирева, и не может носить случайный характер. «Не слишком вдавайтесь в археологические исследования, — пишет Балакирев. — Вы очень повредите себе, если будете много сидеть на разных Бовах Королевичах, на полотенцах и вообще если погрузитесь исключительно в православную художественность. Это все — сухая работа, суживающая мозг, и сушит эстетическое чувство. Это я знаю по себе, и потому положил более русскими песнями не заниматься. Самым пригодным для вас делом все-таки будет музыкальная критика. В этой области вы были бы Белинским, — и занятие не сухое, а, напротив, „&lt;u&gt;живое, современное&lt;/u&gt;“. Заподозрив в Стасове тенденцию воскрешать архаическую русскую архитектуру, Балакирев говорит: „Мы не те русские, которые строили Софиевский и Псковский соборы: мы — другие люди, у нас и вкус, и чувство — все другое; что было пригодно тогда, то негодно и неприменимо к нам. Археологическое поприще имеет только одну выгоду для вас: на этом пути вы заслужите всеобщее уважение. Профессора будут кланяться вам и удивляться вашим открытиям, а на поприще музыкальной критики вам предстояли бы одни только оскорбления, как и вообще на всех поприщах им подвергаются хорошие люди, особенно по делам &lt;u&gt;настоящим&lt;/u&gt;“.&lt;ref&gt;Письмо Б-ва, 20/VI 1861.&lt;/ref&gt; Очень интересен и ответ Стасова, характеризующий его требование научности в подходе к явлениям искусства. „Неужели, — говорит Стасов, — в естественной истории материалист будет только тогда хорош, если займется львом или орлом, и будет заслуживать презрения, если станет изучать хорька или ласточку? — нынче этого уже нет. В естественной истории нет больше &lt;u&gt;любвей и презрений&lt;/u&gt;, есть только желание постигать части и целое в великой картине — природе. Картина народов — еще более высокая картина. Здесь изучение каждого крылышка… ведет не к суши, а к постиганию великой поэзии и гармонии. Насмешка над Ерусланами или полотенцами совершенно равнялась бы насмешкам над изучением позвонков, сердца…“&lt;ref&gt;Письмо С-ва, 5/III 1861.&lt;/ref&gt; Протестуя против приписываемой ему попытки воскрешать отжившее, Стасов выказывает свое отношение к архаической русской музыке. „С чего вы взяли, что я когда-нибудь мог бы воображать себе, что &lt;u&gt;можно и должно&lt;/u&gt; воскрешать прежнее искусство… Мне часто случалось говорить вам про древнюю нашу музыку, вы могли бы судить, как я далек от всякого воскрешения и подогревания замерзшей древности. Я бы первый вопиял, если у нас вздумали поднимать на ноги прежнюю архитектуру или что бы то ни было из прежнего искусства“.&lt;ref&gt;Там же.&lt;/ref&gt;

Таким образом, если в общении между Балакиревым и Стасовым Стасов проявлял себя более последовательным, более активным и имел в первый период переписки роль („ведущего“, то и Балакирев, как видно из приведенного, не был пассивен и готов был активно отстаивать идеологические позиции, в основном общие со стасовскими. Пропагандировать, внушать окружающим то, что стало его убеждением, воспитывать было для Балакирева потребностью впродолжение всей его жизни. В позднейших письмах Стасов говорит об исключительном даре Балакирева влиять. Свидетельство влияния Балакирева на окружающих мы находим и в рассматриваемый период. В письмах Арсеньеву Балакирев рекомендует ему прочесть номера „Современника“, содержащие полемические статьи против славянофилов. В письмах к Заткевичу он энергично внушает ему свое отношение к Фету и Мею, как к ужасным „квази-поэтам“; наконец, что наиболее для нас интересно, из писем Мусоргского Балакиреву видно, что последний противодействовал мистическим настроениям, которым был одно время подвержен Мусоргский. „Вы мне представили 2 пункта, которые предполагаете во мне, — пишет Мусоргский Балакиреву. — Начну с первого — мистицизма — или, как вы удачно выразились — &lt;u&gt;мистического штриха&lt;/u&gt;“… В настоящее время я очень далек от мистицизма и надеюсь навсегда, потому что моральное и умственное развитие его не допускают… благодаря вашему доброму хорошему письму, я теперь еще сильнее примусь подготовлять этой дряни остракизм навек из моей особы».&lt;ref&gt;Письмо Мус-го Б-ву, 19/X 1859 г. «Мусоргский. Письма и документы», под ред. А. Римского-Корсакова, Музгиз, 1932 (стр. 53—54).&lt;/ref&gt; В другом, позднейшем, письме Мусоргский пишет: &quot;Милий, Вас должна порадовать перемена, происшедшая во мне и сильно без сомнения отразившаяся в музыке. Мозг мой окреп, повернулся к реальному, юношеский жар охладился, все уровнялось, и в настоящее время о мистицизме ни пол слова.&lt;ref&gt;Там же, стр. 58, письмо от 26/IX 1860. Подчеркнуто Мусоргским.&lt;/ref&gt;

Из позднейших высказываний Мусоргского видно, что он признавал Балакирева не только маэстро, а и идейным руководителем кружка, движимого высокими художественными задачами, «беспокоящими крупных людей».&lt;ref&gt;Письмо Мусоргского Стасову.&lt;/ref&gt;

Если просветительские идеи составляют вообще основное содержание мировоззрения Стасова и Балакирева, то это с особенной яркостью сказывается в вопросах искусства. Здесь влияние Белинского, Чернышевского, Добролюбова проявляется с наибольшей определенностью, идеи, от них идущие и, в основном, повидимому, ими &lt;u&gt;непосредственно&lt;/u&gt; внушенные, здесь проводятся с наибольшей последовательностью: в области искусства Балакирев и Стасов проявляют и сознают себя &lt;u&gt;активными деятелями, бойцами&lt;/u&gt;.

Одна из основных черт позиции Балакирева и Стасова в искусстве (о которой уже вскользь упоминалось) — отношение к нему как к явлению жизненному, общественному, сознание искусства как большой общественной силы. Именно поэтому Стасов реагирует на оперу Серова «Юдифь», которая, по его мнению, «толкает на кривые дороги», ток же остро и горячо, как и на другие волнующие события общественной жизни: «обхождение с растерзанной Польшей», «студенческие истории», «благородные патриотические адресы» и пр.

Поэтому вопрос о &lt;u&gt;направлении&lt;/u&gt; художественного произведения является решающим для Балакирева и Стасова моментом; способствует оно выходу «на широкую светлую дорогу» в искусстве или толкает на «кривые дороги» — &lt;u&gt;основной&lt;/u&gt; вопрос при оценке произведения. Обсуждая оперу Серова «Юдифь», Стасов подчеркивает, что не в том дело, талантлив Серов или нет: «разве у Каткова нет таланта, разве у Дюма, разве у автора &lt;u&gt;„Князя Серебряного“&lt;/u&gt;, разве у Костомарова нет таланта? Навряд без него можно действовать на огромные массы». Но суть не в этом. Важно, &lt;u&gt;в каком направлении&lt;/u&gt; воздействует этот талант. И определяет отрицательное отношение Стасова к опере Серова убежденность, что она «заразит мысль и чувство всех» и что «этакий молодец отодвинет всех на кривые дороги». А в области музыки с ложными воздействиями бороться особенно тяжело, потому что «во всем литературном порода людская гораздо больше подвинулась, чем во всем остальном… В искусстве совсем не то. Тут еще нет и миллионной доли того маленького, но уже твердого кружка, который сквозь асе нравящееся, художественное и патриотическое отыщет и внутреннее ничтожество, или гниль скелета, поймет и &lt;u&gt;„Московские ведомости“&lt;/u&gt;,&lt;ref&gt;Реакционный орган Каткова (Катков стал во главе „Моск. Нед.“ с 1862 г.).&lt;/ref&gt; и расстреливающего флигель-адъютанта,&lt;ref&gt;Письмо относится ко времени кровавых усмирений, массовых расстрелов крестьян в связи с восстаниями, вызванными их „освобождением“.&lt;/ref&gt; и толпу-холопку, и баагодетеля врага. Найдите мне это же в искусстве, дайте мне людей, которые бы поняли, что меня мучит и ворочает после „Юдифи“ и восторгов публики, кому бы я втолковал, что мы тут не вперед идем, а вбок, не на широкую, светлую дорогу, а путаться в дремучем лесу».&lt;ref&gt;Письмо С-ва, 17/V 1863.&lt;/ref&gt; Основной порок Серова Стасов видит в том, что у композитора ставка на &lt;u&gt;внешний эффект&lt;/u&gt;, «все только мысль о &lt;u&gt;внешнем&lt;/u&gt; впечатлении» (стр. 177). Высказывая надежду, что они с Балакиревым не разойдутся в оценке «Юдифи», Стасов видит залог этого в их обоюдной «неутомимой, неподкупной ничем жажде правды и &lt;u&gt;настоящего&lt;/u&gt; во всем человеческого». Это требование «правды и настоящего», высказываемое &lt;u&gt;в связи с оценкой художественного произведения&lt;/u&gt;, есть одно из основных положений критиков-демократов — Белинского, Чернышевского, Добролюбова, — неоднократно ими утверждавшееся в различной форме и по различным поводам. В частности, не может не обратить внимания близость слов Стасова по поводу «Юдифи» к утверждению Добролюбова, что «главное достоинство писателя-художника состоит в правде его изображения; иначе из них будут ложные выводы составляться, составятся по их милости ложные понятия».

В стасовской критике «Юдифи» мы находим те же, по существу, основные мотивы: возмущение против лжи (Серова Стасов причисляет к тем, которые «ведут в непроходимое болото лжи, вздора и гнили» — стр. 174) и противопоставляемое требование «правды и настоящего».

Отвечая Стасову на приведенное частично письмо, Балакирев обсуждает «Юдифь» Серова в той же плоскости, т. е. оценивает ее как явление общественное, ставит вопрос о том, можно ли действительно считать признание «Юдифи» «таким же преступлением, как признание своим Каткова». Он делает «анатомию» — анализ — первого действия «Юдифи», приводя характерные образцы и критически оценивая их; он указывает и на верность настроения музыки («на то ум») и, с другой стороны, на несамостоятельность, эклектизм, «безнатурность» Серова. Переходя к оценке значения оперы, характеризуя ее «направление» — как любили выражаться Балакирев и Стасов, — также отзывается, в общем, отрицательно, но несколько умеряет резкость стасовского приговора: &quot;Если окажется, действительно, что &lt;u&gt;мещански-гениальная&lt;/u&gt; опера пришлась ей (публике) по мерке, то это показывает только, что она стала уже гораздо выше уровня Варламова, Гурилева и прочей московской музы. — Это — факт плачевный. Вы знаете, что я православие во всей его грубости предпочитаю цивилизованному мещанскому протестантству, а Николая Павловича — кисленькой катковской конституции; с этой точки зрения я признаю успех «Юдифи» несчастным, но я все-таки не могу за это проникнуться вашим негодованием против публики. &lt;u&gt;Признание Серова своим, согласитесь, ведь не такое еще преступление, как признание своим Каткова, «Князя Серебряного»&lt;/u&gt;, а вы как будто на фурор Каткова смотрите снисходительнее, чем на успех Серова.&lt;ref&gt;Письмо Б-ва. Разрядка моя. ''Г. К.''&lt;/ref&gt; Проявленный здесь подход к художественному произведению настолько близок к тому, который утверждался Белинским, а позже Чернышевским и Добролюбовым, что говорит о прямом, непосредственном их влиянии на Стасова и Балакирева. Сами понятия, введенные критиками-демократами (Белинским, Чернышевским, Добролюбовым), Стасов и Балакирев, повидимому, сознательно применяют к музыкальной области, используют при обсуждении музыкальных явлений. Сравним, например, высказывание Стасова по поводу «Юдифи», где он говорит, что суть не в талантливости, а в том, куда ведет произведение, со словами Белинского: «Для успеха поэзии теперь мало одного таланта, нужно еще и развитие в духе времени». Идея о том, что &lt;u&gt;определяющим&lt;/u&gt; отношение к художественному произведению фактором становится направление его (произведения), с особой ясностью выражено Чернышевским в «Очерках Гоголевского периода». Указывая на Гоголя, как на починателя новой эры в русской литературе, Чернышевский говорит, что: «Гоголь как Жорж Занд и другие — принадлежит к писателям, любовь к которым требует одинакового с ними настроения души, потому что их деятельность есть служение определенному направлению нравственных стремлений».&lt;ref&gt;Чернышевский. «Очерки Гоголевского периода».&lt;/ref&gt; Интересно, что и в поздние годы Балакирев, в общем, далеко ушедший от позиций, которые он занимал в рассматриваемый период — в сторону реакции, высмеивал музыкальные рецензии, которые дают только «перечни тонов», темпов различных morceaux… коими угощают в концертах; рецензии, в которых «самое важное — критика направления… пропадает за ненужными описаниями», тогда как от критика «нужно и даже справедливо требовать, говорит Балакирев, музыкально-художественного разбора нового или, лучше сказать, новых направлений».&lt;ref&gt;«Русские Ведомости», 1911, № 111, стр. 5. Выдержки из писем Балакирева к Кругликову.&lt;/ref&gt;

Кажущееся противоречие к просветительским воззрениям Стасова и Балакирева составляет их презрительное отношение к публике, массе: они называют ее зачастую глупой толпой и т. п., симпатии большинства публики служат для Балакирева и Стасова как бы признаком низкопробности или даже пошлости. Но и эти, иногда весьма грубые, выпады по отношению к публике проистекают от резко критического отношения к принятым и модным формам искусства в связи с борьбой за новые формы. Публика вызывает к себе презрение Балакирева и Стасова, как носительница ненавистных им отсталых понятий и вкусов. Подобное отношение к публике как массе, закостенелой в старых понятиях, встречаем и у Чернышевского. В предисловии к роману «Что делать?» он говорит: «Есть в тебе, публика, некоторая доля людей — теперь уже довольно значительная, которых я уважаю, с тобою же, с огромным большинством, я нагл…»

Из общей идеологической позиции Стасова и Балакирева, из их сознания себя как борцов против устаревшего и «негодного для нашего времени» и за новое, «свежее», современное, вытекает их неприязнь к традиционному, школьному, в области искусства и музыки в частности. Она связана с их общим критицизмом, как одной из основных черт мировоззрения. Эта идея &lt;u&gt;отрицания отложившихся книжных понятий,&lt;/u&gt; ставшая современем одним из основных характерных моментов воззрений «могучей кучки» и, кстати сказать, тоже четко выраженная у Добролюбова,&lt;ref&gt;См. «Темное царство», предисловие, стр. IX.&lt;/ref&gt; высказывается Балакиревым и Стасовым неоднократно. Неоднократно подчеркивается преимущество знаний, приобретенных &lt;u&gt;непосредственно&lt;/u&gt; «на практике», а не из книг. (См. напр. высказывание по вопросу о русских звукорядах.)&lt;ref&gt;П. С-ва, 20/VIII 1860.&lt;/ref&gt; Правила учебников теории музыки клеймятся как «телячьи законы мелодии и гармонии», презираемому раболепству перед правилом противопоставляется «музыкальный нигилизм».&lt;ref&gt;См. «Письма Балакирева из Праги».&lt;/ref&gt; «Аккордами и узнанными правилами не сочиняют», — говорит Стасов. В письме из Праги Стасову Балакирев пишет: &quot;Здешние критики… не ушами слушают, а через какие-то «немецкие рупри», благодаря которым определяют, «что правильно classisch или несогласно с их узенькими колбасными теориями об опере».&lt;ref&gt;Письмо Балакирева Стасову, 10/II 1867. Цитирую по неизданным материалам, предоставленным мне В. Д. Комаровой-Стасовой.&lt;/ref&gt; Балакирев и Стасов неоднократно выказывают ненависть ко всяческой «рутине»; малейшие, признаки этого — безусловный мотив для осуждения. Тенденция отрицания принятых форм музыкального мышления заходит настолько далеко, что Стасов готов провозгласить устарелость сонатной схемы: «Пропала со света, — говорит Стасов, — школьная форма &lt;u&gt;од, речей, изложений, хрий&lt;/u&gt; и т. д., должно прогнать 1-ю и 2-ю тему, Durchfürung или Mittelsatz и прочую схоластику. Будущая форма музыки — то бесформие, которое есть уже во второй Мессе (Бетховена)». Стасов проявляет большую «бдительность» в изобличении всякого проявления рутины, подчиненности школьным правилам, что он находит, между прочим, и у Глинки: &quot;Глинка слишком часто без нужды употребляет гармонию с хроматическими ходами. Это — своего рода &lt;u&gt;рутина&lt;/u&gt; (а их именно и советует всего больше. Керубини)… «В балладе Финна и в „Славься“ вовсе &lt;u&gt;не по надобности&lt;/u&gt;, а по какому-то школьному правилу, т. е. по рутине же, употреблен непременно минорный аккорд. Разве не лучше было бы, не естественнее, не проще, &lt;u&gt;не здоровее&lt;/u&gt;, повторить два раза мажорный аккорд? А то тут является качая-то ненужная, неуместная изнеженность, рассыропленность».&lt;ref&gt;См. нотные примеры к письму Стасова от 29/VII 1861.&lt;/ref&gt; Эти слова, иллюстрируя отношение к «школьному», содержат и нечто от положительных идеалов в искусстве («лучше — &lt;u&gt;проще… здоровее&lt;/u&gt;»). Воплощением принятых штампов музыки, рутины, легковесности и бессодержательности, отвечающей требованиям публики, Балакирев и Стасов считают итальянскую оперу. Она рассматривается ими как неотъемлемая часть, как одно из характерных проявлений существующего порядка в области музыки, как—сказали бы мы — одно из проявлений господствующей идеологии. Отсюда и огульная ненависть ко всему, что связано с итальянской оперой, с ее традициями, и такие отзывы, как «поганый Верди»… «Херубини, от которого кроме дряни я ничего не ожидаю». Стасов и Балакирев убеждены, что на смену этой музыке должна прийти другая, когда осуществится «то, чего желали одни лучшие», и «когда музыкальное понимание тоже поднимется». И потому Стасов так горячо негодует, когда «в Петербурге, закоренелом в итальянщине», появляется новый недостойный кумир — Серов, у которого, «как у Мейербера, все мысли об эффекте, о внешнем впечатлении во что бы то ни стало. Музыка и звуки того и другого совсем разные, но смысл, направление — одно и то же» (стр. 177).

Как положительный идеал выступает музыка, которая наделена «правдой и серьезностью», «силой мысли», оригинальная, новая по идее и форме. Содержательность, идейная значительность музыки является одним из основных критериев ее оценки (Бетховен ценится как «великан-музыкант» и в то же время — «как один из чудеснейших мыслителей, какие бывали между людьми»; стр. 137). Наряду с требованием содержательности не менее (а может быть, еще и более) выпукло выступает стремление к новизне, оригинальности, наделенности яркими &lt;u&gt;индивидуальными особенностями&lt;/u&gt;. Из этого требования своеобразия, индивидуальной окрашенности, вытекает интерес к своеобразию национальному. И если борьба за русскую национальную музыку и признается впоследствии Стасовым и Балакиревым главной задачей их деятельности, то приходят они к этому не от российского национализма, а от общего взгляда на пути развития современной им музыки. Соответственно сказанному характеризует отношение Стасова к проблеме национального в искусстве и Владимир Каренин: «Будучи убежденным националистом в деле русского искусства, Стасов также сильно интересовался и всяким чужим, но &lt;u&gt;своеобразным и характерным национальным стилем&lt;/u&gt;, изучал его, разыскивал памятники, выяснял его типические черты».&lt;ref&gt;В. Каренин, цит. произв., стр. 315, разрядка автора.&lt;/ref&gt;

Как проявление пристрастия к своеобразному надо понимать интерес Балакирева и Стасова к «церковным тонам», «русским гаммам» — иначе это понять нельзя, т. к. оба они слишком отчетливо проявили свою несклонность ко всякому «воскрешению замерзшей древности».

Стасов придавал особое значение способности художника воплощать «массы рода человеческого», «это только Бетховену свойственно за них думать и чувствовать. Моцарт отвечал только за отдельные личности. Истории и человечества он не понимал, да кажется и не думал о них. Бетховен же только и думал об истории и всем человечестве, как одной огромной массе» (стр. 137). К художникам, способным «воплощать массы рода человеческого» или, как иногда выражался Стасов, передавать «хоровой элемент», он причислял впоследствии Мусоргского, Репина. И роль Стасова в том, что внимание этих художников было направлено на воплощение «хорового элемента» — немаловажна.

Идея музыкального произведения мыслится Балакиревым и Стасовым преимущественно как нечто конкретное. Этот взгляд, повидимому, так же, как и требование индивидуального своеобразия и новизны мыслей, идет от эстетики позднейших романтиков (Берлиоз, Шуман и Лист). «Всякое хорошее произведение музыкальное носит в себе программу, (особенно у новых сочинителей)», — пишет Балакирев (стр. 25). Позже Стасов, передавая мнение Лароша, что «германская музыка — в эпохе разложения и упадка, потому что благодаря дурному влиянию Бетховена пошла в программную музыку», — с возмущением восклицает: «Новый и единственно возможный теперь шаг &lt;u&gt;вперед&lt;/u&gt; он считает шагом &lt;u&gt;назад&lt;/u&gt; и разложением».

Реалистические тенденции Балакирева и Стасова проявляются во внимании к тексту вокальных произведений, в культивировании декламативности в романсном творчестве и исполнении. Характерно, как проявление реалистической тенденции, и то, что при сочинении музыки на сюжет из английской литературы — к «Королю Лиру» Шекспира — Балакирев обращается к подлинным английским мелодиям («настоящая английская музыка»), которые предоставляет ему Стасов. Приложенные к письму Стасова&lt;ref&gt;Письмо С-ва к Б-ву, 1858 г.&lt;/ref&gt; мелодии и легли в основу «Короля Лира» Балакирева.

Как уже указывалось вскользь, Стасов и Балакирев проявляли исключительную принципиальность в своих музыкальных воззрениях, суждениях, вкусах, они с непримиримой враждебностью относились к музыкальному явлению, раз признав его отрицательным. Беспринципность, всеядство и неумение отличить «добра от зла» в музыке вызывают их негодование и презрение. «Спрашивается, что тут ждать для музыки, — говорит Стасов, — когда многие, толкующие о Бетховене, чуть не плачут с радости, когда услышат вердиевские мерзости».&lt;ref&gt;Письмо С-ва к Б-ву, 28/VI 1858.&lt;/ref&gt; И в другом письме: &quot;Рассказывают, что в Дрездене Голицын давал концерт &lt;u&gt;русский&lt;/u&gt; в своем отеле, где пели херувимские, достойные и прочие дрянные вещи Бортнянского, а в конце исполняли польский и трио из «Жизни за царя». Немцы были в большом восторге и от «достойной» какой-то и от «трио», что Вам показывает, какой это народ был (по французской пословице — «и папа и мама — все хороши)».&lt;ref&gt;Письмо С-ва к Б-ву, 28/VII 1858.&lt;/ref&gt;

Композиторы, которые в это время были в центре внимания Балакирева и Стасова, — Глинка и Берлиоз. Глинка — их любимейший автор. Обо всем, что с ним связано, Балакирев и Стасов говорят с исключительной теплотой и интересом; Берлиоза Балакирев и Стасов, повидимому, считали сильнейшим из современников, проводником новых идей, прокладыва-телем новых путей в музыке. Подобное же отношение, как известно, установилось впоследствии к Листу, но в рассматриваемый период его еще нет. Лист, как композитор, не имеет в это время для Балакирева и Стасова того значения, которое он получил позже. Интересно, между прочим, замечание Балакирева о фактах непосредственного влияния на Глинку, на которого, по мнению Балакирева, Берлиоз оказал наибольшее воздействие из всех западноевропейских современников. К этой мысли Балакирев неоднократно возвращается и в позднейших своих письмах к разным лицам.

Более случайный характер носит высказывание Балакирева я Стасова о близком по направлению творчества Даргомыжском и об их товарище Мусоргском. Взаимное недопонимание в эти ранние годы, предубеждение у Балакирева и Стасова против Даргомыжского, в связи с ревнивым отношением его к Глинке, породили недружелюбие, недоверие к Даргомыжскому. Лишь через несколько лет они узнали друг в друге единомышленников и тесно сблизились.

Непонятными и нехарактеризующими подлинное отношение к Мусоргскому представляются слова: «Мусоргский почти идиот». Попытка истолковать эти слова, как проявление отрицательного отношения к Мусоргскому, в связи с различием в воззрениях, определяемых в конечном счете различными классовыми позициями, является явно несостоятельной. Высказывание самого Мусоргского показывает, что Балакирева этого периода (в 60-е годы) он считал вождем, объединившим своих младших товарищей общими задачами. Единственным объяснением приведенных слов о Мусоргском может быть нервное, апатичное состояние, временами ему свойственное, с одной стороны, и резкость, горячность суждений и высказываний, характерные для Стасова и Балакирева — с другой. Идейное расхождение между резко изменившимися в своем мировоззрении Балакиревым, Стасовым и Мусоргским наступило значительно позже. В это же время Мусоргский еще &lt;u&gt;следовал&lt;/u&gt; за Балакиревым по тому пути, по которому впоследствии он зашел дальше и глубже, чем Балакирев, Стасов.

Менее случайный характер носит определение Кюи как «не человека в общественном смысле слова». Это согласно с неоднократными сомнениями Стасова в твердости, принципиальности, встречающимися и в позднейших письмах Балакирева. Стасов, например, убеждает Балакирева «попридержать его», «поприсмотреть за ним», а еще позже провозглашает его ренегатом. Подобную характеристику Кюи в поздние годы мы находим и в письмах Балакирева к Кругликову.

Из русских музыкантов противоположного, консервативного, лагеря (или «немецкой партии») — наиболее резко враждебное отношение к Антону Рубинштейну. Оно объясняется прежде всего взглядом на него как на вождя, ведущего по ложному пути, к тому же малообразованного человека, с невысоким идейным уровнем, даже неумного в глазах Балакирева и Стасова, и в то же время пользующегося поклонением и неограниченной властью в музыкальных делах. Недружелюбное отношение к Серову прежде всего основывалось на неверии в его принципиальность, как музыкального деятеля. По словам Стасова, «кажется, он все только и говорит о самых важных и глубоких вещах… бьется за истинное искусство и правду», «а все-таки подними все эти занавески, блестящие и бьющие в глаза, под низом вдруг увидишь то туловище, то руку, то ногу в болячках». Неприязнь к Серову усугублялась и личными моментами.

Большой интерес представляют содержащиеся в переписке примеры, разборы, оценки музыкальных произведений. Основной особенностью подхода к музыкальному произведению, к оценке авторов является то, что, анализируя музыкальные произведения, проявляя большую способность к детальному расчленению, ощущению особенностей формы музыкального произведения, до мельчайших ее частей, вычленению характерного элемента мелодии, гармонии, ритма, — они никогда не остаются в сфере чисто формальных изысканий. Формальный анализ имеет подчиненное значение и служит либо для подтверждения &lt;u&gt;идейно-психологической&lt;/u&gt; характеристики автора (см. характеристику «Юдифи»), либо для уяснения особенностей произведения.

Меткие высказывания Балакирева о музыке по преимуществу лаконичны; стасовские — более развернуты, часто представляют собой &lt;u&gt;талантливое литературное&lt;/u&gt; раскрытие содержания музыкального произведения (см. напр. характеристику «Марша Черномора» из оперы «Руслан и Людмила» Глинки). Рассмотрение музыки «Юдифи», представляющее собой самую подробную оценку музыкального произведения, сводится в конечном итоге к определению его общественного значения. Музыкальная эрудиция, поразительная память, способность к «анатомии» музыкального произведения позволяют Балакиреву тонко подмечать исторические связи, конкретные влияния, сказывающиеся на той или иной особенности музыки или отдельных ее элементов. Он устанавливает конкретные общие черты у Берлиоза и Глинки в самых средствах их музыкального языка; разбирая оперу «Юдифь» Серова, он констатирует смесь различных влияний и в частных конкретных приемах, и в общем настроении музыки. Привлечение музыкального материала для &lt;u&gt;сравнительного&lt;/u&gt; анализа, установление &lt;u&gt;исторических&lt;/u&gt; связей характерны также и для стасовского анализа.

{{---|width=6em}}

Переписка содержит особо ценный материал биографического порядка, дающий много для характеристики сложного, в значительной мере загадочного психологического облика Балакирева, ибо никогда ни с кем втечение всей жизни Балакирев не был так близок и откровенен, как в первый период переписки со Стасовым. И нет более документов, которые с такой откровенностью раскрывали бы картину внутренней жизни Балакирева, ее разлад, трагические переживания, скрытые почти для всех окружающих. «Вы — единственный человек, — пишет Балакирев Стасову, — с которым я говорю наголо; если мне не переписываться с вами, то придется окончательно сделаться молчальником».&lt;ref&gt;Письмо Б-ва, 20/III 1871, стр. 105.&lt;/ref&gt; В письмах Балакирева к Стасову только и выступает во всей обнаженности его ужасная нервная болезнь, мучительная, коверкающая всю жизнь, тормозящая его творчество, — болезнь, которая порой совершенно парализует его как художника.

Разлад с окружающей средой, отчужденность, «мизантропия» и «байроновские настроения», «ранимость» самолюбия — характерные черты, выступающие в письмах Балакирева к Стасову. Эти болезненные черты проявились у Балакирева не сразу и обусловлены той обстановкой, в которой он должен был пробивать себе дорогу как художник. По характеристике известного писателя Боборыкина, знавшего Балакирева только «вступающим в жизнь» юношей-студентом, Балакирев был в юности «цветущим», веселым и склонным «к несуразным анекдотам по духовной части». Общий тон жизнерадостности звучит и в ранних письмах Балакирева к его приятелю Заткевичу. Несмотря на острую нужду, Балакирев в общем не теряет бодрости, но здесь уже проявляются и нотки разочарованности, Балакирев сетует на убивающее его равнодушие публики, на то, что нравятся ей именно те произведения, которые всего меньше этого заслуживают. С раздражением Балакирев говорит об аристократах, у которых ему приходится играть и которые отнимают все время, прилагая к слову аристократы нецензурный эпитет. Материальное положение его настолько «плачевно», «что и 10 коп. составляют расчет»; в 1858 году к тому же он переносит тяжелую болезнь — «нечто вроде горячки», при которой «даже начиналось воспаление в мозгу». Впродолжение переписки со Стасовым болезнь почти не оставляет Балакирева, она отягощает его творческую деятельность, порой вовсе прерывает ее. Им овладевает мысль о грозящем сумасшествии, страхи за близких людей; теряя надежду на выздоровление, Балакирев восклицает: «Не дай бог никому такой болезни, лучше смерть, чем такая жизнь». Болезнь заставляет его особенно остро реагировать на равнодушие публики, усугубляет его разрыв со средой, отчужденность. Бедственное положение оскорбляет болезненно самолюбивого Балакирева. Все это способствует его ожесточению против окружающих: «в характере моем, — пишет он Стасову в письме 19/VIII 1858 г., — сделалась значительная перемена. Я стал зол, желчен, подозрителен». Общение с публикой становится тягостным для Балакирева: «Мне необыкновенно противно действовать в нашей публике», «чтобы играть в публике или дирижировать оркестром, я должен употреблять над собой усилия».&lt;ref&gt;Письмо Б-ва, 3/VII 1863, стр. 182.&lt;/ref&gt;

Сознание своего таланта, своих возможностей, с одной стороны, болезнь и внешние условия, мешающие развернуться Балакиреву — с другой, создавали постоянный в нем конфликт. Блестящая по своему характеру музыкальная одаренность Балакирева — яркий «самородный» пианизм, исключительный дар импровизации, феноменальная память, способность быстро ориентироваться в музыкальном материале, наряду с недюжинным острым, живым и разносторонним умом, самостоятельностью, темпераментом, внушала мысль об &lt;u&gt;исключительности&lt;/u&gt; его таланта. Его положению, как наиболее сильного среди окружающих, его друзей, талантливых музыкантов, способствовала также — кроме характера его одаренности — обаятельность, «подобная магнетической силе» (слова Н. А. Римского-Корсакова). Для характеристики того, какое отношение внушал к себе Балакирев, приведем начало из неизданного письма к нему Ц. Кюи, относящегося к 1856 г.&lt;ref&gt;Неизданные письма Кюи к Балакиреву предоставлены мне в копиях Е. П. Ляпуновой. ''К. Г.''&lt;/ref&gt;

«Любезный приятель (собратом Вас не называю, чтобы не осквернить Ваш талант сравнением с моим)».

Отдельные замечания в письмах Балакирева к Стасову дают представление о том, как расценивал масштаб своего дарования сам Балакирев. «Признаюсь, — пишет Балакирев, — быть первым в настоящее время в Европе между Листом и Антонами: Контским и Рубинштейном, не льстит моему самолюбию». Развивая план сочинения Реквиема, Балакирев говорит: «Тема Requiem’а у меня уже несколько придумана, не так сложно, как у Берлиоза, но надеюсь будет посильнее». Преувеличенное представление о масштабе своего творческого дарования, с одной стороны, болезненная заторможенность — с другой, препятствовали непосредственности творческого процесса Балакирева, приводили к настроениям разочарованности, неудовлетворенности собой. Отголосок таких настроений мы находим в неизданных письмах Кюи к Балакиреву.

«Что с Вами делается, — пишет Кюи Балакиреву. — Что за разочарование. Неужели Вы думаете, что всякому суждено быть Бетховеном, что коли не Бетховен, так лучше не пиши. Вздор. Увертюра Руслана — не Кориолан, Литания Монюшки — не Реквием, а все ж таки прекрасно, и спасибо и Глинке, и Монюшко за то, что писали и пишут… Бог вам дал талант, Вы должны его разработать и писать… Верьте в ваш талант, пишите, избегайте сравнений с Бетховеном. Он — Бетховен, Вы — Балакирев; его назначение было другое, Ваше назначение — другое, он шел по своей дороге, Вы ступайте по Вашей».

Балакирев жалуется Стасову на свою медлительность в творчестве, а Стасов указывает на отсутствие в Балакиреве «непреклонности, страстной настойчивости» в творческой работе. «Все у вас вяло» (стр. 186).

Примечателен тот факт, что Балакирев-импровизатор был способен создавать прекрасные, законченные пьесы; просматривая произведения своих младших товарищей за фортепиано, он тут же сочинял большие фрагменты взамен неудовлетворявших его мест в произведении; и наоборот, становился крайне медлительным, нерешительным, как только приступал к собственному сочинительству. Те, кому приходилось слушать его импровизации, замечали, что сами музыкальные мысли в форме импровизации давались им ярче и, наоборот, бледнели, в значительной мере обескровливались, получивши дальнейшую обработку в законченном произведении.&lt;ref&gt;Н. Р.-Корсаков, «Летопись»; Миклашевский, «Памятка о Балакиреве».&lt;/ref&gt;

Утвердившаяся в дальнейшем за Балакиревым функция &lt;u&gt;руководителя&lt;/u&gt; кружка молодых талантливых композиторов, главы новой русской школы, ставшая его главной исторической ролью, позволяла Балакиреву опосредственно, через младших товарищей, осуществлять свою творческую инициативу и тем самым &lt;u&gt;способствовала стабилизации&lt;/u&gt;, заторможенности в его личной композиторской работе.

Переписка содержит данные и для характеристики Стасова как музыкального критика. И хотя для нас высокая принципиальность Стасова стала истиной, не требующей подтверждений, но всеже интересно, что именно в то время, когда враги Стасова (в частности печальной известности Ростислав-Толстой) изображали &lt;u&gt;его как критика&lt;/u&gt;, «стасовующего и подтасовующего» в угоду своим, — Стасов в интимном письме к другу в ответ на предложения написать статью о молодом композиторе Гуссаковском говорит: «Сначала я колебался… теперь же совсем решился, и для меня это дело конченное. Это я говорю вам про статейку об Аполонтии. Ее не должно быть. Для кого она? Публике ее не нужно… для самого Аполонтия она еще меньше должна быть написана… По моему убеждению, он теперь должен быть счастлив, что вы &lt;u&gt;один&lt;/u&gt; его одобрили… Надо, чтобы о прочем он и не думал. &lt;u&gt;Мне противна пошлая роль расхваливающего приятеля, готового писать по заказу или по просьбе&lt;/u&gt;».&lt;ref&gt;Письмо С-ва, 26/I 1861. Последняя разрядка моя. ''Г. К.''&lt;/ref&gt; В другом месте Стасов с горечью говорит о своих работах, о том, что все они незакончены, недоделаны: «все только начато, едва выговорено, везде скачки, чуть не без связи» (стр. 96).

Первый период переписки — 1858—1863 гг., — несмотря на частные противоречия и непоследовательности Балакирева, проявляемые то там, то здесь, рисует всеже вполне определенную картину его идеологии. Позже, уже после идейного расхождения с Балакиревым, Стасов характеризовал Балакирева этого периода как «прогрессиста», и это соответствует данным переписки.

&lt;u&gt;Некоторые признаки&lt;/u&gt; начала поворота в мировоззрении Балакирева, постепенный рост консервативных элементов его мировоззрения и пересмотр прежних прогрессивных взглядов можно заметить с 1864 г. Так, в письме из деревни от 10/VII Балакирев пишет: «Я живу покойно, питаюсь чтением „Современника“ и „Дня“, только чтение перестало питать меня. В „Современнике“ я далеко не вижу &lt;u&gt;того, что бывало прежде&lt;/u&gt;: он как-то полинял. Об „Дне“ и говорить нечего. Зато я приглядываюсь к крестьянам и более и более укрепляюсь в той мысли, что они… едва ли на что-нибудь годны… Знаменитая фраза Каткова, что „крестьянское самоуправление — вещь немыслимая“, не лишена основания. Дальше идет описание судов, продажности мира (сельского схода) — „надежды славянофилов“. „Не подумайте, однако, что я становлюсь на сторону Каткова, — продолжает дальше Балакирев, — и повторяю вместе с ним, что самоуправления крестьянского не должно быть. Нет. Напротив, пусть управляются своим шемякинским судом, авось когда-нибудь горький опыт заставит шагнуть подальше этого заветного русского идеала“. Затем Балакирев говорит, что прежде вообще он смотрел на русский народ через „розовое стеклышко“ и восхищался им, &lt;u&gt;тогда же на это было сильное поветрие&lt;/u&gt;.&lt;ref&gt;Разрядка моя. ''Г. К.''&lt;/ref&gt; &lt;u&gt;Теперь же&lt;/u&gt; вижу, что русский народ и не умен (хотя смышлен), и некрасив, очень нечестен, даже подл».

Это письмо интересно не только как один из ранних предвестников поворота в мировоззрении Балакирева, но и как характерный документ эпохи спада демократического движения, подавления крестьянских восстаний и начала реакции; как образец характерного для этого времени настроения разочарованности в кругах раньше прогрессивной и революционно-настроенной интеллигенции.&lt;ref&gt;Между прочим, слова Балакирева о «Современнике» далеко не лишены объективности. В «Современнике» нельзя было, действительно, увидеть «тою, что бывало прежде», он, разумеется, не мог не «полинять» после ареста и ссылки Чернышевского и смерти Добролюбова в 1861 г., но общий тон, направленность рассуждений Балакирева говорит о перемене и в его личном взгляде.&lt;/ref&gt; В дальнейшем поворот Балакирева к реакции усиливается. Он повидимому начинает пересматривать свои прежние взгляды, по-новому переоценивать ценности. «Здесь мне как-то попалась книжка Герцена, где я перечел опять записки доктора Крупова, которые мне так прежде нравились (я их и теперь люблю), и меня поразил своей мелкотой и поверхностностью его психологический анализ в описании супругов, взаимно тиранящих друг друга.&lt;ref&gt;В „Повести д-ра Крупова“ Герцен вообще не вдается в „психологический анализ в описании супругов“, а приводит лишь пример явно ненужного, нелепого совместного сожительства; общий смысл — критика существующего общественного порядка [в частности и в семейных отношениях], который Герцен уподобляет сумашествию. ''Г. К.''&lt;/ref&gt; С этого же примерно времени (1864) начинается и расхождение между Балакиревым и Стасовым; к 1867 г. оно углубляется настолько, что в письме из Праги от 10/II Балакирев пишет: „Если я до сих пор не писал, то потому, что приходилось бы писать о том, до чего вам никакого дела нет“.&lt;ref&gt;Речь, очевидно, идет о национальной борьбе и польской „антимосковской“ агитации в связи с постановкой сРуслана» Глинки в Праге.&lt;/ref&gt; «Но, слава богу, мы не разошлись с вами на музыке и на „Руслане“ в особенности». Сам &lt;u&gt;факт расхождения Балакирева со Стасовым в высшей степени симптоматичен&lt;/u&gt;, потому что Стасов был попрежнему прогрессивен и попрежнему непримирим. К тому же у Стасова, как он сам выражался, был «какой-то анафемский нюх на порчу человека, прежде мне сколько-нибудь дорогого. Я эту порчу никогда не пропускал носом, вечно испытывая ее из очень далека». Так было «с Серовым, с Верещагиным, с Балакиревым и с разными другими».&lt;ref&gt;Из письма С-ва, 1895 г. В. Каренин, цит. произв. (стр. 564—563).&lt;/ref&gt;

Очевидно, основной пункт расхождения — все обостряющийся национализм и патриотизм Балакирева, принимающий подчас воинствующий характер. Балакирев в письме этого периода, между прочим, упрекает Стасова в «наивно-детском взгляде… через космополитические пенсне». — «Вы — славянофил, — пишет ему в свою очередь Стасов, — и я не разделяю ваших убеждений». Период 1864—1871 гг. для Балакирева — это период роста, накопления консервативных элементов в его идеологии и пересмотра прежних прогрессивных воззрений. В это время факт расхождения между Стасовым и Балакиревым ощущается достаточно отчетливо, но дружеское общение между ними еще возможно по тем пунктам, «по которым они еще не разошлись»; и оба товарища горячо дорожат им. «Хотя в вас есть стороны, которые я переварить не могу и с которыми никогда не помирюсь, зато в вас есть и такие стороны, которые для меня неоцененны» (письмо Балакирева, 14/IX 1868 г.). Стасов, говоря о том, как дорого для него редкое теперь время общения с Балакиревым, подчеркивает в свою очередь: «Но только не то, когда спорим про Катковых и Самариных и любезное наше отечество, а когда вы выдаете наружу то, что у вас есть внутри хорошего, глубокого и поэтического».&lt;ref&gt;Письмо С-ва, 2/I 1869 г.&lt;/ref&gt;

&lt;u&gt;Резкий&lt;/u&gt; скачок к реакции произошел у Балакирева в 1871 г.; непосредственным толчком для этого был ряд решительных неудач в его музыкальной деятельности и, вероятно, еще какое-то личное потрясение, сущность которого до сих пор не выяснена. В это время Балакирев совершенно уединяется на ряд лет, становится мистиком и вообще человеком, в корне изменившимся в своем мировоззрении.

Из позднейших писем Стасова к различным лицам видно, что поворот Балакирева он расценивает как «порчу», «отступничество», постигшее целый ряд замечательнейших русских людей. В своих характерно простых, метких и глубоко выразительных словах Стасов неоднократно с неизменной горечью говорит об этом отступничестве бывшего задушевного друга, о своем расхождении с ним. В связи с пересмотром своей переписки за прежние годы в 1894 г. Стасов пишет: «Сколько воспоминаний, сколько старых дрожжей у меня тут перебродило, сколько сравнений прежнего с новым переходило взад и вперед по голове. Я уже не говорю про сравнение Балакирева прежнего с Балакиревым новым — тут и говорить нечего: это такая же разница, как &lt;u&gt;Серов&lt;/u&gt; прежний и &lt;u&gt;Серов&lt;/u&gt; новый. Перемена точно такая же: из прогрессиста да в консерваторы бух! …Как это странно, как это никогда нельзя предвидеть, как не похоже на то, чем оба прежде казались. И какой это скверный чорт сыграл такую штуку и кто поставил их сани на кривую дорожку и пихнул их злобно со всей силы вниз — вот уж никогда не сообразишь».&lt;ref&gt;Из письма С-ва 1/VIII 1879 г. В. Каренин, цит. произв. (стр. 569—570).&lt;/ref&gt; Или в другом письме: «Но что для меня ужаснее, это то, что такая масса замечательнейших русских людей перестает быть &lt;u&gt;прежними&lt;/u&gt; между 40 и 50-ю годами своей жизни, делается &lt;u&gt;„отступниками“&lt;/u&gt; и переступает на какой-то новый ужасный рельс. Так было с Гоголем, Перовым, Балакиревым и т. д.»&lt;ref&gt;С-в, из письма 1894 г. В. Каренин, цит. произв. (стр. 562).&lt;/ref&gt;

Но сам Стасов навсегда сохранил верность тем взглядам на искусство, которые у него выработались под влиянием Белинского, Чернышевского, Добролюбова, которые характерны для лучших передовых людей 40-х — 60-х годов, которые родились как идеологическое выражение демократического движения. И в глубокой старости Стасов проявляет неизменную готовность драться за эти идеи, отстаивать свои старые позиции в искусстве перед движением, порожденным эпохой разложения и упадка буржуазной идеологии. В 90-е годы, когда Репин в соответствии с утверждавшимся в те годы в буржуазном искусстве лозунгом — «искусство для искусства» — выступил в печати в защиту его (этого лозунга), Стасов писал: «Это ужасно. У меня перевертываются все кишки. Опять проповедь „искусства для искусства“, &lt;u&gt;„бесцельности искусства“&lt;/u&gt; и „безыдейности искусства“, но только еще хуже, глупее, гаже, чем год тому назад… Рано или поздно нам придется с Репиным сцепиться в печати. Ведь отвратительно подумать, в каких &lt;u&gt;понятиях и вкусах&lt;/u&gt; Репин будет теперь возращать новые поколения в Академии. Ведь сколько глупых, слабых, недомысленных людей будет им &lt;u&gt;совращено&lt;/u&gt;, так да не будет и, пока живу, буду пробовать мешать этому».&lt;ref&gt;Там же, стр. 563.&lt;/ref&gt;

В 1900 г. в письме к брату Стасов, говоря о своем расхождении с Антокольским, подобном его расхождению с Серовым, Балакиревым, Репиным («целые четыре печальных, темных легенды»), между прочим пишет: «Едва ли тут не всего хуже притворство, вранье и фальшь. И еще Антоколия воображал, уезжая, что я ничего не знаю про принятый им заказ на памятник Катерине, в память ее подлых разбоев… Как все четверо они &lt;u&gt;исподлились&lt;/u&gt; в отношении не только ко мне (это еще куда бы ни шло), а в отношении к собственному делу».

В последние годы своей жизни Стасов обращает внимание на нового врага на фронте искусства: «Вы знаете, — пишет он А. М. Керзину, — как мне &lt;u&gt;ненавистны декаденты&lt;/u&gt; и как мне драгоценна всякая оказия хватить их по головам — булавой или шестопером».

{{---|width=6em}}

И Балакирев и Стасов при своей исключительной исторической значительности исследованы еще очень недостаточно. Дальнейшее изучение их переписки, расшифровка многих замечаний, повидимому, принципиально важных; разработка вопросов об отношении Балакирева и Стасова к основным общественным движениям их времени; дальнейшее исследование связи эстетических воззрений Балакирева и Стасова с идеями, выдвинутыми буржуазно-просветительским движением, — все это послужит к уяснению вопроса о классовой сущности мировоззрения Балакирева и Стасова, поможет тем самым поднять на новую ступень проблему «могучей кучки» в целом.

=== ПЕРЕПИСКА M. A. БАЛАКИРЕВА С В. В. СТАСОВЫМ ===
==== 1. ====

''На обороте письма:''

Его благородию Милию Алексеевичу Балакиреву

У Никольского моста, дом Кременецкого.

{{right|Воскресенье [1858, 20 февраля].}}

Любезный Милий, если Вам можно, будьте пожалуйста сегодня у нас в 3 часа: назначили мы сойтись всем нам вместе для того, чтоб потолковать, как нам поступить с подлецом Стелловским. Вчера были с ним большие и крупные объяснения и дело идет на процесс. Притащите также с собою (либо, если не будете, то пришлите теперь с моим посланным) печатную Хоту и Souvenirs d’une nuit d'été, потому что приходится все экземпляры этих вещей отдать Стелловскому. Но вы лишаетесь этих вещей, разумеется, на время, потому что, конечно, очень скоро получите другие экземпляры, которые получатся не — через Стелловского. Ужо расскажу Вам, для чего это теперь необходимо возвратить ноты подлецу-торгашу из Большой Морской.

{{right|Весь Ваш В. С.}}

Как мне жаль будет, если Вас ужо не увижу.

Тотчас после смерти Глинки сестра его, Людмила Ивановна Шестакова, (1816—1906) задалась мыслью всеми силами и средствами способствовать распространению сочинений своего гениального брата. С этой целью она прежде всего завела переговоры с издателем Ф. Т. Стелловским, незадолго перед тем приобревшим музыкальное издательство «Одеон» у первого издателя романсов Глинки Гурскалина и хотела подвигнуть Стелловского на напечатание всех неизданных еще партитур Глинки: опер, увертюр и т. д. В 1858 г. это не состоялось, но по соглашению с Шестаковой Вас. Пав. Энгельгардт напечатал в 1858 г. за границей 17 романсов Глинки с немецким, французским и итальянским текстом, посвятив это издание Полине Виардо, а в 1859 г. с помощью того же Энгельгардта Шестакова напечатала в Лейпциге 4 увертюры Глинки: к «Жизни за царя», «Руслану», «Аррагонскую хоту» и «Ночь в Мадриде» (или «Souvenirs d’une nuit d'été»), посвятив первую Мейерберу, вторую Берлиозу, третью Листу и четвертую Дену. Со Стелловским заключить договор удалось лишь в 1861 г. (об этом см. ниже письма №№ 95, 96). Но впоследствии дело действительно «дошло до процесса», так как Стелловский, купив у Шестаковой право на издание за 25 руб. и получив при этом на расходы 1000 руб., более 5 лет не печатал того, что должен был по договору, а затем сам начал предъявлять разные невероятные требования, вроде того, что будто бы Шестакова обязана ему вместе с правом на издание сочинений Глинки передать и самые автографы всех этих сочинений, что она не имела права продавать эти сочинения «чиновнику Энгельгардту», что он, Стелловский, издавая сочинения Глинки, «рисковал всем своим имуществом», так как эти партитуры «никому не нужны», и вследствие всего этого требовал еще взыскать с Шестаковой неустойку в размере 1С00 руб. за нарушение ею условия и т. д. и т. д.

В 1866 г. возник процесс между Стелловским и Шестаковой, который тянулся поочередно то в старых, то в новых судебных учреждениях (только-что введены были новые суды после судебной реформы 1866 г.). Процесс этот зел за Шестакову Д. В. Стасов, с этого же года вступивший в сословие присяжных поверенных, и выиграл этот процесс во всех судебных инстанциях. Во время этого процесса вполне выяснилась нравственная физиономия Стелловского, так что сбылись все опасения В. В. Стасова, и во всяком случае он не без проницательности снабдил нелестным эпитетом имя этого «торгаша из Большой Морской».

Экземпляры «Хоты» и «Ночи в Мадриде», которые Стасов просил Балакирева принести и взамен которых обещал современем новые, вероятно, были экземпляры, имевшиеся у Балакирева в копии.

В доме Каменецкого (а не Кременецкого, как стоит на адресе письма) на Екатерининском канале между Харламовым и Новоникольским мостами Балакирев жил с октября 1856 г. до мая 1360 г., нанимая комнату в квартире № 8 у некоих Эдиэт, Софьи Ивановны и ее мужа, Карла Христиановнча.

==== 2. ====

''На обороте письма:''

Его высокоблагородию Владимиру Васильевичу Стасову.

На Моховой в доме Мелиховой.

{{right|[21 февраля 1858.]

Любезнейший Бахинька.}}

Сейчас был у Стелловского и расспрашивал его об известном деле. Оказалось что все это пустяки и что из мухи сделался слон. Завтра приду к Вам и объясню все. — Дело в том, что у Уверт. Ж. з. ц. следует переменить посвящение, ибо вся опера посвящена государю. А там остается еще один пустяк, который объясню сам. —

{{right|Ваш&lt;br&gt;
Милий Балакирев.}}

21 февр. [185S].

Дата внизу рукой Балакирева, а год, как и в ряде дальнейших писем, приписан В. В. Стасовым. На почтовом штемпеле: 21 февраля 1858.

«Бахом» прозвал В. В. Стасова Глинка за восторженное его отношение к музыке великого лейпцигского кантора, а Балакирев сделал из этого прозвища ласкательное — «Бахинька». Именем «Баха» называли Стасова и ближайшие друзья Глинки и Шестаковой: В. П. Энгельгардт, Н. А. Бороздин, а сама-Шестакова сохранила за ним это прозвише до самой своей смерти.

Как указано выше, при напечатании за границей четырех увертюр Глинки, увертюры эти были посвящены четырем знаменитым европейским музыкантам, симпатизировавшим Глинке. Но вся опера «Жизнь за царя» была действительно еще самим Глинкой посвящена Николаю 1. Поэтому во время предварительных переговоров со Стелловским, когда друзья Шестаковой обсуждали «все вместе» вопрос о наилучшем распространении сочинении Глинки и когда заговорили о посвящении увертюры «Ж. з. ц.», то, очевидно, Балакирев и усумнился, можно ли отдельно посвящать увертюру, когда уже посвящена вся опера.

==== 3. ====

''На обороте письма:''

Владимиру Васильевичу Стасову.

От Балакирева

{{right|[6 марта 1858.]

Любезнейший Бахинька!}}

Я нездоров и потому немогу к Вам сегодня придти, а посылаю Вам вместо себя Гусаковского, коему Вы незабудьте вручить симфонии Бетховена. — Прошу Вашего брата передать как нибудь Симфониакусу, что я нейду к нему потому что болен, и вероятно еще дня 3 похвораю. —

Мне очень скучно; если Петруша у Вас, то задайте ему нагоняй за то, что он нынче ко мне не зашел. — Верно был где нибудь на имянинной закуске. —

{{right|Ваш Милий Балакирев.}}

Воскресенье (вербное).

В 1858 г. вербное воскресенье приходилось на 6 марта. Год приписан рукою В. В. Стасова.

Аполлон Селиверстовнч Гуссаковский (р. 1841, ум. 1875 г.) в это время еще семнадцатилетний гимназист, чрезвычайно талантливый композитор, заставлявший всех окружавших в те годы Балакирева музыкантов и друзей музыки ожидать блестящего расцвета его дарования. К сожалению, вследствие ли несчастно сложившихся обстоятельств личной жизни, или слабости воли и характера, он оставил целый ряд начатых, но либо не оконченных, либо оставшихся в рукописи произведений (симфония, музыка к гетевскому «Фаусту», ряд скерцо), либо, наконец, сохранившихся в памяти слушателей блестящих импровизаций, и настоящего композитора из Гуссаковского так и не вышло. Из произведений его тем не менее первая часть симфонии была исполнена в концерте РМО 20 ноября 1862 г.; напечатана одна была лишь полька, посвященная его матери (à M&lt;sup&gt;me&lt;/sup&gt; Hélène Houssakowska), a в архиве В. В. и Д. В. Стасовых сохранилось много рукописей Гуссаковского, которые ныне переданы нами в Рукописное отд. Гос. публ. библиотеки,

«Петрушей», «Петрой» и «Петр и ем» называли Николая Александровича Бороздина (р. 1827, ум. 1887 г.), однокашника Д. В. Стасова по училищу Правоведения, приятеля Балакирева, Стасовых и Шестаковой. Балакирев посвятил ему свои романс «Песнь Селима». Он страстно любил музыку, сам написал несколько романсов и фортепианных пьес и был вообще очень музыкален.

«Прошу Вашего брата передать Симфониакусу» — т. е. Балакирев просил Дмитрия Васильевича Стасова передать Алексею Федоровичу Львову. «Симфэниакусом» прозвал Львова Н. А. Бороздин (см. выше) за его любовь к симфониям Бетховена, которые он постоянно исполнял в созданном им «Концертном обществе»; правой рукой Львова в деле устройства концертов этого общества и в особенности в составлении программ этих концертов был Д. В. Стасов, которого Львов очень любил и ценил. Д. В. Стасов часто играл с ним разные сочинения для скрипки и фортепиано — Моцарта, Бетховена, Мендельсона и т. д. Письма Львова к Д. В. Стасову сохранились в архиве последнего. О «Концертном обществе» см. «Музыкальные воспоминания» Д. В. Стасова — «Рус. муз. газ.», 1909, No № 5-10.

==== 4. ====

''На конверте:''

Его высокоблагородию Владимиру Васильевичу Стасову.

На Моховой в доме Мелиховой.

{{right|[31 марта 1858.]

Любезнейший Бахинька.}}

Вчера на меня нашло какое-то одурение, вследствие чего я просил Вас передать Вашему брату мое желание приобресть всего Баха. — Проснувшись я размыслил, что это невозможно, ибо этими деньгами я должен платить Беккеру, а другая часть пойдет на рубашки. Поэтому вместо всего Баха, я прошу Вашего брата записать меня в число подписчиков и купить только одну тетрадку. Это не &quot;будет обременительно для меня, а впоследствии понемногу буду приобретать и остальные.

В четверг, вероятно, буду у Вас вечером и заставлю Вас рассказывать мне Космос.

{{right|Ваш&lt;br&gt;
Милий Балакирев.}}

31 Марта.

Понедельник. [1858.]

«Я просил Вас передать Вашему брату мое желание приобрести всего Баха» — т. е. полное собрание сочинений Иоганна Себастиана Баха (род. в Эйзенахе в 1885 г., ум. в Лейпциге в 1750 г.). Д. В. Стасов с самого выхода своего из училища Правоведения постоянно выписывал себе из-за границы партитуры и клавираусцуги произведений великих европейских композиторов, сочинения по истории музыки, музыкальные журналы и т. д., а в 50-х годах подписался на предпринятое «Баховским обществом» (Bachgesellschaft) издание полного собрания сочинений И. С. Баха в 46 томах. Очевидно, он и Балакиреву советовал или предлагал тоже подписаться на это издание.

«Я должен платить Беккеру» — т. е. должен расплатиться с известным фортепианным фабрикантом Беккером, у которого купил фортепиано.

«Космос» — сочинение знаменитого немецкого естествоиспытателя Александра фон Гумбольдта (1769—1859), посвящено полному описанию природы всего земного шара в физическом, ботаническом, зоологическом, метеорологическом и этнографическом отношении; написанное с необыкновенным талантом, это сочинение содержит много великолепных описаний природы экваториальных стран, которые Гумбольдт сам посетил вначале XIX в. Сочинение это вышло по-немецки в 1845—1858 гг. В переводе на русский язык вышло в 4 томах: 1 — в 1848 г., II— в 1851 г. в переводе Николая Фролова; III—двумя выпусками в 1853—1857 гг. в переводе Матвея Гусева; IV—в 1861 г. в переводе Якова Вейнберга.

==== 5. ====

''На конверте:''

Его высокоблагородию Милию Алексеевичу Балакиреву

Между Харламовым и Новоникольским мостами, дом Каменецкого.

{{right|[Вторник, 1 апреля 1858.]}}

Любезный Милий, я передал Вашу записку Мите и, следовательно, это дело устроенное. Но на сегодня не это главное, а главное вот что: Вы мне пишете, что увидимся в Четверг. Как так? А сегодня вечером к Ломакину? Ведь кажется мы согласились туда сделать нынче поход. По крайней мере Вы не сказали решительного нет. Мы с Митей будем наверное, потому что и так слишком давно уже там не были, и при том надобно немного наладить дело на счет концерта Шереметьевских певчих. Впрочем я к Вам не пристаю, а только напоминаю на тот случай, если Вы забыли, потому что если Вам к Ломакину нельзя или не хочется, то само собою разумеется, что нечего об этом и толковать. Я не обедаю сегодня дома, и ворочусь в Мелиховское заведение часам к 7, так что если только хотите быть у Иисуса Сладчайшего, по выражению Глинки (что не мешает ему быть славным музыкантом и дирижером, и еще более хорошим, истинно хорошим человеком — и то и другое редкость), то соблаговолите появиться в наших комнатках к тому времени.

Что же касается до Космоса, то мне нет даже надобности «толковать» Вам его: во-первых, я конечно сделал бы это довольно дурно и неудовлетворил бы Вашей фантазии, которой Роде задал такие лихие шпоры, — а во-вторых — в этом нет даже и надобности: Космос переведен на Русский отлично хорошо и у нас есть. Значит Вам стоит только взять и читать его.

— Но кроме того, я укажу Вам на другую (небольшую) книжечку Гумбольдта, которая тоже просто прелесть, и которую Вы должны прочитать по-русски. Это его знаменитые «Картины Природы». Там вы найдете его гениально-поэтические очерки тех картин натуры, которые он сам видел—в Америке!! — в нашей любезной с Вами Америке!!!! Тут Вы у него найдете в бесподобных горячих красках и тропическую ночь с ее созвездиями, и травяные чудесные степи Америки, и горы, и громадные водопады, и такие же реки и все те другие чудеса, от которых у нас с Вами разгорелись зубки намеднись у Роде. Итак, прощайте покуда. В. С.

Вторник. Апр.

Среди театральных афиш 1858 г. нам удалось найти несколько широковещательных, на русском и немецком языках, афиш А. Роде, объявлявшего о том, что 9 и 26 марта он будет демонстрировать в цирке — т. е. в тогда еще не перестроенном здании будущего Мариинского театра — «Оптические картины к истории образования земной коры», а также и «Ландшафтные и архитектонические изображения») и «Оптическую игру линий и красок» (Landschaftliche und architectonische Darstellungen und optisches Farben und Linienspiel). Очевидно, что, говоря о том, как «Роде задал такие лихие шпоры фантазии Балакирева по части картин тропической природы», Стасов разумел именно вторые из указанных картин «Ландшафтные и архитектонические изображения», показывавшиеся А. Роде посредством волшебного фонаря: тогда еще не было ни кинематографа, ни даже стереоскопических фотографических видов.

Гавриил Якимович Ломаки н, известный музыкальный деятель 30—60 годов, главным образом дирижер хоров, в 50-х годах за веды вал и управлял хором певчих графа Д. Н. Шереметева, с которым давал концерты: в них исполнялись хоровые произведения старинных итальянских, нидерландских и немецких великих мастеров (Галуппи, Лотти, Орландо-Лассо, Палестрнны, Генделя, Баха, Глюка, Гайдна, Моцарта, Бетховена). Ломакина Стасовы знали еще с правоведских времен, так как Ломакин заведывал хором певчих в училище правоведения и преподавал там пение. Впоследствии Г. Я. Ломакин стал даиать самостоятельно концерты, в которых вместе с Балакиревым наряду с хоровыми номерами исполнялись и оркестровые произведения, и, наконец, был вместе с Балакиревым основателем «Бесплатной музыкальной школы», первыми концертами которой дирижировал опять-таки совместно с Балакиревым.

О русском переводе «Космоса» см. выше комм. к п. № 4.

«Картины природы» Гумбольдта вышли в русском переводе в 1855 г. — без имени переводчика.

С 1851 по 1873 г. семья Стасовых жила в доме Мелиховой на Моховой: семья эта состояла тогда из сестры Надежды Васильевны, тетки Анны Абрамовны Сучковой и четырех братьев: Николая, Александра, Владимира и Дмитрия, из которых в 185S г. у Николая была своя собственная семья — жена и 2 дочери, а у Надежды Васильевны воспитывалась дочь се покойной двоюродной сестры Пивоваровой — Наташа, так что это был как бы целый клан, или, по выражению В. В. Стасова, целое «Мелиховское заведение».

В этом самом доме Мелихова в 1851 г. жил Глинка (см. «Записки Глинки», период 14, стр. 351, изд. 3-е под редакцией А. Н. Римского-Корсакова).

Почему Глинка называл Ломакина «Иисусом Сладчайшим», нам непонятно.

==== 6. ====

''На обороте письма:''

Его высокоблагородию Владимиру Васильевичу Стасову.

На Моховой, в доме Мелиховой.

{{right|[Четверг, 3 апреля 1858.]}}

Не ждите меня сегодня, милейший Бахинька! Я никак не могу быть у Вас, ибо меня требуют к Новосельским на обед и на вечер, и потому путешествие к Вам откладываю до завтра.

{{right|Ваш&lt;br&gt;
М. Балакирев.}}

Четверг 3-е апр.

Николай Александрович Новосельский (1818—1898), бывший в 50-х годах директором общества «Кавказ и Меркурий», был вообще крупным финансовым деятелем в середине XIX в., писал по экономическим вопросам, а в последний период своей жизни был одесским градоначальником. В то же время это был любитель музыки и литературы — и, между прочим, человек, очень близкий к кружку петрашевцев. Глинка пишет в своих Записках: «…очень раннею весною [1849 г.] я начал выезжать по большей части с Новосельским, возвратившимся из Варшавы зимою. Он познакомил меня с молодыми людьми и литераторами нового поколения, к сожалению, некоторые из них довели себя до беды втеченне этого же 1849 года…», т. е. оказались привлеченными по делу Петрашевского. Действительно в доме у Новосельского бывали и Пальм, и Плещеев, Достоевский, Спешнев, сам Буташевич-Петрашевский, а из братьев Стасовых — Александр Васильевич. Когда после дела Петрашевского А. В. Стасов должен был уйти со службы из министерства финансов, Новосельский устроил, его директором в выше названное общество «Кавказ и Меркурий». Балакирев и познакомился с Новосельским через А. В. Стасова и через нижегородца В. В. Захарьина (о кружке Новосельского и о его жене Екатерине Ивановне можно найти интересные подробности в автобиографическом романе П. М. Ковалевского «Итоги жизни», («Вестн. Европы», 1883). Катерине Ивановне Новосельской Балакирев посвятил свою фортепианную «Польку», изд. у Деноткина.

==== 7. ====

''На конверте:''

Его благородию Милмю Алексеевичу Балакиреву.

{{right|[5 апреля 1858.]}}

Любезный Милий, наконец вчера, днем, Ломакин дал нам знать, что репетиция 2-й мессы и прочего будет сегодня утром, в 1Р/&lt;sub&gt;2&lt;/sub&gt; часов. Он приглашает и Вас. Приезжайте прямо в дом Шереметева; всякий покажет Вам дом Певчих. До свиданья.

{{right|В. С.}}

Суббота.

2-я месса D-dur, opus 123 Бетховена, или так наз. Missa solemnis. Сочинена была в 1820 г. по случаю посвящения в ольмюцкие архиепископы эрцгерцога Рудольфа и посвящена ему.

{{right|8.}}

''На обороте письма:''

Его высокоблагородию Владимиру Васильевичу Стасову.

От Балакирева.

{{right|[13 апреля 1858. Воскресенье.]}}

Пожалуйста, пришлите мне с Петрушей мелкие стихотворения Пушкина и других, годные для положения на музыку, если таковые найдутся у Вас. — Я теперь хочу засесть за романсы, потому что Деноткин хочет мне платить за них. Пожалуйста, попросите Людм. Ив. предоставить право издания Стелловскому одного Итальянского дуэта, который Петруша Вам вручит. Я его было просил, но он был вчера у Людм. Ив., и дело не двинулось, а запуталось. — Мне все хуже и хуже. Не знаю, что будет дальше, — Вчера был у меня Кюи и разгонял тоску мою.

Попросите Дмитр. Вас. в свободную минуту зайти ко мне хоть на {{дробь|1|2}} часа, мне нужно с ним поговорить об Гуссаковском поосновательнее.

{{right|Ваш&lt;br&gt;
Милий Балакирев.}}

Воскресенье 13-е апр. [1858].

Каков был концерт Меткова?

«Петруша» — Н. А. Бороздин (см. комм, к п. № 3).

Намерение свое написать и напечатать у издателя Деноткина ряд романсов Балакирев действительно привел в исполнение, и в следующем 1859 г. в издании этого Деноткина вышла первая серия его романсов — 12, которые почти все принадлежат к перлам его вокальных произведений. Серия эта состоит из следующих вещей: M 1. Песня разбойника. № 2. Обойми, поцелуй. № 3. Баркарола. № 4. Колыбельная. № 5. Взошел на небо месяц ясный. № 6. Когда беззаботно, дитя, ты резвишься. № 7. Рыцарь (баллада). № 8. Мне ли, молодцу, разудалому. № 9. Так и рвется душа. № 10. Приди ко мне. № 11. Песня Селима. № 12. Веди меня, о, ночь!

«Итальянский дуэт» — это, вероятно, ария для сопрано «Miо ben riсоrdati», сочиненная в 1827 г., а затем переложенная на два голоса и напечатанная впервые в «Лирическом альбоме», изданном Глинкой и Павлищевым в 1829 г. (см. «Каталог нотных рукописей, писем и портретов Глинки», составл. Н. Ф. Финдещеном).

Балакирев, озабоченный судьбой Гуссаковского, просил Д. В. Стасова, который тогда делал блестящую карьеру и был в сношениях со многими, и светскими и занимавшими видное положение, людьми, устроить Гуссаковскому какую-нибудь службу, которая позволила бы ему по окончании гимназии поступить в университет и в то же время дала бы возможность продолжать и свои музыкальные занятия. Гуссаковскнй впоследствии служил в лесном департаменте.

«Концерт Меткова», т. е. концерт Шереметева — вероятно, это было опять изобретенное Н. А. Бороздиным искажение фамилии Шереметева.

«Разгонял тоску мою» — напоминание о словах каватины Людмилы из пролога «Руслана»: «Разгони тоску мою, светлый Лель».

Цезарь Антонович Кюи (1835—1918), один из первых членов балакиревского кружка, впоследствии один из членов «могучей кучки» и известный композитор, автор опер: «Кавказский пленник», «Сын мандарина», «Ратклиф», «Анджело», «Сарацин», «M-lle Фифи», «Капитанская дочка», автор превосходных романсов, многочисленных фортепианных, инструментальных и оркестровых произведении, а также влиятельный музыкальный критик и проповедник в печати идеалов и догматов «новой русской школы».

==== 9. ====

''На обороте письма:''

Его благородию Милию Алексеевичу Балакиреву.

{{right|[3 мая 1858, суббота.]}}

Милий, Наталья Ивановна на сегодня еще в городе, потому что ее дача не готова до вторника. Итак, наша всеобщая к Вам просьба состоит в том, чтобы Вы решились быть сегодня у ней. Заходил вчера к нам на минутку Кюи и тоже обещал быть &lt;u&gt;непременно&lt;/u&gt;. Будьте, пожалуйста, это последнее собрание у Нат. Ив. до осени.

— В четверг, пока я у Вас был, Александр Николаевич сделал такую штуку, вследствие которой Митя окончательно с ним разошелся, кажется и с прочими его родственниками, также принимавшими тут участие. Как все это гадко и скверно. Неужто и Вы тоже перестанете быть чистым, светлым, прекрасным и благородным?

{{right|Ваш&lt;br&gt;
В. С.}}

Суббота, 3 мая [1858 г.]

Наталия Ивановна Собольщикова, рожденная Горностаева, жена начальника В. В. Стасова по Отделению искусств в Публичной библиотеке — Василия Ивановича Собольщикова, сестра друга Стасова, архитектора Ивана Ивановича Горностаева. Она была постоянной участницей игры в 4 и 8 рук братьев Стасовых и Серова, и у нее часто с этою целью собирались. Об этих фортепианных ансамблях, на которых исполнялись переложенные Серовым и Энгельгардтом для двух фортепиано в 4 и 8 рук отрывки из «Ж. з. ц.», «Руслана», «Холмского», «Дон-Жуана», «Волшебной флейты», 9-й симфонии и 2-й мессы Бетховена, см. «Воспоминания гостя Библиотеки» В. В. Стасова, напечатанные впервые в книге на 30 языках, изданной всего в двух экземплярах и поднесенной директору Библиотеки барону М. А. Корфу в лень его юбилея в 1867 году; перепечатаны в Собр. соч. Стасова, т. III.

Александр Николаевич Серов (182l—1871) — знаменитый композитор и музыкальный писатель, автор опер «Юдифь», «Рогнеда» и «Вражья сила». В 1858—59 гг. произошел разрыв между двумя закадычными и многолетними друзьями — Серовым и В. В. Стасовым, и эта слишком двадцатидвухлетняя — с 1836 г. завязавшаяся горячая дружба перешла в не менее пламенную вражду, полемику в газетах и журналах и т. д. Разрыв этот произошел на почве принципиального расхождения в отношении к музыке Глинки — в особенности к «Руслану», когда Серов, бывший безусловным поклонником Глинки, вдруг стал высказывать отрицательные мнения о «Руслане», предсказывать этой опере скорое забвение, стал превозносить Вагнера, а иногда и Верди. К этому присоединились вражда к В. В. и Д. В. Стасовым и ревность сестры Серова, Софьи Николаевны Дютур, питавшей поочередно очень нежные чувства к обоим братьям, а затем вследствие расхождения с ними настраивавшей бывшего под ее влиянием слабовольного А. Н. Серова против них. И, наконец, тут сыграло роль и безмерное самолюбие и тщеславие Серова, очень обиженного тем, что при основании РМО в 1859 г. его не пригласили туда в качестве вице-президента или директора (надо заметить, что в это время он не написал еще ни одной оперы). Отголоски этого последнего обстоятельства можно найти в тексте «Райка» Мусоргского («Кресло гению скорей, гений, очень любит честь!!»). Письмо Серова к Д. В. Стасову по поводу претензии его к РМО и черновой ответ Д. В. Стасова сохранились в архиве последнего.

«Неужели Вы тоже перестанете быть чистым, светлым, прекрасным и благородным?» — пишет Стасов Балакиреву в этом письме, а через 40 лет, никогда не забывая своего горького разочарования от перемены, происшедшей с Серовым, а позднее с самим Балакиревым, а также с Антокольским и Репиным, в целом ряде писем постоянно возвращается к сетованиям на ту «роковую перемену», которая совершается с передовыми, прогрессивными и смело настроенными художниками во вторую половину их жизни, когда они от разных причин, но одинаково вдруг словно поворачиваются спиною к своим былым идеалам и стремлениям. (См. об этом нашу книгу «Владимир Стасов», Ленинград, «Мысль», 1926 г., стр. 553—571 и особенно 558, 569, а также напечатанную нами книгу «Лев Толстой и В. В. Стасов», Лнгр., Госиздат, 1928.)

==== 10. ====

{{right|Вторник [1858 г.]}}

Любезный Милий, я не хотел пропустить сегодняшнюю оказию, чтоб сказать Вам несколько слов о том, что со вчерашнего дня я совершенно счастлив ив самом &lt;u&gt;чудесном&lt;/u&gt; расположении духа; и это потому, что мне наконец удалось кончить хорошо одну работу, которая точно в родильных муках все это время томила меня. Я еще один раз испытал и убедился, &lt;u&gt;что другого нет счастья&lt;/u&gt;, как делать то, чему всякий из нас способен, все равно — будет ли это большое дело или самое крошечное. Мы все рождены только на то, чтобы &lt;u&gt;рожать&lt;/u&gt; из себя новые создания, новые мысли, новую жизнь, — как женщины рождены на то, чтоб рожать новых людей. Я твердо убежден, что от самого маленького человечка и до самого большого, — от какого-нибудь мостовщика и трубочиста и до наших великих богов Байрона, Шекспира или Бетховена — все только тогда счастливы, спокойны и довольны, когда могут сказать себе «я сделал то, что мог». Все остальное в жизни ничего. Прочее все бледно и слабо против этого чувства и радости. По счастью, это наслаждение неиссякаемое, потому что в каждого вложен большой запас &lt;u&gt;способности рожать&lt;/u&gt;. Мне кажется, Вы в особенности. Итак, поздравляю Вас с бесчисленными светлыми днями впереди. Прощайте, до свидания.

{{right|В. С.}}

Кюи сказал вчера Мите, что 9 Сентября пойдет его опера, в бенефис Булахова. Я думаю, Вы всех крепче будете хлопотать об успехе, и радоваться ему, если он случится.

В этом письме всего ярче и интереснее это profession de foi Стасова (на другой лад повторенное и в письме № 40), что единственное и истинное счастье для человека — это творить что-то новое, «рожать», как выражается Стасов, активно создавать новые произведения, новые мысли или вещи. Этому своему верованию Стасов остался верен всю свою жизнь, его внушал и друзьям своим — художникам и, быть может, отсюда и то бодрящее и подвизающее на всякое движение вперед влияние его, оказывавшееся им на целый ряд живописцев, музыкантов, писателей и исследователей.

23 июня 1858 г. Ц. А. Кюи писал М. А. Балакиреву в Заманиловку, близ Парголова, где Б. жил тогда на даче у Л И. Шестаковой: «Булахов хочет взять Пленника себе на бенефис; вчера я ему доставил либретто, которое для этой цели переписал в один день, а он его сегодня доставит Федорову. Бенефис его назначен 7 сентября. Если дело пойдет в ход, то Пленник будет кончен: понимаете, что это заставит меня все отложить в сторону. Конечно, под словом все разумейте все, кроме одного. Я вчера провел вечер у Булаховых: пел им кое-что из Пленника — понравилось; особенно Булахов в восторге, что моя музыка не смахивает на Мыжскину музыку&lt;ref&gt;Т. е. музыку А. С. Даргомыжского. ''В. К.''&lt;/ref&gt;. Спел я пяток романсов, те весьма Булахову по душе. На счет персонажей мы порешили: Петрова, Гумбина, Булахову, Лилееву для черкесской песни; не говорили только об Заире: я бы желал Латышеву, а Булахову ужасно хочется, чтобы пела его жена. Завтра он будет у меня, пройдет партию Пленника…»

Речь идет о первой редакции «Кавказского пленника», т. е. о двухактной опере. В 185S г. она, как видно из дальнейших писем, не была окончена автором (который осенью этого года женился). Впоследствии был прибавлен 3-й акт, и вся опера была оркестрована.

Федоров был тогда начальником репертуарной части петербургских театров. Булахов, Гумбин, Лилеева, Латышева, О. А. Петров — все это были артисты русской оперы.

==== 11. ====

''На обороте письма:''

Его высокоблагородию Владимиру Васильевичу Стасову.

На Моховой, дом Мелихова.

Не забудьте, завтра Русалка. Я не могу заехать к Вам, чтобы вместе с Вами ехать, ибо буду у Новосельского; а Вы отправляйтесь в Русалку, где увидете и меня и Кюи.

{{right|М. Балакирев.}}

Среда [1858].

Зубы очень болят.

Опера А. С. Даргомыжского «Русалка» была впервые поставлена в 1856 г., а в 1858 г. после некоторого перерыва вновь шла на сцене Большого театра к Петербурге.

==== 12. ====

''На обороте письма:''

Его благородию Милию Алексеевичу Балакиреву.

Между Харламовым и Новоникольским мостом, дом Каменецкого.

{{right|[19 мая 1858.]}}

Милий, не забудьте, что завтра, во Вторник, будет открыт {в 12 часов) памятник Глинки. Если Вам можно, уведомьте также Петра, Гусачка, Кологривова и даже — если Вы с ним еще не совсем разошлись — Новосельского, который был бы, может быть, тут полезен, потому что в такой день и стоя у памятника и могилы Глинки, авось мы все общей толпой науськаем его взять на себя издание Глинки. Итак, до завтра.

{{right|Ваш&lt;br&gt;
В. С.}}

Понедельник,

19 Мая [1858].

20 мая 1858 г. — в день рождения Глинки — на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры был открыт памятник на его могиле. Монумент этот сделан по рисунку И. И. Горностаева, а портрет Глинки в медальоне в профиль вылеплен скульптором Лаверецким и, по просьбе Стасова, распоряжавшегося, по желанию Л. И Шестаковой, постановкой памятника, пройден Пименовым, лично знавшим Глинку, а силуэт Глинки, с которого Лаверецкий сделал свой барельеф, был вырезан в начале 40-х годов Софьей Николаевной Серовой, в те годы встречавшей Глинку в семье Табаровских. Позднее, в 1888 г., вокруг памятника была поставлена художественная из кованого железа решетка по рисунку архитектора И. П. Ропета.

«Гусачок» — А. С. Гуссаковский.

«Петра» — Н. А. Бороздин.

Кологривов — Василий Алексеевич Кологривов (1817—1874), серьезный музыкант-любитель, виолончелист, друг Антона Рубинштейна, Д. В. Стасова, Г. Я. Ломакина и Улыбышева, один из основателей РМО, а до его основания постоянно устраивавший у себя интимные музыкальные вечера и в особенности много занимавшийся разучиванием хоровых номеров с хором любителей, а позднее, в 60-х годах, организовавший большие оркестровые и вокальные концерты в Михайловском манеже. В его квартире на Екатерининском канале, в доме Бутырина, Балакирев жил с мая по сентябрь 1856 г., до переезда в дом Каменецкого на том же канале, и тоже между Харламовым и Новоникольским мостом (см. адреса писем №№ 1, 5, 12, 14).

Н. А. Новосельский — см. комм, к п. № 6.

==== 13. ====

''На обороте письма:''

Его высокоблагородию Владимиру Васильевичу Стасову.

На Моховой, в доме Мелиховой.

{{right|[21 мая 1858.]}}

Мне, верно, на роду написано хворать после каждого посещения в Невскую Лавру. Тогда я захворал после похорон Вашей сестры, а теперь тоже болен. Людмила Ив. заставила-таки долгое время побыть (меня) на воздухе, что и повело опять простуду и сильную зубную боль. Приходите ко мне ныньче вечером пораньше, у меня никого не будет, наговоримся досыта, притом же я имею какое-то особенное желание Вас непременно видеть сегодня. — Не надобно терять золотого времени тем более, что мы скоро должны будем расстаться до Сентября, если не (на) большее время.

{{right|Ваш&lt;br&gt;
М. Балакирев.}}

21 Мая [1858]. Среда.

Старшая сестра Стасовых, Софья Васильевна, бывшая замужем за Василием (Вильямом) Матвеевичем Кларк, род. в 1820, ум. в 1857 в Венеции и погребена в Петербурге на том же Тихвинском кладбище, подле могилы ее отца, Вас. Петр. Стасова, и ее маленького сына.

«Я имею какое-то особенное желание Вас непременно видеть сегодня». Мы уже указали в предисловии на горячую, почти восторженную дружбу, которая связывала в это время Балакирева со Стасовым и заставляла их обоих постоянно, и особенно в тяжелые или радостные минуты жизни, во время болезни или, наоборот, в дни особенного нравственного подъема — страстно желать поскорее увидеться, обменяться мыслями, поговорить по душе. Особенно это заметно в письмах Балакирева, 22-летнего юноши, пылкого, нервного, легко впадавшего то в уныние, то предававшегося каким-то суеверным страхам за близких людей, то приходившего в радостное возбуждение при каком-нибудь успехе, окончании нового произведения или просто под влиянием беспричинного веселого настроения, как часто бывает в молодости.

==== 14. ====

''На обороте письма:''

Его благородию Милию Алексеевичу Балакиреву.

Между Харламовым и Новоникольским мостом, дом Каменецкого.

{{right|[22 мая 1858.]}}

Милий, пьеска Шумана «Колечко» (по немецки «Ringelreihe») стоит в Kinderball,&lt;ref&gt;Ringelreihe значит не «колечко», как очевидно по ошибке написал Стасов, а «хоровод». ''В. К.''&lt;/ref&gt; Op. 130, как последняя пьеса. Вот Вам маленькая партитурка начала, если Вы его забыли:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-1---.jpg|452px|center]]

Это очень милая вещь, хотя конечно не из самых тузовых. Кстати, — я Вам на дорогу, вместо хлеба-соли или каких-нибудь пирогов, хочу дать вот что: два полные списка сочинений Шуберта и Шумана, по годам и по числам. Кроме того, что эти листики будут висеть у Вас над головой, как шпоры (потому что в самом деле, чорт знает, откуда эти народы брали &lt;u&gt;время и расположение духа&lt;/u&gt;), — Вам также любопытно будет узнать имена многих из произведений, о которых Вы вовсе никогда не слыхали. — Что же до меня, то я решительно хочу начать карьеру полезного человека — und damit Basta! При этой окказии Митя спрашивает Вас, разве Вы уже не хотите завтра что-то заказывать французу Дюфло? Если от Вас не придет никакого ответа ни сегодня, ни завтра утром, то он не будет кликать его. В заключение, желаю Вам много удовольствия и еще того, чего у меня теперь нет вовсе — расположения духа. Авось разве Вы меня согреете в нынешнем моем холоде.

{{right|В. С.}}

22 Мая [1858].

Следует отмстить, что Стасов посылает Балакиреву на дорогу «вместо хлеба-соли или пирога» список произведений Шуберта и Шумана, которые, с одной стороны, должны служить «шпорами» для того, чтобы Балакирев, как «эти народы», находил всегда время и настроение для создания новых произведений. Как известно, Стасов втечение всей своей жизни служил «шпорой и зажигательным стеклом» для очень многих русских художников и музыкантов; «шпора и зажигательное стекло» стали как бы его девизом, их рисовали на подносимых ему адресах, их воспроизвели на решетке его надгробного памятника; словами «шпора и зажигательное стекло» озаглавил свои воспоминания о нем Н. Ф. Финдейзен в сборнике «Незабвенному В. В. Стасову». Во-вторых, интересно отметить то стремление познакомиться самому и познакомить друга с произведениями, «еще неизвестными», того или иного композитора, писателя, которое постоянно находит себе отклик в письмах обоих корреспондентов.

Наконец, следует отметить желание Стасова начать карьеру «полезного человека» или «быть полезным другим, если сам не родился творцом», которому он тоже остался верен до конца жизни, которое стало источником бесчисленного ряда его деяний на пользу искусства и науки и причиной той важной роли, которую он играл в истории культуры в России.

Франц Шуберт р. 1797 г., ум. 1828 г.

Роберт Шуман р. 1810 г., ум. 1856 г.

К этому письму был приложен Стасовым списанный им подробный перечень сочинений Шумана, по годам и числам, сделанный самим Шуманом. Этот перечень (3 листка писчей бумаги с вписанными кое-где биографическими подробностями) нашелся не в бумагах Балакирева, а в архиве Н. А. Римского-Корсакова, которому, очевидно, был передан Балакиревым (ныне находится в Рукописном отд. Публичной библ-ки).

Дюфло был тогда одним из лучших портных в Петербурге.

«Согрейте меня в теперешнем моем холоде» — слова, намекающие на те любовные огорчения и неудачи, которые постигли тогда Стасова, влюбленного в одну из знакомых дам.

==== 15 ====

''На конверте:''

Его высокоблагородию Владимиру Васильевичу Стасову.

На Моховой, дом Мелиховой.

{{right|[Четверг, 22 мая 1858.]

Милый Бахинька.}}

Благодарю Вас за Ваше письмецо, в котором к удивлению моему я не нашел ни слова об Лезгинке. Впрочем завтра Вы мне сами об ней расскажете. — Скажите Д. В., что я буду завтра только рано, часов в 6-ть, ибо к 9-ти я должен быть у Грюнберг. Сегодня был у меня доктор и не велел мне возвращаться домой позже 11 час. Пожалуйста попросите Д. В. узнать от Ласковского его адрес, ибо мне на днях придется к нему идти за объяснением по милости Львова Симфониакуса. — Не могу не сказать Вам, что карьера, выбранная Вами, едва ли не самая благороднейшая и священнейшая из всех.

Ваш

М. Балакирев.

Четверг 22 мая [1858 г.]

Какого ответа ожидал Б-в по поводу «Лезгинки», выяснить не удалось, а в предыдущем письме о ней ничего не говорилось.

Сестры Грюнберг — Изабелла и Юлия, были хорошими музыкантшами. Изабелла, ученица Глинки, была отличной певицей, а Юлия — пианисткой; она была впоследствии замужем за Л. О. Тюриным ''(Примечание Д. В. Стасова).'' Об этих сестрах Грюнберг упоминает в своих «Записках» Глинка, говоря о своей жизни в Варшаве в 1348—49 гг. Изабелле Львовне Грюнберг Балакирев посвятил два своих романса: «Баркарола» и «Когда беззаботно, дитя, ты резвишься».

Иван Федорович Ласковский, талантливый композитор (1799—1873), приятель Одоевского и Глинки, автор многочисленных фортепианных произведений; Балакирев и в те голы и в позднейшие нередко игрывал и в концертах и в интимном кругу некоторые из них, а после смерти Ласковского издал их у Фракманя.

О Львове — Симфониакусе см. комм. к. п. № 3.

«Карьера выбрана Вами едва ли не самая благороднейшая и священнейшая из всех» — см. предыдущее письмо и комм. к нему. А на этом письме Стасов приписал синим карандашом: «Быть полезным другим если сам не родился художником — писал я тогда Балакиреву».

==== 16. ====

Его высокоблагородию Владимиру Васильевичу Стасову.

На Моховой, дом Мелиховой.

{{right|[Воскресенье, 25 мая 1858.]

Милейший Бахинька.}}

Пожалуйте ко мне вечерком в понедельник, я буду дома. — Здоровье мое не поправляется, ибо доктор мой (как, кажется, и все) в деле медицины просто осел, и уверяет только меня, что я совершенно здоров.

{{right|Ваш&lt;br&gt;
М. Балакирев.}}

Воскресенье, 25 [мая 1858 г.]

После перенесенного Балакиревым в 1857 г. тифа (или, как тогда говорилось, горячки), у Балакирева втечение многих лет оставались страшные головные боли и периодические страдания желудка, от которых он беспрестанно лечился у тогдашних знаменитых и незнаменитых докторов: Неммерта, Виноградова, Реймера, Боткина и т. д. Но при этом следует отметить и то, что и Балакирев и Стасов оба от природы чрезвычайно здоровые, были крайне мнительны и вечно жаловались на всевозможные «болести».

==== 17. ====

''На обороте письма:''

Его высокоблагородию Владимиру Васильевичу Стасову.

На Моховой, дом Мелиховой.

{{right|[28 мая 1858]}}

Спешу Вам, драгоценный Бахинька, донести об моем здо-ровьи: все лекарства моего доктора, равно как и рожки, которые нынче заставили мне поставить, не приносят пользы ни малейшей. Ко мне приезжал Ласковский нынче, но нынче я находился в полупомешательстве и ни об чем не мог с ним переговорить.

{{right|Ваш&lt;br&gt;
М. Балакирев.}}

28 Мая [1853 г.]

«Нынче я находился в пол у помешательстве и ни о чем не мог с ним переговорить» — очевидно это «полупомешательство опять-таки являлось следствием головных болей и может быть одним из первых симптомов того нервного заболевания, которое в начале 70-х годов (как гласит большинство легендарных, а частью и достоверных рассказов и писем некоторых из его „друзей“) явилось причиной коренного переворота в духовной личности Балакирева и на время отдалили его от музыки и музыкантов. Об этом перевороте речь будет ниже.

„Рожки“, т. е. сухие банки, посредством которых пускали кровь.

==== 18. ====

''На конверте:''

Его высокоблагородию Владимиру Васильевичу Стасову.

На Моховой, дом Мелиховой.

{{right|Парголово, 1859&lt;br&gt;
17 Июнь, у Люд. Ив. Шестаковой.}}

Тяжка печаль и грустен свет, ни сна ни покою мне нет. — Я плачу, я стражду. Приезжайте как можно скорее в Парголово. Вас с нетерпением ждет

{{right|Вас любящий&lt;br&gt;
М. Б.}}

Пятница.

Петра, нас распотешивший вдоволь, уехал с обещанием скоро возвратиться. В настоящее время занимаюсь рассматриванием Вашей Сони — и писанием увертюры своей. (Переверните лист.)

Людмила Ивановна Вас просит понукать Петру ехать в Парголово, ибо находит, что мне с ним лучше. Олинька по его милости стала петь: „Адаме! Адаме! &lt;u&gt;Прогнал&lt;/u&gt; (вместо прогневал) ты бога“. Вообще даже и дети чуть не плачут, что Петры нет. Он у нас вытянул целую бутылку английской горькой, но за этим дело не станет, если он еще пожалует сюда. — Нынче идем с Л. И. к Pay, запасаться кантафресной для Петры.

Пришлите по 1-ой оказии нотной бумаги (продольной) [в] 10 строк.

Хотя на письме стоит дата „Пятница 17 июня“, но письмо написано либо в среду — 17-го, либо в пятницу 19 июня, так как в 1858 г. 17 июня приходилось на среду.

Письмо это, как видно по заголовку, написано в Заманнловке, близ Пар голова, где Балакирев жил у Л. И. Шестаковой, желавшей дать ему возможность хорошенько поправиться в здоровой, полудеревенской обстановке. Там же, близ Парголова, но в Старожиловке, или — как тогда ее называли — Ижоре, жила и маленькая дочь В. В. Стасова, Софья, со своей матерью, Елизаветой Клементьевной Сербиной. Поэтому Балакирев и мог написать: „занимаюсь рассматриванием Вашей Сони и окончанием увертюры своей“, т. е. своей „Увертюры на 3 русские песни“, которая и была им окончена 26 июня 1858 г.&lt;ref&gt;Разбирая в 90-х годах письма Балакирева, В. В. Стасов к словам „увертюры своей“ приписал синим карандашом: „Лира“, но это ясно по ошибке, как видно из этого письма и надписи на рукописи и как видно будет из письма об увертюре к „Лиру“ (см. ниже № 20).&lt;/ref&gt; На принесенном в 19)9 г. Дм. Вас. Стасовым в дар Публичной библиотеке автографном экземпляре (нл 26 листах) Балакиревым надписано чернилами:

&lt;center&gt;2-я Увертюра на три Русских песни.&lt;/center&gt;

î) Как не бела береза.

2) Во поле березанька стояла.

3) Во пиру была.

Для оркестра сочинил

{{right|Милий Балакирев.}}

Посвящается Дмитрию Васильевичу Стасову.

[Внизу карандашом:] „Начато 19 сентября 1357 г. в, С.-Петербурге“. |На последней странице чернилами:] „Кончено в Заманиловке, на даче у Л. И. Шестаковой июня 26 1858 г.“

На другом экземпляре, из архива Н. А. Римского-Корсакова, ныне тоже хранящемся в Публичной библиотеке, стоит:

&lt;center&gt;Увертюра (№ 2)&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;для оркестра&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;на 3 народных русских песни.&lt;/center&gt;

1) Как не бела береза.

2) Во поле дороженька [sic] стояла.

3) Во пиру была, во беседушке.

{{right|Сочинил&lt;br&gt;
Милий Балакирев.}}

Посвящается Д. В. Стасову.

[На последней странице:] „Исполнена в 1-й раз в Университетском концерте 21 Декабря 1858 г. вместе с Симфонией (Es-dur) Шумана“.

Оленька Шестакова, любимая племянница Глинки, родилась в 1852 г. скончалась от дифтерита в 1863 г.

Н. А. Бороздин — он же „Петра“ (см. комм. к. п. № 3), отличался неистощимым запасом веселости, вечно придумывал всякие прозвища, перековеркивая иногда имена, иногда и придумывая эти прозвища по аналогии или созвучию, вечно шутил, рассказывал невероятные истории, — оттого и взрослые и дети радовались его присутствию, и очевидно Л. И. Шестакова считала это присутствие полезным для М. А. Балакирева, еще не выздоровевшего окончательно и легко впадавшего в уныние.

„Тяжка печаль и грустен свет, Ни сна, ни покоя мне бедной, нет…“ — слова из „Песни Маргариты“ Глинки.

„Я плачу, я стражду“ — слова из его же романса „Сомнение“. Pay был повидимому виноторговец, имевший лавку и в Парголове.

==== 19. ====

''На конверте:''

„Послание Мелиховскому Заведению

из Иерихона,

от соотечественника

Минина и Пожарского“.

{{right|[Москва, суббота. 5 июля 1858.]

Дорогая братия!}}

Я с горем пополам прибыл в Иерихон. На железной дороге я по протекции попал в почтовый вагон, перенес туда к вечеру все свое имущество из 2-го класса (куда у меня был билет), в том числе и палку, которая неведомо куда исчезла, чем и причинила мне большое горе. — Это обстоятельство еще тем страннее, что палку я не брал с собой на станции, и украсть ее никто не мог, да и не попытался бы. Тут нечто необыкновенное, сверхъестественное. Притом я имею несчастье быть отчасти суевером, и почему-то думаю, что с потерей палки потеряю n ного хорошего для себя, но я вижу отсюда, что Вы смеетесь надо мною, и потому кончаю свои рассуждения об сем предмете! Ехал я благополучно: голова не болела, я на станциях окачивался и много проедал денег, за ботвинье весьма плохое с меня лупили 50 к. за порцию и давали поганую лососину, которую, по моим соображениям, Вы, Рамеа, должны любить. Из пассажиров, со мной ехавших, я говорил только с доктором лейб-гвардии гусарского полка, который весьма был приятен, мягок в речах и белокур. Он меня почему-то счел за очень остроумного человека и остался при той мысли, что я еду для юмористических описаний провинциальных иерихонских нравов. —

Дамы, со мной сидевшие, все время плакали и наводили по временам на меня хандру. С нами ехала М-м Гебгард, показывавшая, по словам Петры,… за 40 коп. в Пассаже. Она привлекла всеобщее внимание своим странным туалетом: на голове у нее был прилажен какой-то металлический аппарат, как заметил один пассажир москвич, — для сбережения ума. — Вы, Рамеа, кажется, тоже обратили на нее внимание, провожая меня. — Она теперь показывает Иерихонской публике Юлию Пастрану. — По прибытии в Иерихон я, оставивши все свои вещи у одного приятеля, пошел отыскивать Петра, которого нашел спящим. — Мы тотчас же отправились завтракать в Троицкий трактир, и ехали туда мимо типографии Александра Семена, вследствие того Бороздив имел намерение спросить себе в трактире типографию Алекс. Сем. под соусом. — Вообще Петра меня очень веселил, так что заставил на время забыть об палке: Большой театр назвал Громобоем. Вечером мы с необыкновенным удовольствием гуляли в Кремле, который, как и всегда, привел меня в восторг. Вечер был чудный, вид на Замоскворечье бесподобный. В душе у меня родилось много прекрасных чувств, которых не умею пересказать Вам. Тут я почувствовал с гордостью, что я — Русский. — Я в своих немногих произведениях выразил некоторые частички Кремля, именно Кремлевские башни: но теперь вижу, что дело не обойдется без Симфонии в честь Кремля. — Бороздин восхищался более Василием Блаженным, и весьма негодовал на меня, когда я сказал, что Василий Блаженный между церквами то же, что Юлия Пастрана между людей. — Спасские ворота я назвал Бахом или Рамеа, Никольские, как более женственные по архитектуре — Дм. Вас, а Троицкие, которые выше всех, — Ник. Вас — Из Кремля мы побрели в Hôtel de Russie, где я и остаюсь ночевать, по желанию Петра: по дороге Петра смешил меня остановлением бродящих девок, что, впрочем, не могло изгладить во мне чудных кремлевских впечатлений. — Теперь, милая братия, я буду ждать от Вас письма в Нижний Новгород, его высокородию Карлу Густавовичу Вильде, на Большой Покровке, д. Кемарского, для передачи мне. Я туда отправляюсь в среду вечером, билет в почтовую карету уже взят. — Много я заметил татарского в московских нравах, но уже негде писать. — Итак, до следующего письма.

{{right|Вас любящий&lt;br&gt;
Милий Балакирев.}}

Иерихон, 5-е Июля, Суббота, 1858 г.

Жду Вашего письма.

Письмо это было послано Балакиревым не по почте, а с Бороздиным, вернувшимся из Москвы в Петербург (см. след. письмо, № 20).

„Мелиховское заведение“ — см. комм. к. п. № 5.

„Иерихоном“ прозвал Москву Бороздин.

„Соотечественником Минина и Пожарского“ Балакирев называет себя, так как он родился в Нижнем Новгороде, как и эти два исторические лица.

„Рамеа“ — т. е. Ромео, произнесенное на московский лад так, как его произносила какая-то тогдашняя провинциальная актриса. Это имя дал В. В. Стасову опять-таки Бороздин, в насмешку над его страстью к одной даме.

Юлиус Гебгардт был антрепренером всевозможных зрелищ и увеселений в Петербурге того времени, давал представления и показывал диковинки то в Пассаже, то на „Минеральных водах“, т. е. в загородном увеселительном заведении, находившемся в Полюстрове, любимом месте развлечения петербуржцев в 40 и 50-х годах XIX в. А в частности, в мае 1858 г. он показывал „почтеннейшей публике“ Юлию Пастрану, женщину-феномена с бородой и усами и вообще с волосяным покровом на теле, вроде наших четвероруких прародителей. Одна из афиш Гебгардта гласила, что „известная уже публике Юлия Пастрана с субботы, 5 мая, будет показываться в деревянном строении близь реки Мойки у пешеходного мостика, против здания почтовых бри к“, и что эта самая Юлия Пастрана поет, танцует и говорит на нескольких языках», причем на афише был воспроизведен и портрет танцующей особы в короткой юбке и в маске.

Типография Александра Семена — это была [основанная в Москве в 1820 г. французом Огюстом-Рене Семен (Auguste-René Sèmen, 1783—1862) типография, считавшаяся в первой половине XIX в. лучшею и образцовой); поэтому, хотя с 1846 г. она уже не принадлежала Семену, но на вывеске ее и на выходивших из нее изданиях долгое время еще стояло его имя. Александр Семен был его старший сын от первого брака (см. Б. Л. Модзалевский, «Август Иванович Семен», Петербург, Отд. отт. из журнала с Печатное искусство&quot;, 1903 г., 8 стр. с портретом).

Балакиреву было 22 года, Бороздину 30 лет — не мудрено, что все их пребывание в Москве и все это письмо преисполнено самой мальчишески-забавной болтовни, шуток и веселости, которая только еще кажется забавнее от суеверно-испуганного рассказа о потере палки. И вдруг среди этой бесцеремонной болтовни слышатся чисто художественные и серьезные ноты: впечатление &lt;sub&gt;0&lt;/sub&gt;т Кремля внушившее Балакиреву мысль написать симфонию в честь Кремля, причем но вспоминает, что уже нечто кремлевское он «выразил в своих произведениях», а именно «Кремлевские башни» — надо полагать, что эти слова должны относиться до «Фантазии на русские темы», написанной Балакиревым в 1852 г.

Все братья Стасовы были высокого роста, но самый высокий был не Николай, а Дмитрий.

Давая свой нижегородский адрес, Балакирев сообщает, что будет жить у Карла Густавовича Вильде. К. Г. Вильде был женат на Софье Александровне Улыбышевой, дочери Александра Дмитриевича Улыбышева, друга и покровителя Балакирева (о котором см. ниже, в письме № 21). В 1858—59 гг. Вильде был директором Нижегородского театра. На его слова Балакирев написал свой романс «Рыцарь».

==== 20. ====

''На конверте:''

Его высокоблагородию Карлу Густавовичу Вильде.

В Нижний Новгород, на Большой Покровке, дом Кемарского.

Для передачи Милию Алексеевичу Балакиреву.

{{right|С. П. Б. 19 Июля 1858.}}

Любезный Милий, я думаю, Вы уже очень давно посылаете меня и идола ко всем чертям за то, что мы до сих пор ничего не отвечаем на Ваше письмо, доставленное Петром. Но дело с нашей стороны было не в лени, а так — в каком-то дурацком откладывании: день за днем уходит, все воображаешь — вот ужо вечером напишу, теперь утром некогда, надобно скорей в библиотеку; приходит вечер — опять ничего не напишешь, либо кто-нибудь придет, либо усталый от жары и утренней работы, лежишь вверх ногами и &lt;u&gt;в единых штанниках&lt;/u&gt; на известном Вам зеленом диване, гложешь какую-нибудь книгу, и время так себе и уходит, так и уходит, незаметно, точь в точь вода из разбитой с боку бутылки.

Между тем, получивши Ваше письмо, я пришел в такое удовольствие и восторг, что думал — вот сейчас же, вот непременно сегодня же напишу я письмо к этому славному Милию. Надо Вам сказать, что Ваше письмо мне ужасно понравилось: оно такое веселое, такое милое, что нельзя на него нарадоваться, и оно произвело &lt;u&gt;точно&lt;/u&gt; такой же эффект и на других кроме меня; как-то: на идола, древнего Мейера, на Ивана. А все-таки я Вам не отвечал &lt;u&gt;по сие время&lt;/u&gt;, к величайшему стыду и сожалению своему. Мне всего больше понравилась «история о палке». Итак&quot; мне прежде всего надобно просить Вас, чтобы Вы продолжали писать нам, не отступаясь от своей, столько мне любезной, охоты к писанию и письмам.

Теперь давайте толковать о делах. — Из Вашего теперешнего житья-бытья мне всего интереснее знать вот о чем: все ли Вы остались в твердом намерении делать музыку к &lt;u&gt;Лиру&lt;/u&gt;, и если да, то антракты и увертюру или только одну увертюру; и если все это пошло действительно в работку, то хорошо ли идут дела, и как и что? Я Вас к тому спрашиваю, что мне хотелось бы пустить всю эту историю оффициальным порядком в театральную Дирекцию. Дружинин еще не приезжал, но тем не менее, если бы я получил Ваше уведомление, что у Вас все идет ладно, я бы думал через Красовского подать бумагу или записку в Театральную Коммиссию, которая теперь занимается постановкой &lt;u&gt;Лира&lt;/u&gt;, — о том, что вот, дескать, приготовляется к &lt;u&gt;Лиру&lt;/u&gt; музыка &lt;u&gt;таким-то&lt;/u&gt; и таким-то, которую пусть они и имеют в виду, при общем соображении. — Кстати о Лире, вот Вам еще английская &lt;u&gt;древнейшая&lt;/u&gt; песнь, на музыку которой в Глостершире английские мужики и до сих пор поют какую-то балладу о нашествии Англо-Норманнов на Англию, на таком древнем английском языке, которого теперь почти уже вовсе и разбирать не могут:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-2---.jpg|473px|center]]

Не правдали хорошо?

А вот Вам еще песня &lt;u&gt;шута&lt;/u&gt; к пьесе Шекспира «Как вам угодно». Музыка та самая, которая употреблялась для этого на Английском театре при жизни самого Шекспира:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-3---.jpg|488px|center]]

Один немецкий писатель, который в «Музык. Газете» приводит эту песню, говорит, что, должно быть, Мендельсон во время путешествия своего в Англию узнал эту песнь и употребил ее в Sommernachtstraum’e своем для изображения толпы мужиков-шутов:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-4---.jpg|462px|center]]

При жизни Шекспира, в Sommemachtstraum’e его употреблялась вот какая музыка для &lt;u&gt;хора эльфов&lt;/u&gt;, надеюсь, что она Вам довольно понравится:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-5---.jpg|484px|center]]

Вот Вам довольно &lt;u&gt;настоящей&lt;/u&gt; английской музыки. Надеюсь, что из нынешнего и прежнего хоть что-нибудь Вам пригодится. — Другое дело, интересующее меня очень сильно, это: удалось ли Вам сойтись с директором театра, будут ли пробовать и играть Ваши вещи и удастся ли Вам дирижировать, для того, чтобы хорошенько поучиться? Наконец еще третье дело: случится-ли Вам играть публично в Нижнем? Мне кажется, что в одном из концертов или музыкальных каких-нибудь вечеров Вам отлично было бы пустить квинтет Шумана: это пьеса чрезвычайно способная к популярности, такая, которая может нравиться (особенно своими слишком сильными ритмами) даже самым грубым и необразованным людям. Я уверен, что финал понравится даже каким-нибудь купцам, если бы такие когда-нибудь случились по нечаянности между Вашими слушателями. Тем паче мне кажется, Вам &lt;u&gt;хорошо&lt;/u&gt; было бы попробовать когда-нибудь этот квинтет в Университете. Кстати о квинтете: заметили ли Вы, какая музыкальная подробность в нем всего больше преобладает. Это — &lt;u&gt;гамма&lt;/u&gt;, явная и скрытая. Я дня два тому назад вдруг заметил это. Всего яснее гамма, разумеется, выказалась в скерцо, которое все состоит из гамм вверх и вниз. Второе трио опять гамма немного &lt;u&gt;прикрытая&lt;/u&gt;

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-6---.jpg|280px|center]]

Вторая тема и в ней опять гамма:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-7---.jpg|173px|center]]

В первом Allegro тема:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-8---.jpg|474px|center]]

и &lt;u&gt;эхо&lt;/u&gt; этого всего лежит уже в предыдущем:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-9---.jpg|473px|center]]

Мне кажется, эта последовательность гамм, везде и во всем, эта постоянность поминутного возвышения не нечаянность, а, должно быть, служит для выражения какого-то «стремления», какого-то духовного или душевного движения; мне с первого же разу показалось, когда я услышал этот квинтет (или почти симфонию), что тут есть какая-то программа. В этой программе главную роль играет стремление. В траурном марше этого стремления, конечно, уже нет, однако и в нем я нахожу гаммы, только гаммы вниз:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-10---.jpg|367px|center]]

Человек тут точно совсем убит духом; он с трудом приподнялся в маленьком crescendo на малую терцию

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-11---.jpg|66px|center]]

и то на одну секунду, и потом следует длинное прерывистое упадение вниз, посредством все-таки же гаммы.

После скерцо, которое все состоит из гамм и стремлений, в финале речь шла совсем не об стремлениях, а об чем-то вполне удовлетворенном и радостном (притом же тут явно толпа народная); значит тут, в ритме почти плясовом, в присядку, было вовсе не до гамм. Однако же и тут тема заключает в себе скрытую гамму. В самом деле, в теме:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-12---.jpg|476px|center]]

За этою скрытою гаммою упадания и минорности следует постоянно веселая, ободряющая сама себя и летящая вверх гамма:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-13---.jpg|287px|center]]

Я говорю: «ободряющая сама себя», потому что эта гамма Es-dur точно будто не смеет прямо пролететь вверх, поминутно делает шаг назад, обертывается, заглядывает назад и — однако же все-таки это ничто другое, как гамма Es-dur, которая в 3-м такте наконец решается идти без остановки. Мне будет любопытно узнать, случалось ли Вам уже замечать это преобладание гамм в квинтете. Напишите мне. Любопытно бы также узнать, нарочно ли и намеренно ли Шуман употребил тут столько гамм, или сами они &lt;u&gt;невольно&lt;/u&gt; у него вылились, только вследствие общего настроения духа, и невольно сложились под влиянием программы, которая была у автора в голове. Я думаю, последнее вероятнее.

Из музыкальных петербургских новостей вот Вам следующие: Рубинштейн приехал и через два дня уехал в Москву. Митя его видел, но он ничего особенного не говорил. Носится слух, что он чем-то будет служить при театре. — Три дня тому назад в &lt;u&gt;Сыне Отечества&lt;/u&gt; напечатали, что хотят (кто и как — ничего не сказано) открыть подписку для бюста Глинки, который намерены выставить в одной из зал Большого театра. Я послал справляться, правда ли это, как и что, и если правда, то буду стараться, чтобы сделали не бюст, а сидячую статую. Но на всяком случае на пьедестале награвировать несколько строк музыки и потом сделать &lt;u&gt;торжественное&lt;/u&gt; открытие, на котором бы пел хороший хор с маленьким solo в честь Глинки. Неужели Вы не сделаете тогда такого хора? Статую постараемся, чтобы делал Пименов, который отличный талант, самая горячая душа и был большой приятель Глинки. Надеюсь, что Вы меня поцелуете в лоб (мысленно) за эту добрую весточку. Больше покуда сказать нечего музыкального. Гусачок бывает у нас на даче, сочиняет мало, потому-что, кажется, поленивается, притом же (по его словам) мать загоняла его по присутственным местам. О Кюи и Даргом. ровно ничего не знаю. &lt;u&gt;Цукунфтист&lt;/u&gt; напечатал в своем журнале весьма пошлое письмо о Дрездене, где самым нелепым и детским образом (точно из хрестоматии) расхваливает картины Рафаэля и Корреджио, и также рассказывает о театре вообще. О музыке обещал в следующих статьях. В письмах же к сестре хотя крепко нахваливает &lt;u&gt;Тангейзера&lt;/u&gt;, но все-таки признается, что у Вагнера «большие недочеты по музыке». Но, конечно, это оттого, что мало видел Листа и с ним живет покуда врозь. — &lt;u&gt;Цукунфтистка&lt;/u&gt;, говорят, уезжает на осень и зиму за границу; это доктора приказывают непременно, иначе не отвечают за расстройство нерв, которое все бросилось в ноги. Вероятно, сама научила докторов своих посылать себя в Швейцарию, и притом с детьми. — Митя же Вам не пишет нынче, как собирался, потому что уехал на несколько дней с товарищами в Финляндию, на водопад Иматру. — Вот Вам еще также и горестное известие: доктор Неммерт, который начинал было Вас лечить, умер от &lt;u&gt;размягчения мозга&lt;/u&gt;. Он был такой талант и так любим всею Медицинскою Академией, что, когда его привезли с дачи по жел. дороге (Царскосельской), его от дороги и до кладбища несли на руках Медицинская Академия, профессора и воспитанники. Наконец, скажу Вам для заключения спектакля, что я крепко работаю по некоторым особенным делам, очень доволен и, надеюсь, будут хорошие результаты. Но так как Вам это неинтересно, та я избавлю Вас от подробностей и вместо того жму Вашу руку, желаю всякого счастья и успеха и прошу меня не забывать. Жду скорого письма.

{{right|В. С.}}

Людмила кланяется, моя Соня и ее Оля вас всегда помнят.

Скажите, пожалуйста, Вы взяли с собой, или нет нашу 2-ю мессу Бетховена, арранжированную Серовым в 4 руки, и еще наши Papillons Шумана? Если эти ноты здесь, то мы попробуем их поискать в Вашей квартире. Хочется их поиграть.

«Идолом» называли тогда Дм. Вас. Стасова, подтрунивая над тем, что в него одновременно были влюблены 4 знакомых дамы, возбуждая этим некоторую зависть и ревность со стороны членов дружеского маленького кружка Стасовых.

«Письмо, доставленное Петром» — это и было письмо № 19, привезенное в Петербург Бороздиным, как указано в комментарии к этому письму № 19.

Александр Васильевич Мейер, которого все тот же Бороздин называл «древним», так как он в то время уже был слеп (и слепым прожил около 30 лет), был приятелем сначала Ал. Вас. Стасова, а потом и всех Стасовых, в особенности же Владимира. Это был брат того доктора Мейера, с которого Лермонтов написал своего доктора Вернера в «Герое нашего времени», и отличался таким же острым, глубоким, скептическим умом, язвительным и метким языком, как и брат его и как списанный с того лермонтовский доктор, друг Печорина. В. В. Стасов впоследствии писал, что Мейер был для него «истинным воспитателем и учителем», так как научил его безбоязненно разбирать и критиковать всякое явление, самые общепризнанные истины, самые священные авторитеты. С Мейером были впоследствии очень дружны и Мусоргский и Аре. Аркад. Голенищев-Кутузов..

Иван Иванович Горностаев (1821—1874) — известный архитектор, впоследствии профессор Академии художеств, друг В. В. Стасова.

Слова «стерлось», напечатанные в 5 и 8 тактах 4-го нотного примера этого письма, относятся к подлиннику, т. е., что «стерлось» в старинном английском, до наших дней сохранившемся, подлиннике хора эльфов.

«Хорошо было бы исполнить квинтет в Университетe», т. е. в так называемых университетских концертах, организованных в половине 50-х годов инспектором Университета Фицтумом фон Экштедт «с целью дать возможность знакомиться с серьезной музыкой и небогатым людям» и широким массам, как говорит в своих «Воспоминаниях о музыке в 40—60 годах» («Русская муз. газета», 1909 г.) Д. В. Стасов, принимавший близкое участие в устройстве этих концертов, как и концертов Концертного общества; по его словам, эти последние были доступны «лишь небольшому кругу достаточных и, по большей части, светских людей».

Квинтет Шумана (ор. 44) написан был в 1842 г.

Намерение свое «делать музыку к Лиру» Балакирев начал осуществлять уже во время этого своего летнего пребывания в Нижнем-Новгороде в 1858 г., т. е. начал набрасывать музыку антрактов. Увертюру же начал писать лишь в декабре 1858 г.

В рукописи, хранящейся в архиве Н. А. Римского-Корсакова в РОГПБ, стоит:

&lt;center&gt;Посвящается Владимиру Васильевичу Стасову [чернилами]&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;Увертюра к драме Шекспира&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;Король Лир&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;соч.&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;М. Балакирев. (карандашом).&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;Увер. соч. 19 декабря 1858—13 сент. 1859.&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;Инстр. 13 сент. 1859—18 сент. [чернилами].&lt;/center&gt;

[В конце:] Кончена 18 сентября 1859 года в {{дробь|6|1|2}} ч. вечера.

Трагедия Шекспира «Король Лир» была поставлена на сцене Александрийского театра 8 декабря 1858 г. (в переводе Дружинина).

Антон Григорьевич Рубинштейн (1829—18Я4), гениальный пианист, композитор, основатель РМО и Петербургской, первой в России, консерватории, вернулся в Петербург после поездки по Европе, где концертировал. «Митя», т. е. Д. В. Стасов, был с ним в очень дружеских отношениях, был вместе с ним одним из 5 основателей РМО и Консерватории и написал оба первые устава и для первого и для второй.

О 4-и8-ручных фортепианных переложениях Серова, в том числе и 2-й мессы Бетховена, см. выше комм. к п. № 9 и ниже комм. к № 24.

Бюст Глинки был гораздо позднее, а именно лишь в 1876 г.. выполнен известным скульптором Лаверецким и торжественно поставлен в фойе Мариинского театра 27 ноября этого года в день 40-летия «Жизни за царя». Что касается статуи Глинки, о которой мечтал и Стасов и Л. И. Шестакова с самого момента кончины Михаила Ивановича, то первая такая статуя — памятник Глинки в Смоленске был открыт в 1885 г., а вторая — в Петербурге лишь в 1906 г., через 3 недели после смерти самой Шестаковой. Это г последний памятник, работы скульптора Баха, стоит на площади близ бывшего Мариинского и бывшего Большого театров, где впервые шли обе оперы Глинки. Идея же Стасова о нотных строчках из сочинений Глинки на пьедестале монумента была осуществлена на пьедестале и решетке надгробного памятника в Алсксандро-Невской лавре и на решетке памятника в Смоленске (сочиненного архитектором П. С. Богомоловым). Описание и того и другого памятников напечатано Стасовым в «Историческом вестнике» 188b г. (ноябрь); снимки приложены Шестаковой ко 2-му изданию «Записок» Глинки 1887 г.

Что касается проекта Стасова, чтобы ко дню открытия бюста или статуи Глинки в честь его был бы Балакиревым написан хор, то это исполнилось тоже в 1906 г., когда ко дню освящения монумента в Петербурге Балакиревым написана кантата в честь Глинки (на слова Василия П. Глебова; см. его воспоминания «М. А. Балакирев» в «Историч. вестнике» 1916, дек., стр. 700 и 769).

Скульптор Н. С. Пименов (1812—1862), впоследствии профессор Академии художеств, был действительно хорош с Глинксй, который упоминает о нем в «Записках».

«Цукунфтистом» назван Серов, как адепт вагнеровской веры в Zukunftsmusik — музыку будущего, ибо А. Н. Серов, с начала 50-х годов сделался ярым поклонником и глашатаем вагнеризма в России. «Его журнал» — это «Музыкальный и театральный вестник», выходивший с 1856 по 1860 год, издавался Ф. Т. Стелловским, при разных редакторах (см. ниже комм. к л. № 24).

Статьи Серова, о которых упоминает Стасов, — это «Заграничные письма» и «Письма из-за границы», напечатанные в «Музыкальном и театральном вестнике» 1857 и 1858 гг., № 23—42 и 27—43, и перепечатанные в II томе собр. соч. Серова.

«Цукунфтистка» — сестра Серова, Софья Николаевна Дютур, некогда предмет пламенной любви Стасова и столь же пламенно его любившая, — а в это время возненавидевшая его и сделавшая его предметом ненависти и вражды. Болезнь ее, к которой Стасов отнесся в этом письме с некоторым недоверием, к сожалению, действительно окончилась серьезным нервным расстройством; в конце жизни эта, выдающаяся по уму и умственным интересам, талантливая женщина заболела настоящим психическим расстройством, от которого уже не поправилась. Скончалась она близ Екатеринбурга, на Верх-Исетском заводе, куда муж ее Петр Федорович Дютур перешел на службу.

Очень курьезно отметить, что в ту пору и Стасов и Балакирев, впоследствии горячие и убежденные поклонники Листа как композитора (а Стасов уже с 1842 г. безмерно увлекался его гениальной игрой), относились к личности великого венгерца (р. в Райдинге в 1811 г., ум. в Байрейте в 1886 г.) весьма непочтительно и даже насмешливо, и не подозревали, что станут превозносить и пропагандировать и музыку его и всю его деятельность, действительно преисполненную высокими и великолепными стремлениями и подвигами во имя искусства и своих собратьев по искусству.

Что касается Вагнера, то Стасов до конца жизни восхищался им лишь как великим симфонистом, любил в его операх лишь чисто симфонические эпизоды и не разделял всеобщего безумного преклонения перед всем им написанным. (В виде исключения — он всецело восхищался его «Нюренбергскими мастерами пения».) В одном позднейшем неизданном письме (1870 г.) он пишет по поводу Мусоргского; «Вот это — настоящая музыка будущего».

Вагнер явился второй принципиальной причиной расхождения Стасова с Серовым. Первой было, как сказано выше, отношение Серова к Глинке. Третьей причиной явилась вражда Софьи Николаевны Дютур к В. В. и натравливание ею брата на бывшего их общего друга.

Доктор Неммерт—Юлий Петрович Неммерт (1831—1858), помощник Пирогова, профессор патологической анатомии в Медико-хирургической академии в Петербурге.

2-я месса Бетховена (D-dur), прекрасно переложенная Серовым для фортепиано в 4 руки, сохранилась в архиве Д. В. Стасова, в доме которого она нередко исполнялась до самых последних годов его жизни; ныне рукопись передана нами в рукописное отделение Публичной библиотеки.

Красовский — цензор.

Директором театров был тогда гр. Борх.

==== 21. ====

''На конверте:''

В С. Петербург

Его высокоблагородию Владимиру Васильевичу Стасову.

На Моховой, дом Мелиховой.

{{right|Нижний, 20 июля 1858 г.

Братия!}}

Спешу уведомить вас, что здоровье мое поправилось. 3-го дня я в 1-й раз купался в Матушке Волге и чувствовал неизъяснимое удовольствие во время купанья. — Вообще жить мне стало легче. Благодаря моей тактике отец мой пилит меня делами гораздо меньше, а то сначала хоть умирай, точно дождик долбил камень.

Я теперь отдыхаю перед разными предстоящими хлопотами. Дня через 3 придется ехать к губернаторским дамам и благодарить их за участие, которое они брали в определении сестры моей в институт. Надобно будет быть у директрисы, играть у ней и посещать впредь ее часто, если ей будет того угодно. Все это противно до крайности. А нечего делать, подло бы было с моей стороны не сделать этого. Единственная моя надежда — Собольщиков; если и это лопнет, тогда мне капут. — Кстати попилите Собольщ., чтобы он поусерднее хлопотал и постарался бы доставить моему отцу место советника губернского правления. Это было бы очень хорошо, потому что отцу моему осталось всего 2 года до полной пенсии, а прослужа 2 года в должности Советника, он бы вышел в отставку и преспокойно бы получал 500 р. в год. — Если нужно будет, то я готов, по Вашему указанию, написать Собольщ. теплое письмо со вторичным повторением просьбы. Скажите, готова ли моя увертюра у Вестфаля, если готова, то пришлите. Да что Вы не пишете ко мне ни строки? Где же все Ваши клятвы и обещания писать? О мой Рамеа! Не изменяй мне и пиши.

Вчера проходил в первый раз мимо дома, в котором обитал покойный Александр Дмитриевич. Мне стало грустно. Я видел окна его кабинета, окно моей заветной комнаты, в которой я был так счастлив. — Теперь там живут французы-инженеры, превратившие бывший наш музыкальный зал в чертежную. — Таким ли ослам там жить? Грустно мне, очень грустно. — Теперь я вижу, сколько Нижний потерял для меня без Улыбышева. — Все нижегородское мне стало противно, кроме прелестного вида на Волгу с набережной. Этим видом я себя услаждаю, в часы печали иду туда и смотрю на серебристый цвет Волги, теряющейся на западном горизонте, на костры рыбаков, слушаю Волжские песни. Один бурлак спел

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-14---.jpg|162px|center]]

чем меня удивил до крайности. — Теперь весь Нижний толкует о предстоящем прибытии царя с царицей и с детьми. Только не знают, где их поместить, ибо дворец лопнул или лучше сказать треснул. Комитет об улучшении быта крестьян в жалком состоянии. Там была либеральная партия, весьма малая числом, и была вытеснена закоренелыми татарами, которые налагают на крестьян откупы, которых крестьяне не будут в силах заплатить, да кроме того, комитет просит еще отсрочки на 6 месяцев.

Больше писать нечего, да и некогда: сейчас надобно ехать купаться.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

Пишите же!

«Вообще жить мне стало легче… отец пилит меня делами гораздо меньше»… Отец Балакирева, Алексей Константинович, отличался, повидимому, чрезвычайно тяжелым, мелочным и придирчивым характером и вместе с тем некоторой бестолковостью и неаккуратностью в своих собственных и чужих делах. Год рождения его в точности неизвестен — повидимому он родился около 1809 г. Окончив курс в «ярославском Демидовском высших наук училище» (впоследствии переименованном в Демидовский лицей), он в 1827 г. поступил на службу в Нижегородское соляное правление, в котором прослужил 25 лет в разных должностях. В 1842 г. он взял на себя, кроме того, управление нижегородскими имениями петербургского генерал-губернатора графа Эссена. Сколько времени он прослужил у Зссена, установить пока тоже не удалось. С 1855 по 1857 г. Алексей Константинович занимал место окружного начальника государственных имуществ и жил в Лыскове. Желание получить повышение — место не помощника, а начальника — заставляет его непрестанно надоедать сыну, уже переехавшему в Петербург, о том, чтобы он хлопотал об этом деле через Улыбышева, графа Шереметева, кн. Трубецкого, Померанцева и др. В 1857 г. ревизия окружного управления государственных имуществ обнаружила накопление недоимок и явилась причиной выхода А. К. в отставку. Отсюда — новые бесконечные просьбы к сыну в 1858—1859 гг., уже из Нижнего: хлопотать через Новосельского, Кологривова, Анненкова и Собольщикова. Эти просьбы продолжались и позднее. Хотя через Новосельского А. К. и был назначен агентом в нижегородскую контору общества «Кавказ и Меркурий», но стал опять хлопотать о казенном месте, для того, чтобы получить пенсию при уходе со службы. В 1862 г. А. К. был назначен ассесором казенной палаты в Ярославле, а в 1867 г. в уездное казначейство в Казани. В этом городе он и умер в 1869 г.

К тягостной для Милня Алексеевича обязанности хлопотать в Петербурге о месте для отца, как видно, прибавилась для него еще и сознательно взятая на себя (по чувству долга) необходимость поддерживать сношения с «губернаторскими дамами», помогшими поместить его сестру в институт, и необходимость из благодарности играть у директрисы этого института. — А уже из этого письма, и особенно из письма № 25 от 19 августа 1858 г., видно, насколько молодому художнику было нестерпимо в этом мире дореформенных гоголевских чиновников, среди этих взяточников, хапуг и казнокрадов, не останавливавшихся даже перед преступлением ради наживы.

Губернатором в Нижнем тогда был Н. А. Муравьев и «губернаторскими дамами» Балакирев, очевидно, называет его жену и дочерей. Эта семья, впрочем, по своей порядочности, по своему умственному и нравственному уровню стояла гораздо выше остального нижегородского чиновничества.

Вестфаль был музыкантом в оркестре Большого театра и занимался кроме того перепиской нот.

Александр Дмитриевич Улыбышев (1794—1858), богатый нижегородский помещик, в молодости — один из членов кружка «Зеленой лампы», а позднее известный музыкальный писатель, биограф Моцарта, первый открывший талант Балакирева, его друг и покровитель. У него был свой оркестр и большая музыкальная библиотека, и Балакирев, живя еще в Нижнем, мог изучить произведения всех великих композиторов Запада, а также и Глинку, а кроме того практически изучить инструментовку и дирижирование, управляя оркестром Улыбышева. Этот последний в 1850 г. увез Балакирева в Петербург и познакомил его с Глинкой.

«Бурлак спел… чем меня очень удивил», т. е. тем, что спел как бы музыкальную фразу из «Жизни за царя»: «После битвы молодецкой».

«Комитет об улучшении быта крестьян» — это был комитет&quot; учрежденный в эпоху, предшествовавшую «освобождению крестьян» 1861 г.

==== 22. ====

''На конверте:''

Его высокоблагородию Владимиру Васильевичу Стасову.

На Моховой, в доме Мелиховой, в собственные руки.

{{right|[Нижний Новгород, 25 июля 1858 г.]

Милый Додо!}}

Посланьице Ваше я получил и много порадовался; оно несколько рассеяло мое мрачное настроение духа. — Что Вам сказать об себе. — Я бедствую: весьма редко выдаются дни, в которые мне приятно. — Вильде уже перестал быть директором театра, и потому мое дирижирование сделалось крайне затруднительно, еще более потому, что театр в настоящее время переведен на ярмарку, где идут каждый день представления, [следовательно] музыкантам совершенно некогда: утром они на репетиции, вечером на представлении. — &lt;u&gt;Король Лир&lt;/u&gt; теперь молчит. Начал было последний антракт, и только недостает несколько тактов к его окончанию. Но едва ли что-нибудь еще напишется в продолжение лета. Я даже и не думаю совсем об музыке; голова так набита разными мелочными гадостями, что как-то странно сделается, когда вспомнишь, что есть на свете Шумана Квинтет, Шекспир и др. — Писать в Нижнем при такой обстановке нельзя; впрочем, попытаюсь, что будет. — Во всяком случае к сентябрю кончить нельзя. Я всегда долго соображаю. — Вспомните, что русскую увертюру я соображал и начал писать в ноябре 57 года, а кончил в июне. Ее писать, конечно, несравненно легче, чем музыку к &lt;u&gt;Лиру&lt;/u&gt;, ибо я был там подчинен только себе, а тут надобно подчиниться Шекспиру и притом выполнить задачу &lt;u&gt;трудную&lt;/u&gt;. — Чем дольше пропишу, тем лучше будет, а если дирекция не примет мою музыку, так беда не велика; когда напишу, так исполним в Университете, раза 2, с меня и довольно. Одну же увертюру писать &lt;u&gt;ни за что не буду&lt;/u&gt;, хоть бы мне премудрая дирекция посулила за это деньги. Надобно Вам сказать, что последним антрактом я &lt;u&gt;очень&lt;/u&gt; доволен и теперь уже вижу, что если мне удастся написать &lt;u&gt;хорошо&lt;/u&gt; все антракты, то увертюра &lt;u&gt;легко может&lt;/u&gt; выйти &lt;u&gt;отличной&lt;/u&gt;. Это необыкновенно облегчает. — В настоящее же время они могут пользоваться музыкой Берлиоза, а не то так сам Кажинский сочинит; для бардельного кабачка Александрийского театра такая музыка была бы приличнее, чем моя. Публика университетских концертов не пользуется моим уважением, тем паче Александрии. — Благодарю Вас за английские песни и темы, над ними буду крепко думать. Покуда если бы Вы мне сообщили, где именно шут должен петь, и в каких местах была музыка при самом Шекспире.

Насчет статуи Глинки Вам скажу, что лучше бы было это торжество отложить до празднования 25-летнего юбилея &lt;u&gt;Жизни за царя&lt;/u&gt;, которой в ноябре (27) наступит 23-й год, также как и мне в декабре; я ведь с ней ровесник, оба мы родились в 1836 году, она только одним месяцем старше меня и &lt;u&gt;почище&lt;/u&gt;. Что же касается до музыки в честь Глинки, то это еще труднее музыки к Лиру. — Может удастся мне сделать во честь его симфонию с хором, на манер Lobgesang и 9-й симф[онии], куда войти должны и некоторые темы Глинки, как, напр.: «Туда завел я Вас, куда и серый волк не забегал». Впрочем до этого еще далеко. Скоро и по заказу я сделать ничего не могу. В срок моя натура ничего не производит. Мне нужна &lt;u&gt;совершенная свобода&lt;/u&gt; и отсутствие всяких забот, чтобы писать путно. На будущее лето я так и устрою себя. Улыбышевы хотят меня надуть. Я вчера был целый день расстроен от рассказов, какие ужасы и подлости происходят у них. На вытребование денег я даю доверенность моему отцу, который с ними не будет церемониться. — Пожалуйста, попилите Собольщикова, чтобы он хлопотал об моем отце; неужели и тут неудача? Тогда мне хоть в Волгу броситься. — Спросите его, получил ли он мое письмо.

Если увидите Кюи, то извините меня перед ним: я ему до сих пор ни одной строки не писал. Пишите ко мне чаще. Ваши письма приятно гладят меня. Попросите также Митю что-нибудь приписать мне. (Судя по Вашим известиям, в настоящее время ему некогда будет мне написать письмо: верно укладывает и отправляет в Швейцарию Цукунфтистку.) Еще одна просьба. Письма мои могут читать: Вы, Митя, Гусачок, Мусоргский, конечно Кюи, и более никто, а Мейеру только некоторые можете давать. Более никому не давайте, даже лучше бы и Мейеру не давать. Целую Вас в губки, равно и Митю.

{{right|Ваш&lt;br&gt;
М. Балакирев.}}

Нижний Новгород. 25 июля 1858 г.

P. S. Я так хандрю, что решительно не мог писать к Людмиле Ив., а то боюсь и на нее нагнать хандру.

Чуть не забыл Вам ответить на Ваши вопросы: ноты, названные Вами, кажется, у меня. Я еще не разбирал своих нот. Вы спрашиваете, случайно или неслучайно у Шумана весь квинтет на гаммах? — Конечно случайно, если только все части писаны без перерыву, к ряду. — Композитор, если пишет несколько вещей к ряду, то всегда между ними будет что-нибудь одно общее, именно те обороты, которые в то время преследовали голову сочинителя; так Шуману в то время нравились и не давали спокою обороты на гаммах, вследствие чего все и вышло так, как Вы описываете. Это я уже наверно знаю, как сам сочинитель. Насчет же программы скажу Вам, что, конечно, можно прибрать к квинтету программу; всякое хорошее произведение музыкальное носит в себе программу (особенно у новых сочинителей), об которой автор даже и не думает. Иначе он бы объявил об ней в своих записках, или бы сказал близким к нему людям, как то и было с Es-duf’ной его симфонией.

Я теперь рассматриваю партитуры 3-х Гайдновских симфоний и тоже вижу, что, напр., Es-dur’най заключает в себе программу, — и кроме того по красоте и величию может стать выше 1-й и 2-й симф. Бетховена. Рассмотрите ее внимательно, она № 2 по изданию Брейткопфа, и обратите внимание на интроду[кцию] до 1-го Allegro и финал. Andante плохо, Scherzo недурно.

Поклонитесь Гусаковскому и скажите ему, чтобы к моему приезду его соната &lt;u&gt;была бы непременно окончена&lt;/u&gt;, и намекните ему слегка, что мне было бы &lt;u&gt;очень приятно&lt;/u&gt;, если бы он ее мне посвятил (она кажется никому еще не посвящена).

Пишите, пишите, не забудьте попилить Собольщикова.

Замечания Ваши об квинтете Шумана очень интересны и дельны. Пожалуйста не давайте читать этого письма Мите, я боюсь, что он рассердится за последнюю страницу.

К словам «Милый Додо» В. В. Стасов приписал на автографе письма «Так меня звала Оля Шестакова, племянница Глинки».

В этом письме опять ополоски тех же мелких хлопот и дел, которыми был угнетаем молодой композитор в Нижнем-Новгороде и которые мешали ему спокойно предаваться своему собственному важному делу — искусству. А между тем из дальнейших строк того же письма видно, что Балакирев тогда отдавал себе отчет в том, при каких исключительных условиях он, по натуре своей, только и может писать; отсутствие этих условий втечение почти всей его жизни, кроме самых последних лет, объясняет, почему этот громадный талант создал так мало и столько лет был лишен отрады спокойно и свободно творить.

«Могут пользоваться музыкой Берлиоза» — под «музыкой Берлиоза», которой дирекция театров может воспользоваться при постановке «Лира», если бы музыка Балакирева еще не была готова, надо полагать, Балакирев подразумевал увертюру Берлиоза «Король Лир», сочиненную последним во время его пребывания в Риме, куда он был послан как окончивший консерваторию с 1-й наградой (prix de Rome).

Об «Увертюре на 3 русские песни» Балакирев тут говорит, что она «начата в ноябре 1857 г., а кончена в июне», но она была начата еще раньше — 19 сентября 18 5 7 г., как гласит надпись на подлинной рукописи партитуры (см. комм. к п. № 18).

Виктор КажинскиЙ был тогда дирижером оркестра, существовавшего при Александрийском театре и впоследствии упраздненного.

«Lоbgеsanui» ? — симфония-кантата Мендельсона, opus 52.

Симфониюв честь Глинки — на манер Lobgesang или 9-й симфонии, т. е. с хором, Балакирев не написал, но в своей кантате 1906 г. действительно воспользовался темами Глинки, о которых говорит уже в этом письме 1858 г.

«Улыбышевы хотят меня надуть»: А. Д. Улыбышев, беспокоясь о судьбе любимого им молодого композитора, позаботился о нем и в своем завещании. Еще 7 февраля 1858 г., вскоре после смерти своего старого друга, Балакирев писал своему отцу из Петербурга: «На-днях я получил письмо от Садокова» [Константин Иванович Садоков был женат на другой дочери А. Д. Улыбышева, Наталье Александровне] с извещением, что покойный Александр Дмитриевич отказал мне всю нотную библиотеку, 2 скрипки и 1010 рублей серебром (чего я не ожидал), которые должны быть выплачены мне сполна втечение трех лет со дня его кончины его наследниками. Вместе с тем Садоков пишет, что до окончания раздела Варвары Александровны [вдовы Улыбышева] с сыном, он еще не может сказать, кто мне будет выплачивать деньги, а к приему движимости могу приступить тотчас же…&quot; Движимость была довольно быстро получена Алексеем Константиновичем Балакиревым и переслана сыну в Петербург, а с деньгами вышла задержка. Повидимому Милий Алексеевич хотел получить всю сумму сполна и как можно скорее, так как и он сам и его отец в то время находились в стесненном материальном положении; наследники же, среди которых не последнюю роль играл сам Садоков, чинили ему в этом препятствия.

Следует всем тем, кто с чужих слов или по собственному недоброжелательству и прежде, да и теперь, толкует о том, что члены «могучей кучки» с Балакиревым возводили невежество в принцип, не хотели ничего знать и не признавали ничего из классической музыкальной литературы, запомнить этот отзыв Балакирева о симфонии Гайдна и то постоянное пристальное изучение произведений великих композиторов прошлого, которое составляло тогда предмет бесед Стасова с Балакиревым, и письменных, и устных за фортепиано, при рассматривании и проигрывании вещей Бетховена, Шумана, Шуберта, Моцарта, Гайдна и Берлиоза.

Василий Иванович Собольщиков, архитектор, приятель и в то же время начальник Стасова по отделению искусств в Публичной библиотеке. Поэтому и его квартиру Стасов всегда называет «начальнические комнаты»

==== 23. ====

''На конверте:''

В Нижний Новгород

Его высокоблагородию Карлу Густавовичу Вильде

На Большой Покровке, дом Кемарского.

Для передачи М. А. Балакиреву.

{{right|С. П. Б. Понед. 28 Июля&lt;br&gt;
1858.}}

Любезный Милий, я не успел отвечать Вам на последние два письма Ваши, потому что почти всю неделю был в Парголове, а остальное время работал в заведении. — Вас. Ив. не надо было понукать: он и сам, по получении Вашего письма к нему, сию же секунду пустился в работку, т. е. отправился к своим друзьям в мин. внутр. дел, и старался крепко. Он мне рассказал слово в слово свой ответ к Вам, и потому мне нечего больше о нем распространяться: мне конечно очень, жаль, что это дело не устроилось сейчас-же, но тем не менее, оно кажется не расстроилось окончательно; Вам и Вашему отцу надобно будет подождать немного (кто у нас не ждет в России? кажется все ждут, кроме protégés Мины Ивановны); по наставлению и указанию Вас. Ив. Ваш отец должен послать просьбу в мин. внутр. дел о доставлении ему одной из вакансий, которые откроются, а Вы должны уведомить о посылке этой просьбы Вас. Ив., и здесь уже будет наблюдение, чтоб это дело поскорее устроилось к лучшему. К величайшему Вашему удивлению, я скажу вам новость, которой Вы бы никак себе не вообразили: сегодня утром я уезжаю с &lt;u&gt;Иваном&lt;/u&gt; (т. е. Горностаевым) в Новгород на несколько дней, т. е. дня на 4 или 5, по некоему делу, которое если удастся, то Вы об нем узнаете. — Что то Вы поделываете? Идет ли музыка вообще и &lt;u&gt;Лир&lt;/u&gt; в особенности. Я твердо надеюсь, что по возвращении из Новгорода я найду от Вас письмо, в котором будет рассказана вся эта история в лучшем виде, т. е., что Вы дадите мне ответы на все те допросные пункты, о которых я спрашивал Вас в первом своем письме. Что касается до меня, то я так занят, что никогда даже не подхожу к фортепиано. Играли мы только раза два квинтет Шумана, и тем все и кончилось, об остальном даже никогда и помину нет. Как я вспомню прежние времена — какая разница! Не проходило ни одного дня, чтобы я не посидел несколько часов за какой-нибудь партитурой или не играл в 4 руки. А теперь — что дальше, то хуже. И работа служебная, и бабы, и всякая другая всячина делают постоянный &lt;u&gt;заговор&lt;/u&gt; против музыки. Мне кажется, еслиб я не читал вечером, ложась спать, и утром, просыпаясь, мне не пришлось бы даже узнать ни одной новой книги. Впрочем, мне случается даже и теперь слышать &lt;u&gt;музыку&lt;/u&gt;, но какую — еслиб Вы знали. Этого поганого Верди, которого слушаешь поневоле всякий раз, как обедаешь у Балабина. А это последнее обстоятельство случается довольно часто, потому что иной раз я остаюсь весь день в библиотеке, и только для коротенького антракта схожу поесть что-нибудь у Балабина. Тут, еще только входишь в прихожую, как уже издали слышишь машинную музыку органа, точно из живота чревовещателя; и вечно для встречи откалывает этот орган ненавистное &lt;u&gt;Miserere&lt;/u&gt;, от которого, я думаю, и через 50 лет никто у нас не отступится. Спрашивается, что тут ждать для музыки, когда даже многие, толкующие о Бетховене, чуть не плачут от радости, когда услышат вердиевские мерзости. Да, вот кстати Вам одна новость, которая, конечно, крепко обрадует Вас: приехал сюда — кто бы Вы думали? — Марья Павловна!!!! По приезде она немедленно пожаловала ко мне в Библиотеку; я для разговора прохаживался с нею под аркадами Гостинного двора, и тут она мне сказала, что поссорилась и с сыном своим и приехала сюда, потому что ей чорт знает как скучно в Одессе и Симферополе, никого ей там нет по душе, и потому она надеется здесь на больше счастья и удовольствия. Кто знает, она, быть может, и Вас имеет немного в виду — для нынешней зимы. Как Вы думаете? Я еще у ней не был, но нечего делать, после Новгорода схожу когда-нибудь. Она уже носит очки (говорит, что глаза болят), что, впрочем, не придает ей красоты. Посмотрим, как-то она нынешнею зимою будет ворочать Александра Николаевича: — это будет любопытно, особливо при такой надутости, с которою он воротится сюда после присяги Листу и другим молодцам. Однако, так или сяк я Марью Павловну знаю уже 10 лет. Как время скоро идет! Как все переменяется, как почти все теперь совсем другое, чем раньше. Посмотрим, какие-то мы с Вами будем через 10 лет; какие тогда будут разницы против нынешнего, и будут ли еще тогда у нас посылаться письма от одного к другому? Покуда прощайте. Уезжаю сейчас.

{{right|Ваш В. С.}}

Под словами «мое заведение» Стасов подразумевает тут не дом Мелихова, а Публичную библиотеку.

Мина Ивановна была тогда известная всему Петербургу интимная приятельница министра двора графа Адлерберга, к протекции которой прибегали весьма многие; им одним, по словам Стасова, «не приходилось ждать».

В 1858 и 1859 гг. Стасов с И. И. Горностаевым предприняли несколько поездок в Новгород и Псков с целью хорошенько изучить древнюю русскую архитектуру, именно архитектуру «новгородского стиля», как рассказывал Стасов в своей «Автобиографии» (см. нашу книгу «Владимир Стасов», Ленинград, «Мысль», 1926, стр. 640—641): «Летом 1858 и 1859 года мы с ним вместе путешествовали по Новгородской и Псковской губерниям, изучая, вымеривая длинным шестом и веревками, влезая на кровли и купола, и потом записывали и зарисовывали древние русские церкви в городах и деревенских захолустьях. Мы затеяли тогда написать историю древней русской архитектуры и начали с Новгородско-Псковской области, как самой нам доступной по близости от Петербурга».

Результатом этих поездок должна была быть целая монография, которую собирались написать оба друга, но этот план они не осуществили; однако для Горностаева эти работы послужили материалом для его курса в Академии художеств, а Стасов напечатал в «Известиях Археологического общества» и «Записках Славяно-русск. отд. Общества» ряд статей и очерков.

«Играли мы только раза два квинтет Шумана», т. е. В. В. и Д. В. Стасовы играли в 4 руки квинтет Шумана (opus 44, соч. в 1842 г.).

Трактир Балабина находился против Публичной библиотеки, и в нем, как во всех московских и петербургских больших трактирах того времени, играла так называемая «машина» и нечто вроде громадной шарманки, или заводной орган, исполнявший разные музыкальные пьесы.

Джузеппе Верди (1813—19&quot;1), знаменитый итальянский композитор, автор «Трубадура», «Риголетто», «Травиаты», «Аиды», «Отелло», а также «Реквиема». «Misereie», которое часто исполнялось тогда и столь ненавистно было Стасову, это — номер из оперы «Трубадур».

Мария Павловна Анастасьева, рожденная Мавромихали, многолетняя приятельница А. Н. Серова, оказавшая большое влияние на его музыкальную карьеру, так как, будучи от природы одаренной большой художественной чуткостью, большим умом, энергией и притом будучи особой, очень темпераментной, она сумела не только разделять все вкусы, стремления и идеи Серова, но заставить его не разбрасываться, а сосредоточиться на выполнении своих композиторских задач и довести их до конца. Как женщина с большой силой воли и характера, она, что называется, «держала в руках» слабовольного Серова, а потому годы его постоянного общения с нею должны рассматриваться как весьма счастливые для его творческой истории. Познакомилась она с ним в Симферополе, во время его службы там; сама была уроженка Крыма, полугречанка, полурусская.

==== 24. ====

''На конверте:'' 18 Августа 1858.

Его высокоблагородию Карлу Густавовичу Вильде.

В Нижнем Новгороде на Покровке, дом Кемарского

Для передачи М. А. Балакиреву.

{{right|С. П. В., понед. 11 Авг. 08.}}

Любезный Милий, вчера в Парголове Людмила дала мне читать Ваше письмо к ней, и я так испугался Вашей брани на нас за неписание, что поскорей принимаюсь строчить письмо.

Вы видите, как я опасаюсь Вашей ярости: взял даже целый огромнейший лист бумаги и намерен наполнить его весь, чтоб только Вы не изволили гневаться. Как я Вам докладывал в последнем своем письме, я с Иваном Горностаевым ездил в Новгород; эта история продолжалась целую неделю и совершилась с таким блистательным успехом, что я давно не запомню такого хорошего времячка. Ездили мы не для прохлаждения, а для некоего довольно серьезного дельца, которое (надеюсь) принесет и честь и деньги — полагаю, чтр и то и другое недурно. Такими манерами в Новгороде мы были крепко заняты, — а Вы знаете, что лучше серьезного и дельного &lt;u&gt;занятия&lt;/u&gt;, по вкусу, для меня ничего нет; в антрактах между работами, т. е. утром и вечером в постели, за обедом и во время путешествий, у нас не было конца смехам, так мы были не-недовольны собой, и, значит, очень веселы. Всего этого и Вам желаю. Воротились мы на прошлой неделе, и я крепко надеялся, что найду дома письмо от Вас, но его не оказалось, оно пришло уже несколько позже. Нужды нет, все-таки я Вам за него очень благодарен, оно мило, добро, любезно и привлекательно, как Вы сами (&lt;u&gt;каждое письмо есть портрет&lt;/u&gt;), и потому я очень-очень виноват перед Вами, что не тотчас же отвечал Вам на него. Скоро после его получения я видел Гусачка, который в ответ на Ваши слова, до него касавшиеся в Вашем письме, сказал мне то, что я уже давно и так знал, а именно, что сонате его недостает самой малости, чтобы быть совершенно доконченною, а во-вторых, что она уже давным-давно посвящена Вам, по крайней мере в его мысли. Гусачек мне уже несколько раз говорил про это, и я подозреваю даже, что не говорил ли он этого намерения и Вам самим лично? Гусачка этого я видаю от времени до времени, особенно потому, что ему хочется выхлопотать некий пенсион для своей матушки, в котором ей отказывает Комитет Раненых, и я передал ее просьбу одному моему доброму приятелю в комиссию прошений. Дело трудное, но, если только окажется возможность, мне обещают его привести к надлежащему знаменателю, и такими манерами господин Селиверстыч иной раз появляется ко мне в Библиотеку, чтобы узнать, в каком положении оное дело. При том случае он немало бедствует, потому что солнце до сих пор продолжает закатывать у нас жару точно такую же, как в Ваше время, и Гусакевич жестоко преет в узеньком гимназическом мундирчике, от которого (я надеюсь) мы с Вами, слава богу, на веки избавлены. Да, теперь меня навряд вгонят в какой-нибудь мундир. Что касается до нашего &lt;u&gt;Казимира Демикатоновича&lt;/u&gt;, по выражению древнего Мейера, то он нынче утром воротился в город Петербург и доставил мне неизреченное удовольствие, появившись в Мелиховском заведении прямо с железной дороги. Собственно говоря, мне было некогда, однако же я остался нарочно для него, и мы потолковали с {{дробь|1|2}} часа. Больше прочего было говорено о Вас. Я дал ему домой Ваши письма (кроме последнего), так как ему не до писем было и он бежал к своей &lt;u&gt;Матильде&lt;/u&gt; (не помню ее настоящего имени)! В коротких словах я ему рассказал все новейшие музыкальные дела. Некоторых из них Вы не знаете, и потому я лучше сообщу их Вам сейчас-же: Ал. Ник. пишет письма (к матери) и статьи печатные (в Музык. Вестник), надписывая их: «&lt;u&gt;из комнат Листа&lt;/u&gt;», и рассказывает в них, как Лист с ним любезен и мил, как без малого целый день они толкуют обо всем на свете (я представляю себе, какое тут происходит &lt;u&gt;прикидывание&lt;/u&gt;); длинно рассказывать, какие певцы на дрезденской сцене, как их зовут, кто из них тенор, кто баритон, кто сопрано; кто большого роста, кто маленького, кто белокурый, кто темный — точно будто это кому-нибудь нужно и интересно. Рассказывает, что в Дрездене Голицын давал концерт &lt;u&gt;русский&lt;/u&gt;, в своем отеле, где пели «херувимские», «достойны» и прочие пакости Бортнянского, а в конце исполняли польский и трио из &lt;u&gt;Ж. за царя&lt;/u&gt;. Немцы были в большом восторге от «достойной» какой-то и от «трио», что Вам показывает, какой это народ был (по французской пословице: «и папа и мама — все хороши»). Ал. Ник. прислал даже сюда огромную желтую афишу, на которой устричными буквами напечатано в самом верху, что концерт дает «&lt;u&gt;Каммергер Императорского Российского Двора Князь&lt;/u&gt;» и проч. — Лист, повидимому в большом восторге от Ал. Ник., и, по словам его, «ожидает от него чего-то особенного»; ожидает скоро-ли он перестанет быть фельетонистом и выполнит свои обещания&quot;. Листу не понравились его 8-ручные арранжировки, но зато крепко понравились 4-ручные, на 2 ф. п., и, указав некоторые незначительные исправления, он хлопочет о их напечатании. Еще не мало рассказывает Ал. Ник., как Лист рекомендует его то такому придворному, то такому министру, обещает представить то великой княгине, то вел. герцогу и прочему немецкому. Вот одно известие; про Цукунфтистку ничего ровно не знаю, ибо все лето ее не вижу и ничего про нее не слышу, даже давно не видал ее матери. Между тем сюда пришла любопытная статья одной венской музык. газеты. Еще в прошлом году Энгельгардт разослал по разным газетам по экземпляру своего издания романсов Глинки и при этом коротенькие известия о Глинке. Некоторые газеты выбранили Глинку, говоря, что он плохо и подло сочинял, другие (напр., еще недавно, по поводу появления &lt;u&gt;Камаринской&lt;/u&gt; в 4 руки, в Берлине) довольно хвалили Гл., но сравнивали его то с тем, то с другим каким-то вовсе неизвестным немецким музикусом, третьи, наконец, очень хвалили. К последнему разряду принадлежит и статья венской газеты, в похвалах нет ничего особенно-важного, и потому я пропускаю Вам эти &lt;u&gt;общие места&lt;/u&gt;. Но тут вышла прелюбопытная штука, которая, конечно, Вас позабавит. Не знаю, Энгельгардт ли забавно написал свою статейку, или немцы ее изуродовали, но только коротенькая биография Глинки начинается так: «Гл. родился… в 1804 году. &lt;u&gt;Несколько лет спустя&lt;/u&gt;, он поехал в Германию и Италию для усовершенствования в музыке» и проч. Как Вам это нравится? Гл. поехал в чужие края через несколько лет после своего рождения. Ведь это просто прелесть. После этого статья продолжается точно также: &quot;&lt;u&gt;несколько лет потом&lt;/u&gt; (без всяких чисел) он сочинил оперу «Ж. з. ц». и проч. — &quot;несколько лет спустя, он сочинил другую оперу «&lt;u&gt;Руслан и Людмила&lt;/u&gt;» на текст Пушкина и проч. (будто немцы знают Пушкина, и будто им интересно знать, кто сочинил поэму!!!). Потом сказано, что Глинка сочинил на своем веку: 2 оперы, Холмского, тарантеллу, квартет (Энгельгардт вечно сует вперед и квартет и тарантеллу, любя их, &lt;u&gt;конечно&lt;/u&gt;, гораздо более, чем всего антипатичного ему Холмского), и т. д. Сказано также, что Гл. сочинил около 70 романсов, несколько инструментальных пиес (даже не сказано, что это &lt;u&gt;Камаринская, Хота и Исп[анская] ночь&lt;/u&gt;, что впрочем было бы полезнее поминания без нужды Пушкина) и т. д. и т. д. Про изданные 17 романсов сказано, что все они так превосходны, что не знаешь, которому отдать первенство, и что их можно рекомендовать каждому певцу и певице, потому что посредством их они могут заслужить не менее аплодисментов, как посредством самых любимых итальянских арий. Я Вам не щажу все эти подробности, потому что, будь Вы здесь, я, конечно, непременно рассказал бы их Вам при первой встрече, — а письмо есть тот же разговор. — Ал. Ник. пишет, что статья его на Фетиса (про Глинку) напечатана наконец и произвела большой эффект. Так же он говорит, что знакомит Листа с Глинкой, и что Лист, как и многие другие немцы, жалуются, что они до сих пор даже ничего не знали про напечатание с немецким текстом оперы «Жизнь за царя» и «Руслана», а также про издание 17 романсов с французским, итальянским и немецким текстом. Уверяет еще, что нынешней зимой будут стараться дать в Веймаре, Берлине или где можно — Глинкинские оперы вполне или по частям. Но я плохо верю всем этим обещаниям и рассказам — я их &lt;u&gt;столько&lt;/u&gt; слышал от Ал. Ник за 20 лет знакомства, и так &lt;u&gt;мало&lt;/u&gt; видел исполнения. Говорить и делать — такие две разные вещи!! Про монумент Глинки у нас все затихло: верно, это была фальшивая новость. Про нынешнего «наследника» Глинки — про Даргомыжского, ничего не могу сказать Вам: я почти его не вижу, а когда вижу, то очень мало времени. Он, точно для какого-то особенного хвастовства или кокетства, всегда говорит, когда с ним начнешь говорить, что «я дескать теперь много пишу, только не музыки, а — деловых бумаг».. Бог его знает, врет он или правду говорит. От Кюи я ничего другого не добился, кроме того, что в один месяц он написал 14 писем, из которых 7 к Матильде; таким манером, я заключаю, что во все время своей экспедиции он ничего другого не делал как писал и читал письма. О любовь! О Матильда! Чего ожидать тут, если 23-х лет этот джентельмен и взаправду женится. Тогда придется с ним распроститься до самых тех пор, пока он с этой Митильдой поссорится и разойдется, чего разумеется не может не случиться. Если я лягу спать в 11, 12 часов ночи или позже, то, конечно, я отлично просплю до самого утра; но чего тут ждать, если я завалюсь в б часов вечера? Есть ли возможность проспать без просыпу до 8 или 9 ч. утра? Конечно, нет и я не в указанное время ночи проснусь и проворочаюсь с боку на бок, с престрашнейшей тоской и скукой, посылая себя ко всем чертям. То же самое и со слишком ранней женитьбой, по моему разумению. Надобно жениться, когда уже поработал, пожил и немного устал, точно так же, как и спать надо ложиться после целого дня работы и занятий. Иначе сон не в сон и женитьба не в женитьбу. Только, что в самом непродолжительном времени тебе надоест жена, и сам ей надоешь страшнейшим манером, а делать уже нечего и помогать своей собственной глупости — нечем.

Впрочем, я думаю, что напрасно ораторствую: Кюи, разумеется, меня не послушается, а мы с Вами навряд ли женимся. Итак, я мог бы избавить Вас от всей рацеи, но так как она уже написана, то нечего делать, пусть она так и остается. Ну теперь про Вас. Вероятно, Вы уже раньше этого моего письма получили письмо Вас. Ив. Собольщ. с ответом на просьбу Вашего батюшки, посланную в министерство. Итак, я полагаю, что теперь Вы будете поспокойнее, перестанете заниматься этим делом и займетесь своими собственными. Если не удалась история с оркестром и репетициями, то я всетаки надеюсь, что тем не менее Вы действуете и руками и ногами по музыкальным делам. Либо Вы играете в концертах, либо у знакомых, либо сочиняете. Скверное будет дело, если Вам не удастся посочинить до осени. Воротитесь Вы сюда, опять пойдут Вас таскать туда и сюда, будет здесь Рубинштейн, с которым Вам придется быть в столкновениях того или другого рода, и я полагаю, что у Вас не будет ни времени, ни того спокойствия, которое нужно для сочинения. Наш Петра был на днях у нас и рассказывал, что «&lt;u&gt;изучает музыку&lt;/u&gt;» по Марксу и намерен сочинять &lt;u&gt;много и хорошо&lt;/u&gt;. Это должно Вас, конечно, не мало порадовать. Никаких других любопытных сведений я не успел из него вытянуть, потому что он все куда-то торопится, все ему некогда, все его ждут где-то, и проч. и проч. Зубами щелкает, свищет и прихлопывает точь в точь, как при Вас. Людмила (которая между прочим очень недовольна Петром, потому что он очень плохо ведет ее дела и даже редко появляется к ней, тогда как всякий &lt;u&gt;ходатай по делам&lt;/u&gt; должен ходить, бегать, писать и т. д.) получила Ваше к ней письмо, была ему необыкновенно рада, но все-таки навряд-ли соберется Вам отвечать, потому что попрежнему погружена в свои «бедствия», ничего другого, кажется, не видит, не слышит и не хочет знать; да притом же, по ее собственным словам, о чем ей писать к Вам? Однако пора кончить; вот уже которое письмо я Вам посылаю, а Вы мало и редко мне пишете. Впрочем, я ожидаю на днях получить от Вас весточку, а в ожидании оной кланяюсь Вам и жму Вашу руку. Прощайте, до свиданья.

{{right|В. С.}}

О цели поездки в Новгород с И. И. Горностаевым см. комм. к п. № 23.

Гусачек или Гусакевич — А. С. Гуссаковский.

Казимиром Демикотоновичем называл Цезаря Антоновича Кюи А. В. Мейер — очевидно эта игра слов произошла так: от польского происхождения Кюи получилось имя «Казимир», а гак как «казимир» есть название и материи, то к этому имени, по созвучию с «Антоновичем», прибавилось и отчество по имени другой материи — «демикотон».

Матильда — Мальвина Рафаиловна Бамберг, невеста, а впоследствии супруга Ц. А. Кюи.

«О, любовь, о Матильда!» — словами «О, Матильда!» начинается известная ария в «Вильгельме Телле» Россини, поэтому, забыв имя невесты Цезаря Антоновича, Стасов, говоря о том, что молодой музыкант ни о чем не думает, кроме своей любви, и припомнил невольно начальные слова любовной арии.

«Музыкальный и театральный вестник» издавался Стелловским (при разных редакторах) с 1856 по 1860 г. Эгот журнал прекратился в этом году на № 34. А. Н. Серов был его постоянным сотрудником, помещая в нем свои критические статьи и рецензии.

«Мать цукунфтистки», т. е. мать Серова и Софьи Ник. Дютур, Анна Карловна Серова, рожденная Таблиц; друзья ее сына, В. В., и Д. В. Стасовы, несмотря на разницу лет, были с нею в самых дружеских отношениях и постоянной переписке и даже после разрыва с А. Н. Серовым сохранили к ней отношение, полное глубокого уважения и преданности. (См. также письмо Стасова от 12 декабря 1863 г. № 129.)

Князь Юрий Ник. Голицын (1823—1872) — дилетант-музыкавт, организатор хоровых русских концертов в Западной Европе.

«И папа и мама — все хороши» — французская поговорка, употребляется обыкновенно в смысле безразличного обозрения чего угодно.

Франц Лист — гениальный пианист, композитор (1811—1886), горячий пропагандист музыки Бетховена, Шумана, Вагнера и многих русских композиторов. Серов очень ошибался, утверждая, что он, Серов, «познакомил» или «знакомил» Листа с Глинкой, ибо из «Записок» Глинки известно, что в первый же приезд Листа в Петербург в 1842 г. Лист познакомился с Глинкой лично и бывал «вместе с ним» у Вьельгорского и Одоевского, однажды &quot;сыграл à livre ouvert с собственноручной, никому еще не известной партитуры Глинки ряд NoNo из «Руслана», «сохранив все ноты к общему нашему удивлению». Через год он &quot;слышал Руслана и верно чувствовал все замечательные места, успокаивая Глинку насчет успеха оперы, говоря, что если она выдержала в один сезон 32 представления, то это должно почитаться успехом не только для Петербурга, но и для Парижа и т. д. и т. д. В те же годы Лисг уже импровизировал на тему «Марша Черномора», некоторую впоследствии написал свою знаменитую фортепианную фантазию. А когда они с Глинкой «встречались в обществе, это случалось нередко, то всегда просил его [Глинку] спеть один или два из его романсов; больше других нравилось ему „В крови горит огонь желанья“. Он же в свою очередь исполнял для Глинки что-нибудь Chopin или модного Бетховена» (см. «Записки» Глинки, период IX и X).

«Аранжировки» Серова, т. е. переложение для фортепиано в 4 руки или для двух фортепияно в 4 и 8 рук оперных отрывков из «Дон-Жуана», «Волшебной флейты», «Жизни за царя», «Руслана», а также «Xолмского», 9-й симфонии и 2-й мессы Бетховена, были сделаны Серовым между 1851 и 1856 гг., главным образом для исполнения на интимных вечерах у Глинки. Об этих переложениях Стасов рассказал печатно в своем предисловии к Письмам Серова в «Русской старине» 1875 г., в вышеупомянутых уже «Воспоминаниях гостя Библиотеки» (см. также Письма Глинки, под редакцией Финдейзена, Петербург, 1908, и нашу книгу «Владимир Стасов», Лгр., 1926, стр. 230—232).

«Статья Серова на Фетиса», т. е. статья Серова против известного теоретика и историка музыки Фетиса была напечатана в «Муз. и театр, вестнике» 1858 г., № 2, под заглавием «Фетис о Глинке», а вторая — на перевод первой по-французски в «Le Monde» 1858 г., № 187, под заглавием «M. Fetis et Michel Glinka Réponse d’un russe à M. Fetis».

«Венская музыкальная газета», в которой была напечатана статья о Глинке, очевидно заимствовала свои сведения из предисловия Энгельгардта или коротенькой заметки, приложенной к изданным им 17 романсам Глинки.

Об отрицательном отношении Стасова не только к ранней, но и вообще к женитьбе художников можно прочесть и в письмах Мусоргского, особенно комм. к пп. №№ 123 и 170 и в неизданных письмах к родным и в переписке его с Тургеневым (по поводу Антокольского). Мусоргский и Балакирев разделяли это его мнение, хотя и очень дружески относились к женам многих из своих общих друзей — художников.

«Бедствия» Л. И. Шестаковой происходили от причин чисто романического свойства. В 1858 г. предметом особого раздражения ее являлась певица-любительница Александра Ивановна Гире, прекрасно исполнявшая романсы Глинки. (См. напр. «Воспоминания» Фета о вечере у ней, а также нашу статью «Неизданная записка Тургенева» в юбилейном «Сборнике в честь А. Ф. Кони», где между прочим нами рассказывается о тех музыкальных интимных вечерах у этой певицы, на которых бывали у нее Тургенев и Островский, и о той дружбе, которая существовала между А. И. Гире и Д. В. Стасовым, постоянно аккомпанировавшим и игравшим у нее вместе с А. Н. Маркевичем — виолончелистом.)

==== 25. ====

''На конверте:''

В С. Петербург.

Его высокоблагородию Владимиру Васильевичу Стасову

На Моховой, д. Мелиховой.

{{right|[19 августа 1858.&lt;br&gt;
Нижний.]

Драгоценнейший Рамеа!}}

Письмо Ваше от 11-го августа я получил и спешу Вам ответить на него. — Я уже, признаюсь, начинал сердиться на Вас и в письме к Дмитрию поместил огромную статью против Вашей книжки об Глинке (от которой, впрочем, не отказываюсь). Спасибо Вам за Ваши известия, они очень забавны и несмотря на мое Байроновское расположение духа вызвали на лице моем улыбку. — Мне скверно, как только может быть человеку, а почему, сейчас расскажу Вам в кратких словах: отец мой без места и, совершенно не надеясь, чтобы из хлопот Собольщикова что-нибудь могло выйдти, просит меня хлопотать у губернаторских дам об доставлении ему какого-нибудь места, хоть станового, ибо ему скоро будет нечем жить. — Хлопоты же Собольщикова, если и будут иметь хороший результат, то этого надобно дожидаться очень, очень долго. Едва-ли подденут они какого-нибудь губернатора. Разве новичка какого-нибудь, а то у всякого губернатора есть всегда свои чиновники в виду. Притом, прошу Вас, спросите Собольщикова, что делается с просьбой моего отца, которая давно послана, и об которой ни слуху, ни духу. — &lt;u&gt;Лира&lt;/u&gt; писать было невозможно, и потому я, не будучи в состоянии жить в Нижнем, чтобы что-нибудь делать, начал печь романсы и спек уже 3 штуки, из коих последний &lt;u&gt;Рыцарь&lt;/u&gt; заслуживает, по моему мнению, и Вашего внимания; но и эта фабрика прекратилась, ибо меня постигло еще новое бедствие &lt;u&gt;неожиданное&lt;/u&gt; и едва ли не самое скверное: жена Вильде, у коего я живу, давно уже косилась на меня, чего я прежде, к моему удивлению, не замечал, и наконец вчера придралась к пустякам, и между нами вышла совершенная размолвка. Сам Вильде столь деликатен или лучше сказать слаб и нерешителен, что не знает, к какой стороне пристать, и ограничился тем, что стал со мной несколько холоднее. — Теперь спрашивается, что мне делать? Я знаю, что Вы мне скажете: &lt;u&gt;Нужно съехать от них&lt;/u&gt;. Я это и сам знаю, но чтобы съехать, надобно это сделать известным моему отцу, который &lt;u&gt;крайне огорчится этим&lt;/u&gt;, ибо Вильде может мне &lt;u&gt;много&lt;/u&gt; помочь в моих хлопотах у губернаторских дам и даже начал уже хлопотать для моего отца место управляющего над имением князя Гагарина с жалованием 100 р. в месяц. — Отец же мой еще малодушнее меня, и эта весть убьет его окончательно.

Концерт дать здесь я тоже не могу, ибо, во 1-х, без хлопот Вильде ничего из этого не выйдет, а во 2-х, Нижегородское общество злится на меня за то, что я ни к кому не хожу, а только купаюсь; а ходить к ним — это тоже в своем роде пытка: представьте себе, что между ними нет ни одного честного человека, все страшные каторжники, составившие из ничего себе огромное состояние посредством взяток. Один из них (это мне достоверно известно) добыл себе 20 тысяч тем, что подвел под кнут &lt;u&gt;невинного&lt;/u&gt; человека. — Они даже и мало скрывают это, и называют людей честных &lt;u&gt;злонамеренными&lt;/u&gt; и вредными для благосостояния государства. Мне видеть их и то уж тошнит, а дружески с ними беседовать и проводить обеды и вечера я пробовал и после этого страдал. Еще попробую, нечего делать, только вероятно кончится тем, что я опять засяду дома и никуда не пойду.

Теперь в Нижний приехал царь, и потому губернаторским дамам теперь не до меня, а по отъезде его, т. е. 21-го числа, я нагряну на них, возьму с них слово дать место моему отцу. (Хорошо коль дадут слово) и немедленно еду в Питер, на что и прошу Вас прислать мне 50 р. серебром, которые Вы попросите у Мити.

Если бы Вы побыли на моем месте, то Вы удивлялись бы, отчего я жив и как будто здоров. — Впрочем в характере моем сделалась значительная перемена. Я стал зол, желчен, подозрителен.

Насчет денег Улыбышевских я еще ничего не могу сказать… На хлопоты по этому делу я дал доверенность моему отцу. Недавно мне открыли необыкновенно подлые интриги и всякого рода мерзости, предпринимаемые Улыбышевыми, чтобы надуть, что впрочем не мешает им меня ласкать и говорить что 1-я обязанность для них это уплатить мне долг в уважение памяти покойного А. Д. — Вот как я поживаю здесь, не так как Вы, разъезжаете все с Иваном, да еще смеетесь.

Ожидаю от Вас наискорейшего ответа и совета. Впрочем не думаю, чтобы можно было дать какой-нибудь хороший совет в этом случае. Впрочем, для спокойствия моего отца, я не буду ему ни об чем говорить, и буду жить у Вильде, покуда это будет возможно.

Не забудьте прислать деньги.

{{right|Ваш&lt;br&gt;
Нижний.}}

19 августа 1858 г. М.Балакирев.

Буду я помнить Нижний.

От Мусоргского получил письмо, на которое ему скоро отвечу, а между тем Вы поблагодарите его от меня, за память. Он славный малый.

Надеюсь, что Вы не будете это письмо давать кому-нибудь читать и трубить об нем по Петербургу.

Никому ни давайте читать. Если спросят об чем я пишу, можете сказать, что я скучаю и хочу поскорее в Петербург.

«Ваша книжка о Глинке» — т. е. собрание оттисков из «Русского вестника», где Стасовым в 1857 г. в №№ X—XII была напечатана статья «Михаил Иванович Глинка» — являющаяся до сих пор не только первой, но и единственной полной биографией великого композитора. Письма Балакирева к Д. В. Стасову об этой биографии Глинки, написанной Владимиром Стасовым, найти не удалось.

«Рыцарь» — один из тех 12 романсов, которые в следующем, 1859 году, вышли у Деноткина (см. комм. к пи. № 8 и № 19).

«От Мусоргского я получил письмо». Это письмо от 13 августа 1858 г. напечатано ныне под № 8 в «Письмах Мусоргского» под редакцией А. Н. Римского-Корсакова (Госиздат).

==== 26. ====

Его высокоблагородию Владимиру Васильевичу Стасову

На Моховой, в доме Мелиховой

для передачи Л. И. Шестаковой.

{{right|[19 августа 1858.)

Motto.}}

И рече дикобраз:

Аз есмь многогрешный и злополучный дикобраз

Одолевает леность плоть мою,

И тупоумие смущает дух мой.

(Из ''«Божественной Комедии»'' Данте, перевод покойного А. Д. Улыбышева).

&lt;center&gt;Милостивейшая Государыня!&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;Мать кормилица наша&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;Людмила Ивановна!&lt;/center&gt;

Дерзаю аз многогрешный в цидулке сей возвеличить Вас и многолюбезное моему сердцу чадо Ваше раб божию Ольгу и прорещи тако:

Возрадуйтеся и возвеселитеся до скончания века.

Раб божий Рамеа сообщил мне, что Вы предаетесь некоему бедствию, что раб божий Милий неодобряет и советует более предаваться веселию велию, а не анализировать души человеческие. У нас, рабов божиих Нижегородцев, идет теперь суматоха. — Вчера приехал, как вы думаете, кто? Ник. Ал., Бороздин, Петра — Вы скажете, — ан нет! приехал сам государь и самодержец ортодоксико-татарской земли. В настоящее время все улицы полны народом, откуда он вырос, понять не могу, а его такое количество, что становится тесно на улицах. Экипажу царскому не дали бы проехать, если бы благодетельное правительство не приняло надлежащие благоразумные меры и не отрядило бы мудрых казаков, коим повелено было, аки мудрым матерям, унимать канчуками изъявление верноподданнических чувств милых детей. — Вчера была иллюминация, какой еще не бывало в Нижнем, а именно, кроме плошек, — горели шкалики, вензеля: а колонны у дома Дворянского собрания были иллюминованы винтообразно. — Купцы выставляли различные транспаранты с разными надписями, в числе коих 2 обратили на себя мое внимание: 1-я: Боже царя храни, 2-я: Не уснет, но бдит и спасет Израиля.

Что еще бы Вам сообщить веселенького, разве то, что, по моим расчетам, через 2 недели я буду в Петербурге, ибо вместе с сим письмом я пишу к Рамее и прошу его выслать мне деньги на проезд.

Итак, до скорого свидания.

{{right|Ваш преданный&lt;br&gt;
Ваш преданный&lt;br&gt;
М. В. ff}}

19-е Август 1858 г.

Нижний Нов.

Александр Дмитриевич Улыбышев переводил очень много поэтических, как эпических, так и драматических произведений, в том числе и «Божественную комедию» Данте, но переводов этих не печатал.

В виде шутки письмо подписано по-французски: M. B[alakire]ff.

Нельзя не отметить в этом письме крайне не «верноподданническое» настроение Балакирева в те годы.

==== 27 ====

''На обороте письма:''

Его высокоблагородию Владимиру Васильевичу Стасову.

{{right|[20 августа 1858.]

&lt;u&gt;Да прочтет прежде всего.&lt;/u&gt;}}

Письмо сие милый Бах, посылаю к Вам с моим Казанским другом, Петром Дмитриевичем Боборыкиным. С ним я преприятно жил в Казани, и вообще время проведенное с ним принадлежит к самым приятным (для меня) Казанским воспоминаниям. Желаю, чтобы и Вы его полюбили так же, как и я. Он этого вполне достоин, потому что у него славная, неиспорченная натура, многообещающая.

{{right|М. Балакирев.}}

20 августа

[1858.]

Об бедствиях моих ему — &lt;u&gt;ни слова&lt;/u&gt;. Я с Вами все-таки ближе всех.

Петр Дмитриевич Боборыкин (1836—1921), нижегородец, как и Балакирев, и его ровесник, учился в одной с ним гимназии, а потом вместе с ним и в Казанском университете. В его «Воспоминаниях» есть несколько интересных страниц об этой их совместной жизни в Казани. Кроме того Боборыкин вывел Балакирева под именем Валериана Горшкова (балакирь — горшок на каком-то из местных наречий) в своем первом романе «В путь-дорогу». Вследствие этого сам Балакирев впоследствии подписывал псевдонимом Валериана Горшкова некоторые свои статьи. Молодые друзья лишь в начале своего пребывания в Петербурге виделись довольно часто, потом все реже, потом Боборыкин уехал в Дерптскии университет, потом жизнь повела их по разным дорогам, и они многие годы совсем не виделись. Встретились они вновь в 1899 г., в доме у П. С. Стасовой, где Балакирев устроил в день рождения Шопена 22/10 февраля и в память 50-летия со дня его смерти (1849) Шопеновский вечер, т. е. весь вечер играл перед многочисленной аудиторией произведения «Фридерика Шопена», как он написал на афише по польскому начертанию этого имени. Встретились два старые приятеля — Балакирев и Боборыкин — очень сердечно, на «ты», крепко обнялись и в антрактах беседовали о былом молодом времени.

==== 28. ====

''На обороте письма:''

Его высокоблагородию Владимиру Васильевичу Стасову.

{{right|[Четверг, 16 октября 185S.]

Драгоценнейший Бахинька!}}

Начиная с понед[ельника] я хвораю, так, что должен был прибегнуть к помощи достославного Виноградова. Ныньче он мне позволил выехать только на урок, и потом опять надо сидеть дома. Скучно для меня так долго не видать Вашей милейшей физиономии, и потому я прошу Вас без всяких отговорок явиться сегодня вечером ко мне &lt;u&gt;непременно&lt;/u&gt;; несмотря ни на какую погоду. — Вот если бы у меня было фотографическое изображение &lt;u&gt;Вашего лица&lt;/u&gt; (взято из фразы Петры: &lt;u&gt;каково лице&lt;/u&gt;), то я конечно не предъявил бы таких свирепых требований. —

Кстати у меня был вчера Петра и я кое-что Вам расскажу.

Придите же непременно

{{right|О мой Рамеа!&lt;br&gt;
М. Балакирев.}}

Четверг 16 окт.

1858

Виноградов — это был, по всей вероятности, доктор Николай Андреевич (1811—1886).

«Если бы у меня было фотографическое изображение Вашего лица… я бы не предъявлял таких свирепых требований» — т. е., чтобы Стасов, несмотря ни на какую погоду, пришел к Балакиреву, чтобы поддержать его бодрость среди охватившей его от болезни скуки и хандры. Несколько позднее (см. ниже письмо № 65 от 10 февраля 1861 г.) Балакирев пишет, уже имея перед собою портрет Стасова: «Я все смотрю на Ваш портрет и стараюсь лучше писать». Очень интересно сопоставить эти два письма с письмом Мусоргского к Стасову же от 19 октября 1875 г, где он пишет (получив фотографию с портрета, написанного со Стасова Репиным): «Ваш энергичный и вдаль смотрящий лик учрежден над моим рабочим столом и подталкивает меня на всякие хорошие дела. Великое Вам спасибо, дорогой мой. Я часто взглядываю на Вас: весь собравшись Вы вдаль смотрите, что-то впереди чуете; силой и знанием правоты врезалась всякая морщинка — молодец Илья Репин! Великое Вам спасибо. Вот эти-то хорошие живые вдаль да впереди и подталкивают меня»....

==== 29. ====

''На конверте:''

Его благородию Милию Алексеевичу Балакиреву.

Между Харламовым и Новоникольским мостом, дом Каменецкого.

{{right|Четверг [16 окт. 1858]}}

Милий, Вы &lt;u&gt;никак&lt;/u&gt;, ни за какие пряники на свете не воображаете получить того ответа на свою записку, который теперь от меня получите. И так узнайте: я &lt;u&gt;болен&lt;/u&gt; (!!!), и поэтому сам теперь сижу дома, не выхожу, не знаю даже, выйду-ли даже завтра со двора. Третьего дня, во вторник, мы были все у Алексея Кларка на именинах его жены. После обеда (быть может, под влиянием двух рюмок шампанского или чорт знает чего другого — скорее последнее, — мне была &lt;u&gt;приятна&lt;/u&gt; в ту минуту одна вещь, а Вы знаете от всякого удовольствия человек делается немного сумасшедшим) — и так, после обеда мне вдруг взошла в голову такая глупость, какой свет не производил. Я вздумал попробовать прежней силы, схватил и поднял на руки Алексея Кларка, который, Вы припомните, чуть не головой выше меня и плечист в меру. Ничего, прошло. Тогда мне вздумалось продолжить ту же глупость и перед женским полом, который был в другой комнате; я снова поднял Алексея на руки и перенес его из одной комнаты в другую. Но, когда я его опустил на пол, я услыхал, что у меня внутри живота точно что-то упало и лопнуло, и с тех пор я не перестаю болеть. Был я вчера утром в Библиотеке, но принужден воротиться домой и лечь, тоже лежал почти весь вечер, несмотря на то, что было много гостей (по случаю именин Маргариты), и вставал только, чтобы играть в 8 рук. — Был у нас, между прочим, &lt;u&gt;министр народного просвещения в России&lt;/u&gt;. Был также и Петра, но рано ушел к которой-то из невест, вероятно к какой-нибудь княгине, графине или герцогине. Я же между тем наказан за свое дурачество тем, что и сегодня лежу на спине — этим только манером мне лучше. И так до свидания. — Как мы Вас посылали в понед[ельник] ко всем чертям за то, что надули нас и не были после Фицтума у &lt;u&gt;Драгомиски&lt;/u&gt;. Что за скука, что за тоска, что за отвращение! II Какой у него набор скотов, всякого музыкального &lt;u&gt;сора&lt;/u&gt; петербургского, всякой швали полу-инвалидной!! А сам хозяин-иезуит? Этакая шельма, ему мало, что теперь он безнаказанно может унижать «&lt;u&gt;Жизнь за царя&lt;/u&gt;», точно будто это какая-то окончательная дрянь (мы сами виноваты, мы сами на то ему дали право. Впредь он от меня услышит одни только беспредельные похвалы «&lt;u&gt;Жизни за царя&lt;/u&gt;», — себе в наказание) — ему мало это право, он еще разными траншеями и подземными ходами подкапывается под «Руслана», что дескать, это только «хорошо со стороны идеальности, но есть что-то еще другое — правда (т. е. он сам и его опера)» — и это гораздо выше всего остального. Этому &lt;u&gt;молодцу и подлецу&lt;/u&gt; надо раз задать порядочный трезвон, публичный и громкий, — чтоб он знал свое место, а главное прекратил с нами свои анафемские подземные траншеи. Прощайте покуда.

Иду опять лечь.

{{right|В. С.}}

Алексей Матвеевич Кларк — старший брат невестки В. В. Стасова, Маргариты Матвеевны Стасовой, рожденной Кларк, жены Николая Васильевича Стасова. Именины жены Алексея Матвеевича, Прасковьи Андреевны (?) приходились на 14 октября, а именины Маргариты Матвеевны на 15-е, что дает возможность датировать письмо 16-м октября.

«Министром народного просвещения в России» А. В. Мейер прозвал профессора Платона Васильевича Павлова, приятеля всех братьев Стасовых и их сестры Надежды Васильевны, известного историка, профессора статистики и политической экономии и общественного деятеля. Он был основателем первых «воскресных школ» в России (закрытых правительством в 1862 г. за «неблагонадежность»). В том же 1862 г. за свою речь о «Тысячелетии России», которую Павлов заключил словами: «Россия стоит теперь над бездной, в которую мы повергнемся, если не обратимся к последнему средству спасения — к сближению с народом. Имеющие уши да слышат», — он был выслан в Вятку. Лишь в последние годы своей жизни он вернулся к профессорской деятельности и был первым, читавшим в Киевском университете курс истории искусства в связи с историей культуры.

О Фицтуме фон Экштедт, устроителе «университетских концертов» см. выше комм. к п. № 20.

«Драгомиски» — называл А. С. Даргомыжского тот же Мейер, коверкая польскую фамилию на французский манер.

О том, какого невысокого полета, особенно в смысле музыкальности, было общество, собиравшееся у Даргомыжского в 50-х и в начале 60-х годов, не раз было говорено в печати. Состав этих собраний резко изменился к концу 60-х годов, когда вокруг Даргомыжского сплотились настоящие музыканты с серьезными требованиями от искусства — члены балакиревского кружка.

О неискреннем и завистливом характере отношений Даргомыжского к Глинке тоже не раз указывалось. Но очень интересно отметить в конце письма то, что Стасов, впоследствии так высоко ставивший провозглашенный Даргомыжским лозунг «правды в искусстве», тут с негодованием говорит о неодобрительных отзывах Даргомыжского не только о «Жизни за царя», но и о «Руслане», где есть одна только сторона «идеальности», а у него, Д-го, будет одна «правда» — и Стасов порицает себя и своих друзей за то, что они своими критическими замечаниями о музыке «Жизни за царя», т. е. высказывавшимися ими мнениями о том, что «Ж. з. ц.» — опера замечательная, но что в ней много еще итальянизмов, «дали право» Даргомыжскому так «унижать» эту оперу. Возмущенное чувство и обида за обожаемого им Глинку заставляет Стасова пообещать, что Даргомыжский, себе в наказание, услышит от него впредь лишь безмерные похвалы «Жизни за царя».

==== 30. ====

''На конверте:''

Его благородию Милию Алексеевичу Балакиреву.

Между Харламовым и Новоникольским мостом, дом Каменсакого.

{{right|[11 ноября 1858 г., вторник.]}}

Милий, у Людмилы Ивановны на завтра для &lt;u&gt;Руслан&lt;/u&gt;а № 9 в бельэтаже, и она нас обоих ждет. Кто из нас раньше будет на месте? Завтра-же я расскажу Вам, какого &lt;u&gt;таланта&lt;/u&gt; мы видели вчера в роли Отелло. Он Негр, у него конечно &lt;u&gt;много&lt;/u&gt; недостатков, но талант &lt;u&gt;огромный&lt;/u&gt; и конечно я на своем веку не увижу лучшего Отелло. Советую Вам не пропускать его, чтобы иметь понятие о Шекспире.

{{right|Ваш&lt;br&gt;
В. С.}}

Вторник утро.

Этот вторник был вторник 11 ноября 1858 г., так как в первый раз по возобновлении «Русла н» шел 12 ноября в среду, а знаменитый трагик-негр, Аир Ольридж, гастролировавший тогда в Петербурге и игравший по-английски с немецкой труппой Михайловского театра в Мариинском театре (тогда театре-цирке), выступал в роли Отелло в понедельник 10 ноября.

==== 31. ====

''На конверте:''

Его благородию Милию Алексеевичу Балакиреву.

Между Харламовым и Новоникольским мостом, дом Каменецкого.

{{right|18 ноября/Вторник. (1858)}}

Милий, у Людмилы Иван, на завтра ложа № 11. При этом случае, скажу Вам, что сегодня утром с жадностью пробегая новое сочинение Маркса о Бетховене, я имел удовольствие найти, что &lt;u&gt;еще в одном&lt;/u&gt; предмете встретился с ним во мнении: как я всегда думал, он считает, что последняя часть III Симфонии выражает &lt;u&gt;толпу&lt;/u&gt; народа, народный праздник, где разнообразные группы сменяют одна другую: то простой народ, то военные идут, то женщины, то дети — и все это на фоне какого-то &lt;u&gt;сельского ландшафта&lt;/u&gt;.

Мне кажется, именно такое &lt;u&gt;не-военное, не-героическое, обще народное&lt;/u&gt;, так сказать &lt;u&gt;гражданское&lt;/u&gt; окончание необходимо было этой симфонии, начавшейся ужасами и криками войны. Маркс в особенности указывает на крик сражения:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-15---.jpg|172px|center]]

как на одну из удивительнейших вещей, между тем как Улыбышев всего больше этим скандализировался. Сверх того Улыбышев находит тут какое-то неправильное разрешение, Маркс же находит его самым естественным, &lt;u&gt;шаг за шагом&lt;/u&gt;, а именно:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-16---.jpg|341px|center]]

Но вот что кроме того: Маркс считает чисто &lt;u&gt;игрой&lt;/u&gt; Бетховенского каприза, чисто &lt;u&gt;музыкальною вариациею&lt;/u&gt;, и больше ничего следующие места:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-17---.jpg|474px|center]]

Но не следует-ли скорее принять их за выражение &lt;u&gt;суетни и грациозной болтовни женщин в толпе (№ 1) и шаловливость детей, шныряющих в толпе № 2&lt;/u&gt;). — Прощайте. Конногвардейцы утвердили вчера вечером программу квартетных концертов.

{{right|В. С.}}

Ложа у Л. И. Шестаковой, куда приглашал Стасов Балакирева «на завтра», 19 ноября 1858 г., была опять на представление «Руслана», шедшего во 2-й раз по возобновлении в среду 19 ноября 1858 г.

3-я, так наз. «героическая)) симфония Бетховена, Es-dur (opus 55) первоначально должна была быть посвящена Наполеону I, первому консулу и вождю республиканских войск Франции, но дальнейшие деяния его и события разочаровали Бетховена, и он разорвал заглавный лист с своим первоначальным посвящением и впоследствии посвятил симфонию князю Лобковицу. В последней ее части действительно можно найти картину народного, не-военного, праздника. Написана она Бетховеном в 1802—1804 гг. Проф. Адольф Бернгард Маркс, известный немецкий теоретик и историк музыки (1799—1866) разбирает эту симфонию в своем сочинении „Ludvlg von Beethoven. Sein Leben und Schaffen“, где эти нотные примеры приведены в I томе на стр. 306 и 301 (1 изд. 1859 г.). Улыбышев же говорит о ней в своей книге cBeethoven, ses critiques et ses glossateurs». Как известно, Улыбышев не сочувствовал гениальному новаторству Бетховена и всегда ставил его ниже Моцарта, что вызвало со стороны Серова статьи против него (были напечатаны в «Музыкальном и театральном вестнике» 1852 г. №№ 6, 7 и 8 и перепечатаны в Собрании сочинений Серова в II томе под заглавием: «Письмо к Улыбышеву по случаю толков о Моцарте и Бетховене».

«Конногвардейцы утвердили вчера программу квартетных концертов» — Дм. Вас. Стасов по поводу этих концертов написал нам следующее: «Я был приятелем с В. А. Кологривовым, постоянно у него бывал, и он у меня; у него часто собиралось много музыкантов (ф-пьянисты и инструменталисты оперные); жена его была прекрасная пьянистка. Бывали постоянно Рубинштейн, Пиккель, К. Альбрехт (2-я скр.) Вейкман (альт), Дробит (виолончель, учитель А. Н. Серова), К. Шуберт, Зейферт (оба виолончелисты), Леви, Кросс, etc; играли квартеты; Рубинштейн всегда бывал. В это же время был и др. музыкальный кружок: отец Луи Маурер, капельмейстер Михайловского оркестра (тогда у него был свой оркестр, как и у Александрийского, где был капельмейстером Кажинский), и его сыновья; один Всеволод, другого имени не помню. Мауреры давали цикл квартетов (ев зале Благородного собрания») — точно так же и Леви (в зале Бенардаки); стали давать цикл квартетов: Пиккель, Вей кман, Альбрехт и К. Шуберт, — очень посещаемый. И вот несколько конногвардейцев, из коих мне был хорошо знаком Алекс. Федор. Миркович, обратились ко мне, как близкому человеку и хорошему знакомому с музыкантами, устроить цикл квартетных вечеров; они заранее гарантировали квартетистам известную плату за 4 или 6 вечеров. Квартет состоялся в зале Петропавловской церкви (уг. Невского и Конюшенной) по подписке, с заранее объявленной и отчасти мною составленной, по соглашению с музыкантами, программой. Музыканты были указанные выше мною. А четверо офицеров конной гвардии были: А. Ф. Миркович, Ал-р Алексеевич Киреев, Кавелин и Михалков&quot;.

==== 32. ====

''На конверте:''

Его высокоблагородию Владимиру Васильевичу Стасову.

На Моховой в доме Мелиховой.

{{right|[Четверг] (26 Февр. 1859)

Дорогой Бахинька!}}

Я нездоров и очень желал бы, чтобы Вы пришли сегодня вечером усладить мою скуку. —

У меня имеется квартет Ф. Шуберта (в 4 руки) и еще кое-что его же, чрезвычайно хорошее, чего Вы кажется не знаете. —

Приходите. &lt;u&gt;Мне Вас будет очень приятно видеть&lt;/u&gt;.

{{right|Ваш&lt;br&gt;
М. Балакирев.}}

Четверг.

«Квартет Ф. Шуберта в 4 руки и еще что-то его же чрезвычайно хорошее, чего Вы, кажется, не знаете» — о постоянном желании узнавать неизвестные еще им произведения великих мастеров музыки и о постоянном разбирании этих произведений Балакиревым, Стасовым и всем маленьким кружком, группировавшимся вокруг М. А., уже сказано в комм. к п. № 22.

«Мне будет очень приятно Вас видеть» — фраза, часто говорившаяся и писавшаяся Л. И. Шестаковой в ее записках к друзьям.

==== 33. ====

''На конверте:''

Милию Алексеевичу Балакиреву.

{{right|[1859 г. Вторник.]

Милый Милий!}}

Я воображал видеть Вас вчера в концерте, и очень сожалею, что этого не случилось. Мне нужно и хотелось передать Вам одно &lt;u&gt;приятное-приятное&lt;/u&gt; для меня дело. В воскресенье я показывал «Лира» одному музыканту, — само собой разумеется, что он был в восторге. Все ему было там чудесно: и темы, и работа, и инструментовка, и форма, и гармонические изобретения. Но не в том дело — я думаю, уже все Вам давно говорят это. Но было бог знает как приятно вот что: и он тоже повторил то, что я намеднись говорил: а именно, что Вам больше не у кого и нечему учиться… &quot;Если бы он пришел к Марксу, то Маркс поклонился бы ему низенько и сказал бы: «Мне нечему Вас учить, Вы уже все прошли». —

Скоро ли все заговорят о Вас и остальные мои слова и надежды?

{{right|В. С.}}

Вторник [1859.]

То, что не названный по имени музыкант высказал о совершенно самостоятельно приобретенном Балакиревым пристальной работой над классиками глубоком знании и форм, и гармонии, и инструментовки — это самое высказывал неоднократно Лист, напр. Бородину, по поводу его 2-й симфонии, и всем его сотоварищам, членам так наз. «могучей кучки», напр. по поводу «Парафраз», т. е. ряда пьес, в шутку написанных ими на тему так наз. «собачьего вальса». Лист писал им в своем письме: «В форме шутки (sous forme plaisante), вы создали произведение с серьезным значением. Ваши „Парафразы“ восхищают меня: ничего нет остроумнее ваших 24 варьяций и 14 маленьких пьесок на тему (thème favori obligé) — [приведена тема так наз. собачьего вальса]. Вот, наконец, превосходное сжатое руководство (compendium) науки музыкальной, гармонии, контрапункта, ритмов, фугованного стиля и того, что по-немецки называется „Formlehre“ (наука форм). Я охотно предложу профессорам композиции всех консерваторий Европы и Америки взять ваши „Парафразы“ за практическое руководство при их преподавании».

Но разные малознающие критики и рецензенты и прежде и теперь постоянно охотно распространяются о «невежстве» и «незнании» Балакирева и о дилетантизме в произведениях его и других его товарищей.

==== 34. ====

''На обороте:'' Mилию.

Милий, какая досада, что я Вас не застал! Вчера меня дома не было, и оттого я уже поздно вечером получил Вашу записку. Но у меня и так было назначено увидаться с Вами &lt;u&gt;завтра&lt;/u&gt;, т. е. в пятницу, и напомнить Вам, как мы провели вместе эту самую пятницу в прошлом году. Право мне &lt;u&gt;предосадно&lt;/u&gt;, что Вас не увидел сегодня. Я Вам принес калач и свой старый долг &lt;u&gt;Лира&lt;/u&gt;, но еще третью вещь: только что вышедший первый том Белинского, из которого мне так хотелось &lt;u&gt;первому&lt;/u&gt; прочитать Вам кое-что. Все молодое русское поколение воспитано Белинским, оттого я захотел, чтоб Вы узнали его чудесную, прямую, светлую и сильную натуру. Я его &lt;u&gt;очень&lt;/u&gt; люблю. Авось мы с Вами на нем не разойдемся. Мне это последнее время было довольно хорошего, и тем жальче, что мне не удалось прибавить к этому хорошему часок, проведенный с Вами.

{{right|В. С.}}

I том 1-го издания сочинений Белинского вышел в 1859 г., а спустя немного времени в этом же году и II том. Виссарион Григорьевич Белинский — знаменитый русский критик (р. 1810, ум. 1848). Стасов в своей «Автобиографии», и в письмах, и в разных своих статьях называл Белинского воспитателем и своим и всего своего поколения, в смысле безусловного освобождения от всяких предрассудков, предвзятых понятий и смелого критического отношения к явлениям жизни, литературы и искусства, и в тех же отрывках «Автобиографии» говорит о том, что в «годы учения» никто не оказал на него такого «громадного влияния, как Белинскнй, Генрих Гейне (особенно своим „Салоном“ и рядом писем из Франции) и Дидро».

Трудно решить о какой «пятнице» идет речь и почему в этот день Стасов принес Балакиреву подарки — книжку Белинского, калач, который Балакирев особенно любил всю свою жизнь, и, наконец, «Лир», т. е. экземпляр шекспировской трагедии.

Написано это письмо красным карандашом — вероятно, на столе в передней Балакирева, которого Стасов не застал дома.

==== 35. ====

''На конверте:''

Его высокоблагородию Владимиру Васильевичу Стасову.

На Моховой, дом Мелиховой.

{{right|[Среда 8 апр. 1859]

Драгоценный Бахинька!}}

Будьте милый, придите нынче вечером ко мне, пораньше. Я болен и душевно и телесно, авось Вы будете моим медным змием, я же чувствую какую-то особенную внутреннюю потребность Вас видеть.

{{right|Ваш Милий.}}

Среда.

«Будьте моим медным змием» т. е. «спасителем в бедствии», подобно тому библейскому «медному змию», который по преданию спасал от смерти, грозившей от укуса ядовитых змей.

«Я чувствую какую-то особенную потребность Вас видеть».. Мы уже указали и в предисловии и в комментарии к п. № 13 и говорили в нашей книге «Владимир Стасов» про ту горячую дружескую привязанность, которая тогда связывала М. А. и В. В., о том, как при всякой невзгоде, заболевании, неудаче или, наоборот, в радостные моменты оба они стремились поскорее увидеться, поговорить, искали друг у друга поддержки (особенно Балакирев), и наконец мы указали на постоянно встречающиеся в их письмах выражения и фразы вроде приведенной.

==== 36. ====

''На конверте:''

Его высокоблагородию Владимиру Васильевичу Стасову.

На Моховой, в доме Мелиховой.

{{right|[5 мая 1859.]

рагоценнейший Бахинька!}}

Еще раз напоминаю Вам о четверге, будьте дома. — В последний раз, как мы прогуливались с Вами по Невскому, Вы оставили меня под таким приятным впечатлением, что я был близок к тому, чтобы не сдержать свои слова и в воскресенье дернуть к Вам вместо Толстых. Впрочем у Толстых было довольно весело. — Потомок и предок будущих польских королей играл ту знаменитую фантазию, которую я разбирал у Нат. Ив. — что за фантазия, — просто умора! — Там я сошелся с известным халдейским поэтом &lt;u&gt;Шавченкой&lt;/u&gt;, который коснулся сразу таких струн моего сердца (если только оно у меня обретается), что сделался мне чрезвычайно приятен, до такой степени, что я даже стал подумывать об том, что не прочесть ли мне его вирши? — Кстати, теперь я читаю историю Богдана Хмельницкого &lt;u&gt;Костомарова&lt;/u&gt;. Как хорошо написано. — Как приятно мне читать это, просто наслаждение. Я верно кровожаден и варвар в душе, потому что история казней, которым предавали казаки ясновельможную нацию, оканчивающуюся на ski, радовала мое сердце столько-же, сколько печально действует на меня перечень ужаснейших пыток и притеснений, коим подвергались казаки. — Все это время мне ужасно хотелось бы повидаться с Вами, ибо я еще хочу поговорить с Вами об Караванной улице, и еще много другого, чего в раз и не сообразишь, и не припомнишь. — Вы мне так в последний раз были приятны, что я не мог дождаться четверга, чтобы не написать Вам несколько строк, в коих конечно ничего нет, а все-таки как-то приятно, ибо представляю себе Ваше дикое лицо, нелепый нрав и как бы беседую с Вами.

{{right|Ваш М. Б.}}

Вторник.

Что то летом постигнет мя?

Толстые — это тогдашний президент Академии художеств, известный скульптор и медальер, граф Федор Петрович Толстой и его семья, состоявшая из жены и трех дочерей, из которых Мария Федоровна вышла за скульптора Каменского, а Екатерина Федоровна, вышедшая впоследствии за профессора-окулиста Юнге, оставила «Воспоминания» {(1843—1850) изд. «Сфинкс», Спб].

«Потомок и предок будущих польских королей» — к этим словам на подлиннике рукою В. В. Стасова приписано Антон Контский&quot;. Антон Кентский (1816—1890), известный пианист, написал бывшую тогда в большой моде среди малопросвещенных любителей музыки фантазию «Le réveil du lion» («Пробуждение льва»), каковую все петербургские барышни 50—70-х годов прошлого века считали своим долгом отбарабанивать на фортепиано.

«Шавченкой», т. е. Тарасом Григорьевичем Шевченкой, как произносил эту фамилию все тот же Н. А. Бороздин. Т. Г. Шевченко, знаменитый украинский поэт (1814—1861), автор «Кобзаря». В 1858 г. Шевченко как раз вернулся в Петербург после окончания его ссылки в качестве рядового в Оренбурге.

«Богдан Хмельницкий» Костомарова был напечатан в соч. Костомарова «Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей», отд. II, вып. 5, СПб., 1874.

Н. И. Костомаров, русский историк и писатель (1817—1885). Повидимому, на Караванной жили тогда Анна Федоровна и Павел Михайлович Ковалевские, и кажется, что Балакирев одно время очень увлекался этой молодой женщиной, прекрасной пианисткой. Павел Мих. Ковалевский, поэт, художественный критик и автор ряда талантливых путевых заметок и воспоминаний (1823—1907). О его романе «Итоги жизни» см. выше комм. к п. № 6 и ниже к п. № 50.

==== 37. ====

''На конверте:''

Владимиру Васильевичу Стасову.

На Моховой, в доме Мелиховой.

{{right|[Пятница, 17 июля 1859.]}}

Я опять нездоров и все время дома. Пожалуйста придите сегодня вечером пораньше, да принесите 8-й и 6-й томы «Истории» Соловьева. 7-й и 9-й по просьбе Ник. Вас. возвращаю. — Непременно приходите, мне страшная тоска, хоть сейчас в канаву.

{{right|М. Балакирев.}}

Пятница 17 Июля 59.

Первое издание «Истории» Соловьева выходило между 1851 и 1858 гг. по 1 тому в год, а с 1854 г. уже начали переиздавать: 2-й том в 1854 г., 3-й — в 1857 г. Николаи Васильевич Стасог., старший брат В. В. (1818—1879), был военный, служил в конной артиллерии, а потом был бау-адъютантом в Зимнем дворце, т. е. заведывал всеми перестройками и ремонтом дворца, унаследовав от отца, архитектора, способности и любовь к зодчеству. Как и все братья Стасовы, он очень много читал, особенно по естественной истории, был членом Вольно-экономического общества, а дома, в часы досуга, любил заниматься устройством аквариумов, террариумов, наблюдением над превращением гусениц, над шелковичными червями и т. д.

==== 38. ====

''На конверте:''

Милию Алексеевичу Балакиреву.

{{right|[17 июля 1859.]}}

Любезный Милий, я никакими судьбами не попаду к Вам сегодня, или точнее сказать &lt;u&gt;я не должен&lt;/u&gt; выходить. При этой препроклятой штуке, которая теперь со мной случилась — Вы знаете — я должен непременно хоть по вечерам не трогаться с места и лежать горизонтально, не двигаясь. Особливо мне всего хуже бывает от лестниц, а их Вы знаете и у нас и в Библиотеке — низенькие-ли они. Я вам скажу, что моя болезнь напала на меня так не кстати, как Вы не можете себе вообразить. Чорт знает, как она мне мешает в тысяче вещах. Право я скверно бы сделал, еслиб вечером еще делал движение. — Если Вам будет не особенно трудно, лучше попадите к нам. Завтра утром уезжаем в Парголово, а Вы между тем промнетесь немножко, рассеете и себя и меня. Помните, что Вы еще должны мне Сонату Шумана за мои именины.

{{right|Ваш В. С.}}

Это письмо, как видно из содержания его, написано в тот же лень, как и предыдущее письмо Балакирева, и это подтверждается последними словами письма о том, что Балакирев должен еще [сыграть] сонату Шумана за именины Стасова, бывшие за день перед тем, 15 июля.

«Мы завтра утром уезжаем в Парголово» — т. е. в субботу. — Семья Стасовых в те годы жила летом в Парголове, а братья Стасовы, Николай, Александр, Владимир и Дмитрий, ездили туда каждую субботу и оставались до понедельника. Сообщение с городом тогда было лишь на лошадях, причем из Парголова приходилось иногда ездить на телегах, туда же — в карете, так как дилижанс доходил лишь до 1-го Парголова и ходил редко.

Робертом Шуманом написаны три сонаты: A-moll, g-moll и f-moll. Неизвестно, о которой Стасов напоминает Балакиреву в этом письме.

==== 39. ====

''На конверте:''

Его благородию Милию Алексеевичу Балакиреву.

Между Харламовым и Новоникольским мостом, дом Каменецкого.

{{right|29 Июля 59.}}

Любезный Милий, я уезжаю завтра утром в 8 часов, ворочусь либо в &lt;u&gt;будущую&lt;/u&gt; середу, либо в &lt;u&gt;предбудущий&lt;/u&gt; четверг. Если на будущей неделе будете в наших краях, наведайтесь в Мелиховское заведение. Если же Вам будет некогда или нельзя, то — до свиданья на &lt;u&gt;той&lt;/u&gt; неделе. Пете напишу уже из Пскова. Чем-то Вы меня порадуете при моем возвращении? Все прочее хорошо, но я, как бульдог, держусь зубами за Шумановскую Сонату, которую Вы мне должны еще с 15 Июля. И так, на будущей или предбудущей неделе сделаемте у нас заседание — в зале, в подштанниках.

Вышел на днях 2-й том Белинского. — Считайте его за мною.

{{right|Ваш В. С.}}

Не пришлете ли Вы к пятнице или субботе нотную бумагу для Гусикевского в Мелиховское заведение: наши поедут, то отвезли бы.

О поездках с научной целью Стасова и Горностаева и 1858 и 1859 гг. в Новгород и Псков и о явившихся ее результатом напечатанных работах Стасова см. комм. к. п. № 23.

«Пете напишу», т. е. Бороздину.

А. С. Гуссаковский жил летом в Парголове у Стасовых, поэтому нотную бумагу «наши», т. е. братья Стасовы (Н. В., А. В., Д. В.) и «отвезли бы ему», отправляясь из города на дачу (ср. комм. к. п. jN? 38).

==== 40. ====

''На конверте:''

Его благородию Милию Алексеевичу Балакиреву.

Между Харламовым и Новоникольским мостом, дом Каменецкого.

{{right|27 Ав. четверг,&lt;br&gt;
утро.}}

Любезный Милий, я несколько часов тому назад воротился из Новгорода (а именно вчера вечером) и тороплюсь поскорей написать Вам по двум делам, которые оба меня очень интересуют.

&lt;u&gt;Во-первых&lt;/u&gt;: в одном из писем от Мити, которые пришли в мое отсутствие, он пишет между прочим: &quot;Всякий раз, в последних своих письмах, я позабывал написать курьезную штуку. Скоро по приезде в Лондон, я прочел водной английской газете следующую вещь по случаю концерта Рубинштейна (&lt;u&gt;следует английский текст, который я Вам перевожу здесь,&lt;/u&gt; &lt;u&gt;Mилий&lt;/u&gt;): «Рубинштейн — величайший пьянист, какой только посещал Англию после Листа и Тальберга, он достойный представитель той страны, которая со всяким днем приобретает все более и более значения в музыкальном отношении и которая считает в числе своих исполнителей: Балакирева, другого пиа&gt;-ниста очень высокого достоинства и почти европейской репутации, и скрипачей Венявских, братьев Мауреров, Львова и других»… Митя продолжает потом: «Кто это написал, было бы любопытно знать, но в Англии на это почти нет никакого способа, тем более мне».

&lt;u&gt;Во-вторых&lt;/u&gt;, Милий, у меня до Вас есть просьба: я Вас не увижу эти дни в Петербурге, потому что сегодня &lt;u&gt;весь день&lt;/u&gt; должен быть не дома, а завтра, вероятно, мы уедем в Парголово, в последний раз, так как на будущей неделе наши переезжают в город. В воскресенье Александров день — нельзя-ли Вам в субботу или в воскресенье попасть к нам туда? Я бы Вас звал ехать с нами уже с завтрашнего, но, конечно, Вам и нельзя и некогда. Вы знаете, я люблю Парголово без памяти. Тут я бы &lt;u&gt;простился&lt;/u&gt; с ним, мы бы вместе обежали его в последний раз, взглянули на все, что там есть чудесного, и — были бы вместе несколько хороших часов (я надеюсь хороших, покуда еще не поссорились окончательно); если же Вам уже никак нельзя, или Вы просто не захотите, присылайте мне Гусакевича, которого я привык считать маленьким Вашим эхом, и из которого я начинаю уже ожидать даже и &lt;u&gt;хорошего&lt;/u&gt; человека, как Вы.

Мне так бы хотелось, чтоб последний мой день в Парголове мог выйти совсем хорошим — как, напр., день рождения моей Сони, или, помните, тот вечер в одну субботу, когда мы вместе ушли от Нат. Ив. и долго бродили по Невскому. В Новгороде я еще раз узнал, что для меня (а может быть и для всех то-же самое) одно только и есть настоящее счастье — &lt;u&gt;работать&lt;/u&gt;, т. е. делать то, к чему тянет и к чему способен. Улицы ли мостить, или создавать Гамлета, все равно, смотря по тому, кто мы сами — червяк или Шекспир—но работать, делать, что можешь — вот что одно я признаю на свете. И так, авось увидимся (если дождя не будет).

{{right|Ваш&lt;br&gt;
В. С.}}

О цели поездки в Новгород и Псков см. выше комм. к п. п. No № 23 и 39.

Д. В. Стасов летом 1859 г. сделал большое путешествие по Европе. Из Петербурга он выехал на пароходе вместе с Кавелиным, Катковым, Расселли и др.; в Дрездене был одновременно с М. А. Марко-Вовчок и М. П. Анастасьевой; в Лондоне — вместе с семьей В. А. Соллогуба, Антоном Рубинштейном и Веяявским; познакомился с Герценом и Огаревым (у которых встречался с Н. Г. Чернышевским) и познакомился и очень подружился с Кларой Шуман (см. «Временник Пушкинского дома на 1923 г.» и «Музыкальную летопись» № 3 — «Клара Шуман в России»).

В присланной Д. В. Стасовым в письме к брату выдержке из статьи английской газеты очень интересно отметить, что английский автор ставит имена Балакирева и Рубинштейна как имена почти равноценных русских пианистов. По этому поводу следует указать, что в 50-х годах Балакирев как пианист заставил говорить о себе столько же, как Рубинштейн, и мог рассчитывать сделать подобную же блестящую карьеру виртуоза, но затем главное внимание обратил на дирижирование, и когда в 1870 г. сделал попытку вернуться к концертированию в качестве пианиста (в Нижнем-Новгороде), то не имел прежнего успеха, и это заставило его на многие годы отказаться от публичных выступлений. Лишь в 1890 г. он вновь дал два концерта — оба с благотворительною целью. Полагаем, что удар самолюбию и недовольство собой в связи с материальными невзгодами сыграли не малую роль в том нравственном переломе, который совершился с Балакиревым в начале 70-х годов, заставив его на несколько лет замкнуться от общения с прежними друзьями, а позднее и совершенно отдалиться от некоторых из них.

«В воскресенье — Александров день» — 30 августа был день именин Ал. Вас. Стасова.

Очень курьезно отметить, что Стасов, всегда утверждавший, что «так называемые красоты природы для неге не существуют», на самом деле умел находить прелесть даже в живописных уголках Парголова и Ораниенбаума и очень хотел, чтобы и друг его М. А. оценил их. В позднейшие годы, все так же утверждая, что «красоты природы не для него», он безмерно восхищался величественными видами швейцарских и тирольских гор и в одном из своих писем к Н.Финдейзену (26 июля 1893 г. из Интерлакена) необыкновенно ярко и образно передал это свое восхищение перед Юнгфрау и окружающими ее горами: «А во-вторых скажу, что я Швейцарию давно знаю и сколько времени знаю, столько времени люблю, но никогда еще не бывал в Интерлакене, все не случалось, не туда лежала дорога, но вот наконец попал — и плаваю в беспредельном восторге, когда-нибудь он у меня выразится. У меня и в меня ведь все так крепко западает, как целая сотня гвоздей, вколоченных громадным молотком со всего размаха. Мне часто приходит в голову это великолепное, чудное, беспредельно поэтическое выражение псалма которого-то: „Стрелы твоя унзоша во мне“. Я бы мог эти самые слова сказать, повернувшись лицом к Юнгфрау, горе, которая у меня целый день пред глазами и точно какая-то чудная нарядная бальная красавица в белом шелковом платье „муаре“, с широко распущенным по полу подолом, а другие красивые товарки, только уже не белые, а в зеленых атласных и черных кружевных платьях, только сами пониже ростом и поменее красивые. Те стоят и глядят, как она сияет и блещет. Вот какие стрелы вонзились тут в меня гвоздями и винтами прямо в сердце и засели глубоко на веки…»

О работе, об активном деяний и творчестве — как об единственном настоящем счастья для человека — см. то, что говорит Стасов в п. № 10, а также комм. к этому письму.

==== 41. ====

''На обороте письма:''

Его высокоблагородию Владимиру Васильевичу Стасову.

На Моховой, в доме Мелиховой.

{{right|[Понедельник, 7 сентября 1859.]}}

Жду Вас к себе в Среду вечером. У меня будет Петр и Мусорские. Будет недурно (надобно полагать). Да не забудьте Ваше обещание нарисовать заглавие для &lt;u&gt;Камаринской&lt;/u&gt;. Скоро надобно будет его делать. Я уж корректуры возвратил.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

Если Вам, по свойственной Вам дикости и нелепости нрава Вашего, нельзя будет в среду, то дайте знать и сами назначьте день, только не в субботу.

Понед. 7 Сент. (1859.)

Что l’ami du compositeur?

В те голы, да и позднее, члены балакиревского кружка (и, как указано выше, в особенности М. А. В. и В. В. С.), нередко собирались для того, чтобы вместе читать новые литературные произведения, проигрывать новые или любимые вещи, показывая друг другу свои сочинения — и ни о каких ужинах, выпивках, игре в карты некогда и речи не было. Угощение бывало самое скромное, вроде сандвичей и фруктов к чаю.

«У меня будут Петр и Мусоргские» — т. е. Ник. Алек. Бороздин и братья Модест и Филарет (он же Евгений) Петровичи Мусоргские.

На оригинале письма рукою В. В. Стасова приписано: «Заглавный лист для Камаринской по моей просьбе нарисовал Алексей Максимович Горностаев».

Алексей Максимович Горностаев (1808—1862), академик Академии художеств, известный архитектор, дядя Ивана Ивановича Горностаева и Натальи Ив. Собольщиковой. Стасов высоко ценил его, как художника, ранее других обратившегося к старинному русскому стилю зодчества, и после его смерти посвятил ему очерк, напечатанным в 1889 г. в «Вестнике изящных искусств» (под редакцией А. И. Сомова, выходившем с 18S3 по 889 г.).

«L’ami du соmроsiteur», т. е. друг композитора — этим именем подписался В. П. Энггльгардт на изданных им за границей произведениях Глинки, что дало повод Балакиреву и другим членам его кружка постоянно подтрунивать над этим эпитетом и не раз острить на этот счет (см. ниже письма от 4 и 7 мая 1864 г. и изданные под ред. А. Н. Римского-Корсакова «Письма Мусоргского», особенно №№ 47).

==== 42. ====

''На обороте письма:''

Его высокоблагородию Владимиру Васильевичу Стасову.

На Моховой в доме Мелиховой.

{{right|[Среда. Сентябрь 1859 г.]

Милейший Бахинька.}}

С нетерпением жду завтрашнего дня и напоминаю Вам об нем. Не забудьте же, смотрите. Я Вас жду. Не знаю, что-то будет.

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-18---.jpg|201px|center]]

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

Среда,

(Сент. 1859).

Это письмо, помеченное лишь средой (к чему Стасовым приписано было «сент. 59»), очевидно, было написано в ту самую среду, на которую Балакирев звал к себе Стасова в предыдущем письме от 7 сентября 1859 г., т. е. среда 9 сентября.

Слова «Приди ко мне» и 2 такта музыки — из романса Балакирева, начинавшегося этими словами (на текст Кольцова). Это — один из 12 романсов, изданных Деноткиным в 1859 г. (см. комм. к п. № 8).

==== 43. ====

''На конверте:''

Его благородию Милию Алексеевичу Балакиреву.

Между Харламовым и Новоникольским мостом, дом Каменецкого.

{{right|[Среда, 9 сентября 1859 г.]}}

Милейший Милий, к величайшему удивлению Вашему и моему, сегодня утром оказалось, что я — болен!!!! Был доктор, объявил, что у меня &lt;u&gt;простужена голова&lt;/u&gt;, есть также лихорадка etc., и велел, для начала, просидеть два дня дома. Что потом будет, то неизвестно, но верно то, что сегодня никоими манерами не могу попасть в Вам. Итак, на меня не сердитесь, я не виноват.

{{right|Ваш В. С.}}

Среда.

Мы уже указали выше, что и Балакирев и Стасов были крайне мнительны, будучи от природы чрезвычайно здоровыми людьми, и потому о какой-нибудь простуде, головной боли, даже насморке писали чуть не в трагическом тоне, как и тут: «я болен» и четыре восклицательных знака!!!! — а всего только простуда головы.

==== 44. ====

''На обороте письма:''

Его высокоблагородию Владимиру Васильевичу Стасову.

На Моховой в доме Мелиховой.

{{right|[Воскресенье, 28 сентября 1859 г.]

Милейший Бахинька!}}

Жду Вас к себе в среду, приходите пораньше, у меня будет вся наша работающая компания, т. е. Мусорский и Гуссаковский, может быть и Крылов придет.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

Воскр.

(28 сентября 1859).

«Вся наша работающая компания» — т. е. молодые композиторы, наиболее близкие тогда к Балакиреву, от которых он ожидал многого в будущем, а также Владимир Александрович Крылов известный впоследствии под псевдонимом Александрова, драматург, зять Сергея Петровича Боткина (женатого первым браком на его сестре). Крылов был преподавателем в пансионе, которым тогда заведывали Кюи и его жена; в те годы он, Крылов, нередко переводил стихами и прозой тексты для вокальных произведений, исполнявшихся в концертах, а также писал сценарии и либретто для членов балакиревского кружка; так, повидимому, он был одним из либреттистов для предполагавшейся оперы Балакирева «Жар-птица», но последним не написанной. Крылов написал и для Кюи либретто для его оперы «Сын мандарина».

==== 45. ====

''На конверте:''

Его благородию Милию Алексеевичу Балакиреву.

Между Харламовым и Новоникольским мостом, дом Мелиховой.

{{right|Суббота. [17 октября 1859.]}}

Любезный Милий, если Вам свободно, приходите завтра к нам, и это именно по следующим причинам: 1) я наконец получил заглавный лист для &lt;u&gt;Камаринской&lt;/u&gt;; это такая прелесть, что я просто в восхищении. Но так как листок этот мне нравится, то, вероятно, Вам наверное не понравится, к чему я и приготовляюсь. 2) У нас хотел быть завтра Григорович, и мне было бы приятно, если б Вы немножко посмеялись вместе с нами на разные веселые каррикатуры. Мне так давно уже не случалось смеяться вместе. До свиданья.

{{right|Ваш В. Стасов.}}

17 октября 1859.

Заглавный лист для «Камаринской», изданной Стелловским в 1859 г., нарисован был акварелью А. М. Горностаевым, как было указано выше (комм. к. п. № 41.)

Дмитрий Васильевич Григорович (1822—1899) писатель, автор «Антона Горемыки», «Рыбаков», основатель музея «Общества поощрения художеств», был одарен необыкновенным даром рассказчика и передавал разные наблюдавшиеся им сцены из жизни всевозможных кругов общества, а часто рассказывал и вещи, никогда не бывшие в действительности, но представлял в лицах и подражал голосам и манере говорить друзей и недругов так, что втечение целых вечеров заставлял себя слушать и часто хохотать до упаду. В детстве и юности мы не раз бывали этому свидетелями, когда он бывал в доме у В. В. и Д. В. Стасовых.

==== 46. ====

''На конверте:''

Его благородию Милию Алексеевичу Балакиреву.

Между Харламовым и Новоникольским мостом, дом Каменецкого.

{{right|[23 октября 1859.]

Любезный Милий!}}

Посылаю Вам заглавие &lt;u&gt;Камаринской&lt;/u&gt;, все еще без балалаек. Покажите поскорее Стелловскому и решайте дело так или сяк. Только никоим образом не оставляйте у него рисунка.

{{right|До свиданья.&lt;br&gt;
В. С.}}

23. окт. 59.

По указанию и желанию, высказанному Балакиревым, А. М. Горностаев нарисовал на заглавном листе «Камаринской» балалайки, как инструменты, звук которых слышится в инструментовке этой глинкинской увертюры.

==== 47. ====

''На обороте письма:''

Владимиру Васильевичу Стасову. На Моховой, в доме Мелиховой.

{{right|[Суббота. 7 ноября 1859.]

Милый Бахинька!}}

Я нездоров, у меня что-то такое в горле, в роде воспаления, я сижу дома и имею непреодолимое желание поговорить с Вами.

Приходите завтра вечером ко мне, или лучше приходите тот-час-же после Вашего обеда. Говорить будет об чем. В пятницу я был на вечере у Кологривова, а сегодня утром была 1-я проба увертюры &lt;u&gt;Лира&lt;/u&gt;. — В это немногое время произошло столько курьезного, чего и по годам не дождешься. Да и кроме всего этого, мне просто хочется Вас видеть, как беременные женщины хотят неспелых яблок. — Несмотря на воскресный день, дайте взглянуть на Ваше дикое лицо, тем более, что дома Вы совершенно лишний в этот день, болтовня об акциях и эмансипации Вас не интересует, как и меня же, разве длинный чай? Да и до этого Вы не охотник. — Приходите, а то мне будет очень грустно, скучно, жалко, но несмешно.

{{right|Ваш М. Б.}}

Суббота, 7-е ноября (1859).

Кстати принесли бы мне что-нибудь прочесть или последнюю книжку &lt;u&gt;Русского Вестника&lt;/u&gt; или нот каких новых. —

«1-я проба Лира» — т. е. первая репетиция «Лира», исполненного в университетском концерте.

По воскресениям у братьев Стасовых, как и при жизни их отца, собирались родные и знакомые, одни к обеду, другие вечером, иногда очень многочисленные, и тут можно было и в те времена и впоследствии встретить целый ряд выдающихся людей на всех поприщах искусства, литературы и науки — друзей каждого из 4-х братьев и сестры их Надежды Васильевны. Тут бывали Костомаров, Платон Вас. Павлов, Кавелин, К. К. Арссньев, Борис Утин, Антон Рубинштейн, братья Ламанские — Порфирнй, Владимир и Евгений, Д. В. Григорович, В. П. Гаевский, Штакеншнейдеры, Серов, Венявский, Гункс, Горностаевы, Никольский, Шестакова, Ольхины и т. д. и т. д.

Насмешливые слова о «разговорах об акциях и эмансипации» относятся до актуальных тогда тем, составлявших предмет бесед Александра Вас. Стасова, очень интересовавшегося возникавшими в 50-х и 60-х годах многочисленными акционерными обществами — пароходными, железнодорожными, кредитными, Надежды Васильевны — о женском вопросе или женской «эмансипации» и Дм. Вас. и его друзей — о подготовлявшихся реформах — освобождении крестьян и реформе судебной.

«Приходите, а то мне будет скучно, грустно, жалко, а не смешно» — как бы перефраза слов Лермонтовского стихотворения:

«Все это было бы смешно,

Когда бы не было так грустно».

==== 48. ====

''На конверте:''

Владимиру Васильевичу Стасову

На Моховой, в доме Мелиховой.

{{right|[Воскресенье, 8 ноября 1859.]

Дорогой Бахинька!}}

Вы или не получили моей записки, или Вам действительно нельзя было придти сегодня, о чем очень грущу. — Приходите во вторник вечером, только пораньше, я не приглашаю вас в понед., ибо в этот день у меня будут Гуссаковский со своими сожителями, и мне не дадут вволю наговориться с Вами и налюбоваться на Вашу нелепую фигуру. — Пожалуйста приходите во вторник непременно. — Если бы Вы знали, как мне хочется Вас видеть, то наверное пришли бы.

Больше писать не могу, ибо голова смерть как болит, да и притом того гляди, что впадешь в сентиментальность.

{{right|Ваш Милий.}}

Воскр. 8 ноября [1859].

Балакирев постоянно употребляет как бы ласкательно прилагательное «нелепый», говори то «о нелепом нраве», то о «нелепой фигуре» Стасова; последнее тем более выходит забавно, что Стасов и всегда был очень видный и статный, а в 50-х годах (как напр. во время своего пребывания в Италии) многими назывался красавцем или «стройным красавцем».

==== 49. ====

Суббота, 14 ноября 1859 г.

Сегодняшняя прогулка наша окончательно решила участь моего «Лира». — Увертюра эта никому не может быть посвящена, кроме Вас. Ко мне эта мысль и раньте приходила, да я все боялся, что эта увертюра Вам не понравится. В настоящее время я в каком-то странном расположении, которое испытываю в 1-й раз в жизни. Вы Вашими речами произвели на меня такое же действие, как моя увертюра на Вас. Всю дорогу я ехал в каком-то волнении, внутри было сильнейшее беспокойство, нервы окончательно слабели, к груди что-то подступало, и я чуть-чуть не разревелся. — Причина всего этого была, конечно, не моя музыка, и не та мысль, что в настоящее время я 1-й музыкант в Европе (Признаюсь, быть первым между Листом и Антонами: Контским и Рубинштейном не льстит моему самолюбию) — и не то, что мне монумент поставят, как Вы обещаете, — причина же по моему заключается в том, что между всеми этими вещами Вы как-то незаметно и неуловимо выказали свою чудную художественную натуру, к которой так меня окончательно приковали, что теперь и топорами не отрубишь. —

{{right|Ваш Милий Балакирев.}}

При сем прилагаю Вам 4-х ручную арранжировку, чтобы Вы могли сыграть ее перед концертом с Дмитрием.

В комм. к п. № 20 нами приведен заглавный лист увертюры к «Лиру» с посвящением В. В. Стасову.

Четырехручное переложение увертюры к «Лиру» напечатано было лишь в последний период жизни Балакирева Циммерманом. Очевидно, что для того, чтобы В. В. и Д. В. Стасовы сыграли ее перед концертом, где эта увертюра шла в первый раз, Балакирев послал ее в рукописи.

==== 50. ====

''На конверте:''

Его благородию Мнлию Алексеевичу Балакиреву.

Между Харламовым и Новоникольским мостом, дом Каменецкого.

{{right|18 дек. Пятн.

Милый Милий.}}

Посылаю Вам несколько древних франц. мелодий, IX, X и XIII веков — если эти не годятся, то я сыщу еще другие. Заметьте, что из них: № 1 есть песнь про &lt;u&gt;одно сражение&lt;/u&gt;; № 3 &lt;u&gt;песнь на смерть Карла Великого&lt;/u&gt;; № 4 — &lt;u&gt;Жалоба на смерть абата Гуго;&lt;/u&gt; № 5 — &lt;u&gt;Песня некоего&lt;/u&gt; (довольно знаменитого в то время ученого и богослова) &lt;u&gt;Годескалька&lt;/u&gt;; № 6 — &lt;u&gt;застольная песнь&lt;/u&gt;; № 7 — &lt;u&gt;танец&lt;/u&gt;. Из этого Вы увидите, что я старался набрать Вам образчики разных родов. — Сыскал я Вам также &lt;u&gt;«Сокола князя Ярослава»&lt;/u&gt;, и не посылаю эту книжку здесь только затем, чтоб она не пропала на почте. Если хотите, наведайтесь за нею, она Вас будет ждать в Моховой, но навряд-ли Вам пригодится, потому что кроме глупостей и пошлостей там ничего нет. Впрочем, бог вас знает, может быть, и пригодится. Я воображал, что вчера заглянете ко мне, и потому заготовил Вам все это, но Вы состряпали дело иначе. Я-же не могу сам попасть в это время в &lt;u&gt;начальнические комнатки&lt;/u&gt;, потому что теперь чорт знает на кого похож, бедствую, как самая последняя анафема, и меньше, чем когда-нибудь, гожусь на что бы то ни было. Я все эти дни был занят одним только, единственно интересным для меня вопросом: скоро ли наконец чорт возьмет меня, скоро ли будет конец этому ученью? Помните один наш разговор у Нат. Ив., года два тому назад, в Январе, покуда все там танцовали? Вы, кажется, тогда с удивлением думали: с чего это этот молодец бесится? С жиру, что ли? — Однако это дело иначе, и я только радуюсь за Вас, что Вам никогда не придется попробовать той &lt;u&gt;болезни&lt;/u&gt;, которая меня грызет и от которой не лечатся.

{{right|В. С.}}

Древние французские мелодии:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-19---.jpg|475px|center|]]

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-20---.jpg|460px|center|]]

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-21---.jpg|465px|center]]

Все эти семь древних французских мелодий, очевидно, взяты были Стасовым из соч. Э. Кусмакера (Е. de Coesmaker, t Histoire de l’harmonie du Moyen age&quot;), где они разбираются в III главе, и приведены полностью в виде facsimile во 2-й части, а в переводе на современную нотацию в 3-й части, стр. IV, V, X, XXV.

«Сокол князя Ярослава» — пьеса кн. А. А. Шаховского; полное чрезвычайно курьезное заглавие которой таково:

&lt;center&gt;Сокол князя Ярослава Тверскаго&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;или&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;Суженый на белом коне&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;Русская быль&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;в четырех действиях с песнями, хором, воинскими потехами, танцами, музыкой,&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;играми, борьбой и большим спектаклем, музыка соч. г. Кавосом.&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;Соч. князя А. А. Шаховского.&lt;/center&gt;

1-е представление этой пьесы состоялось 18 октября 1823 года.

«В начальнические комнатки» — см. комм. к п. п. №№ 9 и 22 — т. е. в квартиру тогдашнего непосредственного начальника Стасова по Публичной библиотеке — Вас. Ив. Собольщикова.

«Бедствую как самая последняя анафема» — эти и дальнейшие слова в конце письма относятся к переживаемой тогда Стасовым бурной страсти к одной из знакомых дам, не отвечавшей ему взаимностью.

==== 51. ====

''На конверте:''

Его высокородию Владимиру Васильевичу Стасову.

На Моховой, в доме Мелиховой.

{{right|[23 декабря 1859.]

Милейшее существо!}}

Не видя Вас, всегда хочешь сказать Вам много, видя — забываешь, и потому пользуюсь случаем, чтобы сообщить Вам, что давеча я хотел еще раз Вам сказать, что мне будет крайне обидно, больно, если Вы не подпишете своего имени под статьей об моем &lt;u&gt;«Лире»&lt;/u&gt;, и что за странное упрямство? Для Вас все равно как ни подписываться; было много уже статей под Вашим именем, неужели Вас так трудно еще одну лишнюю подписать полным именем? Для меня же совсем не все равно. Повторяю Вам, что неисполнением этого моего желания Вы меня &lt;u&gt;много&lt;/u&gt; огорчите. — Пришлите с посланным увертюру &lt;u&gt;Лира&lt;/u&gt; в 4 руки — на один вечер.

{{right|Ваш Милий.}}

23 декабря (1859.)

==== 52. ====

''На конверте:''

Его благородию Милию Алексеевичу Балакиреву.

Между Харламовым и Новоникольским м., д. Каменецкого.

{{right|[9 янв. 1860 г.] Суббота утро.}}

Какая досада, Милий, что Вы были вчера без меня! Если б я знал конечно, остался бы дома. Это тем более досадно, что все эти дни я воображал увидеть Вас в библиотеке и передать листик с Бетховенскими темами, которые я наконец-таки откопал. Вы здесь найдете, при этой записке: 1) Темы для увертюры на имя Bach, 2) темы для X симфонии. Он сочинял эти две вещи в самые последние дни своей жизни, и темы набросаны &lt;u&gt;смешанно&lt;/u&gt; в записных его тетрадях. Я списал как есть, со всеми описками в &lt;u&gt;ключах&lt;/u&gt; (в Увертюре).

Но вот другое еще дело: сейчас был у нас Кавелин и объявил, что Митю выбрали членом их общества помощи бедным литераторам, в особенности с целью устроить им концерт. Это будет в посту. У меня сейчас мелькнуло в голове: «Лир» на весь Петербург!!

Что, кабы Вы к посту успели кончить все антракты? Нельзя-ли? Вот бы славно! Теперь же, кажется, Вас снова &lt;u&gt;потянуло&lt;/u&gt; в сочинение. Ведь дело осталось теперь только за &lt;u&gt;двумя&lt;/u&gt; антрактами.

А случай был бы великолепный. Это будет, конечно, такой концерт, на который сбежится весь Петербург. Пусть они Вас тут разом все и узнают.

{{right|В. С.}}

Бог знает, буду я у Кушелева. Кажется нет, потому что Половцева не видал.

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-22---.jpg|481px|center]]

* Пример этот печатаем по первому изданию писем (1917).

Константин Дмитриевич Кавелин (1818—1885), известный писатель-публицист и историк, профессор Петербургского университета. С ним Д. В. Стасов был очень дружен в 50-х годах вплоть до своего ареста в 1861 г., когда эта дружба несколько поколебалась благодаря странному или, вернее, трусливому поведению Кавелина; впоследствии дружеские эти отношения восстановились, но уже несколько изменились. В 1860 г. Кавелин был членом Комитета «Литературного фонда», за год перед тем только что основанного А. В. Дружининым. Д. В. Стасов действительно мог быть полезен этому обществу (не говоря уже о том, что записался в его члены просто потому, что сам много писал тогда в юридических и экономических журналах: «ЖМЮ», «Экономисте» Вернадского, «Морском сборнике», «Экономическом вестнике» и т. д. и был близок с целым рядом писателей и литераторов) по своему постоянному участию в устройстве концертов и со Львовым, и с Фитцтумом, по своей близости и с Кологривовым, и с Рубинштейном, и с квартетистами, и, наконец, в качестве одного из директоров в РМО, для которого весною 1859 г. написал устав, утвержденный во время его поездки за границу летом этого года (о чем Матвей Виельгорский и поспешил ему сообщить, как о том в свою очередь написал ему за границу В. В. Стасов).

Концерт в пользу «Литературного фонда» с «Лиром на весь Петербург» действительно состоялся, но не в 1860 г., а в 1864, по случаю юбилея Шекспира; афиша его сохранилась в архиве Д. В. Стасова. Мы ее приводим ниже (см. п. № 154).

Граф Григорий Андреевич Кушелев-Безбородко (1832—1870), писатель и покровитель мнегих русских писателей (помог Костомарову издать «Памятники древней русской литературы»; издал стихотворения Майкова, повести Полонского, сочинения Мея и т. д.).

Александр Александрович Половцев, товарищ Д. В. Стасова по Училищу правоведения, впоследствии председатель Русского исторического общества.

«Листик с бетховенскими темами, который наконец-таки откопал» — эти темы Стасов нашел в уже цитированной выше книге А. Б. Маркса: «Ludwig van Beethoven. Sein Leben und Schaffen», где о 10-й симфонии и набросках для увертюры на В—А — С—H говорится во II томе, стр. 260—290 (изд. 1859 г.), а нотные примеры эти приведены на стр. 239—290.

==== 53. ====

''На обороте письма:''

Владимиру Васильевичу Стасову.

На Моховой в доме Мелиховой.

{{right|[Среда, 13 января 1860.]}}

Без Вас мне не хотелось играть у Кушелева квартет Шумана, и потому я разными манерами отлынул от этого и отложил до будущего воскресенья, в которое Вы &lt;u&gt;непременно&lt;/u&gt; должны быть, а то для кого-же будет играться бесподобное произведение Шумана? — Уведомьте насчет пятницы. — Почему Вы не пришли в последний концерт? Scherzo Мусоргского очень хороню вышло.

{{right|Ваш Милий.}}

Среда

(13 янв. 1860 г.)

Вероятно, речь идет о квартете Шумана a-moll, который в этом (1860) году исполнялся в квартетном вечере РМО 25 января, и потому очень возможно, что квартетисты, в виде репетиции, играли его у Кушелева.

Scherzo Мусоргского B-dur исполнялось по инициативе Д. В. Стасова, в 7-м концерте РМО первого же сезона этих концертов (1859—1860) 11 января 1860 г. (см. «Музыкальные воспоминания» Д. В. Стасова в tPycc. муз. газете&quot; 1909 г.; «Д. В. Стасов и музыка»; «Музыка и революция», 1928 г., №  ''I;'' «Письма Мусоргского», под редакцией А. Н. Риме ко го-Корсакова (Госиздат, 1930, № 24).

==== 54. ====

''На конверте:''

Милию Алексеевичу Балакиреву.

Между Харламовым и Новоникольским мостом, дом Каменецкого.

{{right|[14 января 1860. Четверг.]}}

Милий, я получил вчера вечером Вашу записку в то время, когда собирался сам Вам писать; но было уже поздно, потому что мы тогда воротились от &lt;u&gt;Собольщиковых&lt;/u&gt;, с рождения Вас. Ив. — Итак, Гришка Вас ждет к себе завтра, в пятницу, часам к &lt;u&gt;четырем&lt;/u&gt;. Но только знайте, что Вам придется плохо, потому что, во-первых, у Вас потребуют увертюру &lt;u&gt;Лира&lt;/u&gt;, а потом еще я и сам собираюсь приставать к Вам, чтобы Вы сыграли то и сё: это и мне нужно, а тоже мне хочется, чтобы напечаталось у Гришки внутри, так что когда она будет уже большая, то могла бы рассказывать своим детям: «когда я была еще маленькая, он к нам изредка ездил и играл у нас вот что и вот что, я с тех пор и знаю эти вещи». Поверьте, это не пустые затеи. Я по себе знаю, как крепко напечатывается то, что слышишь в эти годы; я мог бы сейчас рассказать то, что меня особенно поразило, когда мне было лет 8—9, и что я тогда слышал и видел &lt;u&gt;особенного&lt;/u&gt;. Многое из молодых лет остается на нас самою крупною печатью навсегда.

А все-таки, нельзя ли &lt;u&gt;Лиру&lt;/u&gt; кончиться к посту? Что касается до воскресенья, то я право не знаю. Вы видели, как мне и в прошлый раз хотелось попасть к Кушелеву для шумановского квартета и Вас; но с тех пор ничего не переменилось, т. е. мне хочется столько же, и столько же нельзя. Я все-таки не видел этого прихвостня Половцева, а без &lt;u&gt;интродукции&lt;/u&gt;, кажется, неловко начать эту &lt;u&gt;променаду&lt;/u&gt;. Впрочем, посмотрим. — Но вот еще беда: именно в нынешнее воскресенье рождение Нат. Ив., я должен там обедать, и если я вздумаю уйти, — меня заедят. Но так или сяк, завтра потолкуем.

{{right|В. С.}}

Четверг.

14 Января 60 — на конверте рукой В. В. С.

Это письмо — ответ на предыдущее, как видно из его содержания.

«Гришка» — маленькая дочь В. В. Стасова, Соня, после какой-то детской болезни обстриженная под гребенку, как мальчик. Балакирев написал тогда для маленькой этой девочки, которая — очевидно, под влиянием отца — очень восхищалась «Лиром», несколько строк из музыки к Лиру и подарил ей. Этот автограф ныне хранится в «Стасовском архиве» Пушкинского дома.

О Половцеве — см. комм. к п. № 02.

==== 55. ====

''На обороте письма:''

Милию Алексеичу Балакиреву.

{{right|[1860.]}}

Я был, Милий, сегодня утром с Вас. Ив. Соболь, у Кушелева, как Вы того требовали. — Что ж вышло? — Что прав я, а не Вы. Он меня принял до крайности холодно, почти невнимательно (до чего, впрочем, мне дела нет), и об зове на воскресенье и помину не было. Я по крайней мере рассмотрел его картины, но уж, конечно, не пойду туда в воскресенье, разве что он прислал бы приглашение, чего, кажется, ожидать никак нельзя. Итак, вот видите ли: у меня в самом деле есть тайный инстинкт, который подсказывает мне, куда мне идти &lt;u&gt;следует&lt;/u&gt; или &lt;u&gt;нет&lt;/u&gt;. Поверьте, что, когда нам пора придет расходиться с Нами, я это услышу за сто верст прежде главной минуты, и ждать не заставлю. Итак, мне придется слышать квинтет Шумана не в великолепных барских комнатах, а либо у нас, либо в начальничьих комнатках — решайте сами, где хотите.

{{right|До свиданья.&lt;br&gt;
В. С.}}

Серов прислал еще одно подловатое письмо, в котором меня собственно не трогает, но явно имеет намерение выругать Митю. — Я ему отвечал. Фу, какой подлец!.. Что еще дальше из него будет? Как подумаешь, что всей этой подлости и гадости первая причина — Софья Ник., и что без нее все могло бы быть иначе, и даже для Ал. Ник. надолго отдалилось бы время быть окончательным негодяем.

Впрочем, мне теперь еще не совсем скверно, а когда будет &lt;u&gt;очень&lt;/u&gt;, то пойду лечиться — к Вам.

Как видно, Балакирев советовал Стасову сделать Кушелеву предварительный визит, вероятно, под предлогом осмотра его картинной галереи (впоследствии перешедшей в Академию художеств), или чего-либо подобного.

«Поверьте, что, когда нам пора придет расходиться с Вами, я это услышу за сто верст прежде главной минуты, и ждать не заставлю». — Интересно, что через 4U почти лет Стасов в неизданных письмах к брату говорил о том, что всегда заранее почует, если с кем-нибудь из друзей ему придется разойтись, или если человек этот сам изменится к худшему:

«У меня кажется какой-то анафемский нюх есть за 20 верст, — как у ворона на падаль — на порчу человека, прежде мне сколько-нибудь близкого и дорогого. Я эту порчу никогда не пропускал носом, вечно испытывал ее из очень далека, когда начиналось едва-едва первое пятнышко гнилости, и потом через несколько времени, мои мрачные нанюхиванья оказывались правдой, и человек оказывался подгнивающим и разлагающимся. Возврата никогда не оыло…»

Это он писал как-раз по поводу Балакирева, Серова и других. А в эти ранние годы — и в п. № 9 и в №№ 20 и 23, — как и в этом письме — 1894 г., слышится горькое сетование на «измену» и «изменение» Серова, напр. на то, что «Серов прислал подловатое письмо, в котором имел намерение выругать Митю» (это должно было быть возмездием Д. В. Стасову, как указано выше, за то, что его, Серова, не выбрали ни вице-президентом, ни членом комитета РМО. См. комм. к пп. №№ 9 и 20 о том, какую роль во всех этих печальных событиях между Стасовым и Серовым играло его чрезмерное честолюбие и самолюбие, а также влияние его сестры С. Н. Дютур).

В «начальнических комнатках», т. е. в маленькой казенной квартире начальника В. В. Стасова по Библиотеке, В. И. Собольщикова, часто собирались для игры в 4 и 8 рук, сначала В. В. и Д. В. Стасовы и А. Н. Серов (четвертым пианистом была сама хозяйка Нат. Ив. Собольщикова), а потом — и Балакирев, Кюи и Гуссаковский (см. комм. к пп. №№ 9, 22, 50).

==== 56. ====

Его высокоблагородию М. А. Балакиреву.

В Нижний-Новгород, в конце Большой Покровки, в доме купчихи Латышевой.

{{right|Ораниенбаум, 12 Июня 60.}}

Наконец я Вам пишу, Милий, так поздно — так поздно после Вашего милого, хорошего письма, что Вы, я думаю, даже и бранить-то меня больше не хотите. Впрочем, главный виноватый Ваш любезный Стелловский. Начать с того, что его &lt;u&gt;никогда&lt;/u&gt; нельзя поймать в магазине: уж бог его знает, как он и что он, только его нет там, да и только. Неужели у него так ведется дело круглый год, даже и зимой? Впрочем, не о том теперь речь, а вот о чем: &lt;u&gt;Камаринская&lt;/u&gt; по сих пор (разумеется) не выходила, и бог знает еще, когда выйдет: отчего — это просто секрет. Прошу покорно, после этого, поручить такому молодцу печатание «Руслана». Если он не может расправиться вот уже второй год с маленькой партитуркой &lt;u&gt;Камаринской&lt;/u&gt;, вообразите себе, как он покажет себя расторопным и практичным с огромными, страшными пятью томами! И еще вспомните, что &lt;u&gt;Камаринская&lt;/u&gt; давным давно уже готова, оставалось только выпускать в свет. Нет, он просто тряпка, и с ним дела иметь не должно порядочному человеку. Кроме глупости, ожидать тут нечего. Во-вторых, никакого концерта скрипичного партитурой не выходило и не присылалось сюда — кроме последнего Вьетановского, действительно полученного здесь недавно у Бютнера, и я подозреваю, что тот, кто Вам говорил про Мендельсочовский, просто перепутал. — К Софьи Ивановне я тотчас-же послал по получении Вашего письма, ответ ее прилагаю здесь. Мне, конечно, очень жаль, что он немного запоздает, но по крайней мере крепко радуюсь, что Вам не будет послано от меня того гадкого известия, которое Вы себе вообразили. Она преживехонька, прездоровехонька, и я уверен, что точно так же, как Вы теперь ошиблись, так будете ошибаться и всегда вперед, т. е. что никогда Вам не придется чем-нибудь дорогим или приятным расплачиваться (как Вы уверяете) за то хорошее, что Вам должно приходиться. И с какой стати? С чего это вы берете? Покажите хоть один пример! — Нет, напротив того, я совершенно убежден, что все должно и будет Вам удаваться. Вы крепко идете теперь в гору, а счастье в самом деле точь в точь баба какая-нибудь — так туда и лезет, где сила. Пословица говорит: &lt;u&gt;дуракам счастье&lt;/u&gt;; я с нею решительно не согласен (как и с большею частью пословиц: их называют «мудростью народов» — по-моему, они почти все фальшивые или, по крайней мере, очень не верны): у дураков никогда я не видел никакого другого счастья, кроме дурацкого же, о котором не стоит и минуту задумываться. Точно так и с сильными и слабыми духом: счастье идет только к тому, кто сам его себе устроит и вытянет из воздуха; но зато оно крепко и долго, как ни у кого другого не бывает. Я нисколько не сомневаюсь, что так всегда будет и с Вами. Посмотрите, как все само к Вам полезет, как все само будет к Вам липнуть. Но станемте продолжать о наших делах. Вы, конечно, спросите сейчас-же: ну что Гуссикевич? Вообразите себе, что с Вашего отъезда я видел его всего — 2 раза у нас и один раз, мимоездом, на улице. Он уже не поехал на &lt;u&gt;кондиции&lt;/u&gt;; его дама эта надула, уехала, ни слова не сказавши, так что он решительно сел на мель. Это все мы узнали, когда он попал к нам в первый раз. Он говорил, что ему просто нечем жить; мы, разумеется, сейчас-же звали его к нам на дачу, хоть на все лето; он как-то и почему-то (я уже не знаю) не хотел, или не решался; впрочем, говорил, что приедет, хоть на несколько времени, что это тем более ему удобно, что он теперь намерен жить на море, на судне у Захарьина в Кронштадте, и что следовательно ему из Кронштадта в Ораниенбаум, как рукой подать. Однако же всего этого не случилось, и мы очень долго не имели о нем никакого известия. Раз только мы с Бонжуром, едучи на пароход «Петергофский», встретили его на дрожках с какой-то дамой — кажется, с Захарьиной, — должно быть, приезжали они на минуту из Кронштадта. Наконец вчера (17-го Июня) пришел он вдруг ко мне в библиотеку прощаться, что он завтра, т. е. 19-го (воскр.), уезжает к Захарьиным в деревню, в Тулу; я его было стал уговаривать, чтобы он написал Вам хоть несколько строк: он со всегдашнею своею живостью и &lt;u&gt;удобоподвижностью&lt;/u&gt; ртутною, выхватил из кармана клочек бумаги и карандаш, принялся писать, но через минуту карандаш бросил, бумагу разорвал, и объявил, что теперь у него не то в голове, что ему и некогда, и охоты нет, принялся по-всегдашнему торопиться и наконец удрал, уверяя, что напишет Вам из деревни.

Ну что будет, скажите, пожалуйста, если эта &lt;u&gt;ртуть&lt;/u&gt; в з.... никогда не пройдет у него? Ведь он тогда решительно так и останется &lt;u&gt;недопеченым&lt;/u&gt;, каким мы его видим, всегда и во всем. Спрашивал я его, делает-ли он что нибудь по музыке, — говорит, что мало, что некогда, — а отчего некогда, я так и не добился. Впрочем, говорит, и что теперь главное подумывает делать &lt;u&gt;песнь Маргариты&lt;/u&gt; (на которую однако-же мало надеется) и — «кухню у ведьмы» — ведь эк его куда все тянет!! Несмотря на все свои неподелки, он совершенно спокоен и весел, и нисколько не унывает, кажется. Еще бы, в 18 или 19 лет! Впрочем, хотя я и вдвое его старше, а тоже ничего не унываю и не падаю духом, а признаться, было бы от чего. Я, разумеется, говорю Вам теперь только про свои денежные дела; нынешним летом меня вдруг таким манером приперло со всех сторон, что просто пришло &lt;u&gt;узлом в гузно&lt;/u&gt;. Чорт знает, со всех сторон налезли народы, подай — и непременно, а мне между тем не приходят те деньги, которые должны придти, да и только. Хоть тресни. Признаться, я иной раз крепко бедствовал, и это, кажется, всего крепче вылилось на мое настоящее письмо к Вам: вот сколько времени не мог собраться писать к Вам, а раз начавши, не мог кончить его. Иной раз (и это довольно часто) просто ни к чему охоты нет и немножко руки опускаются, особливо как подумаешь, что будет дальше, как Гришутка вырастет совсем. Тут уже не одни деньги, а многое другое еще встанет поперек горла, так что потом не найдешь себе места. Однако-же вообще говоря, взять в общей сложности дни, — я &lt;u&gt;ничего&lt;/u&gt;, особенно, когда что-нибудь работаешь, — мое настоящее и, кажется, единственное лекарство. — Теперь еще вот о ком: &lt;u&gt;Петра&lt;/u&gt;. Ну, этого так мы и совсем не видим, уже очень давно, и не имеем о нем ровно никакого понятия. Только на прошлой неделе встретили — едет на дрожках, пальтишко развешено за плечами, вроде гусарского ментика — «они очень торопились», и только успели нам закричать, что едут — в тюрьму. Вот решительно все, что мне известно об этом экземпляре. — Последние новости здешние вот еще какие: 30-го Авг. открывают цирк, знаете чем? — &lt;u&gt;«Жизнью за царя»&lt;/u&gt;, а в свой бенефис, осенью, Булахов берет &lt;u&gt;«Руслана»&lt;/u&gt;. Знаете что? В прошлом году, около этого же времени я Вам писал в Нижний Новгород про &lt;u&gt;Руслана&lt;/u&gt; и письмо пропало. Уж не должно-ли и нынешнее письмо пропасть, потому что я опять-таки пишу Вам про &lt;u&gt;Руслана&lt;/u&gt;-же? В самом деле, бог знает, где Вы теперь? Может быть, давно уже выехали из Нижняго, и тогда письмо мое наверное не дойдет до Вас. А я хотел бы, признаться, узнать, как у Вас дела идут с Новосельским. Теперь он в самом деле прекрепко нуждаемся в ком-нибудь, кто-бы ему, как Саулу, заговорил бы и усыпил бы музыкой то, что у него внутри делается. Не знаю, рассказал-ли или расскажет ли он Вам подлую историю своей жены, которая случилась скоро после Вашего отъезда — но только одно Вам могу сказать наверное: Новосельский поступил в первую же минуту и действовал потом так благородно, так благородно, как никто лучше не поступил бы из всех, кого мы только с Вами знаем, и его невозможно не уважать, как &lt;u&gt;отличнейшего&lt;/u&gt; человека. Этот же мерзавец &lt;u&gt;Гаспер&lt;/u&gt; до того был низок, подл, что невозможно себе представить даже и тем, кто прежде знал и подозревал его во всем мерзком, как мы с Вами. Представьте себе, эта негодная баба теперь всякий день по вечерам бывает пьяна с ним и, конечно не подозревает, что он останется с нею только до тех пор, пока вытянет у ней все ее деньги. А мне ее жалко: она, право, славная (по наружности) баба и мне всегда крепко нравилась. Теперь, когда он ее оберет, она наверное сделается либо окончательной…, либо пьяницей, либо — пожалуй — и то и другое вместе. А как Вы думаете — этот негодяй, этот подлец, любезный бывший мой товарищ, ведь он преспокойно и безнаказанно проживет до скончания своего века и умрет у себя в постели, а не на виселице, несмотря на все преступления, которые теперь наделал. Что именно — я когда-нибудь расскажу Вам после: но, само собою разумеется, Вы не должны покуда ни с кем обо всем этом говорить. Итак, Вам выпало нынче на долю — быть помощью, успокоителем одному человеку, в самом деле хорошему, на которого стряслась такая беда и скверность. При вашей всегдашней &lt;u&gt;симпатичности&lt;/u&gt; (помните, это самое первое и самое главное качество вообще славянской и, кажется, в особенности русской натуры). Вам, конечно, это будет не трудно, а добра сделаете много. Наверное потом не раскаетесь, особливо, когда узнаете, как хорошо, благородно и по-джентельменски Новосельский поступил с обоими &lt;u&gt;преступниками&lt;/u&gt; своими. — Помните-ли, Вы и нынешней и прошлой зимой иной раз поминали у нас о некоем &lt;u&gt;Табаровском&lt;/u&gt;, полячке-студенте, который в качестве белокурого нравился между прочим довольно крепко и Софье Ник.? Эти Табаровские — старые знакомые Серовых. Если помните, то, конечно, помните и то, что этот студентишка, не кончивши курса, отправился в Бельгию, в консерваторию к Фетису, чтобы там довести до последнего совершенства свою скрипичную игру. Пробыл там года два, кажется, — разумеется, на казенный счет (его дядя чем-то служил в придворной конторе), писал скрипичные концерты, которые посвящал государыне и проч. и проч. Нынче этот молодец здесь — кажется, с зимы еще. Что же? Наш Алекс. Ник. Серов, говорят, с ума от него сходит, объявил его в своем &lt;u&gt;захолустном журнале&lt;/u&gt; — великим музыкантом, с таким, кажется прибавлением, что его сочинения для скрипки делают чуть ли не переворот в музыке, и даже! — имеют еще более значения, чем последние сочинения Ал. Феод, генерала Львова, как известно, им расхваленные, — мне кажется, еще в Ваше время. Сверх всего этого, Ал. Ник. аккомпанировал ему на ф-п. в его концерте (публичном) весною, но, сказывают, очень скверно. Это меня удивляет, потому-что проаккомпанировать он всегда был мастер. Здесь собираются издавать какой-то художественный журнал: от него я отказался, не надеясь на будущего редактора — какой-то несчастный &lt;u&gt;Герике&lt;/u&gt;, немчура, который ровно ничего ни в чем не понимает, а желает затеять какую-бы то ни было спекуляцию: мне кажется, если б этот журнал у нас не пошел, он тотчас-же заместо его заведет карточную фабрику, а не то накупит лошадей и пустит их в извоз — ему все равно, и потом, мне еще очень подозрителен такой журнал, который хочет писать и о живописи, и скульптуре, и архитектуре, и музыке, и театральном искусстве и о многом еще другом. Оттого я и отказался. Священное писание почти всегда и во всем врет, как не надо хуже, однако-же там есть время от времени кое-какие хорошие фразы, наприм. эта фраза, так славно идущая к нынешнему моему делу: «Блажен муж, иже не иде на совет (т. е. собрание) нечестивых». Я между прочим особенно уважаю Вас за то, что из всех, кого я знаю, Вы едва-ли ни всех больше держитесь и зубами, и руками, и ногами за это правило. Кто постоянно на стороже за собой самим, за другими, за всем, что и как делается, кто хочет во все вглядеться, рассмотреть и разобрать — тут много толку есть, наверное. Но Ал. Никол., с тех пор как родился, еще ни от кого и ни от чего не отказывался, еще ничего и никого сразу не нашел, ничего и никого сразу от себя не оттолкнул — и это понятно, почему: ему ровно ни до кого и ни до чего нет дела, и потому ему все безразлично хорошо, он все одинаково &lt;u&gt;сносит&lt;/u&gt;, до поры до времени, покуда можно также безразлично забывать. Скажите ему: «пойдем в гости». — «Пойдем в гости», отвечает он. — «Останемся дома» — «Останемся дома». — Станем играть в 4 руки — «Пожалуй, станем играть». — Ненужно играть, давай спать. — «Пожалуй, ляжем спать» — «Вот он чудесный человек. — „В самом деле чудесный человек“, — „Нет — негодяй, чорт с ним“. — „Чорт с ним“. Точно так и с музыкой: мне всегда хотелось отдать себе отчет в том или другом сочинении, и он следовал, как перчатка на руке, за всеми моими волнованиями, за всеми моими изгибами. Сколько было так даже с одним Глинкой. И вот про этого-то Глинку, насчет которого у него, кажется, не было своего мнения ни одного дня и ни одного часа, он собирается написать в гадкий художественный журнал (от которого ему и в голову не пришло бы отказаться) — &lt;u&gt;воспоминание о Глинке&lt;/u&gt;. Говорит, что он совершенно готов представить эти свои воспоминания в какой угодно форме — рассказа, сцен, пожалуй хоть повести (это собственные слова). Мне кажется, Вы на меня не станете пенять за все подробности &lt;u&gt;„из нашего Петербургского домашнего быта“&lt;/u&gt;, которые я Вам здесь пишу: ведь если бы Вы были здесь, я непременно говорил бы с Вами про все это же. Неужели же не говорить, потому что много верст между нами?

Чтобы кончить, вот про что я Вам здесь скажу: помните статью Соловьева о религиях славян, про которую мы с Вами толковали в самые последние дни перед Вашим отъездом? Что ж оказалось? Эти удивительные мысли, от которых мы были с Вами в таком восторге» — вовсе не его. Одни из них уже раньше были у Карамзина (что у славян &lt;u&gt;восточных&lt;/u&gt;, т. е. наших русских, не было ни храмов, ни жрецов). Карамзину никогда нельзя перестать удивляться, как он столько &lt;u&gt;понял и сделал&lt;/u&gt; один сам собой, почти без всяких предшественников, без всяких приготовлений; и главное, как это он так вдруг знатно шагнул к серьезной, дельной, отличной истории, которая далеко опережала тогдашнее его время и современников, и шагнул от чего-же — от дурацкой, сентиментальной французско-немецкой литературы своих молодых годов. Если он был не гений, то, по крайней мере, во всяком случае сильнейший талант, — не Костомарову чета! Итак, вот одни из этих главных мыслей Соловьев нашел у Карамзина, а другие — знаете-ли у кого? — У &lt;u&gt;Кавелина&lt;/u&gt;. У Кавелина в самом деле не понапрасну та огромная репутация, которук: мы с Вами не видели на нашем веку. Нынче он все делает пустяки, ударился в ученые и профессора, когда это пристало ему, как корове седло, и бог знает, выберется ли он когда-нибудь на торную дорогу — его дело быть &lt;u&gt;критиком и публицистом&lt;/u&gt;. И вот таким-то и был лет 10—12 тому назад, когда составилась та его репутация, которою он теперь праздно живет. Вообразите себе, что в 1848 году он написал такую вещь — Критику на &lt;u&gt;«Быт русского народа»&lt;/u&gt;, одного какого-то Терещенки, от которой я намеднись так ахнул, как редко на своем веку Вы тоже ничего подобного не знаете. Нам надо прочитать это с Вами вместе. Русский народ, весь его внутренний быт, его, так сказать, &lt;u&gt;анатомия составная&lt;/u&gt;, его кости и мясо разобраны, прощупаны до корней, так что читаешь всю эту мастерскую, талантливую анатомию с восторгом, с увлечением, с жаром, и вместе все время так и тянет поклониться автору в пояс. На такой анатомии сам растешь и крепнешь — надеюсь, что в этом Вы со мной не заспорите и даже теперь, издалека, поверите мне вперед: помните, как едва-ли не всегда оправдывалось и для Вас то, что я &lt;u&gt;крепко&lt;/u&gt; Вам хвалил, как такие вещи, которые должны составлять нам с Вами настоящую, самую настоящую пищу? — Что делает &lt;u&gt;Лир&lt;/u&gt;, что делает концерт? Хотел бы я знать, откуда-то Вы мне напишете? Мне &lt;u&gt;очень&lt;/u&gt; редко удается делать немножко музыки; но когда случалось, не знаю почему, я всего чаще играл для себя вместе с Requiem’ом из &lt;u&gt;Манфреда&lt;/u&gt; — &lt;u&gt;«Веди меня, о ночь»&lt;/u&gt; и среднее славное место из &lt;u&gt;«Селима»&lt;/u&gt;. Как я все это люблю. Вы тоже — мне кажется.

{{right|В. С.}}

Предсказание Стасова насчет того, что ничего нельзя ожидать хорошего, если поручить Стелловскому печатание пятитомных партитур «Руслана» — издателю, который «второй год не может расправиться с маленькой партитурной „Камаринской“, — вполне оправдалось, и после заключения в U61 г. договора между Шестаковой и Стелловским этот последний втечение целых 5 лет вовсе даже и не приступал к печатанию партитур опер Глинки (см. комм. к п. № 1), что и повлекло за собою процесс Шестаковой против него.

Софья Ивановна Эдиэт, хозяйка квартиры в доме Иванова на Вознесенском проспекте, где жил Балакирев. По своей мнительности и нервности, Балакирев, всякий раз как уезжал из Петербурга и долго не получал известий от своих хозяев, или Стасова или Шестаковой, тотчас же впадал в преувеличенные опасения за их здоровье, воображал иногда, что они уже умерли, и только от него друзья это скрывают и т. п. (см. напр. ниже, п. № 81, 86, 87 и 89), а также предавался всевозможным суеверным страхам, вроде того, что потеря палки (см. № 19) принесет ему несчастье, или что всякий успех или счастливое событие в его жизни повлечет за собою расплату в виде горя или какого-нибудь несчастья.

Вас. Вас. Захарьин, нижегородец, как и Балакирев, большой его приятель; он служил во флоте и жил в Кронштадте, а затем был секретарем Новосельского по обществу „Кавказ и Меркурий“. Ему посвящен романс Балакирева „Сон“ (на слова Гейне), а жене его, Авдотье Петровне, — „Песнь золотой рыбки“ та слова Лермонтова).

Бонжур было прозвище Алекс. Вас. Стасова, которого Глинка, кроме того, называл „Саша-красавец“.

Лето 1860 и 1861 г. Стасовы жили в Ораниенбауме, куда тогда ездили из Петербурга на пароходе или в экипаже, так как железной дороги еще не было.

Предсказания Стасова, что „Гусикевич“, т. е. Гуссаковский, останется „недопеченым“), если в нем сознательная сила воли не восторжествует над излишнею нервностью и подвижностью натуры, поддающейся всякому впечатлению, к сожалению, оправдались: Гуссаковский остался „недопеченым“.

„30 августа открывается цир к“… „Жизнью за царя“, т. е. что первым спектаклем в перестроенном из цирка Мариинском театре будет „Жизнь за царя“.

Н. А. Новоссльский (см. комм. к п. № 6). Интересные подробности о нем и кружке, его окружавшем, можно найти (под прозрачными псевдонимами) и автобиографическом романе Павла Михайловича Ковалевского „Итоги жизни“, где кроме его самого (Ковалевского) и будущей жены его Анны Федоровны выведены Плещеев, Достоевский, Петрашевский, Евграф Петрович Ковалевский, Л. И. Беленицына, М. В. Вердеревская-Шиловская и т. д.

Станислав Осипович Табаровский окончил курс Брюссельской консерватории по классу скрипки у Леонара. Вернувшись в Россию, он одно время был председателем Кронштадтского отделения РМО. Из произведений С. О. Тэбаровского хор „Ангел“ для мужских и женских голосов с оркестром, премированный на конкурсе 1876 г., исполнялся в концерте РМО 7 января 1878 г. С семейством Хабаровских была очень дружна семья Серовых; о знакомстве с ним упоминает Глинка в своих „Записках“ под 1842 г. (см. Записки Глинки», период 9, стр. 267).

Тот художественный журнал, который стал издавать Герике, назывался «Искусства» (во множеств, числе), и в нем действительно появились в №№ 1—5 (1860 г.), «Воспоминания» Серова о Глинке.

Следует отметить верную оценку натур Балакирева и Серова, сделанную в нескольких строках Стасовым: один всю жизнь отличался строгой разборчивостью в людях и в произведениях искусства и своей непоколебимостью убеждений, — другой, при всей художественной одаренности своей, постоянно впадал в ошибки при оценке произведений, хвалил завтра то, что сегодня отрицал (напр. Верди) и, наоборот (Глинка), «никогда не умел сказать нет, ни от чего не отказывался».

Ник. Михайлович Карамзин — русский писатель и историк (1766—1826), автор «Писем русского путешественника», «Бедной Лизы» и «Истории Государства Российского».

С. М. Соловьев — см. комм. к п. № 37.

Статья К. Д. Кавелина, о которой упоминает Стасов, была напечатана в 1848 г. в №№ 9—12 «Современника» и перепечатана во II томе Собр. соч. Кавелина

Requiem из музыки Шумана к «Манфреду» Байрона был написан Шуманом в 1848 г., впервые исполнялся в Веймаре в 1852 г.

«Веди меня, о ночь» и «Песнь Селима» — романсы Балакирева (см. комм. к п. № 8), первый на слова Кольцова, второй — Лермонтова.

«Помните, как едва ли не всегда оправдывалось и для Вас то, что я крепко Вам хвалил, как такие вещи, которые составляют для нас с Вами настоящую, самую настоящую пищу»: ср. с тем, что говорится об этом в нашей, книге — «Владимир Стасов» (Ленинград, «Мысль», 1926).

К этому письму было приложено письмо С. И. Эдиет.

==== 57 ====

{{right|СПБ. 18 июля 1860 года.}}

Накануне моих имянин, т. е. 14 Июля, вдруг я увидал на своем столике письмо с вашим почерком, Милий. Как я обрадовался! Однако же вышло потом скверно — оказалось, что письмо совсем не ко мне. Мне ужасно было досадно, и даже — немножко грустновато, что вы не вздумали написать мне ни строчки с самого Мая.

&lt;u&gt;Лизаветы Клементьевненого&lt;/u&gt; письма вашего я вовсе не знаю, нынче наведу справки. По крайней мере, я рад был, что немножко вспомнили вы меня в письме к Людмиле. Да, может быть, мы еще встретимся с вами в Нижнем, — как бы я этого хотел, мы твердо намерены с Ив. Ив. ехать в Августе, но, разумеется, так как дело стало за порохом, то сами еще не знаем, случится ли это впервой или второй половине Августа. — Но я все не то вам говорю; знаете-ли какая главная причина моего нынешнего письма; знаете ли, что мне всего главнее сказать вам? Вы и подозревать не можете. Слушайте, Милий; я 5-го Июля, во вторник, часу в 4-м дня, совсем тонул, у меня уже не было больше голоса, у меня уже сделался в голове удар, я уже начинал терять память, я только видел кругом себя, бог знает какими глазами, что-то такое бесконечное, черную какую-то пропасть со всех сторон; я уже не мог давным давно кричать, только еще левая рука на вершок высовывалась из воды; я думал высунутыми пальцами хоть показать место, где я, если только меня станут, вытаскивать и в то время я решился: если еще одно, последнее усилие и то не поможет, я сейчас же вот сложу руки и пойду ко дну. Но как сейчас помню, что я ни делал, что ни думал, как ни ослабевала голова и память, сильнее всего остального оставалась еще внутри мысль, которая так и долбила: «Неужто я в самом деле вот сейчас утону? Бьлъ не может!» И вообразите: чудеснейший день, солнце на небе, вода озера самая тихая, спокойная, с едва-едва проступавшими рябинками, кругом купаются, шалят и шумят ребятишки, и в нескольких саженях от меня плавает на спине Ив. Ив. Горностаев, который именно оттого, что плавает &lt;u&gt;на спине&lt;/u&gt; и еще ко мне затылком, не видит и не слышит ничего, что со мною делается. Однако же он наконец услыхал крики мальчиков: «тонет, тонет!» или, точнее увидел, что они ему машут с берега самыми необыкновенными жестами, оборотился, стал смотреть, искать меня и, наконец, после нескольких усилий, во время которых я пассивно утягивал его ко дну — вытащил-таки меня на такое место, где не было уже глубоко, но у меня руки и ноги и там не держали, я почти был без чувств, и потому я и тут даже повалился бы в воду и захлебнулся, еслиб наконец меня не выволокли под руки до самого почти берега. Тут я уже очубствовался, откуда взялась сила, и я просто выскочил на берег, принялся бегать взад и вперед; все кругом стоят, кто на берегу, кто в воде — и все молчат. Наконец я совсем пришел в себя; вдруг у меня мелькнуло в голове: «что это я бегаю, зачем это?» Я остановился тогда и с тех пор уже сделался настоящим самим собою. Но от бывшего небольшого удара под водою я весь тот день носил в голове точно камень, много лежал, потом спал, и только уже к следующему дню я поправился. Ну, скажите, Милий, воображали ли Вы себе такие дела? — Из новостей скажу Вам только, что теперь я почти каждую неделю вижу Петру, но обыкновенно только на пароходе. Он ездит всякую неделю к некоему Струбинскому, своему приятелю, и, как приедет в Ораниенбаум, так и пропадет там на все время. В одно из последних путешествий наших вместе, Петра просидел все {{дробь|1|1|2}} часа — знаете с кем? — с Серовым, и тут услыхал от него много курьезного. Меня Серов не переставал ругать, как только мог, и объявил, что намерен напечатать про меня такую статейку, которая просто сотрет меня с лица земли. Про вас же сказал, что он с вами покончил и &lt;u&gt;больше никогда не напишет про вас ни строчки&lt;/u&gt;. Что он в последний раз поступил с вами, &lt;u&gt;как с братом&lt;/u&gt; (по случаю романсов), но вы этого не оценили, не хотели взять руку помощи и дружбы, которую он протягивал вам, и теперь уже он окончательно от вас отступается. Что вообще вы — «дурной господин», и т. д. Можно ожидать, что от таких неприязненных объявлений Серов скоро перейдет и к нападениям, потому что на днях приехала из-за границы Софья Николаевна и, конечно, употребит все возможное, чтоб взболтать эту несчастную жалкую куклу и выпустить на кого только можно. Так или сяк, но я думаю, последнее мое известие вам будет приятно, потому что таким образом вы избавлены от Серовских &lt;u&gt;хвалебных&lt;/u&gt; или &lt;u&gt;ругательных&lt;/u&gt; статей на ваши сочинения (кажется, первого разряда вы особенно боялись и не хотели). Но что же в самом деле ваши сочинения теперь? Неужели взаправду вы все-таки еще не можете еще ничего делать? Это довольно скверно. А каких чудес я ожидал к вашему возвращению! Но ведь дело не уйдет: человеку всего только 22 года!!! — Стелловский, само собою разумеется, и не думает издавать &lt;u&gt;Камаринскую&lt;/u&gt;. Говорят мне, в ответ на мои приставанья, что «не готов еще заглавный лист, — его рисуют». Каков молодец! а?! Мне хотелось вклеить в нынешнее письмецо мое выписку из книги одного гениального человека, которого вы еще не знаете, но места больше нет, да притом же мы успеем наговориться о нем после вашего возвращения. Это &lt;u&gt;Землеведение Азии&lt;/u&gt; Риттера (в прекрасном переводе Семенова). Господин этот столько же гениален, как Гумбольдт, написал в своей книге столько же великие и глубокие вещи, как и тот. Делается какой-то восторг в голове, когда прочитаешь иную страшно-широкую страницу его. Но мы успеем еще поговорить об этом человечке. Право, он столько-же грандиозен, как Глинка в интродукции &lt;u&gt;Руслана&lt;/u&gt;. Вот увидите. Неужто же вы мне ничего больше не напишете? А все-таки где бы вы, по каким бы местам теперь ни ездили и ни ходили, мне все-таки до бесконечности жаль, что вы не видите Ораниенбаума. Что за места — просто прелесть! Сколько видов на море — вот этого у вас так нет. Вы бы, может быть, долго не сдавались, как с Парголовым, а все-таки под конец сдались бы. Знаете-ли: как бы ни было, а крепко люблю я тех, кто туго и как можно позже сдается.

{{right|В. С.}}

Пожалуйста, достаньте себе где-нибудь СПБ &lt;u&gt;Ведомости&lt;/u&gt; 29 Июня, № 142, и прочитайте там статью: &lt;u&gt;«Костомаров как филолог»&lt;/u&gt;, которая наделала здесь много шуму. — &lt;u&gt;Костомаров&lt;/u&gt; после того и нос повесил, так его там обработали. Автор ее (это вам &lt;u&gt;по секрету&lt;/u&gt;) некто Беркгольц, один из отличнейших и солиднейших людей нашей Библиотеки; переводил же с немецкого по его просьбе — я, при чем подсыпал туда {{дробь|1|2}} пуда перцу. Но, говорят, какие-то дрянные народы опять ободрили Костомарова, он опять захотел в моду влезть и приготовил, говорят, какой-то презрительный ответ. А мы его опять примем в штыки. Ему бы уж лучше молчать. — Если вы записали хоть &lt;u&gt;несколько&lt;/u&gt; колокольных звонов, перешлите, пожалуйста. Мне теперь пора бы в печать журнал. Продолжение — можно и после.

Лизавета Клементьевна — Е. К. Сербина, мать дочери В. В. Стасосова (см. комм. к п. № 18).

Статья Серова «Песни и романсы Балакирева» была напечатана в «Музыкальном и театральном вестнике» 1859 г., № 43.

Ив. Ив. — т. е. Иван Иванович Горностаев — см. выше комм. к п. № 20.

О влиянии Софьи Николаевны Дютур на ее брата А. Н. Серова уже указано выше (см. комм. к пп. №№ 9, 29 и 55).

О том, как Стасов любил и ценил тех, кто «не сдавался», кто твердо отстаивал свое мнение или защищал свои убеждения, тоже говорится в нашей книге по поводу споров Стасова с Н. Н. Ге (см. «Владимир Стасов», стр. 477—481).

Н. И. Костомаров — историк (см. комм. к п. № 36).

«Землеведение Азии» (Die Erdkunde Asiens) Карла Риттера в переводе П. П. Семенова (впоследствии Семенова-Тянь-Шанского) вышло в 1856.

==== 58. ====

''На конверте:''

Его высокоблагородию Алексею Константиновичу Балакиреву.

В Нижний Новгород на большой Покровской улице, дом купчихи Латышевой.

Для пересылки Милию Алексеевичу Балакиреву (весьма нужное).

{{right|20 июля 1860 года}}

Только вчера отправил вам письмо, Милий, и снова принимаюсь за новое. Дело в том, что я наконец добыл письмо, написанное Вами к Лизавете Клементьевне, и, следовательно, &lt;u&gt;сейчас-же&lt;/u&gt; справился у доктора Реймера. Бог знает, не многое ли уже и так у Вас переменилось без новых его инструкций — дай &lt;u&gt;бог&lt;/u&gt; — но на всякий случай вот Вам все его слова точь в точь:

1) &lt;u&gt;Он никак&lt;/u&gt; не полагает, чтоб у Вас теперь было или начиналось размягчение мозга, как Вам сказал Ваш знакомый; к этому прибавляет, что даже и та болезнь, которая у Вас есть, &lt;u&gt;очень излечима&lt;/u&gt;, но только переезды для этого не совсем-то удобны. Необходимо было-бы сидеть на одном месте и правильно и постоянно лечиться. Таким образом он ждет Вас к концу августа или началу сентября и ручается, что &lt;u&gt;вылечит Вас&lt;/u&gt;. Так как я его знаю около 30 лет и видел сто опытов его дельности и солидности по ста разным болезням, то верю ему, тем более, что всегда видел, как его уважали и всегда соглашались с ним такие таланты, как Пирогов и Неммерт. — Опять повторяю, он у Вас никакой опасности покуда не замечает и обещается вылечить. Не находит также необходимости Вам ехать за границу.

2) Что касается до боли в животе, ниже пупа, то это боль &lt;u&gt;случайная&lt;/u&gt;, не находящаяся в связи с настоящею Вашею болезнью. Мудрено сказать, что это именно, за несколько сот или тысяч верст, — это должен определить хороший местный доктор, который бы осмотрел и освидетельствовал Вас, — но все-таки Реймер полагает, что это, вероятно, небольшое воспаление, против которого следовало немедленно употребить 20—30 пиявок, а также припарки из льняного семени.

3) Главная-же болезнь у Вас — в &lt;u&gt;спине&lt;/u&gt;, что он и определил сразу. Вы вначале этого не чувствовали, но теперь стали чувствовать, и этим оправдались слова Реймера, с первого же раза сказавшего это. Он не сомневается, что средства, которыми он начал Вас лечить и которыми думает продолжать, непременно помогут Вам. А именно сначала курс Мариенбадской воды, а потом обвязыванье живота и поясницы ежедневно два раза мокрым полотенцем, а сверх того — &lt;u&gt;всякую неделю&lt;/u&gt; поставлением 10 пиявок вдоль всего спинного хребта. (Полотенца не употреблять в тот день, когда ставят пиявки, а также и следующий день.)

4) Купаться при нынешней боли в животе — нельзя, но если бы она прошла совершенно, то можно через недели две после воды Мариенбадской. Вы напрасно думали, что вода в кувшинах могла слишком много испариться (впрочем, на счет купанья теперь инструкция, вероятно, уже запоздала).

5) Голова ваша освободится и не будет &lt;u&gt;замешиваться&lt;/u&gt;, когда Вы станете еженедельно ставить 10 пиявок вдоль хребта спинного и употреблять примочки полотенец на живот.

Вообще, он полагает, что вся болезнь Ваша, если происходит не от излишнего… (в чем я его разуверял, так как, по Вашим словам, Вы никогда не были особенным охотником до баб), то от какого-нибудь застарелого ушиба; иногда такие ушибы совершенно забываются их обладателями, и потом вдруг начинают оказывать свои страшные претензии, открывают свои баттареи болезни и преследования — через 15—20 лет. Мне помнится, Вы раз говорили мне (когда мы шли по набережной Фонтанки вечером от Митрофания, если не ошибаюсь), что действительно Вы крепко были ушиблены в глубокой юности.

Итак, Милий, ничего у Вас покуда нет особенно дурного, особенно опасного. Ворочайтесь сюда, набравшись в путешествии всего хорошего в свою хорошую голову, которую я так люблю, — ворочайтесь, и Вас здесь починят, не так, как чинят старую клячу, беззубую, на которую начинают уже издали поглядывать татары, которые скоро стянут шкуру с ее несчастных осунувшихся костей, а как чинят молодого, нетерпеливого, полного огня и жизни, чудесного арабского жеребца самой благородной крови, который на минутку испортил свою тысячную ногу, запнувшись о какой-нибудь осколок булыжника по дороге, но который вот сейчас же понесется, чудесно и бесподобно, с развевающимся хвостом и гривой, с пышащими огнем ноздрями, и все только ахнут, глядя на него. — Я уж давно ахнул при виде Вас, — скоро-ли и все тоже?

Вот чего я жду поскорее.

Прощайте. Поправляйтесь немножко, чтоб воротиться сюда и поправиться совсем.

{{right|Ваш В. С.}}

В августе Петра уезжает товарищем председателя в какую-то губернию, куда именно — не знаю покуда.

Лизавета Клем. написала Вам странички две благодарности самой искренней за Ваше милое, доброе письмо, но чорт знает куда ее листик запропастился, не могу найти, и потому пошлю на днях, только что отыщу его. Гришка мой Вам кланяется и благодарит: я одного только желаю, чтоб Вы когда-нибудь были &lt;u&gt;нужны&lt;/u&gt; и приятны ему, как его отцу.

Доктор Карл Данилович Реймер (1801—1871) был домашним врачом Стасовых, начиная с 1846 г., когда лечил заболевшую нервным расстройством Над. Вас. Стасову (см. книгу «Надежда Васильевна Стасова», Петербург, 1899. Первоначально была напечатана в «Книжках недели» под заглавием «Воспоминания о моей сестре» в 1896 г.).

Н. Ив. Пирогов, знаменитый хирург, общественный деятель, писатель (1810—1881).

Егор Егорович Бергхольц (или Беркгольц) занимал в Публичной библиотеке нештатную должность и в то же время был библиотекарем в. кн. Елены Павловны (род. в 1822 г., умер в Меране в 1883 г.), большой приятель Стасова.

==== 59. ====

В Нижний Новгород.

Милию Алексеевичу Балакиреву.

На Большой Покровской улице, дом купчихи Латышевой.

{{right|С. Пб, 20 Ав. 60.}}

Пишу Вам, воротившись из Пскова. От этого путешествия я так долго и не отвечал Вам. Вы спрашиваете Митю, получил ли я Ваш &lt;u&gt;Ночной смотр&lt;/u&gt;? Получил, получил, уж давно получил, уже давно был в восторге от этого чудесного подарка. Но, я думаю, Вы и сами знаете, что мне в тысячу раз важнее подарка, дороже Ваше намерение сделать мне что-то приятное. Право, никто на cßeie больше меня не может быть благодарнее за что бы то ни было, что мне хотят сделать хорошего. Это заставляет выходить на свет все, что во мне только есть доброго и мягкого (а, кажется, я не могу жаловаться, чтоб у меня было его слишком в изобилии). Итак, благодарствуйте за все. Мне теперь только бы хотелось всего более, чтоб уже и нынешней зимой Петров пропел этот романс в публике — хоть в свой бенефис. Правда, соседство будет не совсем приятное: Петров дает в свой бенефис знаете что? — &lt;u&gt;Роберта&lt;/u&gt;!! Но так или сяк, где бы мне ни пришлось услышать &lt;u&gt;Hочной смотр&lt;/u&gt;, я больше всего теперь жду там тех таинственных мистических тактов, где разверзается гроб, вдруг настает какая-то волшебная атмосфера, и выходит сам Наполеон. Глинка бог знает какой мастер на эту &lt;u&gt;волшебную атмосферу&lt;/u&gt;, которая вдруг Вас охватит. И всего только каких-нибудь 3—4 такта. Вспомните, по самой середине увертюры «Руслана», в дуэте Фарлафа и Наины — да мало ли где еще! Я знаю еще одного человека, который, кажется, тоже наделает когда-нибудь таких-же чудес. Мне показалось в нынешней Вашей партитуре, что крепкий расчет у Вас был, чтобы оркестр передал это глинкинское &lt;u&gt;волшебство&lt;/u&gt; — удивительно, особливо в моем любимом самом месте. Еще и еще я благодарю последний раз за славный подарок (хотя я получил его порядочно поздно, уже в августе). Вообразите, какая странность: не я, а Вас. Ив. Соболыд. первый угадал, что эта посылка именно от вас. Принесли мне повестку с почты. Вертел я, вертел я ее с руках во все стороны и посылал себя ко всем чертям (перевод с французского: je me suis donné à tous les diables), чтобы понять, откуда мне сие. Кто это и что мне посылает? Просто ума не мог приложить. Уж я даже начинал подумывать, что это сама ее превосходительство генеральша выдумала прислать мне что-нибудь из Крыма или Греции. Несу эту повестку Вас. Ив. для приложения казенной печати. Он только увидел: «о, да это Балакирев», говорит, «шлет Вам ноты». Я спорил, что не может быть. Вот Вам и тайные инстинкты, вот Вам и тайный голос в пользу тех, к кому близок! Что-ж! Может быть, это пророчество, означающее только, что однажды Вы к Собольщикову будете в тысячу раз ближе, чем ко мне. Не смейтесь над моими строками. Я столько на своем веку потерял чудесного, что немудрено было бы наконец потерять и вас — последнего. Впрочем, скверно, что я вдруг сделал модуляцию в этот тон — это только мой сплин, моя вечная болезнь страха и недоверчивость к себе и другим, которая меня грызет еще с тех пор, как я был мальчиком. Теперь уже не переменишься, значит по неволе иной раз нехотя доедешь других. — Дай-ка брошу Вам лучше несколько новостей, наверное интересных. &lt;u&gt;Камаринская&lt;/u&gt; наконец вышла и на днях думаю послать Вам экземпляры. Потом — 1-го сентября открытие нового театра, идет &lt;u&gt;Ж. за царя&lt;/u&gt;, говорят — великолепно поставленная; и для нее и для &lt;u&gt;«Руслана»&lt;/u&gt; все декорации писаны в Берлине, каким-то очень хорошим декоратёром, здешние не могли справиться со всеми своими работами. Но я очень боюсь, что декорации будут хоть и великолепные, да вовсе не русские, значит &lt;u&gt;скверные. «Руслан»&lt;/u&gt; — в бенефис Булдхова. Леониха живет в Ораниенбауме, как и мы; несколько раз бывала у «Матильды», пела хорошие вещи, и, разумеется, мы всячески шпиговали ее, чтоб она хлопотала о том, чтоб поменьше выпускали из &lt;u&gt;Руслана&lt;/u&gt;. Кажется, она твердо решилась петь романс Des-dur &lt;u&gt;весь&lt;/u&gt;. Что если бы удалось еще интродукцию всю, квартет после явления Финна — весь, вот бы тогда торжество! Ах, как я без памяти люблю этот квартет! Что за божество! Ну-тка, а Вы, есть-ли у Вас в натуре эта жилка к такой же &lt;u&gt;религиозной&lt;/u&gt; музыке нашего времени? Если есть, то, конечно, подождем не долго. Скажите, в самом деле, разве этот квартет не религиозная музыка? Тут и робкая просьба от судьбы, и горячее ожидание в будущем, и что-то успокоительное теперешней минуты, ласкающее — что же еще нынче возможно в религии? Знаете-ли что: мне всегда казалось, что именно эта сторона страстного пожелания, ожидание чего-то божественного, какого-то &lt;u&gt;нисшествия&lt;/u&gt; и есть уже в романсе &lt;u&gt;«Приди ко мне»&lt;/u&gt;. — Но когда же наконец услышим мы &lt;u&gt;Руслана&lt;/u&gt; совсем? Или, действительно на веки веков это будет &lt;u&gt;&quot;мно-го-стра-да-тель-ная&lt;/u&gt; (произносите, как M-lle Раден). Ну, теперь дальше. Заставлял я Леониху пробовать Ваш романс &lt;u&gt;«Исступление»&lt;/u&gt;, потому что очень люблю его. Но ее не заставишь никак декламировать его, а не петь нараспев, потом еще тянет его немилосердно, а так как у ней пение такое же &lt;u&gt;грузное&lt;/u&gt;, как и ее купеческое тело, то можете вообразить, как легко с нею ладить. Романс ей нравится (по крайней мере говорит так), только сильно протестует, зачем последние две ноты [[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-23---.jpg|81px|center]]

так &lt;u&gt;отрывочны&lt;/u&gt;, между тем как все предыдущее есть «плавное пение». Я разное толковал ей, — не понимает. &lt;u&gt;П&lt;/u&gt;''&lt;u&gt;е&lt;/u&gt;''&lt;u&gt;тра&lt;/u&gt;, который тут-же бывал при этих всех делах и даже ораторствовал, велит кланяться Вам, но Вы, кажется, теперь бог знает сколько времени не увидите его. В первой половине сентября непременно уедет в Житомир. С ним я не мало смеялся нынешним летом. Это, кажется, дело скверное, что Вы будете лишены его. Но неужели правда, что до декабря Вас здесь не будет? Впрочем, чтож! Может быть это в самом деле Вам в пользу. Я бы именно желал, чтобы &lt;u&gt;Новос[ельский]&lt;/u&gt; так крепко привязался к Вам, чтобы потом не мог никогда и подумать перестать заботиться о Вашей участи. Пусть тогда все уладится, пусть тогда Вам развяжутся руки.

Прощайте, Милий, старайтесь меня не забывать. Ваши письма я много раз перечитываю. У меня теперь так мало хорошего осталось, так постоянно мне скверно, так все у меня не идет.

{{right|В. С.}}

О Нижнем Новгороде нам с Иваном нельзя и думать. Решительно денег нет, а их на путешествие надобно бы много. А тут еще Гриша отправляется в пансион, и сто других разных дел — куда тут путешествие! — Ни о Мусоргском, ни о Гусакевиче не имею ни малейшего понятия.

Вы мне говорите, что нашли русскую минорную гамму

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-24---.jpg|162px|center]]

Но это наводит меня вот на какие соображения. Ведь эта гамма есть ничто иное, как диатоническая минорная гамма древних церковных тонов, начинающаяся с d, a именно

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-25---.jpg|156px|center]]

Это заставляет предполагать (в чем, впрочем, невозможно и сомневаться apriori), что как в церковной, так и в народной музыке у нас должны быть и все прочие 6 (или 7, с повторением 1-го) диатонических тонов или гамм, а именно:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-26---.jpg|415px|center]]

Разумеется, каждая из этих гамм может встретиться перенесенною на совсем другие ступени нашей музыкальной лестницы, что, впрочем, не делает никакой разницы в сущности. Так, наприм., Вы встретили гамму ''d'' перенесенною на ''а'' и т. д. Желаю Вам от всей души узнать прямо на практике, прямо на деле, а не из учебников, всю систему &lt;u&gt;русской&lt;/u&gt; музыки, церковной и народной, точно так, как Вы до сих пор узнали без учебников один из ее членов — одну из ее гамм. Такое узнавание вернее и прочнее, чем то, которое Вы получили бы из книги Маркса или чьей-бы то ни было. Представьте-же себе, — если это дело окончательно дастся Вам в руки в нынешнюю поездку, — представьте себе, с каким новым оружием Вы сюда воротитесь. Вместо двух гамм, которыми владеет новая музыка, C-dur и A-moll (все остальные суть только повторения), вдруг у Вас их будет в руках — целых восемь!! Какой новый источник для мелодий и гармоний! Напишите, пожалуйста, что Вы обо всем этом думаете.

{{right|В. С.}}

«Ночной смотр» Глинки на слова Жуковского был инструментован Балакиревым.

Осип Афанасьевич Петров (1807—1878), оперный певец, бас, первый создатель ролей Сусанина и Руслана (а затем Фарлэфа) н операх Глинки. «Роберт Дьявол», опера Мейербера, поставлена была первый раз в Париже в 1833 г.; в Петербурге в 1834 г. Петров исполнял в ней роль Бертрама — злодея-искусителя, нечто вроде воплощения сатаны.

«Таинственные такты по самой середине увертюры „Руслана“ — это, очевидно, такты 113—171, где на педали валторны струнные берут аккорды пиццикато.

„Романс Des—dur“, т. е. чудесный романс Ратмира — Юна мне жизнь, она мне радость» — из 1 картины V акта «Руслана», был выпущен при постановке «Руслана». При позднейших возобновлениях «Руслана» всегда исполнялся с громадным успехом всеми контральтами и меццосопранами Млриинского театра (Лавровской, Крутиковой, Бичуриной, Долиной, Славиной, Збруевой). Теперешние читатели, вероятно, не знают, что восстановление многих часто гениальнейших NoNo «Руслана»: финала Интродукции со 2-й песнею Баяна (посвященной памяти Пушкина); антракта, трио и квартета III акта; хора «Погибнет» в IV и романса Ратмира в V — является результатом многолетней, убежденной, настойчивой и страстной проповеди в печати именно Стасова — «русланиста», как звали его недруги с Серовым во главе II целый ряд поколений поклонников Глинки мог слышать эти гениальные части «Руслана» в совершеннейшем исполнении, особенно при дирижере Мариинского театра Э. Ф. Направнике. Теперь опять — пропускаются и романс Ратмира и почти все трио III акта, так что Руслан вовсе не успевает «поддаться очарованию волшебных дел Наины», как следует по авторской ремарке, а едва только прийти на сиену, как является Финн и возглашает: «О витязи, коварная Наина успела Вас обманом обольстить, и вы могли в постыдной неге высокий подвиг позабыть». А самый квартет — эта поистине изумительная по красоте музыка — исполняется в каком-то курьерски-быстром темпе («акт, мол, слишком затягивается»). Зато повторяются по 2 и по 3 раза da capo танцы III акта, — самый слабый No из всего «Руслана», про которые сам Глинка пишет: «Таким образом (т. е. по настоянию балетмейстера Титюса) в танцы 3-го действия я должен был ввести несколько пошлых фраз, чтобы легче было танцовать enlevé»…

«M-lle Раден» — Эдита Федоровна Раден, фрейлина в. к. Елены Павловны и помощница ее по разным благотворительным учреждениям. «Много-стра-да-тельная» вместо «многострадальная». «Многострадальная опер а» было заглавие статьи Стасова о «Руслане», переделанное Катковым, вместо ее первоначального заглавия «Мученица нашего времени», при наиеча-тании этой статьи в «Русском вестнике» 1859 г. Этою статьею и открылся ряд статей Стасова за «Руслана» и Глинку (если не считать первого некролога Глинки и биографии, напечатанной там же в 1857 г.).

«Исступление» — романс Балакирева на слова Кольцова: «Духи неба, дайте мне крылья сокола быстрей».

«Петра», т. е Бороздин, служил с конца 1860 по 1864 г. товарищем председателя сначала Вологодской, потом Волынской уголовной и, наконец, Волынской гражданской палаты.

Замечание Стасова о «7 и 8 диатонических гаммах», следовательно и о 7 и 8 ладах, основанных на каждой ступени их в древней церковной и народной музыке, а отсюда опять-таки о необычайных новых возможностях для музыки в будущем, как в мелодии, так и в гармонии — это замечание следует так же отметить, как предвосхитившее на много лет музыкальные понятия наших дней, а для своего времени чрезвычайно смелое. В те же годы Стасов много занимался церковной древней музыкой, собрал очень ценную большую коллекцию, и все свои материалы потом передал Д. В. Разумовскому, что тот и отметил в своей книге «Церковное пение в России», Москва, 1867 (см. также письмо Разумовского к Стасову в «Р. муз. газ.» 1895 г.). А занимаясь тщательным изучением книги А Б. Маркса, Стасов свои общие взгляды на роль «церковных тонов» в современной музыке изложил в статье своей «О некоторых формах нынешней музыки», напечатанной в виде «Письма к Францу Листу в Веймаре и профессору Адольфу Бернгарду Марксу в Берлине» по-немецки в X—IX томе «Neue Zeitschrift für Musik, 1858, №№ 1, 2, 3, 4.

==== 60. ====

Милию Алексеевичу Балакиреву

На Вознесенской, близ Питейной конторы, дом Иванова, квартира № 14.

{{right|15 ноября 1860.}}

Милий, &lt;u&gt;Людмила&lt;/u&gt; поручает звать Вас и Петра на четверг, обедать. Пожалуйста передайте это и Петру, адреса его не знаю. Я был бы очень рал. еслиб &lt;u&gt;Аполлонтий&lt;/u&gt; тоже попал в четверг в нашу компанию: если он будет согласен, приведите его просто с собой -Людмила должна быть благодарна, что к ней водят хороших народов. Если же Вы думаете, что надо ее предварить, напишите мне — и я схожу наперед ей это объявить. Мусоргский прислал вчера просить партитуру &lt;u&gt;Лировских&lt;/u&gt; антрактов: меня не было дома, а теперь послать все еще не могу, потому что &lt;u&gt;Константин&lt;/u&gt; у него еще не бывал, а я не знаю, в чьем доме живет Модест. Напишите, пожалуйста, теперь же, а если дело терпит, то отложим до четверга.

{{right|Ваш&lt;br&gt;
В. С.}}

15 ноября 60 г.

Забыл я намеднись просить Вас об одном очень важном деле: когда ходите по улицам, пожалуйста, замечайте и записывайте &lt;u&gt;крики разносчиков&lt;/u&gt;. Сколько я замечал, они тоже &lt;u&gt;очень древние&lt;/u&gt; и наверное принадлежат к той же системе церковных &lt;u&gt;тонов&lt;/u&gt;, как народные наши песни, церковная музыка одним словом, как все, что только поется и пелось в России.

„Аполлонтий“ — Аполлон Селиверстович Гуссаковский.

Константин — слуга в доме Стасовых — Константин Иванович Воронин, молочный брат Д. В. Стасова, сын старых слуг отца Стасовых, выросший в их доме и потом живший у них со всей своей семьей до самой смерти.

Мнение Стасова о том, что надо изучать крики разносчиков тоже предвосхитило тот интерес к этим своеобразным музыкальным фразам, которые так привлекали многих композиторов, записывавших их и даже включавших их в качестве тем в свои произведения.

==== 61. ====

''На конверте:''

Владимиру Васильевичу Стасову.

На Моховой, дом Мелиховой.

{{right|Понед. 16 янв. 1861}}

Милейший Бах, вчера мне не удалось напомнить Вам об статейке по поводу Симфонии Аполлонтия. Пожалуйста, напишите и, если можно, поскорее. Ему это будет очень приятно и много придаст ему силы для будущих трудов; это его поощрит. — Только в этой статейке Вы не вздумайте распространяться обо мне, как об его руководителе. Пожалуй, можно только вскользь сказать, и помните, чтобы главное было об Аполлонтие. Я все думаю, что Вы слишком пристрастны к моей музыке и в этом случае боюсь, чтобы пристрастие Ваше не помешало бы Вам написать об Аполлонтии так, как бы я желал. — Сегодня видел чрезвычайно приятный сон: будто-бы я познакомился с Шуманом. — Он представился мне очень приятным, физиономии его не помню. Первое я спросил его, говорит ли он по французски; он утвердительно и с приятностью кивнул головою; я начал ему воспевать гимны и говорил ему по франц. что-то в роде след.: „Vous voyez devant vous un musicien russe qui est votre grand adorateur“. Он мне что-то ответил оч[ень] приятное. Потом я его все хотел расспросить подробнее об форме финала его C-dur’ной симфонии. Но он улетучился. Потом я его опять где-то поймал; он мне дал на память свою визитную карточку, только очень измятую; мне хотелось получить автограф его, но опять как-то не удалось. Я опять вспомнил, что надо его расспросить об финале C-dur’ной симфонии, но он, к сожалению, исчез, и я проснулся. Редко видел я такой приятный сон. Вам, как здоровому человеку, конечно, будет это все смешно. Но если бы Ваши нервы были бы так встревожены во сне, так что и на яву чувствовался бы остаток прошедшего удовольствия, так Вы не посмеялись бы над моим сном.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

Не замечаете ли Вы, что последнее время я уж чересчур много пишу к Вам? ''У'' меня иногда является страх, что я Вам надоедаю.

Статьи о симфонии Гуссаковского Стасов не написал (см. п. № 63).

Финал C-dur’ной (2-й) симфонии Шумана, о котором Балакирев думал даже и во сне, — что чрезвычайно показательно для его психического облика, для постоянной работы его мысли в определенном направлении и для его всегдашнего стремления отдать себе сознательный отчет в музыкальных впечатлениях от любимых им произведений, — Финал этой симфонии Шумана действительно отступает совершенно от общепринятой классической формы, не говоря уже о том, что вообще в нем не соблюдена форма рондо или сонаты и что в самом начале две темы чередуются совсем необычно, но затем является 3-я тема, приобретающая совершенно самодовлеющее значение, а в конце возвращение ее уже является лишь для своего рола коды.

==== 62. ====

Mилию Алексеевичу Балакиреву.

На Вознесенской, против винной конторы, дом Иванова.

{{right|[Среда, 18 января 1861.]}}

Милий, не будьте завтра у нас, я совсем зарапортовался и забыл, что в четверг вечером мне &lt;u&gt;нельзя&lt;/u&gt; быть дома. А между тем, мне особенно &lt;u&gt;надобно&lt;/u&gt;, чтобы Вы были у нас в пятницу: &lt;u&gt;идольское&lt;/u&gt; рождение, а как Вы ни говорите, он Вас крепко и любит и уважает. Доставьте-же ему маленькое удовольствие. Будете?

{{right|Ваш&lt;br&gt;
В. С.}}

Среда 18 января [1861]

„Идольское рождение“, т. е. лень рождения Д. В. Стасова, прозванного „идолом“ за пристрастие к нему нескольких знакомых дам (см. комм. к п. № 20) — 20 января — приходилось в 1861 г. на пятницу.

==== 63. ====

''Да конверте:''

Адрес тот же, как на предыдущем письме.

{{right|Четверг утро. [26 янв. 1861.]}}

Милий, я буду отвечать сегодня на вчерашнее Ваше письмо все только: „нет-нет-нет“. Что делать» мне очень хотелось бы противное, но поправить нечем. Не моя тут вина. Еще во Вторник я видел в Библиотеке Ламанского и объявил ему, что Понедельник мне очень неудобен, потому — что опять приходится быть у Собольщиковых (самого Вас. Ив. именины); мне довольно неловко уйти оттуда, тем более, что кончим обедать поздно. Но Вы на это не смотрите: все-таки будьте там с Аполлонтием, проведите отличнейший вечер — если можете; я же постараюсь быть, как только время позволит; если уже никак нельзя будет, то пусть так дело и останется до другого раза: ведь не в последний раз нам придется собираться у Ламанских, даже и нынешней зимой. Скверно было-бы. если б из-за меня еще дольше откладывали &lt;u&gt;сходку&lt;/u&gt; (по университетскому выражению) таких хороших народов. — В Пятницу мы, должно быть, не встретимся у Лиз. Клем.: к моему величайшему удивлению, «Русла н» стоит-таки на афише, несмотря на то, что несколько дней тому назад при Вас-же Петров рассказывал, что у них не было еще ни одной репетиции. Впрочем, Вы, конечно, заметили, что Ратмира поет не &lt;u&gt;Леониха&lt;/u&gt;, а &lt;u&gt;Латышова&lt;/u&gt;. Вот бы хорошее дело Вы сделали, еслиб сходили скорее к &lt;u&gt;Лядову&lt;/u&gt; и заставили его крестом или пестом — играть в театре антракт 3-го акта, убедив его хоть тем, что играли же наконец эту вещь в Рубинштейнских концертах, и не нашли-же ведь столько трудного, как прежде воображали. Но если бояться особенного труда, то когда-же кончится это дурачество, что будут выкидывать из оперы такую важную статью? Если уже поздно для &lt;u&gt;первого&lt;/u&gt; представления, то убедите его хоть для следующих. Но, так или сяк, по случаю &lt;u&gt;«Руслана»&lt;/u&gt; мы в пятницу вместе не будем. Я-же все-таки обедаю и провожу вечер у любезного Гриши-черкешенки, так что, конечно, не придется мне попасть в этот раз в &lt;u&gt;«Руслана»&lt;/u&gt;. Как мне досадно было, что в Понедельник Вы не были в &lt;u&gt;Giuditta&lt;/u&gt;! Верно, Вы забыли, что собирались. Нас позвала в ложу Людмила (это она сделала &lt;u&gt;контр-визит&lt;/u&gt;, так как недавно мы ее брали в свою ложу на Ристори). Нас было всего шестеро, а так как ложи огромные, Вы бы преспокойно и преудобно могли бы сидеть тут с нами. Такая досада, что все выходят такие неподелки, все так не клеится, что должно бы клеиться. Теперь во всю жизнь не увидите &lt;u&gt;Джудитты&lt;/u&gt; и ничего ей подобного, — а чем этому помочь? Хорошо еще, еслиб этот единственный раз засел в Вас покрепче, а то я боюсь, что у Нас, пожалуй, останется воспоминание об &lt;u&gt;одной&lt;/u&gt; только сцене — с Олоферном. Правда, она лучшая, но не все-же в ней заключается, и жаль будет, прекрепко жаль, если все остальное выскользнет у Вас из памяти. — Итак, вот уже Вам два нет от меня: Лам[анский] и Лиз[авета Kл[ементьевна]. Третий будет Вам еще неприятнее. Но сердитесь на меня или нет, а я, кажется, &lt;u&gt;не переменю&lt;/u&gt; третьего своего отрицанья, — не переменю, потому что твердо убежден, что иначе не должно быть. Сначала я колебался, даже довольно долго, как быть? Теперь же совсем решился, и для меня это дело конченное. Это я говорю Вам про статейку об Аполлонтии. &lt;u&gt;Ее не должно быть&lt;/u&gt;. Для кого она? Публике ее не нужно, ее даже никто не заметит, а кто и заметит, то на другой день забудет, потому что она не поддержится, не подкрепится никаким фактом, т. е. никаким концертом, никаким выполнением и прослушиваньем. Значит, для публики мое извещение было-бы все равно, что вот-де в таком то городе живет Бобчинский. Для самого-же Аполлонтия она еще меньше должна быть написана. Он столько еще прочтет про себя в печати, когда у него будет сделано больше и гораздо важнейшего, что теперь нечего беспокоиться о ничтожной печатной конфетке. По моему убеждению, он теперь должен быть счастлив, чтоб Вы &lt;u&gt;одни&lt;/u&gt; его одобрили, и больше никто. Вы ему должны быть лучшая награда. Надо, чтоб о прочем он и не думал. А потом еще, мне противна пошлая роль расхваливающего приятеля, готового писать по заказу или по просьбе. Знаете-ли что, мне кажется даже, что хотя все, что я говорю тут, будет против первоначальных Ваших мыслей, но Вы со мной согласитесь. А, признаться, мне это было бы до крайности приятно.

В заключение скажу Вам, что вчера вечером я еще раз убедился в том, до какой степени я не годен для того, чтоб быть &lt;u&gt;в гостях&lt;/u&gt;. Был я вчера у кн. Гагарина (вице-презид. Академии), там было много народу. Смотрели мы разные фотографии (огромные, отличные, интересные), толковали мы-было много разных профессоров, а все-таки поехал я домой, точно будто я сделал какую-то гадость, так скверно, противно и мерзко было внутри. Право, мне кажется, мне не было бы сквернее, еслиб я поймал себя в . . . . Что за пакость эти вечера, где все подлы, все врут и притворяются от первой ноты до последней, где никому нет ни малейшего дела до всех остальных, где, еслиб можно, так каждый так бы и плюнул на всех прочих, и однакоже говорят один с другим так мило, так ласково, с таким вниманием и душевностью. Меня еще больше бесило то, что я принужден был смотреть и слушать, как эта скотина Леви ломался, представлял маленького великого человека и играл всякого рода свое свинство, которым приводил в восхищенье почтеннейшее общество. Вообразите, что я наконец отдохнул — знаете на ком? на Микешине, — он все-таки умнее и лучше остальных, каков ни есть. Вот что значит молодость и нынешнее, &lt;u&gt;наше&lt;/u&gt; поколение. А то, все эти остальные, это просто ужас, мертвечина, от которой так и ложатся пуды льда и всякой противности. Был тут и Григорович, внутренно всех презирающий, и однакоже тут-же расстилавшийся, — особенно перед дамами. Фу, какой противный!

{{right|До свиданья&lt;br&gt;
В. С.}}

Ламанский — в данном случае из 4 братьев Ламанских (Порфирия, Сергея, Втадимира и Евгения), с которыми были близки и Стасов и Балакирев, надо подразумевать Владимира Ивановича (1833—1914 г.), профессора СПб. университета, слависта, впоследствии академика.

Антракт к 3-му акту «Руслана» исполнялся, по настоянию Д. В. Стасова, в 1-й раз в 6-м концерте РМО сезона 1860—61 г. — 21 января J 861 г., равно как и романс Ратмирa Des-dur (пела Н. Г. Зубинская).

«Giudillа», т. е. Юдифь, трагедия Джакометти, в которой главную роль играла гастролировавшая тогда в Петербурге знаменитая итальянская трагическая артистка Аделаида Ристори (1821—1906). Эта трагедия и игра в ней великой артистки, повидимому, возбудили в А. Н. Серове желание написать оперу на этот же сюжет, что и привело его к созданию его первой оперы.

Князь Григорий Григорьевич Гагарин (1810—1893), живописец, архитектор, археолог и историк искусств, был вице-президентом Академии художеств.

Карл Леви (1823—1883), пианист и салонный композитор.

Дмитрий Васильевич Григорович, писатель. Очевидно, в этот вечор Стасов был не в духе, потому что неодобрительно отзывался даже о тех самых рассказах, о которых так сочувственно говорил в своем письме от 17 октября 1859 г. (№ 45). Впрочем, надо сказать, что Стасов все-таки верно подметил и характеризовал всегдашнюю манеру Григоровича — несколько льстивую по адресу всякого своего собеседника и уменье ко всем подлаживаться.

Мих. Осипович Микешин (1836—1896), скульптор, автор памятников Тысячелетию России, Екатерине II и др. Стасов, так сочувственно о нем тут отзывающийся, как о представителе молодого поколения, впоследствии не высоко ценил его как художника и о его памятниках отзывался и устно и в печати довольно презрительно (напр., в статьях о памятнике Тысячелетию России в «Русск. вестн.», 1^59 и 1860 гг.).

==== 64. ====

''На обороте письма:''

Владимиру Васильевичу Стасову.

{{right|29 Янв. 1861}}

Милый Бах! Очень сожалею, что Вы даром вчера прокатились в Питейные страны; я принимал все меры, чтобы предупредить это, но было уже поздно. — Сегодня я не могу быть у Вас, ибо буду в ложе Людм. Ив. слушать избитую Лядовым оперу &lt;u&gt;«Руслан»&lt;/u&gt;, и Вам советую тоже придти в № 15 бель-этажа с левой стороны.

{{right|Ваш Милий Б.}}

В «Питейные страны», т. е. к Балакиреву, жившему с осени 1860 по осень 1861 г. на Вознесенском проспекте между Садовой и Фонтанкой «против Питейной конторы», т. с. против Управления питейными или акцизными сборами, в ломе № 14 (ср. адреса писем к нему от 15 ноября 1860 и 18 января 1861 г.).

«Избитую Лядовым опер у», т. с. что тогдашний дирижер русской оперы Конст. Ник. Лядов (1820—1868) очень небрежно и нехудожественно дирижировал «Русланом».

==== 65. ====

{{right|[10 февраля 1851.]}}

Пожалуйста, уведомьте меня, когда назначен концерт в Му-зык. Общ.; говорят, скоро, и якобы C-dur’ная симфония Шумана там пойдет. Прошу Вас уведомить меня об этом, потому что не надеюсь с Вами скоро увидаться; по воскресеньям мне у Вас по большей части скучно (кроме последнего), потому чересчур много народов и мне не дают решительно Вами пользоваться. — Теперь же мне и в другой день нельзя придти, потому что очень занимаюсь &lt;u&gt;Шествием Лира&lt;/u&gt;, которое подвигается уже на бумаге. Я оттуда наигрывал кое-что Аполлонтию; он пришел в восторг, и объявил, что это будет сильнее &lt;u&gt;Увертюры и Антрактов&lt;/u&gt;. — Не знаю, что будет, только я приложу все меры, чтобы Вас пронять. Так до-свиданья. Покуда не кончу Шествия, ни ногой из дому.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

10 февраля 1861. Питер.

Как я буду рад, когда удастся мне окончить последнюю вещь для &lt;u&gt;Лира&lt;/u&gt;. Тогда &lt;u&gt;баста&lt;/u&gt;! &lt;u&gt;Лир&lt;/u&gt; сделан, и можно будет приняться за концерт.

Я все смотрю на Ваш портрет и стараюсь лучше писать. — Там немножко и Вы будете: я всегда находил в Вас большое родство с Лиром. У Вас такая же прямая, высокая и дикая (девственная) натура.

«Шествие» из музыкальных NoNo к Лиру — музыка, сопровождающая торжественное шествие придворных и дам, а затем и самого Лира в первом действии трагедии, после слов Глостера: «Король идет».

«Я все смотрю на Ваш портрет и стараюсь писать лучше» — мы уже указали в комм. к п. № 28, что невольно при чтении этих слов напрашивается сравнение с письмом Мусоргского от 19 октября 1875 г.

Концерт РМО, в котором исполнялась C-dur’ная симфония (2-я) Шумана, состоялся 18 февраля 1861 г. (8-й концерт этого сезона).

==== 66. ====

''На конверте:''

Милию Алексеевичу Балакиреву.

Нa Вознесенской, против Винной конторы, дом Иванова.

{{right|Понедельник 13-го февраля 1861 г.}}

Вчера вечером Аполлонтий заходил к нам, по дороге к Реймеру, и, конечно, я заставил его играть, что он запомнил из entrat’ы &lt;u&gt;Лира&lt;/u&gt;. Чудесно!!! Когда-то я все услышу? Жаль только, если для нутра пьесы только и будет, что эта &lt;u&gt;entrata&lt;/u&gt;. Верно, у Вас внутри сидит еще много материала про Лира: что, кабы из остаточков, обрезочков скроить еще какую-нибудь шапочку или жилеточку, куда-нибудь внутри драмы? Жаль, тысячу раз жаль будет, если Вы теперь так-таки лавочку и закроете. — Теперь станемте толковать про другие дела. Антон, правда, в Москве, но возвращается завтра, и таким образом будет дирижировать в субботу Шумановскую 2-ю симфонию. Далее: нельзя ли Вам написать сейчас же Мусоргскому письмецо, чтоб он немедленно отправлялся к Марье, становился перед ней на колена, плакал, рвал на себе волосы, . . . . . делал, что ему угодно, только заставил бы ее &lt;u&gt;крестом или пестом&lt;/u&gt; призвать Лядова и принудить его давать третий антракт &lt;u&gt;Руслана&lt;/u&gt;. Кажется, это единственное средство наладить наконец дело — пора наконец, когда-же оно придет в порядок? Левониха выздоровела, на этой или будущей неделе снова примутся трепать &lt;u&gt;Руслана&lt;/u&gt; в борделеобразном Мариинском театре (я его так называю потому, что его выстроили чорт знает на какие сотни тысяч в том подлом архитектурном стиле, в котором строили в прошлом веке, во Франции, спальни и дворцы всяких королевских любовниц). То-то было бы торжество, еслиб вдруг наконец Лядов в театре принужден был давать даже и 3-й антракт! Я видел вчера Людмилу, и она зовет нас обоих к себе в ложу на первое же представление &lt;u&gt;Руслана&lt;/u&gt; с Левонихой. Признаюсь, это мне довольно крепко претит, в виде нахлебника ходить по чужим даровым ложам, — однако же на этот раз я это еще сделаю. Потом еще, Людмила дала мне написанный Вами контракт для Стелловского, об издании &lt;u&gt;Руслана, Холмского и Жизни за царя&lt;/u&gt;. Я нахожу, что этот проект не совсем достаточен и не совсем удовлетворителен. Подожду, чтобы Ваши родины кончились, чтоб Вы совсем &lt;u&gt;опростались&lt;/u&gt;, и тогда станемте толковать, как-бы этот контракт состряпать поосновательнее. — Теперь принимаюсь за дело, которое все эти дни меня до бесконечности интересовало, и из-за которого я взял большой лист бумаги, чтобы писать Вам нынче. Не так-то давно Вас крепко соблазнила &lt;u&gt;морская симфония&lt;/u&gt; Антона, и из недавнего разговора с Вами я увидал, что сюжет этот не на одну только минуту согрел и распалил Вас, а в самом деле крепко засел внутри, как гвоздь. Мне кажется, что &lt;u&gt;Лиром&lt;/u&gt; и еще двумя-тремя вещами Вы навсегда распрощаетесь с общей европейской музыкой и скоро уже перейдете окончательно к тому делу, для которого родились на свет: музыка русская, новая, великая, неслыханная, невиданная, еще &lt;u&gt;новее&lt;/u&gt; по формам (а главное по содержанию), чем та, которую у нас &lt;u&gt;затеял ко всеобщему скандалу Глинка&lt;/u&gt;. Если так, то и гвоздь, который у Вас засел от Рубинштейна, должен поворотить однажды в русскую &lt;u&gt;водную&lt;/u&gt; мифологию. Представьте себе мою радость, я на-днях по нечаянности напал на русский сюжет, со всеми подробностями, которых Вам нужно. Это сказка в стихах, едва-ли не единственная в своем роде, про Новгородского гостя (купца) &lt;u&gt;Садко&lt;/u&gt;. Я не говорю, чтоб Вам нужно было непременно сделать эту самую сказку в виде симфонии — такая глупость мне вовсе не приходила в голову, — но утверждаю и знаю наверное, что если когда-нибудь Вам пришлось бы делать ту симфонию, про которую Вы мне рассказывали, моя сказка дает Вам туда превосходнейшие подробности. Слушайте, в чем: Едет на корабле Садко, с огромными сокровищами, нагруженными на других 30 кораблях — целый русский флот, с русскими новгородскими язычниками. Все корабли «что соколы летят», вдруг корабль самого Садко стал посреди моря, как вкопанный. Тогда велел Садко своим людям писать жеребья и метать в море, чей потонет — тот и есть вина гнева богов, того человека и спихнуть в море. Садко написал свой жребий на пуху, — и он вдруг тонет, прочие все всплыли. Велел он потом опять метать в море жеребья, — чей всплывет, тот и покажет виноватого. Метнули жребий — всплыл жребий Садкин, даром он был булатный. Тогда понял Садко, что ему быть брошену в море:

«Я Сад-Садко, знаю-ведаю,

Бегаю по морю 12 лет,

Тому царю заморскому

Не платил я дани-пошлины

И в то сине море Хвалынское

Хлеба с солью не опускивал —

По меня смерть пришла».

Он одевается в богатое платье, берет &lt;u&gt;гусли звончатые&lt;/u&gt; (видите-ли, каков музыкальный характер нашего племени: воины идут на войну — с гуслями, купцы идут на смерть с гуслями, — так было прежде, так продолжается и до сих пор, перед нашими глазами: сваи вколачивают с песнью; якорь тянут с песнью, солдаты на штурм идут с песнью; мне кажется, если у нас будет революция и будут людей вешать или четвертовать — они и тогда будут петь). Но дальше: Ушли разом из виду все корабли, самого Садку понесло к берегу, к острову:

«Пошел Садко подле синя моря.

Нашел он избу великую,

А избу великую во все дерево,

Нашел он двери — и в избу пошел.

И лежит на лавке царь морской:

«А и гой еси ты, богатый гость!

А что душа радела (т. е. чего душа желала), того бог мне дал,

И ждал Садку 12 лет,

А ныне Садко головой пришел:

Поиграй, Садко, в гусли ты звончаты».

И стал Садко царя тешити:

Заиграл Садко в гусли звончаты:

А и царь морской зачал скакать, зачал плясать

И того Садку, гостя богатого,

Напоил питьями разными.

И развалился Садко, и пьян он стал,

И уснул Садко купец, богатый гость;

А во сне пришел святитель Николай к нему,

Говорит ему таковы речи:

«Гой, еси ты, Садко купец, богатый гость!

А рви ты свои струны золоты,

И бросай ты гусли звончаты,

Расплясался у тебя царь Морской:

А сине море всколебалося,

А и быстры реки разливалися,

Топят много бусы-корабли,

Топят души напрасные

Того народу православного».

А и тут Садко купец, богатый гость,

Изорвал он струны златы,

И бросает гусли звончаты;

Перестал царь морской скакать и плясать:

Утихло море синее.

Утихли реки быстрые…

В конце сказки Садко женится на одной из 30 дочерей морского царя, просыпается в Новгороде, и корабли его возвращаются, перед его глазами, по Волхову. Я пропустил множество подробностей и удержал одно только главное содержание, которое, надеюсь, крепко понравится вам. Помните-ли, я нападал на «песнь матроса», эту казенщину, это общее место, которое сует к себе в музыку всякий пошляк. Эти «песни какого-то матроса, пастуха, земледельца» и т. д. у Фелисьен Давида, у Вагнера, у Гайдна и т. д. — просто нестерпимые пошлости. То-ли дело (для Andante) Садко, играющий на золотых гуслях в избе у Морского царя и распаляющий его до бешеной бури! Ведь это был-бы pendant к Орфею Глука, только с совершенно другим сюжетом и — в русском складе. Кто хочет приниматься за русское искусство, за русскую древнюю жизнь, должен прежде всего выкинуть из головы желание отыскать у нас что-нибудь похожее на греческий Олимп, на греческие божества, Нептунов и т. д. У нас все другое, совершенно другой склад, другая обстановка, другие лица, другой фон, другой пейзаж. Нептун — и изба! Нептун — и пляска морского царя! Нептун — охотник до гусляной музыки! Как все это не похоже на греческие нравы, как все это противоречит &lt;u&gt;привычкам и вкусам европейской публики&lt;/u&gt;, значит и нашей, обезьянской! А между тем, какие новые, свежие, колоритные, сочные темы. Какие картины русской природы на острову у морского царя, какие темы древнего язычества, древнего богослужения, древней нашей жизни сначала на корабле, а потом на свадебном пиру, составленном из людей и из божеств. И наконец, в самом заключении — картинка древнего Новгорода с Волховом, — все это, кажется, — мы чудесные! — Но, в заключение, скажу Вам еще мое убеждение еще раз: не знаю, кто это сделает, Вы ли, или кто другой (жаль, если не наша русская школа!), &lt;u&gt;симфония должна перестать быть составленною из 4 частей&lt;/u&gt;, как се выдумали 100 лет назад Гайдн и Моцарт Что за 4 части? Пришло им время сойти со сцены, точно так, как и симметрическому, параллельному устройству внутри каждой из них. Прогнали со света школьную форму &lt;u&gt;од, речей, изложения, хрий&lt;/u&gt; и т. д. Должно прогнать 1-ю и 2-ю тему, Durchführung или Mittelsatz и прочую схоластику. Будущая форма музыки, то &lt;u&gt;бесформие&lt;/u&gt;, которое уже во всей 2-й Мессе.

{{right|В. С.}}

Entrata Лира (она же Шествие), т. е. написанная Балакиревым музыка, сопровождающая выход Лира на сцену в I акте шекспировской трагедии.

«Антон в Москве, но вернется дирижировать 2-й симфонией Шумана», т. е. что Антон Григорьевич Рубинштейн вернется из Москвы и т. д.

«Марья» — это в данном случае Марья Васильевна Шиловскаи, певица-любительница. К. Н. Лядов нередко дирижировал в ее подмосковном имении домашними оперными представлениями, в которых главную роль.играла сама хозяйка; благодаря этому К. Н. Лядов был с нею в дружеских отношениях, и она могла повлиять на него в вопросе об исполнении пропускавшегося прежде антракта перед 3-м действием «Руслана» «То-то было б торжество, если бы Лядов в театре принужден был дать и 3-й антракт Руслана», говорит Стасов, так как до тех пор этот антракт исполнен был всего единственный раз в концерте РМО (см. комм. к п. No G3). Мусоргский же этим летом 1861 г. как раз гостил у М. В. Шиловской в Глебове, и Балакирев видимо опасался, как бы он не попался в сети очаровательной хозяйки (см. письма Мусоргского и особенно №№ 13, 28, 29 и комм. к ним).

«1-е представление» «Руслана» с «Левонихой» — т. е. что при возобновлении «Руслана» в этом сезоне Леонова будет петь роль Ратмира.

«Контракт со Стелловским, написанный Вами об издании «Руслана», «Xолмского» и «Жизни за царя» — это был первый проект того договора Шестаковой со Стелловским, о котором мы говорили в комм. к. п. № 1 и который подписан был лишь в октябре 1861 г.

«Морская симфония Антона» — т. е. C-dur’ная симфония «Океан» (ор. 42) Антона Григорьевича Рубинштейна. Написана она была в 1854 г. (впервой редакции), а исполнялась в 1-й раз в концерте в Большом театре в Петербурге 11 марта 1859 г.

Во второй половине этого письма останавливает внимание первое зарождение в мысли Стасова той программы музыкального произведения на сюжет «Садко» для «русской симфонии», которую он предлагает Балакиреву, но на которую позднее Римский-Корсаков написал свою увертюру (или симфоническую поэму), а многие подробности которой: новгородский старинный быт, «картина древнего Новгорода», Волхов, «свадебный пир с людьми и божествами», жену Садко и т. д. &quot;Стасов еще позднее «внушил» Корсакову, когда тот писал на тот же сюжет свою «оперу-былину» (см. «Предисловие» к «Письмам Римского-Корсакова и В. В. Стасова» и самые эти письма, «Русская мысль», 1910 г.).

Затем надо отметить предсказание, что Балакирев будет основателем новой русской музыкальной школы, родоначальником которой «ко всеобщему скандалу», т. е. вопреки мнению всех рутинеров, явился Глинка.

Наконец, — и это, может быть, самое интересное, — предсказание Стасова о том, как музыка в будущем, совершенно так же как литература, которая освободилась от всяких «хрий, од, речей и изложений», освободится от уз прописных форм и станет «бесформенной», — вполне свободной.

==== 67. ====

''На конверте:''

Владимиру Васильевичу Стасову. На Моховой, в доме Мелиховой.

{{right|Вторник, 14 Февраля. 12-го половина (ночь). 1861.}}

Сейчас кончил я &lt;u&gt;Шествие&lt;/u&gt;. Остается только оркестровать. Это уж легко. Как я рад, Вы не поверите. Теперь уж баста с &lt;u&gt;Лиром&lt;/u&gt; возиться. Вы говорите, чтобы еще что-нибудь туда сделать, да уж нечего, и наконец все, что было у меня в голове для &lt;u&gt;Лира&lt;/u&gt;, все истратилось на &lt;u&gt;Шествие&lt;/u&gt;. Как я рад, что его кончил, и вместе с тем жаль, что уж об &lt;u&gt;Лире&lt;/u&gt; не придется больше думать. (Из странных противоречий я устроен.) У меня голова как-то ослабела, мозг горит, ноги холодны, как лед, какая-то нервичная дрожь овладела мной. Вчера я думал до такой степени (сочинял Шествие), что был момент, что мне показалось, что я схожу с ума. — Если увидите Реймера, треплите его за бока, чтобы поосновательнее меня лечил, а то я начинаю в самом деле бояться, как бы не пришлось мне не написать ни &lt;u&gt;Саула&lt;/u&gt;, ни Русскую Симфонию.

Я к нему, впрочем, на-днях пойду, а Вы хорошо сделаете, если его потреплете.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

«Шествие» из «Лира» — см. комм. к предыдущему письму. Доктор К. Д. Реймер — см. комм. к п. № 58.

==== 68. ====

''На обороте письма:''

Обычный адрес.

{{right|16 Февраля 1861 г.}}

Милейшее существо! Приходите, пожалуйста, ко мне сегодня, в Четверг, вечером. Я буду дома; у меня будет только Аполлонтий с Мустафой и с тем молодым человеком, который при Вас был у них. Да еще будет Мусоргский, с которым мне хочется Вам сыграть &lt;u&gt;Шествие&lt;/u&gt;, которое я считаю выше антрактов, но не выше Увертюры, как находит Аполлонтий, что мне сказал и Кюи. — &lt;u&gt;Пожалуйста приходите&lt;/u&gt;, очень, очень Вас прошу. — Как пообедаете, так и отправляйтесь ко мне. Это и выйдет в 6 часов. —

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

«Аполлонтий», т. е. Аполлон С. Гуссаковскнй.

«Мустафа» — Александр Петрович Арссньев, с которым Балакирев был очень близок в те годы. На его слова написан романс Балакирева &quot;Баркаролла, а ему посвящен романс «Еврейская мелодия» (на слова Байрона «Душа моя мрачна»).

Письма Балакирева к нему были напечатаны в «Русской муз. газете», № 41 1910 г.

==== 69. ====

''На обороте письма:''

Обычный адрес.

{{right|19-го Февраля (1861 г.) 12-й час ночи.}}

Не сердитесь, Бахинька, что я не был у Вас сегодня вечером. — Мне нельзя было. Давали &lt;u&gt;Жизнь за царя&lt;/u&gt;, которую я еще не видал с новыми декорациями, и если бы не пошел, то, вероятно и не увидал быдо конца Апреля. Колоколами я недоволен, прежде были лучше. — С каждым годом сюжет делается несовременнее и противнее.

Не забудьте, завтра мы у Ламанских. Там будет Мусоргский, и мы будем играть &lt;u&gt;Шествие из Лира&lt;/u&gt;.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

Очень интересно отметить то радикальное направление Балакирева в те годы, которое заставило его говорить, что «сюжет „Ж. з. ц.“ с каждым годом делается несовременнее и противнее». См. также то, что говорится по этому по воду в письмах №№ 69, 79.

О братьях Ламанских: профессоре Владимире Ивановиче, Евгении Ивановиче, впоследствии известном финансисте, и Порфирии Ивановиче см. выше комм. к. п. № 63.

==== 70. ====

''На конверте:''

Милию Алексеевичу Балакиреву.

На Вознесенской, против Винной Конторы, дом Иванова.

{{right|1 Марта.}}

Жду Вас, Милий, с Аполлонтием в Пятницу у Лиз. Клем. Не писал я Вам до сих пор, потому что все ждал отдельных оттисков своей статьи о Рубинштейне. Нет, не несут, канальи. Кажется, их вовсе и не будет. Видно, просто забыли, что они обещали, и не отпечатали их. Не мог тоже я достать в Библиотеке и ЛЬ Северной Пчелы, — кто-то его затаскал бог знает куда. Однако обещали достать его на Пятницу. Тем лучше, тогда я сам прочитаю Вам статью. — Но Вы просто не поняли, на что я писал эту статью, если советуете мне не посылать ее никуда и раздать знакомым. Что Вы, Христос с Вами? Разве это какое-нибудь художественное произведение, которое должно сделать удовольствие тому или другому человеку между моими знакомыми-* Или, может быть, Вы думаете, что я писал для того, чтоб критически доказать, что «Антон» нелеп и не умеет писать статей. Действительно, тогда мне не приходилось бы &lt;u&gt;раздавать&lt;/u&gt; свою статью тем, кто принадлежит к Антонову полку. Но дело совсем не состоит ни в том, ни в другом. Меня вовсе не интересует, хорошо или нет пишет Рубинштейн, и для того, чтоб доказывать его нелепости, я не взял бы на себя труда даже помакнуть перо в чернильницу. — Нет, дело в том, что Антон затевает, из &lt;u&gt;ревности к России&lt;/u&gt; и из тупоумия, такую штуку, которая, по моему разумению, должна отозваться страшным вредом. Мне хочется — если только есть еще какая-нибудь возможность — помешать этому, или хоть заставить призадуматься тех, которые прилежными муравьями хлопочут и стараются потащить бревно, которое указала рука гениального маэстра. Мне надо, чтобы весь этот дурацкий рубинштейновский полк &lt;u&gt;Одоевских, Елен Павловн&lt;/u&gt; и т. д. по крайней мере хоть знал, в чем дело. Я думаю, они газет не читают, и даже ничего не слышат про них ни от кого. Значит, я должен им послать по оттиску статьи — если только мне их дадут.

{{right|В. С.}}

Ну, кончено с Румянцовским Музеем. Его &lt;u&gt;везут в Москву&lt;/u&gt;, есть уже и Высочайшее повеление!!! Что тут станешь делать?! Нет такой подлости, нет такой мерзости, которую бы не выдумали и не выполнили у нас. Тут хоть об стену разбей себе лоб, ничего не сделаешь. Остается мне еще одно: плюнуть на все и послать подробную статью. Но тогда — прощайте, потому-что в первый-же день &lt;u&gt;все высшее начальство&lt;/u&gt; узнает, что писал Герцену — я, и в Петербурге не оставят.

«Лизавета Клементьевна» — Е. К. Сербина; см. комм. к. п. № 57.

Статья Стасова «против Рубинштейна» — это была его статья «Консерватории в России», напечатанная в (Северной пчеле&quot; 1861 г., № 45. В вопросе о пользе и необходимости завести в России консерватории — высшие музыкальные училища, дающие теоретическое и техническое профессиональное музыкальное образование молодежи — В. В. Стасов расходился со своим братом, Д. В., который вместе с Рубинштейном хлопотал об основании консерватории и написал для нее первый ее устав (см. выше комм. к п. № 20).

Об истории перенесения Румянцовского музея в Москву из дома Румянцова, завещанного им Петербургу «На пользу благого просвещения», перенесения, совершенного против определенно выраженной воли жертвователя, — Стасов рассказал впоследствии на страницах «Русской старины» (1881). А во время возникновения самого проекта перенести эту собственность Петербурга в Москву Стасов вел деятельную агитацию против этого начинания своего собственного прямого начальства барона M. A Корфа (бывшего одновременно и директором ПБ и директором Румялцовского музея на Галерной) По инициативе Стасова целая группа ученых — в числе их В. И. Ламанский, И. И. Срезневский, В. Г. Солнцев, Востоков и др. — поместили в газетах печатный протест. Однако после рассмотрения этого вопроса в Государственном совете (куда Стасов тоже подавал записку о незаконности этого дела) последовало «высочайшее» повеление о перенесении музея в Москву, а Стасов чуть было не разошелся с Корфом, до тех пор очень к нему благоволившим. Вскоре однако хорошие отношения между ними опять восстановились, хотя Стасов высказал своему начальнику с полной откровенностью свое мнение обо всем этом деле (см. Собр. соч. Стасова, т. III, стр. 1887: «Румянцовский музей, история его перевода из Петербурга в Москву в 1860—61 годы»).

==== 71. ====

''На обороте письма:''

Обычный адрес.

{{right|6 Марта 1861 г.}}

Дело наше, кажется, идет на лад. Я теперь сижу у Аполлонтия и толкую с его товарищами. Они придумали хорошую вещь. Сходка будет объявлена не от одного Аполлонтия, а от нескольких лиц. — Студенты мне говорят, что Воскобойников имеет &lt;u&gt;сильное влияние&lt;/u&gt; на большой круг студентов; кажется, Вы с ним хороши. Если да, то будет очень хорошо, если Вы с ним об этом поговорите.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

На оригинале письма рукою Стасова приписано карандашом: «Сходка Университетская для протеста против переноса Румянцовского музея» (см. комм. к предыдущему письму).

==== 72. ====

''На конверте:''

обычный адрес.

{{right|Воскресенье, 12 Марта [1861 г.]}}

Вот, Милий, стихи Майкова. Что-то Вы про них скажете? Очень будет жаль, если они Вам не пригодятся. Живописных элементов в них много: какое разнообразие — и колдунья, и невеста, и грек, и турки, и суда, идущие вдали по морю, и птицы кровожадные. Что же касается до приведения &lt;u&gt;чужих слов&lt;/u&gt;, то их, во-первых, очень не много, всего одна умирающая прерывистая фраза, а во-вторых, мало-ли где в музыке случаются &lt;u&gt;рассказы за других&lt;/u&gt;. В балладе Финна и в Голове гораздо их больше. Но дело все-таки не в доказательствах и не в примерах, а только в том, годится вам этот сюжет или нет. Если да, я буду очень рад. Конечно, жаль, что гречанка ни слова не говорит в конце, нет от нее ни звука, ни движения — но, быть может, для музыки именно-то &lt;u&gt;всего и свойственнее&lt;/u&gt; выразить в двух местах (во 2-й строфе, и в конце романса) ее &lt;u&gt;оцепенение&lt;/u&gt;, ее &lt;u&gt;омертвение&lt;/u&gt;. Кажется, ни одно другое искусство к этому не способно столько, сколько музыка. Тут слов Гречанки этой не нужно.

{{right|В. С.}}

''На обороте:''

P. S. Однако-же в чьем-же концерте в нынешнем посту споют Ваше &lt;u&gt;«В 12 часов по ночам»&lt;/u&gt;? Пожалуйста, не позабудьте. Время идет, потом будет поздно. Я не знаю, будет концерт Петрова, или нет? Или нельзя-ли к Дючю?

&lt;center&gt;ГАДАНИЕ.&lt;/center&gt;

Египтянка, как царица,

Вся в червонцах, в жемчугах,

Сыплет зелье на жаровню,

С заклинаньем на устах.

Перед ней, бела как мрамор,

Дева юная стоит…

Египтянка побледнела,

Смотрит в тьму и говорит:

«Вижу дикое поморье:

«Слышу стук мечей стальных;

«Бьется юноша красавец,

«Бьется против семерых.

«Он упал, они бежали…

«К синю морю он ползет…

«Мимо идут бригантины,

«Он им машет и зовет:

«Передайте Казандони,

«Что идет Вели-паша»…

«Идут мимо бригантины,

«Не внимая, не спеша…

«Он исходит алой кровью,

«Холодеет… лишь один

«Томный взор следит за бегом

«Уходящих бригантин…

«А над ним уж реют чайки

«Все-то ниже и смелей

«И не сводит взгляда ворон

«С потухающих очей.

А. Майков.

Переписанное Стасовым на обороте письма стихотворение Майкова очевидно предлагалось Балакиреву как текст для баллады или романса.

«Ваше „В 12 часов по ночам“, т. е. инструментованный Балакиревым „Ночной смотр“ Глинки.

„К Дючю“, т. е. к О. И. Дютшу, композитору и дирижеру, автору оперы „Кроатка“, дирижировавшему в те годы иногда концертами, дававшимися в Большом театре, где Дютш состоял с 1852 г. „вторым капельмейстером, хормейстером и органистом“ итальянской оперы.

==== 73. ====

''На конверте:''

Обычный адрес.

{{right|[21 марта 1861 г.]}}

Милий, нынче всякий раз, что меня что-нибудь поразит, затронет до самой глубины, я прежде всего подумаю — об Вас. Теперь это сделалось у меня какою-то необходимостью, потребностью, — я всякий раз непременно должен тотчас же выполнить свою жажду. Было время, когда я весь жил &lt;u&gt;порывами&lt;/u&gt;, из них состоял, теперь не то уж время, все прошло, и я уже самый счастливый человек, когда во мне является — хоть бог знает как редко — что-нибудь похожее на меня прежнего. Как я Вам благодарен! Мне кажется, еслиб не Вы теперь были у меня, у меня бы не было и нынешних редких минут настоящей жизни. Вот и теперь, мне понадобилось сейчас же писать Вам, потому что сейчас только убедился в одном — у нас одним &lt;u&gt;настоящим&lt;/u&gt; человеком больше!!. И кто же, — человек, на которого мы до сих пор смотрели с недоверием, чуть не с насмешкой, — это тот молодой поп, Вадим Кельсиев, который теперь в Лондоне у Герцена. Да, видно не даром полюбил его со страстью Герцен. Видно, не могут любить ничтожества те люди, у которых внутри настоящее божество-талант! Все мы подсмеивались над Вадимом, когда он (в прошлом году, кажется) напечатал свой несчастный перевод первых книг библии. Все сказали: пустой, ничтожный человек. И что за претензия ребяческая браться за громадное дело, с которым не в состоянии совладать. Но для меня сегодня утром все перевернулось. Вадим один из самых значительных людей русских теперешнего времени. Я хочу только, чтоб поскорее прочитать Вам те 40 страниц, которые он напечатал заместо предисловия перед &lt;u&gt;„Сборником о раскольниках“&lt;/u&gt;. Там нет ни герценского пламенного таланта, ни какой обольстительности художественной формы. Все просто и спокойно. Но и в простой спокойной форме может лежать сила мысли, которая увлечет всякого, кто способен чувствовать всю эту мысль. Для меня в этой статье Вадим точно рудокоп, который вдруг разворотил золотую жилу из-под целых гор грязи, навоза и всякой наносной дряни. Вообразите себе новый, совершенно новый взгляд на русскую &lt;u&gt;натуру&lt;/u&gt;, значит и на русскую историю, ответы на многое, чего мы с Вами добиваемся, об чем много раз думали и говорили. И при обозрении старой русской истории опять, еще раз выплыл светлым, лучшим куском России — наш любезный Новгород, который мы с Вами инстинктивно так давно любим и к которому нет (и, кажется, никогда не будет) симпатии у Ламанского. Там мы находим опять-таки, и с новой точки зрения, все, что было самого умного, талантливого, душевного, стремящегося вперед, своеобразного в древней России, точно так, как в проклятой царской Москве — все, что было самого нелепого, ограниченного тупого, болотного и деспотического. Какое это сумашествие лежит на нашей истории и наших историках, что они не покажут всей бездонной пропасти, которая лежит между свежим, молодым, полуязыческим, вольным, необузданным до дикости юношею Новгородом и дрянною расползающеюся старухою Москвою, беззубою, бездарною, раболепною холопкой и ханжею!!! Я не могу рассказать Вам теперь все, что есть чудесного, бесподобного в 40 страницах Вадима, но я тысячу раз уже видел, что что меня &lt;u&gt;сильно&lt;/u&gt; — &lt;u&gt;сильно&lt;/u&gt; поразит, то выйдет и для Вас великим и великолепным, — оттого я убежден, что и для Вас будут значительны, как бог знает что, те минуты, когда в Вас перельются с печатных страниц новые, светлые мысли Вадима, — но покуда вот Вам несколько полных, важнейших выводов, взятых мною из разных мест кельсиевого предисловия: Сочиненья раскольников не служат ни к чести их ума и учености, ни к чести их нравственности. И, несмотря на все это, мы не можем не согласиться в справедливости и разумности того, что они требуют. Мы видим в самом существовании раскола великий залог будущего развития России»… — «В расколе заключаются необыкновенно чистые политические начала. Эти начала запутаны и затерты в догматах, высказаны неясно, не бросаются в глаза, но все-таки раскол держится их и надеется рано или поздно осуществить. В русском народе ни одно начало не высказалось точно — катехизисами, символами веры — у нас всегда были безотчетные стремления, которых мы не умели высказать, но за которые умели страдать»… «В расколе наш народ является с совершенно новой стороны, до сих пор мало кому известной и оставшейся в незаслуженном презрении».

Но не думайте, что все 40 страниц у Вадима — посвящены &lt;u&gt;философии истории&lt;/u&gt;, широкому историческому взгляду на прежнюю и на будущую Россию. В предисловии своем мало ли он о чем &lt;u&gt;должен&lt;/u&gt; был говорить; то, что меня поразило, что и вас поразит, не больше, как несколько десятков строк, и если бы выбрать и поставить все вместе, вышло бы, может, в его страницы {{дробь|1|1|2}}. Чтож! Я надеюсь, что от этого Ваше ожидание не охладеет (я так боюсь уже наперед, что хотел бы застраховать вас от какого бы то ни было &lt;u&gt;неудовлетворения&lt;/u&gt;). Не сами ли вы знаете, как немного &lt;u&gt;самого сильного, самого главного, самого поразительного&lt;/u&gt; в каждом сочинении? Остальное — все равно, что листья, сучки и ветки кругом цветка, — ноги, руки, плечи и шея под головой. Но как сильно, как великолепно это немногое! Какой свет настает в голове после этих строк, как иначе смотришь и на всю прежнюю массу народа нашего, которая лежит какою-то темною, непроницаемою громадою в наших русских историях; здесь мы в первый раз узнаем, что «раскол заявил при самом рождении своем, что и правительство и церковь должны быть народны», и то и другое у нас до &lt;u&gt;последней ниточки не народны&lt;/u&gt;: как в языческое, так и в христианское время &lt;u&gt;настоящая&lt;/u&gt; Россия по духу и натуре была — демократическая, вечно распадавшаяся на миллионы частей, семейств и уголков, и Феофилакт Тверской, один из попов елизаветинского времени, думал сказать насмешку над расколом, а вместо того нарисовал вернейший &lt;u&gt;портрет&lt;/u&gt; не только раскола, но и сущности русского религиозного духа, этими словами: «у раскольников что мужик — то вера, что баба — то устав». Да, именно распадение на свои особенные кружки — сущность русских религиозных потребностей, и как нашему народу противно подчинение одному деспотическому началу в деле верования, так в политическом деле ему совершенно &lt;u&gt;антипатично&lt;/u&gt; одно общее монархическое начало. Никто быть может не сделал такого &lt;u&gt;бесчестия&lt;/u&gt; нашему народу, как Глинка, выставив, посредством гениальной музыки на &lt;u&gt;вечные времена&lt;/u&gt; русским героем подлого холопа Сусанина, верного как собака, ограниченного, как сова, или глухой тетерев, и жертвующего собою для спасения мальчишки, которого не за что любить, которого спасать вовсе не следовало, и которого он даже кажется и в глаза не видывал. Это — ипотеоза русской скотины московского типа и московской эпохи. Что, еслиб можно было собрать коренных, &lt;u&gt;лучших&lt;/u&gt; раскольников — они бы наплевали на такой сюжет! А ведь будет время, когда вся Россия сделается тем, чего хотели когда-то одни лучшие. Тогда и музыкальное понимание поднимется уже: с жадностью прильнет тогда Россия к Глинке, и — отшатнется от произведения, во время создания которого в талантливую натуру друзья и сонетчики-негодяи николаевского времени — прилили свой подлый яд. «Жизнь за царя» — точно опера с танкером, который ее грызет, и грозит носу и горлу ее смертью.

Но не об этом речь теперь: Вадим меня согрел сегодня точно жарким солнечным светом. Жду дня, когда и Вас обожжет горячий луч его светлей, могучей мысли.

{{right|В. С.}}

Ср. начало этого письма с тем, что говорится в ком. к п. № 69.

«Вадим Кельсиев» — это писавший под псевдонимом Вадима Василий Иванович Кельснев (1835—1872), революционер и эмигрант (с 1859 г.), близкий к Герцену и живший с 1859 по 1862 г. в Лондоне. Он перевел библию, и часть этого перевода была издана Трюбнером. В 1860—1862 гг. Кельсиев издал «Собрание распоряжении правительства о расколе» (очевидно о предисловии к этому изданию Стасов и говорит в письме). После этого Кельсиев ездил в Австрию, славянские земли и Константинополь дли сношения с зарубежными раскольниками и «противоправительственными элементами», желая связать одних с другими, пробирался дважды в Россию с паспортом турецкого подданного, но в конце копцов жизнь эмигранта ему стала тяжела, он добровольно вернулся в Россию и отдался в руки властей (он был объявлен изгнанником и заочно осужден сенатом еще в 1859 г.); арестованный, он написал в III отделении «Исповедь», и, получив полное прощение, последние 5 лет жизни прожил в России.

Феофилакт, архиепископ тверской и кашинский (1670—1741), человек для своего времени очень образованный, автор многих трудов по богословским и общественным вопросам, человек старого закала и противник Феофана Прокоповича, жестоко за это пострадавший, не раз вызывавшийся в Тайный приказ и лишь незадолго до смерти, при Елизавете Петровне, освобожденный от заключения в Выборгской крепости.

==== 74. ====

''На конверте.''

Обычный адрес.

{{right|22 марта 1861 года. Среда.}}

Письмо Ваше я получил и сильно заинтересован сочинением Кельсиева, нетерпение мое так велико, что я Вас прошу придти завтра вечером (т. е. в четверг) ко мне с этой книжкой и почитать. Завтра я ставлю себе пиявки и буду весь день дома. — До субботы откладывать слишком долго, до этого времени я от нетерпения, пожалуй, и захвораю. Пожалуйста, придите. У меня никого не будет.

Те малые строки, которые Вы выписали из Кельсиева, необыкновенно верны, умны, метки; способностью страдать за неясно-понимаемые идеи и неуменьем их выказывать обладаю также и я. — Но что это за несчастный народ, непонимающий, чего ему надо, и умеющий только &lt;u&gt;страдать&lt;/u&gt;. Он похож на больного 3-месячного ребенка, который только канючит от боли, но не может ни сказать, что у него болит, ни рукою показать на больное место. Несчастный пассивный народ, едва ли заслуживающий симпатии от европейца. Будь Грубинштейн умен, он &lt;u&gt;презирал бы Россию&lt;/u&gt; больше, чем теперь презирает, и имел бы на то право. Любить ее можем только мы в силу того закона, по которому овцы любят баранов, а не медведей.

По случаю Кельсиева мне пришел на память наш последний разговор об Вас самих. Неужели Вам не будет &lt;u&gt;совестно и стыдно&lt;/u&gt; ничего не сделать, имея столько данных для того, чтобы сделать &lt;u&gt;много хорошего&lt;/u&gt;. — Мне кажется, что если бы Вы написали об русском художестве, то это сочинение по многим уже мне известным данным ничуть не уступило бы Кельсиеву, и, может, было бы и еще сильнее. — И неужели Вы остановитесь только затем, что не обладаете, щеголеватостью изложения. Это даже смешно и походит на претензию Фридриха Великого быть великим флейтистом. — Там, где на первом плане дело &lt;u&gt;великой важности&lt;/u&gt;, как, например, у Кельсиева, Соловьева, там изложение не составляет особенной важности. Великий стыд Вам будет, если Вы в самом деле решитесь упорно ничего не делать и праздно влачить дни; я очень люблю евангельскую притчу об &lt;u&gt;талантах&lt;/u&gt;, а она здесь очень кстати. Вспомните, как у нас еще мало сделано, как Россия нуждается в хороших вещах, если бы Вы были немец, то Вам скорее бы можно простить Ваше бездействие, потому там много и без того было полезных людей, а то наша несчастная Русь и без того так бедна, вся в лохмотьях, и у ней-то Вы хотите отнять и то хорошее, что она могла бы иметь от Вас, и которое было бы для нее так важно, так дорого.

Вчера я увидал, что в критических статьях я совершенная &lt;u&gt;дама&lt;/u&gt;. — Случайно я прочел ту статью (в Петерб. Вед.) против «Века» и Вейнберга, которую Вы мне читали, и которую я так холодно прослушал. Вчера она мне &lt;u&gt;очень, очень&lt;/u&gt; понравилась: у нас мало таких полемических статей без брани, а с делом, там есть что-то общее с Вашей статьей против консерваторий, что мне очень по душе. — Мне было вчера очень неприятно, что такая отличная статья мне не понравилась с первого разу, — а со второго. Это — что-то дамское. Чуть было не забыл сделать Вам одно возражение на одну из фраз Ваших. Вы говорите, что Сусанин не должен был спасать Михаила. — Нет, его надо было спасти, лучше московское царство, чем польское иго. Теперь нам &lt;u&gt;очень труден&lt;/u&gt; выход к настоящей жизни, пригодной русским, особенно при нашем незнании, чего нам нужно, при нашей неспособности к протесту и при способности только к страданию; а тогда если бы нас поляки покорили, нам бы был вечный капут, все обратилось бы в католичество, заговорило бы по-польски, и тогда прощай Русь, она бы никогда не воскресла б больше.

Михаил был идиот, но лучше что-нибудь, чем ничего, факт его воцарения показывает нам, что Москва умела запакостить в народе нашем одну из очень важных сторон. Народ наш очень испакощен, те только стороны его остались нетронутыми, коими он не соприкасался в жизни государственной или политической вообще, как-то: искусство. Темные какие-то идеи об чем-то, перемешанные с полуидиотской чепухой, остались только у раскольников. — Досадно, зло берет и жалко вместе с тем, как начнешь думать об русском народе, а тут еще люди, могущие принести громадную пользу этому несчастному народу, могущие ему изъяснить с разных сторон, что такое он, т. е. народ, и что такое ему нужно, не хотят этого сделать, обрекают себя на бездействие оттого, что не могут писать на манер французских фельетонов. — Это даже возмущает меня, и в эту минуту я на Вас злюсь.

Пожалуйста, придите ко мне завтра вечером с книжкой Кельсиева. — Я Вас жду и буду один; если Вы не придете, то мне будет очень неприятно дожидаться субботы.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

«Грубинштейном», «Дубинштейном» и «Тупинштейном» называли Антона Григорьевича Рубинштейна Балакирев и Мусоргский, из-за обиды и негодования на Глинку, после статьи Рубинштейна, напечатанной по немецки, где Рубинштейн, действительно, с презрением отзывался о русской музыке и про «Руслана» сказал, что эта опера «провалилась» (ist gescheitert).

Интересно отметить, что Балакирев, при совершенно отрицательно-критическом отношении тогдашнем к русскому народу, считал, что лишь одно искусство осталось у него неиспорченным властью, правительством, самостоятельно, а потому прекрасно, и нуждается в хорошем истолковании; эту роль он советовал своему другу взять на себя, не боясь несовершенства своего технического, т. е. неудачной формы. Балакирев воображал тогда, что причина пессимистического отношения Стасова к собственным писаньям, а отсюда и колебания его перед окончательным выступлением в роли критика искусства — происходят только оттого, что он недоволен формой своих писаний, «штилем», отсутствие которого у него постоянно порицал и его друг Горностаев. Эту причину Стасов с горячностью опровергает в следующем письме. А позднейшие историки литературы, а также наши крупнейшие писатели впоследствии не pas высказывали, что именно у Стасова есть свой стиль, т. е. тот характерный признак, который делает настоящего писателя.

Та статья из «СПб. Ведомостей») против «Века» и Вейнберга, которую Стасов читал Балакиреву — это была статья Мих. Иллар. Михайлова «Безобразный поступок Века», а поводом к ее написанию послужило следующее происшествие. В одном из февральских NoNo «СПб. Ведомостей» (издававшихся тогда Краевским)&quot; была напечатана корреспонденция из Перми, довольно-таки глупая, в которой в самом пошлом восторженном тоне рассказывалось, как некая «статская советница» Толмачева, дама весьма красивая, но, повидимому, весьма развязная и с довольно странными манерами, читала на музыкально-литературном вечере 21 ноября 1860 г. «Египетские ночи» Пушкина. П. Ис. Вейнберг (издававший тогда «Век» вместе с Дружининым, К. Д. Кавелиным и В. П. Безобразоьым) высмеял эту корреспонденцию в фельетоне «Века») 22 февраля 1861 г. Этот фельетон (сначала встреченный очень сочувственно Некрасовым, Дружининым и другими весьма передовыми людьми) возбудил негодование М. Ил. Михайлова, усмотревшего в нем «клевету на женщину») и несочувствие женскому вопросу и написавшего громовое письмо в редакцию «СПб. Вед.», в котором самым грубым образом обвинял Вейнберга (подписавшего свой фельетон псевдонимом Камня Виногорова), хотя Вейнберг высмеивал главным образом не саму Толмачеву, а корреспондента. Краевский, для которого «Век» с его 5000 подписчиков был нежелательным конкурентом, обрадовался этому случаю дискредитировать соперника и, озаглавив письмо Михайлова «Безобразный поступок Века», постарался раздуть этот эпизод, тем более, что фельетон Вейнберга был не совсем удачно средактирован. Как это часто случалось в России, из-за неверно понятых нескольких слов поднялась целая буря негодования, посыпались письма в редакцию, «протесты», целый ряд глупейших выходок со стороны разных читателей н писателей. Co-редакторы Вейнберга струсили, так как момент был тогда весьма острый, и идти против «общественного мнения» не посмели; они не поддержали своего коллегу, и в результате «Век» на следующий год лишился своих подписчиков и должен был перейти в руки другой компании редакторов-издателей, более подходивших к тогдашним требованиям момента, якобы купивших, а в сущности даром получивших от Вейнберга газету, а сам Вейнберг втечение многих лет еще должен был выплачивать долг по изданию «Века». История эта вскоре забылась, Михайлов впоследствии говорил, что он «погорячился», но инцидент этот так и остался в истории русской журналистики и общественности под именем «Безобразный поступок Века».

Отголосок этой истории слышится и в одном из дальнейших писем Балакирева (см. ниже п. № 83), который, как видно, в момент чтения «Безобразного поступка», отнесся очень трезво и холодно к этому эпизоду, но потом упрекал себя за эту холодность, а далее даже и совсем поддался той шумихе, которая поднялась со всех сторон, и принял ее за заслуживающую полного доверия и сочувствия, почему и счел долгом осудить свое «непонимание» в атом письме к Стасову и назвать это непонимание «чем-то дамским».

==== 75. ====

''На конверте:''

Обычный адрес.

{{right|Четверг, 23 Марта [1861 г.]}}

Милий, несмотря на Ваше милое письмо, я все-таки к Вам не приду сегодня. Я просто болен, у меня голова трещит и так кружится, что я думал, что пролежу сегодня весь день в постели. Притащился в Б-ку уже через силу, и только потому, что очень нужно было. Значит, мне сегодня совсем не до разговора, не до чтения и не до Кельсиева. Чорт знает, что такое это со мной сделалось, простудился, что ли. Буду ужо все лежать и спать, авось пройдет.

Мне было &lt;u&gt;очень&lt;/u&gt; приятно видеть, что Вы немножко подумываете о том, что у меня могло-бы выйти что-нибудь порядочное, но Вы крепко ошиблись насчет побудительных причин, которые отнимают у меня просто руки. У Вас, видно, проскользнуло мимо ушей то, что мне случилось говорить Вам по этому поводу. — Я был-бы ничтожнейший и пустейший человек, еслиб меня останавливали от писания такие &lt;u&gt;дрянные&lt;/u&gt; побуждения, как уверенность в том, что я не могу ловко и блестяще писать. Мне это вовсе неинтересно. Столько же мало меня интересовало бы то, что я мало имел бы успеха в публике. Пора уже знать мне, что не было еще ни одного в самом деле порядочного, дельного, прекрасного или высокого создания, которое понравилось бы публике.

По какому-то трагическому закону истории ей нравится всегда либо то, что &lt;u&gt;фальшивого&lt;/u&gt; в сущности и &lt;u&gt;блестяще&lt;/u&gt; по внешности, либо то, что &lt;u&gt;ничтожно&lt;/u&gt;. Публика в этом случае все равно, что все женщины: женщинам, по природной их бестолковости, никогда не нравится ни ум, ни серьезность, ни дело, ни правда. Оне влюбляются без памяти в одну только самую что ни на есть дрянь. Следовательно, я никогда не рассчитывал на успех в публике.

Но моя беда вся в том, что я слишком хорошо чувствую, как &lt;u&gt;несчастно&lt;/u&gt;, а главное не полно я рожден, и как у меня не достает слишком многого, чтоб сделать чтобы то ни было хорошее. Не аплодисменты публики, не блеск внешности мне нужны, — мне нужно быть довольным тем, что я делаю. А этого-то и нет, да, кажется, и никогда не будет. Никогда не выходит то, чего хочешь. Садишься писать, кажется полный как волкан, готовый брызнуть, как целый арсенал, наполненный всем на свете и что-же — при первом соприкосновении с бумагой начинает выходить совсем не то. Не половина, не три четверти, а все, чуть не до последней капли, пропадает. &lt;u&gt;Ничто не кончено, ничто не доделано до конца&lt;/u&gt;, все только начато, едва выговорено, везде скачки, чуть не без связи. И никто лучше меня не чувствует этого, в первую же минуту, когда я прочитаю то, что написал. Что-же, коли и материалу довольно, да он утекает из рук или в руках моих переворачивается вверх ногами! И потому я давно уже хотел сделать то, что сделаю сейчас: просить Вас, чтоб по кр. мере Вы никогда не разбивали того, что мне случилось или случится писать. Вы ничего нового мне не скажете о том, что у меня сделано не так, но только больнее всех остальных сделаете мне.

{{right|В. С.}}

В этом письме две вещи останавливают наше внимание. Во-первых, мысль, составляющая основу книги Стасова «Разгром», над которой он работал почти 40 лет и которую считал главным делом всей своей жизни, но так и не кончил. Идея эта, что публика во все времена не умела ценить художественные и литературные произведения по достоинству и всегда восхищалась главным образом мишурным блеском исполнения или внешней красивостью и тем сбивала с истинной дороги и многих творцов. Книга «Разгром» и должна была разделяться на части: художники, публика, критика.

Во-вторых, обращает внимание недовольство Стасова своими писаниями. Это недовольство и самокритика грызли его всю жизнь, до самых последних лег жизни, и хотя он казался всегда самоуверенным и самодовольным, но постоянно испытывал это недовольство и сравнивал себя, в ущерб себе, с «настоящими писателями» (Л. Толстой, Гончаров, Лесков и др. именно таким его и считали). Часто ему приходила в голову мысль — бросить писать и если он этого не делал, то потому, что, считая себя обязанным, при всем несовершенстве формы, говорить людям то, что мог им сказать по существу дела, во имя правды, зная то, чего другие иногда не знали. В этом отношении очень интересно его письмо 1853 г., написанное после выхода в свет его «биографии Глинки» (см. нашу книгу «Владимир Стасов», стр. 658).

==== 76. ====

''На обороте письма:''

Милию Алексеевичу Балакиреву.

{{right|Суббота 1861 г.}}

Милий, как я думал, так и случилось: мне нельзя будет потеть к Вам завтра утром. Я должен кончать одну спешную работу для Корфа, а потом в 11 ч. придут двое народов тоже по делу. Итак, чай и Гомера отложим до будущего Воскресенья.

{{right|В. С.}}

Вообразите, &lt;u&gt;Серов&lt;/u&gt; прислал мне вчера самое дружелюбное письмо, где даже пишет мне везде «ты». Это по той выставке, где мы были экспертами. Хочет меня втянуть в некий протест и разные печатные нахальства, но, кажется, я навряд уловлюсь на эти штуки. Подробности расскажу при свиданьи.

«Спешная работа для Корфа», которую Стасов должен был кончить к сроку, было, вероятно, то историческое исследование — «Брауншвейгское семейство» (т. е. история Иоанна Антоновича и вся трагическая эпопея его семьи), написанная Стасовым специально для Александра II, равно как раньше он для него же написал по поручению Корфа с Историю первых 20 лет жизни Николая II (от рождения до женитьбы, 1797—1817).

Экспертами Стасов и Серов были на мануфактурной выставке по отделу музыкальных инструментов. Письмо Серова, о котором упоминает Стасов, сохранилось в его архиве.

==== 77. ====

Суббота.

{{right|[1 апреля 1861 г.]}}

Милий, вы прочитаете сейчас очень смешную вещь, но нечего делать, я принужден вас просить: не приходите сегодня ко мне.

Вообразите, нынче уже 1-ое число, сегодня я должен был уже представить свой отчет Академии Наук, а он еще не кончен. Я весь день буду его кончать сегодня и завтра, во весь дух, чтоб хоть в понедельник или вторник представить. Все эти дни мне страшным образом мешали, точно нарочно приходили то те, то другие народы, а потом долго задерживали в библиотеке.

Мне-бы очень хотелось поспеть завтра вечером в концерт дирекции для Wellingtons Sie, но кажется не удастся. Жаль! До свидания, когда хотите.

{{right|В. С.}}

Тот «отчет», который Стасов должен был к 1-му числу сдать Академии наук — это было порученное ему Академией рассмотрение представленного на соискание Демидовских премии сочинения арх. Макария «Археологическое описание церковных древностей в Новгороде и его окрестностях» (см. Отчет о XXX присуждении Демидовских премий).

«Концерт дирекции», где должна была исполняться увертюра (или «военная симфония») Бетховена «Wellingtons Sieg» (или «Schlacht bei Vittoria») — был концерт, дававшийся дирекцией театров 2 апреля 1861 г., что дает нам возможность датировать это письмо — 1-м апреля 1861 г.

==== 78. ====

{{right|8 Апреля 1861 года.}}

Я давеча был в таможне и получил наконец «Roméo et Juliette» Берлиоза. Теперь с жадностью смотрю на эту штуку. — «La reine Mab» — прелесть. Scherzo из Sommernachtstraum — просто каррикатура на Маб. — Кажется, что остальные NoNo тоже писаны только для Scherzo, чтобы не пускать его одного в печать.

Я так доволен, что не могу утерпеть, чтобы не написать к Вам.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

«Roméo et Jullette», наконец полученная из таможни&quot;, — была выписанная Балакиревым из Парижа партитура симфонии Берлиоза («Ромео и Джульетта»), «La reine Mab» — «Царица Маб» — знаменитое скерцо из этой симфонии, остающееся и поныне неподражаемым по красоте и своеобразию инструментовки и по фантастичности содержания образцом симфонической музыки.

==== 79. ====

{{right|8 мая 1861 года.}}

Пожалуйста, пришлите мне адрес Людмилы. — Нельзя ли на неделе собраться вместе к Грише, я уж давно там не был? Хорошо, кабы в Пятницу.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

Как здоровье Ваше? Мое очень плохо; что-то как будто-бы разразится надо мной, хорошо еще, если с ума не сойду.

«Гриша» — маленькая дочь Стасова, Софья (см. комм. к п. Л? 54).

Выше нами уже было указано на постоянные болезненные страхи и ожидания Балакиревым в будущем какой-то беды или несчастья, когда в настоящем все было хорошо (см. комм. к п. № 56 и ниже письмо № 86 и комм. к нему).

==== 80. ====

''На обороте письма:''

Обычный адрес.

{{right|9 мая 1861 года.}}

На Ваши &lt;u&gt;розовые&lt;/u&gt; чернила, Милий, отвечаю Вам &lt;u&gt;фиолетовыми&lt;/u&gt;.

Адрес Медеи: на 2-й линии, на углу Малого проспекта, дом Вильгельма. — Что касается до меня, то я очень бедствую: в добавок к прежней болезни, я еще простудился, — кажется в Субботу, и, должно быть, во время глупой Демидовской езды. У мен&quot; в голове камни; я второй день все только лежу и сплю или дремлю, об еде почти не вспоминаю. Вчера я был просто в. восторге, что, кроме Мейера и Лопатина, никого у нас не было (особливо, что не было &lt;u&gt;малороссофила&lt;/u&gt; — он бы просто меня до смерти доехал), и даже теперь спасаюсь молчанием, ничего неделаньем и сном. Так что даже и Вас не зову все эти дни. До свиданья.

{{right|В. С.}}

(Переверните).

{{right|Понедельник.}}

Я услыхал намеднись любопытную вещь, которую забыл Вам сказать в Субботу: некий барич &lt;u&gt;Столыпин&lt;/u&gt; (наказной атаман Уральск, войска и однако-же добрый малый), только что воротившийся из Парижа, рассказывал мне, что видел у Дона-Педро какие-то листики, писанные Глинкой в 1845 году, как записки о тогдашнем его пребывании за границей, а еще разные письма разных синьоров к Глинке, от того же времени, в том числе письмо или письма Берлиоза, который говорит Глинке о его сочинениях, которые слышал. Я заставлю Людмилу писать к Дону-Педро и вытребовать от него оригиналы или копии.

Предыдущее письмо Балакирева было написано розовыми чернилами.

«Адрес Медеи» — см. вопрос Балакирева в этом предыдущем письме. Медея — героиня греческой мифологической истории, волшебница, помогшая Язону и аргонавтам добыть «золотое руно», затем вышедшая замуж за Язона и уехавшая с ним из Колхиды в Грецию. Когда Язон после многих лет счастливого супружества изменил ей, она из ревности убила собственных детей и отравила соперницу свою Креузу. Обыкновенно ее имя упоминается как синоним ревнивой женщины.

«Демидовской езды». С 1851 по 1854 год В. В. Стасов прожил в Италии в качестве личного секретаря Анатолия Демидова — Сан-Донато и сохранил с ним и впоследствии очень хорошие отношения, так что, когда Демидов приезжал в Россию, то всегда вызывал к себе Стасова, советовался с ним о разных вещах художественного и археологического порядка и ездил с ним в разные загородные места или в разные учреждения Петербурга.

А. В. Мейер — см. выше комм. к п. № 20.

Ипполит Пафнутьевич Лопатин — правовед 5-го выпуска, приятель. А. Н. Серова и Стасовых, хороший скрипач.

«Малороссофил» — Н. И. Костомаров.

«Наказный атаман Уральского войска Столыпин» — Аркадий Дмитриевич Столыпин (1822—1899) участник Севастопольской обороны, а в это время генерал-майор и наказный атаман Уральского казачьего войска, впоследствии генерал от-инфантерии, отец министра Столыпина.

В Севастополе он очень подружился с Л. Н. Толстым, в дневнике которого не раз упоминается его имя и указывается даже, что Столыпин увлек его на ночную вылазку 10 — 11 марта 1855 г. Столыпин намечался одним из ближайших участников задуманного Толстым в 1854 г., по не разрешенного Николаем I, народного военного журнала. После запрещения журнала Толстой послал в «Современник» сделанное Столыпиным описание той ночной вылазки в Севастополе, в которой он участвовал вместе с Толстым. Это описание было напечатано в № 7 «Современника» за 1855 г. Возможно, что Толстой встречался со Столыпиным после выхода из военной службы в Москве или Петербурге (см. Труды Толстовского музея: «Лев Николаевич Толстой», Госиздат, 1919, «Переписка Л. Н. Толстого с П. А. Столыпиным с комментариями Н. Н. Гусева», стр. 82).

«Дон-Педро» — Дон-Педро Фернандец, испанец, многолетний спутник в путешествиях, «управляющий делами» и «нянька» М. И. Глинки. Расставшись с последним в 1855 году, увез повидимому с собою не мало рукописей Глинки (о многих Глинка сообщает, что Дон-Педро их «сжег») — чем и объясняется, что впоследствии по временам стали появляться в Париже у продавцов автографов то те, то другие неизданные рукописи Глинки. Письма к Глинке, о которых говорит Стасов со слов Столыпина, насколько нам известно, не нашлись.

==== 81. ====

''На конверте надпись:''

Владимиру Васильевичу Стасову.

Моховая, д. Мелиховой.

{{right|Понедельник [23 мая 1861 г.].}}

Спешу Вам сообщить приятное известие: Аполлонтий отыскал самое отличное место: он будет учить 2-х мальчиков и за это получит, кроме полного содержания, 40 руб. в месяц. Я еду в Четверг и подбил еще ехать с собой Мустафу, который останется в Ярославле у Бороздина. — Мне очень весело, приятно от мысли, что увижу скоро эти все дивные места, от которых так сильно бьется мое сердце. Был давеча у А.; она опять меня немножко наэлектризовала, так что и теперь еще немножко отдается давешнее. Все как-то идет хорошо, видно не перед добром. — Боюсь получить известие или об смерти отца, или, пожалуй, в Нижнем получу известие об смерти Софьи Ивановны, а чего доброго, пожалуй, и Вас не станет; это было-бы ужасно для меня, это главный пункт, который будет мучить меня во все пребывание моего вне Петербурга. Вы так нелепо упрямы, что не хотите надлежащим манером лечиться, все кобенитесь, точно Гуссаковский, и не имеете настолько любви ни к Грише ни ко мне, чтобы для нас беречь свою жизнь. — Вы же знаете, что мы оба Вас бесконечно любим и что потеря Вас будет для нас чересчур тяжка.

В среду утром я зайду к Вам проститься.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

Стелловский очень просит перед моим отъездом составить условие с Людмилой. Не приготовите-ли его к утру Среды?

«Аполлонтий» — Аполлон Селиверстович Гуссаковский.

«Мустафа» — Александр Петрович Арсеньев (см. выше комм. к п. № 68}.

Каким образом Н. А. Бороздин в этом году очутился в Ярославле, непонятно, так как по служебным памяткам он с 1860 по 1864 г. служил уже в Житомире в Волынской судебной палате.

«А.» — т. е. Анна Федоровна Ковалевская (см. комм. к п. № 36).

Обычные для Балакирева страхи за близких людей, боязнь за их здоровье, ожиданье их смерти, какого-нибудь несчастья — все это следствие его болезненного нервного состояния тех лет, о котором указано несколько раз выше и будет указано ниже (см. комм. к п. №№ 56, 86, и 87).

Софья Ивановна — хозяйка квартиры Балакирева, С. И. Эдиэт (см. выше п. № 56).

Условие или договор Стелловского и Шестаковой о печатании партитур Глинки (см. выше комм. к п. № 1).

==== 82. ====

''На конверте:''

Обычный адрес.

{{right|Четверг 25 мая [1861 г.]}}

Прощайте, милейший Бах! Когда Вы получите эту записку, меня уже не будет в Питере. — Еще раз прошу Вас почаще писать ко мне, а то я, при своей мнительности, усиленной болезнью, буду шибко бедствовать, и Вашим молчанием будет очень задерживаться мое выздоровление. — Берегите себя и не кобеньтесь. Ваша болезнь — единственная отрава моего приятного путешествия. Целую Вас крепко.

{{right|Ваш. М. Балакирев.}}

Я сказал Стелловскому, чтоб он зашел к Вам в библиотеку переговорить об условии печатанья партитур Глинки.

Балакирев, как видно, сам сознавал свою мнительность и заранее предсказывал, что при неполучении писем будет бедствовать и что это даже «будет задерживать его выздоровление».

«Условие со Стелловским» (см. комм. к предыдущему письму) было подписано осенью 1861 г.

==== 83. ====

''На конверте:''

В С. Петербург — и обычный адрес.

{{right|Нижний-Новгород, 3 июнь 1861 г.}}

Впечатлений так много, что не знаю, с чего начать. — Третьего дня я прибыл в Нижний, вчера начал минеральные воды. — На пути своем я остановился на 2 дня в милом Ярославле. Не стану Вам описывать дорогу до Ярославля, это было бы повторением моего 1-го прошлогоднего письма из Нижнего. Я все ахал и охал от удовольствия; особенно мне понравились в этот раз берега Волги между Романовым и Ярославлем. — В Ярославле я остановился у Бороздина, который Сыл мне чрезмерно рад. — Познакомился с Христиановичем. Он очень хороший человек и весьма порядочный музыкант. В Ярославле такая личность просто находка, которой общество должно дорожить; и не будь его, не было-бы никакой музыки в Ярославле. Христианович завел там музыкальную школу, учит даром очень многих и нашел многих весьма способных и много обещающих по части музыки. Мне было весьма приятно, что во взгляде своем насчет Консерватории он совершенно сходился с нами и потому не хочет входить в сношение с Петерб. Музык. Обществом. — Ярославское общество его, конечно, балует. Он имеет все данные, чтобы иметь в обществе успех, т. е. остроумен, несколько третирует барынь и не совсем их уважает, да, правда, и не за что их уважать; одним словом — это маленький Рубинштейн Ярославля, отличающийся от настоящего несравненно большим умом и образованием. Ему очень нравятся мои увертюры, которые я с ним играл в 4 руки, особенно Лир — ему понравился сразу, и он тут же просил меня написать ему в альбом тему из Лира. — Бороздин меня пригласил на другой день на вечер к вице-губернатору, где меня заставляли играть и Шопена, и Ласковского, и много-много разных дамских вещей. Все общество было в ужасном восторге, даже до противности. Дамы были так наэлектризованы сонатой (F-moll apassionata) Бетховена, которую я весьма порядочно им сыграл, что за ужином, когда я протянул руку, чтобы достать котлеты, все они бросились подавать мне блюдо и накладывать, точь-в-точь, как Петербургские] барыни с Рубинштейном. — Мне это было очень противно, чему я и обрадовался зело: значит, у меня нет скверной жилки нахальности. — Христианович требовал непременно, чтобы еще раз были сыграны мои увертюры, и заставлял все общество восхищаться ими, несмотря на то, что никто там ничего не нашел, кроме Бороздина, которому Лир так понравился, что он все наизусть оттуда напевает и кое-что наигрывает. На прощанье Христианович мне сказал: «Я думал, что Вы &lt;u&gt;так&lt;/u&gt; — просто хороший музыкант, а Вы совершеннейший маэстро».

Вице-губернатор вкупе с дамами начали размышлять об том, как бы устроить так, чтобы я каждое лето приезжал в Ярославль, и не на 2 дня, а на целое лето. Тут Бороздин пустил в ход, что отец мой ищет место советника, и что если бы он получил это место в Ярославле, то и я ежегодно бывал бы там летом. Общество за это ухватилось, и, кажется, из этого что-нибудь да выйдет хорошее. На возвратном пути я туда опять заеду дня на 4.

Дорогой я все читал последний том Соловьева, оканчивающийся возмущением Соловецкого монастыря против нововведений Никона. — Что за громадная личность была этот Никон! — В этом же томе говорится и об Стеньке Разине. Соловьевский взгляд мне больше кажется правдивым, чем Костомарова, хотя последний гораздо эффектнее действует на студентов и дам. Соловьев не делает его поборником свободы, напротив — Стенька принялся за освобождение крестьян впоследствии, видя, что своим грабительством персидских городу и двукратным обманом навлек на себя гнев Московского правительства, с которым примириться было очень трудно, особенно после того, как раз ему все простили, и он опять надул. Желая иметь себе поддержку против правительства, он начал освобождение крестьян, нисколько не сочувствуя свободе. Русский народ показал тут себя вполне: исподтишка помогали Стеньке, а когда дело стало перевертываться на другую сторону, то россияне стали плакать, клепать на нечистого, впутавшего их в сей грех, и усердно приносили покаяние. Не правда-ли, что у Костомарова все это гораздо эффектнее? Сам Стенька стоит в плаще, так таинственно смотрит, просто герой романа — Гарибальди. На пароходе я ехал с молодым человеком &lt;u&gt;Коньяром&lt;/u&gt;, бывшим Пермским вице-губернатором. Он очень хорошо знает Толмачеву и в восторге от нее. По его словам, это совершенная женщина и даже верная жена и чудесная мать. Он очень удивляется, что вместе с Толмачевой не разбранили его жену, которая на этом же вечере читала что-то из &lt;u&gt;Демона&lt;/u&gt; очень страстное и, следовательно, по мнению &lt;u&gt;Вейнберга&lt;/u&gt;, очень непристойное.

Прибывши в Нижний я подвергся осмотру откупных, которые чуть-чуть не отняли у меня ящик с водами. Публика подвергается от них страшным грубостям. Время я надеюсь провести в Нижнем порядочно; здесь теперь Ковалевские, у которых я каждый день (получил от нее 2 карточки). Сегодня же ждут Вашего брата из Рыбинска. К ярмарке будет Порфирий Ламанский и Новосельский. Здесь я провожу время с Улыбышевыми сыновьями, какие они молодцы, год от году они делаются все лучше. Что Вы, как живете? Пьете ли воды? Пожалуйста, чаще пишите ко мне. — Пошлите по городской почте мой поклон Софье Ив. и осведомьтесь о ее здоровье.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

P. S. Поклонитесь Грише. — Кажется, скоро будет ее рожденье, поздравьте ее за меня.

Спросите К. Д. и немедленно передайте мне его ответ. По вечерам я вместо чаю пью след.: кладу в стакан горячей воды чайную ложку малинового сиропу. Хорошо ли я делаю? Может быть, это и нехорошо, хоть в книжке об мин. водах совсем не запрещено сахарное варенье. — Меня не слабит от вод, почему я принужден каждый день принимать с каждым стаканом минер, воды чайную ложку карлсбадской соли. От кофе (хотя я пью очень жидкий) у меня начинает болеть голова и сморкаюсь кровью, угри на лбу не только не проходят, а еще увеличиваются.

Не худо мне было-бы принимать что-нибудь крово-чистительное.

Пожалуйста, поскорее известите меня, что на это скажет К. Д.

Письма 1860 г. с описанием дороги «до Ярославля» нет среди сохранившихся писем Балакирева.

О пребывании H. A Бороздина в Ярославле тоже нет указаний (см. комм к предыдущему письму).

Николай Филиппович Христианович, правовед. IX выпуска, хороший пианист, очень образованный музыкант, автор книги о Шумане и композитор. Его «Пляску Тамары» из музыки к «Демону» давали в одном из концертов Бесплатной школы.

Насчет службы отца Балакирева в Ярославле см. комм. к п. № 21.

Джузеппе Гарибальд и — итальянский патриот, герой освобождения Италии от австрийского владычества (1807— i882).

Модест Маврикиевич Коньяр — пермский вице-губернатор. Толмачева — прочитавшая на литературно-музыкальном нечере 21 ноября 1860 года в Перми «Египетские ночи» Пушкина (см. комм. к п. № 74).

Ковалевские — Павел Михайлович и Анна Федоровна. О чувствах Балакирева к этой даме см. выше комм. к п. №  ''66.''

Александр Васильевич Стасов в то время был уже директором Общества «Кавказ и Меркурий», и потому его и ждали из Рыбинска в Ннжний-Новгород, где находилась главная контора общества.

Порфирий Иванович Ламанский (1824—1875) — старший из братьев Ламанских.

О Новосельском см. комм. к п. п. №№ 6 и 56.

Об одном из сыновей Улыбышева нам известно, что он предавался кутежам и окончил жизнь настоящим алкоголиком, о другом сыне нам ничего не известно, но слова Балакирева, «какие они молодцы, год от году делаются все лучше» надо поводимому понимать в ироническом смысле.

«К. Д.» — доктор Карл Данилович Реймер (см. комм. к п. п. №№ 58).

«Гриша» — дочь Стасова, Софья (см. комм. к п. № 54).

==== 84. ====

''На конверте:''

Владимиру Васильевичу Стасову.

В Публичной Библиотеке.

{{right|Нижний Новгород, 20 Июня 1861 г.}}

Что значит, что Вы так долго мне не отвечаете на мое письмо? уж не больны ли Вы до той степени, что не можете даже отвечать мне? Брат Ваш Бонжур тоже говорит, что не имеет от Вас никаких известий. Все это меня очень тревожит. — Ежели же Вы здоровы и не отвечали мне от лени, то это Вам непростительно. — Письмо это посылаю к вам с Боборыкиным, с которым я проводил время оч. приятно. — Проездом здесь были Ковалевские, прожили дня 3, и мы вместе гуляли по Нижнему, который приводил их в восторг. Мы все подтрунивали над Бонжуром, скучавшим по отсутствию здесь гранитных набережных и проспектов. Анна Фед. мне подарила 2 карточки, которые узрите в Петербурге, — Леченье мое идет еще хуже прошлогоднего, облегчения никакого нет, и притом лето здесь предождливое. — Я все время в самом Байроновском настроении, ничего меня не занимает, как-то притупел ко всему. Читать мне скучно, музыка — еще скучнее. Странно, что именно в музыке я дошел до такого притупленья, что мне решительно все равно, станут ли мне играть из 2-й мессы Бетховена или сыграют что-нибудь из Итальянщины. Притом при музыке у меня делается ужасная ажитация во всем теле, так что я уже окончательно не притрагиваюсь к клавишам, да и охоты нет. Меланхолия окончательно поработила меня, довела меня даже до того, что я перестал бояться смерти, а с нетерпением ее жду, как избавительницу от&gt; невыносимой жизни, — отвратителен должен быть процесс самого умиранья, потому и хочется, чтобы это поскорее прошло и наступило бы наконец вечное самозабвенье. — Прежде мне как-то не хотелось умирать: мне все казалось, что я много сделаю оч[ень] хорошего по части музыки; теперь все это мне представляется какими-то забавными пустяками. — У меня еще родилось очень странное желание, Вы его назовете диким: мне бы хотелось сжечь перед смертью все мои сочинения. Люди не стоят того, чтобы их забавлять своими сочинениями, — Совершивши такой Омаровский подвиг, мне приятно было бы умереть, и следов не оставивши своего нелепого существования. — Вы счастливец, Вас многое и очень многое занимает. У Вас еще радостно бьется сердце при открытии, что Еруслан Лазарич есть Рустем. — Кстати скажу Вам то, чего не успел передать Вам в Питере: — Не слишком вдавайтесь в археологические изыскания; Вы очень повредите себе, если будете много сидеть на разных Бовах Королевичах, на полотенцах и вообще если погрузитесь исключительно в православную художественность. — Это все сухая работа, суживающая мозг и сушит эстетическое чувство. Это я знаю по себе, и потому более русскими песнями положил не заниматься. — Самым пригодным для Вас делом все-таки будет музыкальная критика. В этой области Вы были бы Белинским, — и занятие не сухое, а напротив &lt;u&gt;живое, современное&lt;/u&gt;, а там, в изысканиях Рустемов и полотенец, нужно из человека сделаться копающейся немецкой машиной. И неужели Вы думаете, что как только Вы покажете публике, что такое русская архитектура, так и начнут все строить в русском вкусе? — Русская архитектура — вещь прошедшая, а что прошло, то не возвратимо. Мы не те русские, которые строили Софийский и Псковский соборы; мы другие люди, у нас и вкус, и чувство — все другое, — что было пригодно тогда, то негодно и неприменимо к нам. — Археологическое поприще имеет только одну выгоду для Вас: на этом пути Вы заслужите всеобщее уважение. — Профессора будут кланяться Вам и удивляться Вашим открытиям, а на поприще музыкальной критики Вам предстояли бы одни только оскорбления, как и вообще на всех поприщах им подвергаются хорошие люди, особенно по делам &lt;u&gt;настоящим&lt;/u&gt;. — Пожалуйста, пишите же мне. Ведь Вы единственный человек, с которым я говорю так наголо; если мне не переписываться с Вами, то придется окончательно сделаться молчальником и не говорить ни слова об самом себе.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

Что Гуссаковский? Если видаете его, то скажите ему, что я очень удивляюсь, что и он ко мне не пишет. —

«Брат Ваш Бонжур» — Александр Васильевич Стасов (1819—1904), см. комм. к п. № 59. А. В. Стасов был столичным жителем, любил жизнь больших столиц—Парижа, Рима, Петербурга — с их оживленным уличным движением и благоустройством, в молодости ежедневно гулял по Невскому и Морской, в течениe многих лет ежедневно прочитывал «Journal des Debats», «Temps» и «Figaro», в кафе Вольфа у б. Полицейского моста (где потом был ресторан Лейнера) и терпеть не мог ни дачной, ни деревенской жизни.

Ковалевские — П. М. и А. Ф., см. выше.

Выражения Балакирева о том, что у Стасова «радостно бьется сердце при открытии, что „Еруслан Лазаревич — это Руслан“, о „полотенцах“, „Рустеме“, „старинной русской архитектуре“, все это относится до тогдашних больших работ Стасова, уже писавшихся иль подготовлявшихся: „О происхождении русских былин“ (1863 г.), где он доказывал генетическую связь наших былин со сказаниями восточных народов); „Русский орнамент“ (изд. 1870 г.}, для которого обследовал и собрал громадную коллекцию полотенец, принесенную затем в дар музею Географического общества, и т. д. и т. д.

Нападая на Стасова за эти занятия „Рустемами и полотенцами“, археологией вообще, Балакирев предсказывал Стасову, что самое подходящее для него дело музыкальная критика, — „в этой области Вы были бы Белинским“.

Впоследствии С. А. Венгеров и другие историки литературы называли Стасова „Белинским русской художественной критики“ и таким образом, хотя и отрицая значение занятии всеми другими искусствами и археологией, Балакирев, может быть, по естественному пристрастию к своему искусству — музыке, предсказал роль Стасова в истории русской художественной критики. Но в дальнейших своих предсказаниях он ошибся, так как за свои смелые догадки в работах по древней русской литературе и в археологических изысканиях Стасов наряду с уважением „профессоров“ подвергался жестоким нападкам и глумлению совершенно так же, как за свои музыкально-критические статьи.

„Вы единственный человек, с кем я говорю так наголо“, т. е. с полною откровенностью и непринужденностью, как с истинным другом.

Первая часть этого письма поражает своим действительно байроновским пессимистическим и глубоко разочарованным настроением.

==== 85. ====

''На конверте:''

Милию Алексеевичу Балакиреву.

В Нижний Новгород; в контору Общества „Кавказ и Меркурий“.

{{right|Спб. 29 Июня 1861 года.}}

Вы до бесконечности удивитесь, Милий, когда узнаете самую главную причину, отчего я вам до сих пор не писал. Я просто не знал Вашего адреса: Людмила тоже позабыла, Гусикевич сначала сказал, что знает, потом вышло, что и он забыл, обещал у себя поискать и прислать — само собой разумеется, ничего не исполнил, и я таким манером по сих пор сидел и у моря ждал погоды. Помню я только, что улица, где Вы живете, зовется по какому-то ортодокскому празднику, но какая-такая она именно: Преображенская, Вознесенская, Воскресенская, Покровская, Троицкая или иная — не знаю; дом Ваш — какой-то купчихи (вероятно толстой и вонючей, нарумяненной и с вывалившимися черными зубами) — но этих признаков для почты еще мало, и потому я не мог тронуться с места. — Гусикевич говорит, что не пишет к Вам тоже потому, что не знает адреса. Меня наконец уже выручил Бонжур, сказав, что письмо наверное попадет к Вам в руки, если адресовать в их контору: я это делаю; бог знает, выйдет-ли толк, но Вы поскорее уведомьте, если выйдет. С Боборыкиным я не успел и двух слов сказать про Вас: он мне отдал Ваше письмо на улице, повстречавшись со мной по нечаянности, когда я шел домой, утром, из Летнего сала, с кувшинами, привешанными к пальцу на веревочке; он соскочил с дрожек, сунул письмо Ваше в руку, быстро проговорил кое-что и был таков, обещая, что мы еще увидимся. Но этого не случилось покуда — что касается до моих сообщений, то, конечно, важнейшие были бы по медицинскому департаменту; но выходит, что Вы ничего не потеряли от такого долгого неполучения моих писем. Если бы я мог отвечать Вам даже тотчас после Вашего первого письма, все-таки Вы не извлекли бы из него ничего нового для себя. &lt;u&gt;Карла&lt;/u&gt; говорит, что если угрей у Вас на лбу не меньше прежнего, а больше, то это ничего и даже гораздо лучше — очень полезно для Вас. Если голове дурно, то кофе тут невинен. Что Вы пили вместо чая воду с вареньем или сиропом — дурного нет. Купаться Вам (как и мне) можно и &lt;u&gt;очень полезно&lt;/u&gt;, но начинать дней через 10—12 после последнего кувшина. Наконец, что касается до общего хода болезни, то это надо самому видеть — за сотни верст нельзя командовать ни над войском, ни над болезнью. И потому продолжение леченья — по Вашем возвращении. Вы просили чистительного — &lt;u&gt;Карла&lt;/u&gt; говорит, „не нужно“, потому что Вам (как и мне) и самая Мариенбадская вода дана не для слабленья, а для оттягивания крови от головы и приведения ее в порядок, в правильное обращение. Из всего этого Вы видите, что пиши я Вам гораздо раньше теперешнего, Вы положительно ничего не выиграли бы. В других отношениях выиграли бы, — можете судить по остальному сегодняшнему письму. Из него Вы увидите, что все это время я был в очень скверном духе, следовательно, ничего порядочного не мог бы написать Вам. — Завтра кончается мой водяной курс. Выпил я всего 45 бутылок; пил по 3, потом по 4, по 5 и даже (раза два) по б стаканов. Слабило меня не очень-то, скорей мало, чем много, так что даже действие началось едва-едва после первых 10-11 дней. Не знаю, так-ли было и с вами. Голова у меня теперь не болит, но не могу сказать, чтоб я вылечился: раза 2-3 я чувствовал что-то такое не в порядке, кое-что в роде того, что у меня бывало за день или за два до припадков. Теперь ясно, что у меня ничего не будет-лето, отличная погода (кроме редких дождей), много нюхаю хорошего воздуха и отличной зелени, поминутно на улице, или в здешнем парке, или на море: понятно, что посреди всего этого будешь здоров и исправен. Но спрашивается, что будет зимой? И немножко подозреваю, что может повториться прежнее. Впрочем нечего (да и не стоит) отгадывать, — увидим. Жаль только, если я понапрасну столько времени ни с того ни с сего мешал себе есть ботвиньи, окрошки, творог, ватрушки, ягоды и проч. — все, что именно особенно люблю. — Я до сих пор не знаю, и не у кого справиться: когда именно Вы отсюда уехали — в четверг ли, как было назначено, или позже. Я спрашивал Гусикевича; он сказал: кажется, в четверг, а впрочем — не знаю. Тут мало извлечешь, согласитесь сами. Спрашиваю же я Вас об этом потому, что в тот четверг я было приехал провожать Вас на жел. дорогу, остался до последней минуты отхода машины, т. е. вплоть до самых 12 часов, перещупал глазами все лица снаружи и внутри вагонов — а вас не видал, и не видел тоже ни одного человека, который бы сказал мне что-нибудь про Вас. Мне хотелось Вас видеть в тот день, потому что накануне мало удалось говорить с Вами, а потом еще мне хотелось дать Вам несколько оттисков „правил“ Шумана и моей статьи о консерваториях — для Христиановича и других народов, кому они могли бы пригодиться из нынешнего Вашего путешествия; жаль, что не удалось. Гусикевича видел я до сих пор всего раз; он сам пришел, посидел целый вечер, был очень мил, вовсе не свиреп, никаких дикостей особенных не отпускал и столько доволен нынешними своими делами, что даже перестал был похож на малайца; вообразите, у него лицо нынче вовсе не желтозеленое, а европейское — белое. Музыки — никакой. Видно, уже теперь такая полоса пришла на музыкантов, чтоб музыкой не заниматься. Вот зато Серов, совсем другая статья: он именно теперь-то и почувствовал особенную &lt;u&gt;похоть&lt;/u&gt; к музыке. Не знаю, оттого-ли, что его сажали под арест и что его там офицеры поили шампанским, или от чего другого, только он &lt;u&gt;кончил&lt;/u&gt; свою оперу Giuditta; он сам на-днях это рассказывал Майкову (Майкову с „гнилой улыбкой“, как говорит Григорович), и теперь кончает только &lt;u&gt;„Ассирийские танцы“&lt;/u&gt;. Вы, может быть, помните некоего Виктора Гаевского, который, хоть редко, но все-таки, кажется, бывал у нас в одно время с вами. Он живет в Павловске и на днях привез оттуда известие, что Штраус в ужаснейшем восторге от какого-то антракта этой самой оперы, который ему привез в Павловск Серов, и будет играть его у себя в самом непродолжительном времени. К величайшему, кажется, горю Серова, не произошло у нас никакого скверного столкновения по случаю нашего &lt;u&gt;экспертства&lt;/u&gt; на мануфактурной] выставке. Он всеми силами натягивал, как бы устроить скандал и „драку“ петушиную, — не вышло. Об этих пошлостях не стоит расписывать здесь — много возьмет времени и бумаги; если хотите, расскажу Вам, когда увидимся. Не знаю, дадут-ли нам какую-нибудь подачку за наше экспертство, а не мешало-бы. Если дадут медаль, то я ее спущу за деньги уж за один раз с тою, которую мне недавно прислали из Академии за ту рецензию, которую, помните-ли, я однажды оканчивал во весь дух при вас. Та медаль (большая золотая) по уставу в 12 червонных, следовательно произведет 35—36 р. сер., авось и мануфактурная что-нибудь составит, — таким манером я по крайней мере расплачусь за дачу Софьину. Когда же Вам отдам — один черт знает. Ведь вот предчувствовал же я, что дело будет скверное, лучше бы мне не брать (да — не брать, это опять легко сказать, неужели наш &lt;u&gt;Карла&lt;/u&gt; так бы и оставался по сю пору без денег?) Я знаю, что Вы меня выругаете даже за одно упоминание о деньгах, которые я Вам должен, — однако же все-таки дело скверное, что я и сам не знаю, когда Вам их отдам, потому что у меня теперь вдруг случился такой поворот, которого мы с Вами никоими судьбами не предвидели. Вообразите себе, что Корф принялся вдруг теснить меня, приставать ко мне самым чиновничьим канцелярским манером. Понимаете, вследствие чего? Догадаться не мудрено. Знавши, что меня пригласили на мануфактурную выставку экспертом, он вдруг принялся ловить мое „отсутствие“, между тем как я все-таки бывал всякий день, хотя и позже; прислал мне раза два сказать через Собольщ., с весьма большими строгостями, что я ничего не делаю ни по нашей дурацкой комиссии &lt;u&gt;материалов&lt;/u&gt;, ни по Библиотеке (значит, что просто я лишний и даром деньги беру). При этом стал меня обегать, отвертываться от меня, не замечать моего присутствия в комнате, и либо ни слова не говорит со мной, или бросит мне 2—3 слова по-начальнически, нехотя. Согласитесь, что если он будет так продолжать еще несколько времени, это будет предвестником моего ''исключения'', под тем или другим предлогом. Если ничто не переменится до осени (летом он, впрочем, не ездит в Б-ку), мы с Вами можем быть уверены, что с Сент. или Окт. я буду выжит вон. О странной и двусмысленной роли Вас. Ив. не хочу писать — расскажу на словах. Я было вначале думал написать письмо — но что за оправдания, когда он сам не хуже моего знает, что и в Б-ку я хожу не только не меньше никого, а больше, потому что люблю там быть, мне тошно, когда я там не побываю, и навряд-ли есть много дней в году (разве дача и т. п.), когда я не загляну туда; знает, что до сих пор я все делал, что мне ни поручал он, да вдобавок делал для Б-ки и предлагал, чего никто от меня не требовал — следовательно, что за оправдания! Французы говорят: qui s’excuse — s’accuse»: я думаю, что это правда. Потому я ни слова не хочу ни говорить, ни писать, посмотрим, что дальше будет; но много есть вероятия, что меня выживут из службы. Что тогда делать, что выдумать? Деваться некуда, никуда никто не возьмет, а между тем перерыва в деньгах не может быть не только на один месяц, но на одну неделю. Вы знаете, что собственно для себя у меня остается несколько рублей. Вдобавок к прочим тревогам прибавилось недавно то, что моя баба опять выкинула. Она гуляла со мною раз утром по Летнему саду, она меня провожала всякое утро, чтоб не скучно мне было одному на этих глупых прямолинейных, казенных дорожках; идем мы недели 2 тому назад, довольно рано, было часов 8, — кто бы мог что-нибудь предвидеть? Вдруг пушечные залпы на Царицыном лугу, т. е. в двух шагах от нас. Даже и я вздрогнул. Через полчаса моя бедная баба выкинула. Это, изволите видеть, е. в. изволили делать смотр кадетам. Чорт знает, что такое! В городе, в самой средине — стрельба!!. Кто это потерпит в Европе?! Ведь это просто ни на что не похоже, Лень что-ли поехать со своими кадетами куда нибудь за город, на Волково поле или куда угодно. Ведь это ужасно скверно и глупо, согласитесь. Представьте, сколько до сих пор при «блаженной памяти» да и теперь было несчастных случаев, вероятно и смертей, о которых никто не слышит и не знает. По счастью, у меня дело прошло довольно хорошо, и теперь все уже пришло в прежний порядок, но ведь каждый выкидыш до корней потрясает организм и рано или поздно обозначится тот след, который он напечатал на человеке. Все это вместе мало меня располагало и располагает к веселостям, и признаюсь, кроме даже незнания адреса, мне мало хотелось писать — даже и к Вам. Из знакомых я видел немногих; Жемчужн.[иков] (который здесь живет) порядочно несносен, когда примешь его большую порцию, жена его — лакрица самая приторная, кисло-сладкая; с ребятами их мне тошно быть в одной комнате; всего больше надоедает мне то, что Жемчужн[иков] постоянно держит голос свой в какой-то &lt;u&gt;минорной интонации&lt;/u&gt;, и спроси его хоть самую простую вещь, он отвечает: «да» или «нет» таким голосом, точно кого-нибудь похоронил сию секунду. Ведь это просто несносно!! Ламанского я мало видел, и притом, как я его ни люблю, какой ни славный он в самом деле человек, в нем славянофильство самое московское преобладает, и на него наткнешься непременно после 10 минут всякого серьезного разбора. — Кстати, скажу Вам мимоходом, что недавно я заметил в балладе Финна следующую форму:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-27---.jpg|252px|center]]

Пишу в D-dur по фортепианной арранжировке.

Из чего я вывожу две вещи: 1) что Глинка слишком часто и без нужды употреблял гармонию с хроматическими ходами

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-28---.jpg|89px|center]]

это своего рода &lt;u&gt;рутина&lt;/u&gt; (а их именно и советует всего больше Керубини): 2) что и здесь, как в «Славься»,

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-29---.jpg|163px|center]]

вовсе &lt;u&gt;не по надобности&lt;/u&gt;, а по какому-то школьному правилу, т. е. по рутине-же, употреблен непременно &lt;u&gt;минорный аккорд&lt;/u&gt; вслед за &lt;u&gt;мажорным&lt;/u&gt; (А: D-дур, D-моль; В: G-dur, G-моль). Разве не лучше было бы, не естественно, не проще, не &lt;u&gt;здоровее&lt;/u&gt; — повторить два раза мажорный аккорд:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-30---.jpg|198px|center]]

А то тут является какая-то ненужная и неуместная изнеженность, рассиропленность. Что Вы скажете? Мне кажется, Вы со мной согласитесь. — Жаль, что такие пятнышки (хотя и маленькие) есть на таких двух вещах, как баллада и особенно «Славься». И одну веснушку жаль встретить на лине красавицы. Вообще много других примеров можно набрать, которые доказывают, что напрасно Глинка ездил (в первый раз) за границу, и еще более — учился у Дена. Между тем, поминутно наталкиваешься на новые доказательства, сколько глубины естественной, природной, было в его натуре. Мне случалось, по обстоятельствам, как Вы знаете, провести недавно много времени (почти весь этот год) за русскими сказками, народными поэмами и т. д. Именно после того не могу довольно надивиться, до какой степени Глинка схватил верно, глубоко и метко весь дух, весь характер древней народности нашей. Пушкин не был к тому способен. И его и Лермонтова хватило только на позднейшие времена России, на времена Москвы, да и то на время гнилости ее: «Борис Годунов», «Калашников». Но тут Глинка им равен с «Жизнью за царя». Против &lt;u&gt;«Руслана»&lt;/u&gt; они ничего не выставят.

Теперь для заключения письма, нападу на Вас самым жестоким образом за некоторые строки Вашего последнего письма. Знаете-ли, что если бы эти самые мысли и слова я прочитал где-нибудь в журнале или книге, я тот-час-же вооружился-бы всевозможными громами, чтоб доехать и даже поднять на смех того синьора, который написал бы публично такие дикости. При нынешнем образовании, это более непозволительно. — Вы мне говорите, чтоб я не слишком занимался Рустемами, Русланами, полотенцами, русской архитектурой и проч., потому что могу много повредить себе, потому-что это сухое занятие, потому что надо заниматься живым, современным, потому что легко можно сделаться немецкой копающейся машиной. Признаюсь, читая все это, я только пожал плечами и отнес все такие несчастные рассуждения разве только к тому, что Вы были не в духе, либо писали очень второпях. Как могло из Вашей светлой, прекрасной головы зараз столько выйти вздору? — Разве &lt;u&gt;может&lt;/u&gt; сделаться немецким копателем тот, кто таким не рожден, или разве &lt;u&gt;может и должен&lt;/u&gt; перестать им быть, кто таким рожден? Людей нельзя по желанию переделывать. Следовательно, ближайший вопрос состоит только в том, что я за человек, и моей натуры не исправишь, если она плоха и ничтожна, точно так, как навряд ее испортишь, если она порядочная. Всякий пусть исполнит свое назначение, или то, к чему его тянет, хотя бы это было только бросание гороха об стену. — Но, оставляя в стороне мою личность, Вы сказали тут несколько таких странных вещей, которые удивили меня больше, чем большая часть странностей, которые мне случалось слышать. Почему надобно заниматься непременно именно &lt;u&gt;современным&lt;/u&gt;, в деле искусства в особенности? Разве Вы не заметили или забыли, что весь род человеческий не может (да и не должен) заниматься одним и тем-же? Способности и наклонности людские так разнообразны, что прямо ведут к тому заключению, что &lt;u&gt;важных&lt;/u&gt; вещей на свете не одна и не две, а — много. Всякий деятель стоит один другого, когда и из своего дела и из самого себя добывает всю жизнь, всю правду, всю истину, которая может быть добыта. Что такое археология? Старое, схоластическое слово, которое под устарелою, немного комичною своею оболочкою заключает однако-же вещь глубокую и великую. Эта &lt;u&gt;«археология»&lt;/u&gt; есть только одна из ветвей истории — изучение мифологии, быта, искусства прежних людей — значит, изучение верований, жизни, творчества человеческих, — неужели это пустяки, неужели это не важно? Вы мне скажете, зачем останавливаться на прежних периодах, а не нынешних? Отвечаю: &lt;u&gt;во-первых&lt;/u&gt;, это дело вкуса: &lt;u&gt;во-вторых&lt;/u&gt;, кто занимается прежним каким-нибудь периодом, через это не поклялся еще, что наплевать на все остальные; &lt;u&gt;в-третьих&lt;/u&gt;, неужели в естественной истории натуралист будет тогда только хорош, если займется львом или орлом, и будет заслуживать презрения, если станет изучать хорька или ласточку? — Нынче этого уже нет, в естеств. истории нет больше &lt;u&gt;любвей и презрений&lt;/u&gt;, есть только желание постигать части и целое в великой картине — природе. Картина народов — еще более высокая картина. Здесь изучение каждого крылышка, каждого копытца, каждой лапки, каждого хвостика ведет не к суши, а к постиганию великой поэзии и гармонии. Насмешка над Ерусланами или полотенцами совершенно равнялась бы насмешкам над изучением позвонков, сердца, легких, кишок какого-нибудь животного, ячеек и листиков какого-нибудь деревеца или растения. Правда, из исследователей одни весь век остаются при лапках и хвостиках, дальше не поднимаются, между тем другие возносятся доуразумления мировых законов — всякому свой удел; не знаю, что мне удастся сделать на своем веку, но не буду считать свою работу презренною, если успею понять и другим определить хотя одну букашку. — Вы еще говорите: неужели выдумаете, что как только объясните другим, что такое русская архитектура, так все и станут так строить? Это вещь невозвратимая, прошедшая, у нас и вкус и чувство другое, и т. д. Не знаю, с чего Вы взяли, что я когда-нибудь мог воображать себе что &lt;u&gt;можно и должно&lt;/u&gt; воскрешать прежнее искусство. Конечно, мне ни разу не приходилось говорить Вам именно про архитектуру, но по одному тому, что мне часто случалось говорить Вам про древнюю нашу музыку, вы могли бы судить, как я далек от всякого воскрешения и подогревания замерзшей древности. Я бы первый &lt;u&gt;вопиял&lt;/u&gt;, еслиб у нас вздумали поднимать на ноги прежнюю архитектуру, или что-бы то ни было из прежнего искусства. Но изучать, узнавать — это совсем другое дело; потребность познавания есть такая же потребность в человеческом духе, как потребность творчества. Это двоюродные сестры. Прощайте, Милий, больше некогда. Пишите скорей и будьте здоровы и веселы. Неужели-же в самом деле лето для вас пройдет совершенно задаром и вы ничего не родите на свет? Ведь художники — все равно что женщины, на то только и нужны, чтоб приносить новые создания в мир.

{{right|В. С.}}

Людмила Вам кланяется. Гришку с 7-го Июня не видал. А Вас мы тогда поминали. Помните, мы сидели на камушке, на кладбище чухонском. Меня так схватил Ваш неожиданный приезд сюрпризом, что вот уже сколько времени, а я не могу забыть тогдашнего чувства.

Гусикевич — А. С. Гуссаковский.

«Я шел из Летнего сада с кувшинами, привязанными к пальцу веревочкой» — Стасову было предписано доктором пить по утрам какую-то минеральную воду, и так как между стаканами такой воды полагается ходить, то он отправлялся гулять в Летний сад, захватив с собой кувшины минеральной воды, привешенные на руку на веревочке.

«…&quot;Правила&quot; Шумана — это его «Musikalische Haus- und Lebensregein», помещенные в конце его «Album für die Jugend» и перепечатанные в четвертом томе Собрания его сочинений («Gesammelte Schriften über Musik und Musiker von Robert Schumann», Leipzig, 1854)…&quot; — Эти строки взяты из маленького предисловия Стасова, предпосланного сделанному им переводу «Правил» Шумана, которые Стасов напечатал в «Музыкальном и театральном вестнике» 1857 г., а потом издал отдельной брошюркой (12 стр.), считая, что мысли, высказанные Шуманом в этом сочинении, глубоки и важны не только для юношества, но и для всякого культурного музыканта, и так же гениальны, как его музыкальные, исполненные нового духа, создания. Перевод посвящен М. А. Балакиреву.

«Оттиски статьи о консерватории» — см. выше п. № 70 и комм. к нему.

Н. Ф. Христианович, о котором говорится в и. № 83, написал очень симпатичную работу о Шумане.

У Гуссаковского был изжелта-смуглый, темный цвет лица, и он действительно, судя по портрету, был похож на какого-то экзотического человека.

Виктор Павлович Гаевский (1826—1878) — литератор, известный пушкинист, лицеист по образованию, а впоследствии присяжный поверенный, деятельный член Литературного фонда.

Иоганн Штраус, знаменитый венский композитор и дирижер, особенно прославившийся своими вальсами, дирижировал в течение нескольких сезонов в Павловском вокзале.

Giudilla — т. е. опера Серова «Юдифь».

Майков — поэт Аполлон Николаевич Майков (1821—1897).

Григорович Дм. Вас. — см. выше пп. №№ 45, 53 и комм. к ним.

Золотую медаль Академии наук прислали Стасову за его разбор сочинения арх. Макария «Описание церковных древностей Новгорода и его окрестностей» (см. выше комм. к п. № 77).

«Экспертизам, за которую Стасов тоже надеялся получить медаль и обратить ее в деньги, это была экспертиза по отделу музыкальных инструментов, на которой экспертами были Стасов и Серов.

Вся эта «история с Корфом» оказалась не имеющей никакого реального значения, так как временное охлаждение Корфа к Стасову по поводу Румянцовского музея давно рассеялось, но тут примешались личные сложные отношения Стасова с Собольщиковым, повидимому старавшимся вызвать некоторые новые недоразумения между своим начальником и своим подчиненным; преувеличенное же опасение Стасова и истолкование всяких мелочей в невыгодном для себя смысле объясняются исключительно тогдашней болезненно настроенной фантазией В. В., бывшего в угнетенном состоянии духа вследствие разных причин романического свойства.

«Когда же Вам отдам» и т. д. — повидимому Стасов взял у Балакирева взаймы некоторую сумму для того, чтобы расплатиться с доктором Карлом Даниловичем Реймером.

Луиджи Керубини (1760—1842) — итальянский композитор, автор опер «Водовоз», «Лодоиска» и др., а также известного «Реквиема»; много писал теоретических сочинений о контрапункте, музыкальной композиции и т. д.; был директором Парижской консерватории в последние годы своей жизни.

В полях за деревней Ижорой, близ Парголова, где, жили Стасовы, лежало старинное запущенное маленькое финское кладбище, очень живописное все поросшее соснами и елями, и Стасов со своей маленьком дочкой и другими членами своей семьи часто ходил туда гулять или «посидеть на камушке»; там Балакирев и застал его, внезапно приехав однажды из Петербурга.

==== 86. ====

С.-Петербург. На Моховой, дом Мелиховой.

Александру Васильевичу Стасову для передачи Людмиле Ивановне III ее таковой.

{{right|3 июля 1861.

Многоуважаемая Людмила Ивановна!}}

Поздравляю Вас с наступающим днем ангела Вашей милой Оли и при сем желаю Вам всего лучшего.

Я живу в Нижнем, как Вам известно, лечусь, только ничего нейдет в прок. — Особенно меня расстраивало все время упорное молчание Владимира Васильевича. Это упорное молчание я не иначе могу объяснить, как его смертью. — Допустить мысль, что он не отвечал на мои письма от лени, я не могу, потому что он очень хорошо понимает, что эдак чувствами не играют. Значит, он или &lt;u&gt;умер&lt;/u&gt; или &lt;u&gt;опасно болен&lt;/u&gt;. — Пожалуйста, уведомьте меня обо всем и во всех подробностях, только прошу Вас ничего не скрывайте. — Я уже давно готовился к этому, предположение насчет его смерти давно уже стало созревать в моей голове, лечение пошло все наизнанку, и поверьте, что известием об его смерти Вы не сделаете хуже моему здоровью. Я уже готов к этому. Буду ждать с нетерпением Вашего ответа.

{{right|Преданный Вам М. Балакирев.}}

3 июля 1851 г.

Нижний-Новгород.

&lt;u&gt;Адрес мой&lt;/u&gt;: в Холодном переулке, дом &lt;u&gt;Раева&lt;/u&gt;.

Выше мы уже несколько раз указывали на это письмо, как на характерный образец тех фантастических страхов Балакирева, которые охватывали его всякий раз, как, оставшись один, вдалеке от друзей, он не получал долю вестей от них; он, благодаря этой фантазии, доходил в своей тревоге за близких до мысли, что они уже умерли и что друзья только скрывают это от него.

==== 87 ====

''На конверте:''

В С.-Петербург. Владимиру Васильевичу Стасову.

На Моховой, дом Мелиховой.

{{right|14 июля 18Ö1 г. Нижний-Новгород.}}

Я понемногу начинаю приходить в себя и верить, что Вы действительно живы; письмо Ваше я перечитал, как полагаю, раз 25. — Я несколько повеселел и стал даже подумывать об продолжении концерта, если только больная голова моя в состоянии будет что-нибудь порядочное сочинить. — Вчера все фантазировал, только оч. плохо выходило. — Кстати, за Ваше долгое молчание я Вас завалю еще некоторыми поручениями: 1) Купите мне нотной бумаги в 18 строк, образчик которой при сем прилагаю, б-ть листов ее стоит 10 к.; Вас прошу взять 4 тетради, т. е. на 40 к. с. Для сих издержек прилагаю при письме 1 руб. Нотную бумагу берите в лавках под Думой. Это можно сделать Вам, идя в Публ. библиотеку. 2) Зайдите к Стелловскому в магазин и передайте ему или его приказчикам прилагаемую при сем записку, в коей я прошу отпустить мне 4-й концерт Литольфа и 3-е Scherzo Шопена. 3) Мне бы очень хотелось посмотреть 2-й концерт Грубинштейна, поев. Леви. Я совсем не помню, какая там форма Andante, а мне это очень нужно для своего, которое так странно складывается, что ни под какую форму я его не могу подвести из всех мне известных. — Этот концерт Вы можете достать через Д. В. у Иогансена. — Все это, т. е. концерт Литольфа, Грубинштейна и нотную бумагу, отдайте в магазине Стелловского для отправки ко мне, на что остающихся у Вас 60 к. будет слишком достаточно. — Если же Вы опять в ссоре с Д. В., то не хлопочите: тогда нечего делать, буду без Антонова концерта, хоть мне и очень будет это неприятно. — На нотном листке, посылаемом к Вам, я кое-что выписал для Вас, а именно: мне кажется, что в увертюре &lt;u&gt;Руслана&lt;/u&gt; самое волшебное место навеяно было на Глинку Берлиозом, который слегка затронул те же аккорды в своей &lt;u&gt;Мабихе&lt;/u&gt; (как ее зовет Кюи). — Сличайте сами. Насчет хромат, контрапунктов я с Вами совершенно согласен. Только в этом случае может быть рассиропленность, — это и нужно по тексту; жаль, что Вы не выписали текст этого места. Глинка вообще очень любил хромат, контрапункты, которыми переполнены все его сочинения, напр.

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-31---.jpg|273px|center]]

вся лезгинка:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-32---.jpg|167px|center]]

перед ней танцы в 3/4 A-dur, где военный оркестр играет хромат[ическую] гамму. — Вероятно, эти контр[апункты] сильно нравились Лоди и Кукольнику, которые считали это очень ученым. Нет ничего легче, как делать хромат, контрапункты, которые подходят к любой мелодии. У меня когда-то были эти замашки. Напр. в 1-й уверт[юре]:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-33---.jpg|273px|center]]

Впрочем, эти контрапункты бывают очень хороши, когда они несколько маскированы, когда незаметно, что идет прямо хромат[ическая] гамма. Наприм., во 2-й исп[анской] увертюре:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-34---.jpg|410px|center]]

Вся «Аррагонская хота» усеяна одними хромат, контр. — Никаких других не видать там. — Кстати об &lt;u&gt;«Хоте»&lt;/u&gt;. Там есть кое-что, нигде не встречающееся у Глинки во всех остальных сочинениях и что собственно составляет плоть и кровь Берлиоза. — Выписываю это:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-35---.jpg|345px|center]]

Особенно аккорды, означенные Х, Берлиоз беспрерывно употребляет. При сем заметьте, что уже Romeo et Juliette исполнена в 1-й раз в 1837 году. Значит, он сильно постарше будет Глинки по времени деятельности своей. — Для заключения — приведем еще образчик дурного контр. Глинки:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-36---.jpg|400px|center]]

Здесь уже хромат, гамма ни к селу ни к городу; особенно безобразна там будет дальше F-dur’ная часть. — Посмотрите там — найдете по-моему это пребезобразие.

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-37---.jpg|153px|center]]

Пожалуйста, проверьте писанные мною примеры, верно ли они написаны и верно ли обозначена инструментовка. Я пишу на память, нот этих со мной нет, и мне было бы интересно знать, хорошо ли я помню. — На прилагаемом лоскутке я выписал Вам кое-что из 1 нумера Те Deum Берлиоза. Посмотрите, как все это хорошо. Я теперь оч. хорошо знаю Те Deum и причисляю его к &lt;u&gt;капитальным&lt;/u&gt; созданиям на него времени. — Ромео его скорее буффонада, чем симфония, хотя там и есть прелестное Scherzo féerique и еще кое-что, но вообще безобразно до смеху. — С самого начала он выдумал итальянским речитативом рассказывать весь сюжет драмы. Ну, можно ли писать речитатив на подобные слова, не говоря уж об нелепости самой задачи: «Bientôt de Romeo hi pâle rêverie met tous ses amis en gaité, „mon cher“, dit l'élégant Mercutio, „je parie que la reine Mab t’aura visité…“

Ведь это курам на смех. — Еще очень смешные есть строфы, по музыке род Серенады, где говорится насчет любви Ромео и Джульетты:

„Premiers transports que nul n’oublie, premiers aveux, premiers serments de deux amants sous les étoiles d Italie dans cet air chaud et sans Zéphirs que l’oranger au loin, parfume, où se consume le rossignol en longs [[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-38---.jpg|14px|center]]

(здесь над нотой [[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-39---.jpg|14px|center]]

soupirs, quel art dans sa langue choisie rendrait vos celestes appas? Premieis amours n'êtes vous pas plus hauts que toute poésie, ou ne seriez vous point dans notre exil mortel cette poésie elle même dont Schakespeare lui seul’eut le secret suprême [[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-40---.jpg|14px|center]]

et qu’il remporta dans le ciel?..“

Легкое дело задумал — тризну по Шекспире! — Музыка столько же негодна здесь, как и слова. Там есть целое Andante „горесть Romeo“, походящее на вой.

Но и там кое-что есть в сцене бала, почему можно догадаться, что вещь написана не гороховым шутом.

Когда Вы мне все требуемое пришлете, то я начну продолжать свой концерт при леченьи холодной водой. Минер, воды я вчера покончил. Меня совсем не слабило от них, и я принужден был каждый раз с 1-м стаканом принимать ложку Карлсбадской соли, как мне и говорил Реймер. Очень грустно, что подлец Корф стал Вас выживать из библиотеки. Вам единств[енный] выход читать лекции при университете или при Академии художеств. — Только я на Вашем месте не стал бы ждать, чтобы меня Корф вытурил, а сам бы вышел. Ведь все равно начать бедствовать 2-мя неделями раньше или позже. — Странно мне одно, что Корф после истории Румянц. музея был к Вам столь благосклонен и потом вдруг так опакостился. — Впрочем, в жизни я немного призадумывался над подобными вещами; авось вывезет: иной раз, или лучше сказать по большей части, является помощь откуда уже никак не ожидаешь. — Все-таки это очень грустно. Это несчастное дело будет пробным камнем для всей Вашей семьи.

15 июля.

Сегодня Ваши именины. Я встав рано, в 6 часов, гулял на набережной. Что у нас за воздух, не говоря об природе — прелесть! — Сегодня все идут на открытие ярмарки; я остаюсь один. Не знаю, как мне отпраздновать Ваши именины: сыновья Улыбышева в деревню уехали, я решительно один. — Разве сыграть Ваши любимые места из увертюры &lt;u&gt;Лира&lt;/u&gt;, причем буду вспоминать об Вас. Вы, вероятно, теперь в Петергофе пируете среди семьи. — Читали ли Вы в газетах, что Франциск Листиус сделан гофкапельмейстером Наполеона III, получил от него орден Почетного легиона и в пылу своего восторга к Наполеону сказал ему: „Sire, Vous êtes le siècle“. — Не правда ли, бесподобно! — Читал также, что Румянц. музей переводится в Москву. Ай да студенты, по делом с них сняли форму.

Назад тому 4 дня приезжали сюда из деревни сыновья Улыбышева; они мне сообщали преудивительные вещи: они завели в деревне школу и учат грамоте мальчиков; движимые чувством гуманности и прогресса, они было начали учить их азбуке по новому способу, называя буквы: а, бе, ве и т. д., но вышло что же? Никто не запоминал букв, и дело не шло, покуда они не взялись за ум и не стали учить их: аз, буки, веди… Тогда дело пошло хорошо, и теперь уже многие читают. — По моему мнению, гораздо легче запомнить аз, буки, чем а, бе, все равно как легче запомнить улицу, назыв. Преображенская, Сергиевская, Проломная, чем 1-я линия, 2-я линия, 3-я линия; хотя с 1-го разу последнее кажется легче, а на деле выходит, что даже самые извозчики часто ошибаются в линиях Васил. острова. — Эдакие названия уже скверны потому, что тут нет собственно названия, образности. Я боюсь надоесть Вам своей бессвязной болтовней, а между тем я так давно не писал к Вам, что не могу утерпеть, чтобы еще немножко с Вами не побеседовать. — Не взыщите, что мое письмо полно вагнеровских модуляций, что вдруг ни с того, ни с сего начну говорить в 2 диеза, а через 2 такта стоит 4 бемоля, а там #. В начале лета я много читал курс оркестровки Берлиоза и с большой пользой. Особенно много я читал об простых рогах и трубах и узнал, наконец, как с ними надобно справляться. В моем концерте будут уже простые рога и трубы. Сначала писать мне на простые было очень трудно, потом привык, а, вероятно, если напишу весь концерт, то такую привычку сделаю к простым медн. инструм., что на другие и писать не буду. — Теперь вся остановка за нотной бумагой. Мне очень совестно Вас тревожить по этим делам, и потому к Стелловскому и за нотной бумагой Вы откомандируйте Гусаковского, а сами выхлопочите через идола 2-й концерт Антона. Мне его очень хотелось бы просмотреть. — Я все рассматривал концерт Листа. Там можно многому научиться в употреблении форт, с оркестр. — Нейлисов, с которым я виделся на железной дороге в свой отъезд (в четверг), уверял меня, что и 2-й концерт Листа (A-dur) уже вышел в свет, изданный в партитуре. Вот бы желал прочесть. ''UP'' Кланяйтесь Людмиле Ив. — Я часто припоминаю наши последние разговоры, из коих вывожу, что в ней много хороших сердечных сторон. — Пожалуйста, поскорее исполните мои поручения, с нетерпением буду ждать Вашего письма. Не забудьте медицинского поручения, об котором я просил Вас в предыдущем А-мольном письме.

{{right|До свиданья.&lt;br&gt;
Ваш М. Балакирев.}}

Говоря об хромат. контрапункте, я забыл Вам сообщить одно доказательство его легкости. У Лядова в Ваньке — Таньке имеется единственный контрапункт хромат.

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-41---.jpg|310px|center]]

К этому письму приложена страничка нотной бумаги с примерами из „Руслана“ и „Те Deum’a“ Берлиоза, а с другой стороны — примеры оркестровки из „Те Deum’a“.

О постоянных страхах и волнениях Балакирева, когда он долго не получал писем от друзей и воображал всякие беды, с ними случившиеся, см. комм. к п. 56, 81, 86, 89.

„Хорошо ли я помню“. Примеры эти поправлены Стасовым красным карандашом, как и воспроизведено на этих примерах.

Анри Литольф, французский композитор, по происхождению эльзасец (1818—1891), автор 4 фортепианных концертов, знаменитых увертюр „Робеспьер“ и „Жирондисты“, нескольких опер и опереток, очень талантливый пианист. Он приезжал в Петербург в 1861 г. и дал 5 апреля свой концерт, в котором выступил как композитор и как пианист, исполнив свой 4-й „Симфонический“ концерт с оркестром.

(„Грубинштейн“ — см. выше комм. к п. № 77.

Леви — см. выше комм. к п. № 63.

3-е скерцо Шопена — cis-moll’ное, ор. 39, сочинено в 1840 г.

2-й концерт А. Г. Рубинштейна, F-dur, op. 35, был исполнен Антоном Григорьевичем на музыкальном утре в университете 7 декабря 1858 г.

„Мабиха“ — „Царица Маб“ — скерцо из симфонии Берлиоза „Ромео и Джульетта“ (см. выше комм. к п. № 78).

Насчет Корфа и его отношения к Стасову см. выше комм. к пп. 70 и 85.

Курс оркестровки Берлиоза — это его знаменитый „Traité d’instrumentation“ (1844), на котором учился и до сих пор учится целый ряд европейских композиторов.

О критическом отношении к Францу Листу, как к человеку, в 50-х и начале 60-х годов, со стороны Стасова и Балакирева было указано выше (см. комм. к п. № 20). Но кроме того, повидимому, приводимый Балакиревым анекдот относительно Наполеона III — это плод досужей фантазии какого-то фельетониста, так как о Листе втечение добрых 3/4 его карьеры постоянно писалось и печаталось невероятное количество всяких вздорных и по большей части недоброжелательных россказней.

Иван Фемистоклович Нейлисов, или Нелисов (1830—1880), очень хороший пианист, ученик Гензельта, Дена и Листа, впоследствии профессор Петербургской консерватории. Он не раз выступал в концертах РМО, в том числе играл во 2-м уже концерте первого сезона концертов Общества (1859/60) Es-dur’ный концерт Листа, а в квартетном собрании 22 ноября 1862 г. — с К. Ю. Давидовым сонату Мендельсона для виолончели и фортепиано.

1-й концерт Листа Es-dur написан в 1848 г. и посвящен Анри Литольфу, а 2-й A-dur—в этом же году и посвящен Гансу фон-Бронзарт.

„Кланяйтесь Людмиле Ивановне“; я часто припоминаю наши последние разговоры, из них вывожу, что в ней много хороших, сердечных сторон…» Замечание Балакирева чрезвычайно верное. Шестакова была женщиной необыкновенно хорошей, отзывчивой и деятельно-доброй. Кроме главного дела всей своей жизни — служения памяти и славе своего гениального брата, — кроме постоянного деятельного участия в жизни всех последователей Глинки, музыкантов «новой русской школы», участвовала во всех событиях и предприятиях на пользу и славу их, — она находила время на то, чтобы постоянно учить, воспитывать и выводить в люди целый ряд бедных детей, о которых случайно узнавала.

«У Лядова в „Ваньке-Таньке“ есть единственный контрапункт — хроматический» — т. е. в переложенной К. Н. Лядовым на дуэт русской песни «Ванька Таньку полюбил».

Балакирев увлекся идеей инструментовки на натуральные духовые инструменты вероятно не только под влиянием чтения «Traité d’Instrumentation» Берлиоза, но и вследствие унаследованной от Глинки нелюбви к инструментам с вентилями, только что входившим в употребление в 30—40-х годах и вероятно несовершенным.

Глинка, правда, дважды говорит в своих «Записках» о духовых инструментах с вентилями весьма неодобрительно: «Инструменты с clefs (pistons) тогда (1820—1829) еще не были изобретены. Музыкальные уши не страдали, как ныне, от неверных противных звуков, которыми нас нещадно угощают. Мазурки графа Михаила Юрьевича [Вьельгорского], нарочно для труб сочиненные, произвели на меня сильное впечатление, и марш в финале оперы „Жизни за паря“ написан мною именно для простых труб, без pistons, и если бы возможно было отыскать теперь хор трубачей, подобно тем, каковые участвовали тогда в нашей серенаде, нет сомнения, что финал оперы значительно произвел бы больше эффекта…» И в другом месте опять говорит: «В течение лета 1829 года… я нередко слышал на Неве роговую музыку Нарышкина. В особенности производила волшебный эффект пьеса Шимановского „Вилия“, состоящая вся из арпеджий. Зачем покинули этот фантастический оркестр и ввели отвратительные trompettes à clefs?»)

О простых, т. е. натуральных и вентильных медных инструментах см. также замечания Н. А. Римского-Корсакова в его «Летописи», стр. 63, 143 и 154, изд. 2-е.

==== 88. ====

{{right|С.П.Б. 24 Июля. 1861 г.}}

Начинаю с медицины. Карл Дан. сказал, что обливаться Вам будет очень хорошо, но «по разу только в день», и именно утром; после того надо ходить; купаться — не надо. Вот все, что он покуда может предписать издали, на таком расстоянии и не видевши вас — Но вот новость, которую я вам сейчас сообщу!! Вы такой и во сне не предвидели, а для нас она будет большим переворотом в семействе: &lt;u&gt;Митя женится&lt;/u&gt;. И женится так скоро, что Вы уже не увидите его холостым на своем веку. Когда вы воротитесь в Петербург, дело будет уже сделано. Свадьба назначена на последние числа августа, или на самые первые сентября. Он женится на Кузнецовой, которую вы кажется видали у нас зимой; ее брат один из теноров колокольных собраний, для здоровья взял место в Екатеринославль и скоро туда должен уехать, от этого и свадьбой торопятся. Невеста недурненькая собой, очень умненькая, и вообще порядочная (как кажется) бабешка, только по росту немного не приходится; ей 22 года, она хорошо образована и т. д. Но он не будет жить с нами (уже квартира нанята и приготовляется — на Фурштатской, тотчас за Аннинской церковью), — следовательно вы можете себе представить, какой переворот это производит у нас. В многом житье-бытье, состав всего у нас изменится. Живши 30 лет вместе, смотришь на такой отъезд порядочно &lt;u&gt;неприязненно&lt;/u&gt;, точно на что-то &lt;u&gt;враждебное&lt;/u&gt;, ведь это что-то в роде того, что у вас выдергивают зуб. Оно мучительно в минуту вырывания и незаменимо навсегда потом. Со своим мягким и чересчур впечатлительным характером Митя непременно много изменится. Мне по всему кажется, что через 1/2 года, через год, он будет совершенно другой человек, — мы его просто не узнаем. У него устроится совсем иной круг, будут другие люди около него, и он примет их запах, вкус и цвет. Но что должно быть, то пусть и будет. Мне немножко досадно, что он слишком равнодушно отделяется от нашего семейства: я знаю, что он крепко влюблен теперь в свою невесту, знаю еще, что нельзя же нам всем вечно вместе жить, точно в каком-то ноевом ковчеге, все это так — и однако же разрыв есть разрыв, тут рассуждения не помогают. А мне кажется, что ему с нами со всеми расстаться все равно, что сбросить старый сапог. У него многое пересаливается: в иные эпохи он уже чересчур сентиментальничал с семейственными чувствами, так что мне было до тошноты, а теперь ударился в свое влюбление опять до тошноты, так что все другое уже бросил и чабыл. Нынешнюю свадьбу Мити я считаю (для себя) все равно что смертью в нашем семействе, — Митя, кажется, сойдет в отношении к нам на &lt;u&gt;степень&lt;/u&gt; знакомого, — а потерять его очень больно, потому что, несмотря на все недостатки его, он все-таки отличный человек, каких я знаю так мало, так мало, что просто кажется и совсем их почти нет. Теперь, вы конечно спросите, как и все: ну, а что Людмила? — Людмила в самое первое время извергала молнию и гром, такие перуны, что не рассказать. Я было принялся ее уговаривать и утешать &lt;u&gt;честным&lt;/u&gt; порядком, но потом увидал скоро, что тут ничего не сделаешь и этому конца не будет. Тут я и был принужден приняться за &lt;u&gt;крепкие&lt;/u&gt; лекарства: я ей сказал, Людм. Ив., мы уже с вами не маленькие, нельзя же нам до 100 лет представлять из себя влюбленных мальчиков и девочек. Всему есть свое время и пора. Что с вами прежде было, то и слава богу. Но нечего больше о том думать, и теперь вы должны только как можно скорей сбросить с себя смешную роль Донны Эльвиры, и проч. и проч. Это более подействовало; она теперь значительно успокоилась, но в сущности она продолжает думать, что Митя делает что-то преступное, женясь; что на это не имел права и т. д. И потому она продолжает еще говорить, что бог их накажет, и «чорт бы взял Кузнецову» и «скоро ли она &lt;u&gt;околеет&lt;/u&gt;, эта чертовка» и проч. Иной раз еще хуже. — Вот вам полное описание всей истории как она есть. Я распространился, потому что она у нас &lt;u&gt;переворот&lt;/u&gt; и потому что она — &lt;u&gt;последнее событие&lt;/u&gt; в нашем доме. Кроме смертей никаких других более у нас не может быть и не будет. Что будет с Колиными детьми, — того я не считаю; то уже другое поколение, не мы. — Теперь перехожу к другому: делу своему с Корфом. С тех пор, что я вам писал, дело это еще подвинулось. Корф еще раз как-то стал говорить Вас. Ив., что я не хожу вовсе, и что ничего не делаю и прочие глупости, нелепые до того, что всякий сторож библиотеки над ними засмеялся бы, — всякий у нас знает, как все это неправда и вздор. Потом прибавил: «Впрочем, я надеюсь, это не долго продолжится». А потом еще говорил, что тут «ничего нет у него личного против меня, но что впрочем он полагает, что после моего &lt;u&gt;поступка против него&lt;/u&gt;, он полагает, что мне и самому будет неприятно продолжать служить вместе с ним». Т. е., что я должен подать в отставку. Я так и думал тотчас же сделать. Но меня решительно отговорил Бергхольц, которого я уважаю как я не знаю кого. После того, на другой же день мне очень умную вещь сказал наш малороссофил: «Я бы &lt;u&gt;ни за что&lt;/u&gt; не вышел. Напротив, я стал бы ждать, пускай он меня стал бы выгонять. Я стал бы требовать формальной бумаги от него, а тогда пожаловался на него — хоть государю, потребовал бы, пусть он докажет, за что именно он меня выживает вон. Ведь вы служите &lt;u&gt;не ему, а месту и делу. Ни жалованье, ни место — не его&lt;/u&gt;». Ведь это совершенная правда. И потому я остался, как будто ровно ничего не слыхал, — посмотрим, что будет дальше. Главное-же затруднение — новое место и жалованье. Дурацкий чин мой всему мешает. Я, быть может, мог бы поступить на разные места, но этот чин — точно бревно поперек ног. Меня бы тотчас взяли в минист. иностр. дел, в Азиятский департамент (для будущего консульства куда нибудь) или в Госуд. архив — но куда деваться со своим статским советничеством? Я в разные места потолкался, никуда не идет, и я покуда сижу у моря, жду погоды. Знаете ли что: все, что теперь я слышу о Корфе, до того непохоже на его вообще очень добрую и почти всегда &lt;u&gt;человечную&lt;/u&gt; натуру, что иногда просто думаю, не соврал ли просто на чистоту Вас. Ив. то, что выдает за его слова? У него столько разных причин, чтоб терпеть меня не мочь. Я ему бельмо на глазу. Как это Корф меня так любил, не мог мной нахвалиться, рассказывал про меня всякому встречному и поперечному, и вдруг — такое превращение!! А главное: что ведь у меня была еще в посту история с ним по поводу Румянц. Музея, потом все прошло, он опять со мной сделался попрежнему, и теперь вдруг — снова повторение, ни с того, ни с сего, между тем, как не произошло ровно ничего нового! — Что-то невероятно. Но очень скоро, быть может на днях, все это разъяснится. Если бы что действительно случилось, это будет и у меня переворот такой же, как по случаю Митиной свадьбы. Начнется новый клубок ниток, почнется новый какой нибудь рельс, которого я, впрочем, еще не знаю, — университет ли, отъезд ли окончательный заграницу (хоть в Лондон), или что-нибудь подобное, — я и сам покуда ничего не знаю, но предпринять что-нибудь &lt;u&gt;решительное&lt;/u&gt; — придется поневоле. Посмотрим. Вот что еще я скажу Вам: мне представляется, что именно теперешнее время для меня (а может быть и для всего нашего семейства) точно окончание которого нибудь &lt;u&gt;акта&lt;/u&gt; в опере или драме. Я думаю, Вы {да и всякий человек) замечали, что в жизни есть эпохи, акты. В нашей жизни, как и в жизни народов, в дне, в году — есть свои отделы. Они не выдуманы праздным каким-нибудь умом, они точно существуют на самом деле. Те и другие происшествия принадлежат именно такой группе, а не другой такой эпохе, 3-му и 4-му, а не 2-му и не 5-му акту. Я чувствую, что так &lt;u&gt;точно&lt;/u&gt; теперь кончается один из моих актов. Он продолжался целых 10 лет. Сюда принадлежат: заграница, Библиотека, отделение от Серова и — Вы. Вот самые для меня капитальные четыре факта из последних 10 моих лет. Каждый имел огромное влияние. Началось все новое, непохожее на остальное прежнее, вероятно, не похожее и на будущее. Каково-то это будущее? Чего-то еще ждать, каких еще превращений? Сквернее всего одно: что нечего больше ожидать от самого себя. И вот тут-то и сидит та огромная разница, которая есть между мною и Вами, Вами и большинством людей. Вы, кажется, этого еще не ощущаете хорошенько, от этого и можете иной раз бедствовать — невпопад, без толку и без резону. Впрочем, конечно, раз и [Вы] поймете, когда придется, как мне теперь, просматривать свое прошедшее, точно какую-нибудь старую, моей же рукой исписанную тетрадку. Принимаюсь я смотреть у себя, — нечего увидать; примитесь впоследствии Вы смотреть — Вам бросятся в глаза славные вещи, Вами сделанные, точно какие нибудь островки посреди моря, с зеленью и жизнью, которые Вы видите откуда-нибудь сверху, с высокой горы, под ногами внизу.

25 Августа. Прилагаю письма: мужа Софьи Ивановны и Людмилы. Из последнего Вы ничего не узнаете. Подумаешь, что ничего у ней нового нет, ничего не случилось, а между тем сто дьяволов гложут ее теперь — и совершенно понапрасну. Сколько предпоследнее письмо Ваше мне было досадно: — надобно еще видеть Ваши напрасные, беспричинные &lt;u&gt;минорности&lt;/u&gt; (немножко малороссийское «горюшко»), когда самому тошнехонько со всех сторон, и уже тут не без причин. Но зато в тысячу раз еще прекраснее и светлее показалось последнее письмо Ваше. Тут Вы такой, каким я Вас люблю, и каким Вам бы всегда быть. Мне его привезли в Петергоф; уже одна толщина обещала что-то отличное. Читая и перечитывая его в саду, в отличный вечер, я и улыбался, и подсмеивался, и облизывался, и все, что хотите. Бумага и ноты к Вам уже посланы от Стелл., Рубинштейна я взял у Иогансена, но это его собственный экземпляр, а не Общества (потому что ноты Общества &lt;u&gt;на лето&lt;/u&gt; куда-то далеко запрятаны, и вообще какие-то с ними хлопоты, как мне сказал Иогансен), и потому, если Вам не будет особой в них надобности, постарайтесь в августе прислать их назад (если будет какая-нибудь &lt;u&gt;окказия&lt;/u&gt;, наприм., хоть через контору &lt;u&gt;Меркурия&lt;/u&gt; если у них там это можно). Иогансен сказал мне, будто andante Рубинштейна прямо взято из &lt;u&gt;Плоэрмеля&lt;/u&gt; Мейербера — правда это? Кстати, мне пришло вот что в голову: заметили вы, какую вообще важную роль играют церковные тона в новейшей музыке? Я не про их &lt;u&gt;присутствие&lt;/u&gt; хочу говорить Вам здесь (я уже напечатал о том особую статью в &lt;u&gt;Лейпц. музык. журнале&lt;/u&gt; года 3 назад), а о том, что навряд ли можно указать на такое новое сочинение, которое было бы плохо там, где появляются церк. тоны. Не только у Бетховена эти места самые лучшие, но даже и у прочего музыкального люда. Посмотрите Глинку, Мендельсона, Берлиоза, Шопена, Листа; чуть только намерение взять церк. тоны, так тотчас так и знайте, что тут наверное будет &lt;u&gt;хорошее место&lt;/u&gt;. Точно в них особенная сила сделать человека серьезнее, важнее, глубже, — хоть на минуту превратить его натуру, у кого она плоха или &lt;u&gt;слаба&lt;/u&gt;. Вот хоть, наприм., взять &lt;u&gt;адажио&lt;/u&gt; и &lt;u&gt;анданты&lt;/u&gt;. Я уже лет 20 тому назад начал твердить Серову, что они как-то особенно не даются нашему времени, и что на-столько они важнее всего прочего, насколько голова важнее в человеческом теле; правда, &lt;u&gt;сердце, легкие, нервы, половые органы&lt;/u&gt; — не в голове сидят, значит пропасть самого могучего, сильного и самого коренного человеческой натуры рассеяно по другим местам нашего тела, но все-таки в голове у нас поместилось все, что есть самого драгоценного, благородного, художественного и тонкого: &lt;u&gt;зрение, слух, мозг, обоняние, вкус&lt;/u&gt;. Так же точно и в адажиях и андантах. Бог знает, отчего наш век всего заметнее пасует именно по этой части; &lt;u&gt;портрет&lt;/u&gt; нашего века — бурное, огненное, капризное, прихотливое, свободное и могучее &lt;u&gt;скерцо&lt;/u&gt;. Но, несмотря riä ЭТО, даже у таких сочинителей, которые &lt;u&gt;особенно неспособны&lt;/u&gt;, еще больше других, к адажио, которые особенно только и рождены кажется для скерцов и аллегров (Мендельсон — разве это не урожденное скерцо?), у них даже появляется что-то хорошее, когда они принимаются за церковные тоны. Вспомните Andante в 4-й Симфонии Мендельсона, и анданте в этой — не помню, как ее зовут, симфонии: &lt;u&gt;историческая&lt;/u&gt;, что-ли, где для andante взята тема &lt;u&gt;амврозианского&lt;/u&gt; церковного пения. Любопытно для меня то, что вот два немца попробовали для своих симфоний, в andante, &lt;u&gt;протестантскую и католическую&lt;/u&gt; мелодию. Вот теперь русский хочет в симфонии — концерте отведать &lt;u&gt;ортодоксской церковной мелодии&lt;/u&gt;. Посмотрим, что выйдет из этого. Я думаю — настолько лучше тех, насколько затеваемый концерт будет лучше существующих до сих пор в Европе. Вот вам, Милий, о вы с необыкновенной памятью человек! Сядьте за фортепиано: сыграете-ли сейчас же, на память, это амврозианское анданте? Я думаю, что нет. Так что выйдет, наконец-то, я поймал вас в том, что вы чего-нибудь не помните в музыке. Зато вот вам, тотчас же, рядом, и блестящее доказательство противного: я проверил все примеры, которые Вы на память написали в последнем письме; вышло все точь в точь верно. Ошибки, или точнее «недомолвки», «недоговорки» следующие: У Вас написано:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-42---.jpg|474px|center]]

Все это совершенно так, но только [[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-43---.jpg|67px|center]]

(Fis) делают не одни corni, далее [[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-44---.jpg|56px|center]]

(F) делают не одни тромпеты, а после того [[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-45---.jpg|45px|center]]

(Е) не одни corni; все 3 раза октавой с ними &lt;u&gt;фаготы&lt;/u&gt;. Но, вероятно, это вы и сами хорошо помнили. Потом у Вас написано:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-46---.jpg|250px|center]]

в общем оно верно, но расположение аккорда не совсем то. У вас поставлено несколько &lt;u&gt;средних нот&lt;/u&gt; — лишних, и выпущены некоторые другие, которые у Глинки написаны. Одним словом — интервалы аккорда &lt;u&gt;другие&lt;/u&gt;.

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-47---.jpg|205px|center]]

Точно также в следующем примере из Руслана:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-48---.jpg|204px|center]]

общее верно, но расположение аккорда не совсем то, потому что в оригинале стоит:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-49---.jpg|261px|center]]

т. е. у вас пропущено несколько нот аккорда.

Впрочем, я делаю эти замечания только потому, что вы их сами потребовали. Но дело не в том, а в том, что ваше письмо доставило мне крайнее удовольствие, на меня опять повеяло чем-то светлым, здоровым и крепким (после гнили и затхлости предыдущего письма), и я только жду, чтоб поскорей услышать концерт, который так люблю. О &lt;u&gt;Мус. и Гусак&lt;/u&gt;., также &lt;u&gt;Кюи&lt;/u&gt; ровно ничего не знаю. —

Пишите скорей.

{{right|В. С.}}

В первый раз услыхал от вас, что Лист сделан капельмейстером Наполеона III. Этого не видать ни по каким газетам, ни русским, ни иностр. Мы никто этого не видали и не слыхали. Почетный легион, подлые &lt;u&gt;придворные&lt;/u&gt; остроты, — все это было, но капельмейстерства не было. Мне просто отвратительна была эта мерзкая, заготовленная наперед, еще дома, лесть, кажется, нарочно состряпанная на то, чтоб ее потом напечатали в газетах. Неужели Листиус в самом деле внутри себя воображает, что наш siècle выражается посредством пронырства, обмана, пройдошничества, насилия и всякого отсутствия художественности, как мы все это находим в Напол. III?! Я от такого общества отказываюсь. Я полагаю, наш siècle докажет то, что этот молодец &lt;u&gt;противен&lt;/u&gt; его духу, — выброся его с престола куда-нибудь к чорту.

Серов везде рассказывает, что кончил оперу (эк отвалял, хоть бы иному итальянцу в пору, по быстроте) и ездил репетировать один антракт у Штрауса в Павловске. Тот, говорят, в ужаснейшем восторге и от антракта, и от автора, но после Лазаревской истории Серов не смеет еще пустить свое имя на афишу и объявил, что хочет, для того, чтоб наперед &lt;u&gt;приготовить публику&lt;/u&gt; к себе, дать сыграть в Павловске наинструментов[анную] им сонату Вебера, которую он сыскал и которая вся состоит из танцев. Поздравляю. — Штраус утверждает, что такого другого сочинителя и инструментатора в наше время нет, как Серов. — Нельзя-ли вам опять позаняться &lt;u&gt;колокольными звонами&lt;/u&gt;?

{{right|В. С.}}

На оригинале письма стоит дата: «24 августа», поставленная по ошибке, очевидно вследствие того, что «Август», как это видно из содержания письма, занимал тогда мысль В. В. Стасова. На штемпеле же стоит: &quot;Н. Н[овгород) 26 июля 1861 г.

«Колокольных собраний». — Начиная с 1859 г. в квартире Дмитр. Вас, Стасова образовалось частное юридическое общество, членами которого были вначале Д. Б. Бэр, К. К. Арсеньев, В. В. Самарский-Быховец, А. С. Кузнецов А. А. Книрим и Д. В. Стасов, а впоследствии число членов увеличилось до двадцати: общество это называлось среди семьи Стасовых, в насмешку, «колокольными собраниями», так как председатель звонил во время прений, как эта всегда делается. К. К. Арсеньев говорит о нем: «Общество это, вызванное мыслью о предстоящей реформе, поставило себе двоякую задачу: разбирать проекты процессуальных новелл, составлявшиеся во 2-м отделении собств. е. в. канцелярии или в министерстве юстиции, и учиться судоговорению, устраивая правильные дебаты по юридическим вопросам или по делам, излеченным из русской и иностранной судебной практики… Это была лучшая школа для будущих судей, обвинителей и защитников, заранее вырабатывавшая те навыки, которые даются только опытом, и вместе с тем возбуждавшая и поддерживавшая интерес к теории права…» (К К. Арсеньев, «Воспоминания о времени введения судебных уставов», «Право», 1899 г).

Д. В. Стасов женился 30 августа 1861 г. на Поликсене Степановне Кузнецовой (1830—1918).

«Дурацкий мой чин»… — В. В. Стасов был тогда в чине статского советника, но почему это помешало бы ему быть причисленным к министерству иностранных дел или в Государственный архив — непонятно.

«Все, что я теперь слышу о Корфе, до того непохоже на его вообще очень добрую и почти всегда человечную натуру, что я иногда просто думаю, что не соврал ли просто на чистоту В. И. (Собольщиков) то, что выдает за его слова. У него столько разных причин терпеть меня не мочь и я ему бельмо на глазу…» — В. В. Стасов был весьма недалек от истины, предполагая это.

Иогансен — собственник музыкального магазина, поставщик РМО в те годы.

«Рубинштейна я взял у Иогансена» — т. е. 2-й концерт Рубинштейна, о котором Балакирев просил в предыдущем письме.

«Ноты от Стелловского» — 4-й концерт Литольфа и 3-е скерцо Шопена (см. предыдущее письмо и комм.).

«Что Andante Рубинштейна прямо взято из Плоэрмеля Мейербера. Правда это?» — т. е. правда ли, что Рубинштейн заимствовал тему своего Andante из оперы Мейербера «Плоэрмельский праздник».

«Вот вам, Милий, о Вы с необыкновенной памятью человек! Сядьте за фортепьяно: сыграете ли сейчас же на память это амброзианское Andante. Я думаю, что нет. Так что, наконец-то, я поймал вас в том, что вы чего-нибудь не помните в музыке». — Балакирев отличался такой феноменальной музыкальной памятью, что, услыхав раз какую-нибудь самую сложную пещь, мог наизусть сыграть все поразившие его в хорошую или дурную сторону места из нее, целые страшны или отделы.

«Лазаревская история», случившаяся с Серовым, это был следующий эпизод. Лазарев, музыкальный авантюрист, почитавший себя чуть ли не равным Бетховену и выступавший с концертами по всей Европе и даже побывавший в Абиссинии, почему и носил кличку «абиссинского маэстро», выступил и в Петербурге как концертный дирижер, причем программу напечатал невероятно хвастливую. Серов, возмущенный и этим бессмысленным хвастовством и самомнением совершенно неталантливого и музыкально-безграмотного «абиссинского маэстро», вскочил в зале Дворянского собрания на стул — как известно Серов был очень маленького роста — и обратился к публике с негодующей речью по адресу Лазарева. За такое нарушение общественного порядка и тишины, Серов был привлечен к судебной ответственности и должен был некоторое время отсидеть под арестом.

==== 89. ====

{{right|Нижний Новгород, 1-го августа 1861.}}

…Не знаю, как-то пойдет у меня Концерт. Мозги мои в очень плохом состоянии, я было пробовал сочинить среднюю часть, но я так отупел, что ужас. Кроме того, после порядочной умственной работы я делаюсь очень болен. Вот уже {{дробь|1|2}} месяца, как я не прикасался к клавишам. Но довольно об этом, а то Вы опять начнете издеваться над моею противною минорностью, как будто это состояние мое нормальное; можно бы было быть ко мне в этом и поснисходительнее. Не дай бог никому такой болезни; лучше смерть, чем такая жизнь. — Ежели проживу до будущей весны, то еду на леченье заграницу. Это я уже решил. — В Петербурге, кажется, меня ждет сильный удар, это смерть Софьи Ивановны. Из записки, приложенной Вами в письме, я не предвижу ничего доброго. Но если это случится, то я не знаю, что со мной будет; расстроенному так, как я, едва ли возможно будет перенести такую горесть. — Я стал подозрителен и даже думаю, что Софья Ив. уже умерла и что Вы нарочно заставили ее мужа написать, что она очень больна, чтобы меня не огорошить сразу и чтобы приготовить постепенно к этой мысли. — Все последнее время я рассматривал Моцартов Requiem, партитура коего оказалась между моими нотами. — Я уже так настроен смертью, сам ее ожидаю в скором времени, все похоронное так сильно стало на меня действовать, что если я только проживу, то вслед за Концертом примусь сам за Requiem. — У меня уже кое-что (хотя очень смутно) шевелится в голове. Для этого надобно мне будет поближе сойтись с Штилем и хорошенько узнать орган при его помощи. — Я буду писать его не для катол. церкви, а так просто для исполнения в концертах, почему и решаюсь соединить 2 нумера в один: Dies irae и Tuba mirum;y меня иначе и не клеится в голове, как одной пиэсой. Тут должен заключаться «Страшный суд», всеобщее разрушение и вдруг страшная труба архангела, пожалуй, что в этот большой нумер должен будет войти и Rex tiemendae majestatis, чем и будет оканчиваться. — За ним будет следовать отдельный нумер Recordare (D-dur); музыка будет ангелообразна (хор мальчиков). Оркестр будет состоять из органа преимущественно (Jeux des Flûtes) и самых деликатных инструментов. — Для всего этого непременно нужно узнать еще Requiem Берлиоза и из любопытства посмотреть Requiem Керубини, от которого кроме дряни, я ничего не ожидаю.

В Нижнем у нас готовится столь же позорное дело, как перевод Румянц. Музея в Москву. — Среди Верхнебазарной площади, освященной речью Минина, Губ. строительная комиссия (которая, как и в других городах, занимается только порчей города) определила воздвигнуть полицию с каланчей, куда будут водить для сеченья пьяных извозчиков и т. д. Это такой гнусный пассаж со стороны бездарной строит, комиссии, какого трудно поискать. Уж не говоря об истории, этим испортится прекраснейшая площадь в городе. &lt;u&gt;Тут место монументу Минину&lt;/u&gt;, а не каланче. Вы бы мне крепко удружили, если бы сделали краткую статейку («Нам пишут из Нижнего») и обругали бы строит, комм. за ее подлое намерение. Это будет очень возможно, ведь это не будет против Петерб. правительства (как в деле Рум. Музея), которое об этом не знает и не ведает. Сюда к 9-му августа ждут наследника и его братьев; они пробудут здесь до 15. Что они будут здесь делать, я не знаю. Наследник будет изучать Нижегород. ярмарку под руководством известного Павла Иван. Мельникова.

Как я сожалею, что Вас в Нижнем нет, Иногда гуляю и ахаю, что за места, просто очарованье!! и при этом всегда подумаю об том, как бы все это понравилось Вам. Павел Ковалевский и жена его остались в восхищении от Нижнего, а они имеют художественную натуру.

Видно, уже мне судьба беспрерывно Вас мучить поручениями и просьбами. В этот раз просьба будет очень важна для меня: кабы Вы были такой добрый, выбрали бы времячко, да и отправились бы к Софье Ив. поразузнать, что ее здоровье и что у нее за болезнь. В нашем же доме Иванова живет доктор Герман (Реймер мне его хвалил, он хороший человек). Можно было бы к нему обратиться, чтобы он полечил Соф. Ив. — Я ему по приезде, хоть из кожи вылезу, а заплачу. — Если Вы все это мне устроите, то я у Вас готов буду ножки поцеловать.

Пожалуйста, пишите почаще, а то от 15-го числа я послал к Вам письмо и только 1-го августа получил ответ, для меня это нестерпимо долго.

{{right|Ваш М. Балакирев,}}

Здесь теперь Порфирий Ламанский.

Первый лист этого письма не сохранился, он заключал — по указанию Л. В. Стасова — благодарность за присылку нотной бумаги и концерта Рубинштейна, с которым Балакирев, как видно из письма его от 13 июля, хотел познакомиться, собираясь сам писать концерт для ф-п.

О фантастических страхах Балакирева, нападавших на него при неполучении писем, ср. со сказанным в комм. к пп. 56, 81, 86, 87 и к ряду последующих писем (напр. 116).

Генрих Штиль был тогда органистом в лютеранской церкви сн. Петра в Петербурге.

Requiem Берлиоза написан им в 1837 г.; первое исполнение отрывков из «его было в концерте в Лилле в 1838 г.

О „Реквиеме“ Керубини см. выше комм. к п. № 85.

Д-р Ф. Ф. Герман в 1860—61 гг. — старший врач при женском отделении Обуховский больницы, штаб-лекарь.

Порфирий Ламанский — старший из братьев Ламанских; Балакирев был очень дружен с его женой Полиной Карловной Алейниковой.

Павел Иванович Мельников (Печерский) известный писатель, (1819—1882), автор романов „В лесах“, „На горах“ и ряда рассказов и очерков из быта старообрядцев.

==== 90. ====

{{right|3 Августа 1861 г. Нижний Новгород.}}

Вчера отец мой уехал в Казань на несколько дней к моей сестре, находящейся в Институте. — Мне стало очень скучно. — Я опять начал перечитывать Ваше письмо; оно мне столь же приятно было в этот раз, как и в тот день, когда его только мне принесли. — Я увидал, что еще обо многом с Вами не потолковал в предыдущем письме, об чем следовало, а именно: Малороссофил рассудил Вас с Корфом гораздо умнее меня, в этом я должен сознаться, и мое мнение — следовать его совету. — Вот хорошо было бы, если бы Вам была возможность самому объясниться с Корфом письменно или словесно. — Ну что если бы вышло на свежую воду, что Собольщиков есть сукин сын и негодяй? Как бы это было хорошо. — Пожалуйста, поскорее пишите мне об ходе этого дела, меня это крайне интересует. — Без отца я от скуки шляюсь по пароходным (сегодня обедаю у Фиксенэ, управляющ. конторой „Кавказ и Меркурий“), — они все хорошие малые и с ними не скучно. — Дома же за невозможностью играть (в ушах делается боль) я просматриваю оркестровку Requiem’a Моцарта. В оркестровке есть ужасный недостаток в размещении тромбонов, которые почти без умолку ревут» дублируя партии голосов. Для тромбонов даже и не выписано отдельных партий, а в партитуре просто означено, что тромбон — альт играет то, что поют Альты, Тенор с тенором и Бас с басами. Как видите, Сопрано остается безо всякого поддерживания. Это большей промах допустить такое неравенство масс. — Я придумал, что следует вместе с тромбонами пустить для удвоения партии сопранов Trompette à clef или еще Cornet à pistons, потому что звук его не такой резкий, он очень гибкий инструмент, и звук его не будет выдаваться из хора, а только усилит значительно сопраны. — У нас такое предубеждение против этого инструмента, благодаря поминутному его употреблению для глупых сол, что немцы педанты за эту мысль меня предали бы анафеме и согласились бы скорее на Trompette à clef собственно из одного названия, между тем Cornet будет гораздо лучше уже потому, что звук его слабее Trompet’ы. — Верхи не должны быть очень громки, уже самое верхнее их положение делает их громкими и заставляет их выдаваться из массы на 1-й план. — Рассматривая Курс оркестровки Берлиоза, я набрел на 1-й отрывок из Requiem’a Берлиоза, который меня очень заинтересовал своей мистичностью, таинственностью и еще более возбудил мое любопытство узнать весь Requiem. — Выписываю Вам это место; жаль, что я слова латинские не понимаю: тут дело, кажется в чем-то мистическом.

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-50---.jpg|461px|center]]

Здесь тромбоны берут ноты, почитаемые в Питере невозможными, не только два тр[омбона] тенора, но даже и два баса. — Почаще поиграйте эту штуку. В 1-й раз как я просмотрел этот отрывок Hostias, то мне показалось, что тут ровно ничего нет кроме оригинального сопоставления флейт с тромбонами, а потом уже через несколько дней я как-то нечаянно напал на эту штуку и сыграл; тут то я и расчухал, что это прекраснейшая вещь может быть. Конечно, надобно узнать все в целом. У Моцарта музыка на эти слова гораздо слабее, только что ударения верные, не французские, как у Берлиоза (hôdiê). — Я хотя не понимаю по-латыни, а мне кажется, что если бы древние римляне послушали бы слова Requiem, то очень больно высекли бы католических монахов за дурацкие вирши с рифмами. Мне кажется, что для церкви должен бы употребляться гекзаметр, как верный и величественный стих, а не дурацкий Онегина размер, как напр.:

Quantus tremor est futurus,

Quando judex est venturus.

Cuncta stricte discusurus.

Это как-то глупо отдается в ушах. —

Напишите мне, какого Вы мнения обо всем этом, а то об Te Deum Вы ни слова мне не сказали. — Мой Requiem все более и более шевелится в больной моей голове. — Чтобы дать Вам некоторое понятие об его физиономии, скажу Вам, что он будет в B-moll. 1-й нумер будет основан на главной теме всего Requiem’a; тема Вам очень известна, — это «со святыми упокой», на которой будет основано также Andante концерта. — Далее будет Kyrie eleison не фугой, а простым деликатным хором, которым и окончится 1-й нумер.

2-й нумер будет заключать в себе Dies irae, Tuba minim и Rex tremendae. Это страшный суд. Tuba minim у меня уже несколько придумана, не так сложно, как у Берлиоза, но надеюсь, что будет посильнее. Rex tremendae будет очень торжественно и дико-восточно, как шествие неограниченного и бесконечного деспота всей вселенной, карающего род человеческий, по словам Апокалипсиса. Здесь надобно будет сделать в увеличенном виде Персидского Шаха.

Далее будет 3-й нумер Recordare (D-dur). Орган, некоторые из самых деликатных инструментов, хор мальчиков, соло контральт (женщина) и тенор. № 4 Confutatis (H-moll) здесь куски ада и рая вместе. Далее еще ничего не могу Вам сказать, потому что и сам еще не знаю, что будет: Одно верно, что Sanctus и Benedictus будут обойдены мною, потому что для этих слов я не могу себе никакой другой музыки представить, как Бетховенской из 2-й мессы, с которой тягаться у меня сил не хватит — да и голова откажется сочинять, потому что в мозгу все будет только играть:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-51---.jpg|220px|center]]

Теперь довольно об музыкальных делах, перейдем к политике Известие о сделании Листа &lt;u&gt;почетным&lt;/u&gt; капельмейстером двора Наполеона 3-го прочтено мною в «Северной Пчеле», кажется, и уже давно. Я не думаю, чтобы он из одной подлости сказал «Sire, Vous êtes le siècle!» Конечно, тут и часть подлости есть, но, взявши в расчет ограниченность суждения Листа (в своих дурацких брошюрах он часто касается политич. суждений, которые крайне глупы, не говоря уже об том, что он думает, что Малороссия жаждет сделаться Польшей, вследствие чего он делает из малороссийской песни Polacca и надписывает: «con esperanza»), не мудрено, что он и считает Наполеона 3-го выражением своего времени, тем более, что недавно я встретил умного человека, только что вернувшегося из заграницы, расхваливающего Наполеона III, как представителя &lt;u&gt;свободных идей&lt;/u&gt;!! говорит, что он путем деспотизма готовит &lt;u&gt;всеобщую свободу&lt;/u&gt;!!! Что будто бы революционная партия подала ему руку и проч… Я пробовал было спорить, да ни к чему все это не ведет; уж видно эти все идеи поглощаются из воздуха, который напитан атомами, производящими обаятельное действие в отношении к Наполеону. Читал в газетах, что Шведский король едет в Париж. Меня это как-то неприятно кольнуло, мне показалось, что тут не кроется ли присоединение Финляндии к Швеции, а там и Петербург что доброго споткнется. С одной стороны, жалко, с другой — поделом: правительство потеряет страну, которую не сумело привязать к себе крепко, а, кажется, это не трудно было. Ведь Финляндия не есть шведы и от них столь же далеки, как и от нас. С ними у них только разве та связь, что судопроизводство по милости русского правительства у них производится на непонятном для них шведском языке, да пасторы шведы все их перетягивают к себе. Петербург только и может владычествовать прочно над казанскими татарами.

Пожалуйста, пишите Почаще, письма свои отсылайте прямо на Москов. железн. дорогу, теперь из Питера в Нижний почта ходит &lt;u&gt;ежедневно&lt;/u&gt;. Еще раз упрашиваю Вас об Софье Ивановне, это для меня &lt;u&gt;очень, очень&lt;/u&gt; важно.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

Странно, что до сих пор не получаю посылки от Стелловского.

«Малороссофил» (т. е. Н. И. Костомаров) рассудил Вас с Корфом гораздо умнее меня&quot; — см. выше пп. №№ 85, 87, 88 и комм. к ним.

«Я от скуки шляюсь по пароходными, т. е. бывает в гостях у служащих в обществе „Кавказ и Меркурий“.

Концерт свой Балакирев тогда не написал, а написал его лишь в самый последний год своей жизни, так что последняя часть осталась не написанной самим Балакиревым и окончена по его указаниям и на его темы С. М. Ляпуновым. Но Andante в этом концерте сделано так, как Балакирев задумал его еще в молодости, то есть написано на темы панихиды, и производит глубоко трагическое, потрясающее слушателя впечатление; по настроению оно родственно 6-й симфонии Чайковского: это горестный итог всей жизни, скорбь о неисправимом, невозвратном. Концерт написан в тоне Es-moll.

„Здесь надо будет сделать в увеличенном виде Персидского шаха“. Вовремя пребывания в Петербурге персидского шаха ходил анекдот о том, что когда, после спектакля в Большом театре, его спросили, что ему больше всего понравилось, он ответил, что лучше всего была та музыка, которую исполнили до прихода дирижера, то есть настраивание оркестрантами инструментов, и то, когда каждый из них пробует отдельные пассажи своей партии, не заботясь о других, „кто во что горазд“, так что тогда называли „музыкой персидского шаха“ ту какофонию, которая слышится перед началом спектакля в опере. Значит, говоря о „персидском шахе в увеличенном виде“ Балакирев подразумевает то, что напишет для этого номера музыку дикую, странную.

Об ироническом отношении в то время к Листу как человеку, со стороны Балакирева, нами уже указано в комм. к пп. №№ 20, 87, 88. Что касается тех упований, возлагавшихся тогда на Наполеона III, как на личность, которая принесет счастье, свободу и вес возможные блага всему народу, то эти надежды, начиная еще с 40-х годов, когда Наполеон сидел в заключении в Гамской крепости, возлагались на него очень многими мыслителями и деятелями во Франции и других странах. Вероятно и Лист искренно разделял эти надежды.

==== 91. ====

{{right|СПБ., 12 августа 1861 г. Суббота.}}

Милий, не пеняйте на меня за то, что это письмо будет „рубленая сечка“, по выражению Искандера: я тороплюсь, пишу Вам во весь дух — поневоле все фразы будут точно рваные. Софью Иван, видел собственноручно: она жива, здорова, теперь поправилась, ищет квартиры и не находит, жалуется на вонь из нужных мест, которые поминутно у Вас чистят, — в докторе не нуждается теперь, но во всяком случае не взяла бы &lt;u&gt;Германа&lt;/u&gt;, потому что его не любит; со мной говорила часа, я думаю, {{дробь|1|1|2}}, и повсегдашнему с неимоверным словотечением: я половину времени от скуки должен был думать о другом; ее рассказам &lt;u&gt;несть конца&lt;/u&gt;. Гусакевича 100 лет не видел. С Корфом у меня опять что-то налаживается (если только он не притворяется еще раз), подробности последних моих &lt;u&gt;повышений&lt;/u&gt; и &lt;u&gt;понижений&lt;/u&gt; — на словах. Здоровье мое что-то скверновато; голова от времени до времени напоминает о себе порядочными кружениями — кажется зимой мне опять будет скверно. На Вас я &lt;u&gt;по всегдашнему&lt;/u&gt; поминутно то бешусь, то радуюсь: зачем Вы мне пишете про Митю всякую дрянь? Что бы ни было, я его люблю, люблю и люблю. Против такой стены внутри меня расшибутся все чьи бы ни были бомбы. Для моей привязанности к нему много самых глубоких причин, значит никакое соображение, ни Ваше, ни иное, тут не годится. Если же я его &lt;u&gt;люблю&lt;/u&gt;, то от Вас и от всякого другого скверно будет всегда всякое, самое капельное даже, старание огаживать мне Митю. Впрочем, оно и понапрасну. Вы, у которого такая здоровая, славная, чудесная душа, столько &lt;u&gt;истинной&lt;/u&gt; деликатности — зачем Вы на этот раз опять скверно поступаете? Надеюсь, что мы об этом говорим в последний раз. Но, я думаю, что отъезд Мити из дому будет иметь влияние на то, что мы с Вами больше прочитаем вместе. Полно болтать, уж довольно наболтано у нас. Как мне хочется пройти с Вами Вальтер-Скотта. Это будет мое торжество, когда Вы полюбите как я и &lt;u&gt;этого&lt;/u&gt;: нынче все считают его у нас — устаревшим. Оно и понятно: не устарели только для наших дураков и дур Дюмы да Диккенсы (признаюсь, я последнего не люблю, хотя он и талант). За партитурки в Ваших двух письмах тысячу раз благодарствуйте. Сходства Глинки с Берлиозом мне были очень приятны, но дело в том, что Глинка узнал Берлиоза уже через три года &lt;u&gt;после&lt;/u&gt; Руслана. Известные обороты нынче в воздухе: есть же у Глинки сходство со 2-й мессой и иной раз с Шуманом, все трое друг друга от роду не видали, не слыхали. Мне очень понравился отрывок из Реквиема Берлиоза, но мне кажется, что в конце не хватает одного главного такта, а именно по моему должно кончаться так:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-52---.jpg|409px|center]]

т. е. все должно кончиться не в тонике В, а на доминанте F: без того, мне кажется, чего-то недостает, мысль не доведена до конца, оторвана — как Вы думаете?

Меня, признаюсь, ужасно порадовало, что Вы принялись за Реквием. Мне кажется, что именно это Вам надо. Только справитесь ли? Мне бы нужно сделать Вам не мало замечаний про разделение частей &lt;u&gt;Реквиема&lt;/u&gt;. У Моцарта, кажется, оно не совсем верно, и сверх того, у всего его &lt;u&gt;Реквиема&lt;/u&gt; вовсе не тот поворот. Это бы сделал разве Бетховен. У Моцарта вовсе не было способности &lt;u&gt;воплощать&lt;/u&gt; массы рода человечества. Это только Бетховену свойственно &lt;u&gt;за них&lt;/u&gt; думать и чувствовать. Моцарт отвечал только за отдельные личности. Истории и человечества он не понимал, да, кажется, и не думал о них. Бетховен же — только и думал об истории и всем человечестве, как одной огромной массе. Это — &lt;u&gt;Шекспир масс&lt;/u&gt;. Ему бы только и писать мессу. &lt;u&gt;Реквием&lt;/u&gt;. 1-я симфония, 9-я, 6-я, 5-я — это все разные массы рода человеческого, в разные минуты их жизни или нужды, просьб. Что такое &lt;u&gt;Реквием&lt;/u&gt;? Это — просьба о мертвых и, на минуту — представление страхов, ожидание рая за них. Моцарт вовсе этого не понял. Его &lt;u&gt;Реквием&lt;/u&gt; — не &lt;u&gt;просьба&lt;/u&gt;, а рассказ. Как нелепо?!! Благо есть в тексте кое-какие живописные слова, то он главное поналег на изображение их живописностей. Скажите, какой колорит его &lt;u&gt;Реквиема&lt;/u&gt;? Самый противоположный делу, которое нужно. Он &lt;u&gt;описывает&lt;/u&gt; рай или ад (более или менее красиво), там, где все бы должно состоять в том, чтобы всей &lt;u&gt;душой&lt;/u&gt; лететь к этому раю, к будущей жизни, жаждать их, или &lt;u&gt;неметь&lt;/u&gt; перед картиной ада. А он-то все &lt;u&gt;описывает, да описывает&lt;/u&gt;. Где же чувство, где же движение ужасавшейся или стремящейся души? Где изумление, страшная боль по тем, кого уже больше нет, где пламенные надежды еще раз увидать их и обнять, еще раз заглянуть в дорогие глаза и сквозь них в душу, которую любил? Перед такими задачами Моцарт — сухарь и пигмей. Ему и в голову ничего не приходило из того, что должно сидеть в &lt;u&gt;Реквиеме&lt;/u&gt;. Его красивая, прекрасная музыка ничтожна перед задачами, которые должны бы быть исполнены. Да, только Бетховену можно было великанской рукой тронуть то, что для нашего бедного рода человеческого есть самого дорогого, важного, — воспоминание о дорогих людях, которых больше нет, без которых сиротеет душа и которых воображаешь еще раз увидеть, спрашиваешь себе этой радости, как счастья, хоть во сне. Куда было Моцарту до этого! Кто написал 2-ю Мессу, тому бы было это возможно. А задача еще глубже Мессы. Что там? &lt;u&gt;Самоунижение&lt;/u&gt;, покаяние — (Kyrie eleison); &lt;u&gt;прославление божества&lt;/u&gt; (Gloria); &lt;u&gt;рассказ о схоластических верованиях&lt;/u&gt; (Credo); &lt;u&gt;опять прославление божества&lt;/u&gt; (Sanctus, Pleni, Osaima); &lt;u&gt;порыв души навстречу нисходящему божеству&lt;/u&gt; (Benedictus), наконец, &lt;u&gt;молитва, просьба (о мире души&lt;/u&gt; Dona nobis). Все ведь это очень плохо. По задаче лучший номер — Benedictus, т. е. соприкосновение человечества с божеством, и, чувствуя это, великан-музыкант, один из чудеснейших мыслителей, какие бывали между людьми, Бетховен, внес элемент, которого никому никогда не приходило в голову из всех стад музыкантов: это именно то, что он назвал Praeludium. Для этого мгновения существует вся его Месса. Это сердце, душа, это позвоночный столб всего его создания: &lt;u&gt;божество сходит на землю&lt;/u&gt;. Такой музыки еще не бывало на земле, — потому что и этой мысли еще ни у кого не бывало. И вслед за этим — Бетховен за весь род человеческий &lt;u&gt;благословляет&lt;/u&gt; (Benedictus) это божество, которое низошло к нам. Разве не в этом именно и есть вся потребность религии? Заметьте, что и Dona nobis Бетховен сделал именно тем, чем оно должно быть: просьбою — не моральною просьбою о мире души, а просьбою &lt;u&gt;обо всем&lt;/u&gt;, что только нам нужно. Слышите, как там жизнь движется, бьется, волнуется, — в этих &lt;u&gt;волнениях скрипок и виолончелей&lt;/u&gt; — все время? Правда, у него тут зашла и война и мир — спокойствие, но это на минуту: он там все тронул, всю картину жизни, волнений и успокоений ее. Как все это далеко от несчастного, по выполнению, реквиема Моцарта, с его казенными &lt;u&gt;размерами и рамками, с узкостью&lt;/u&gt; взгляда. Моцарт до того не понимал своей задачи и не в состоянии был понять (хотя музыка почти вся — чудесная, но это дело фактуры, а не художественного поэтического созданья), что, наприм., он целый номер исполнил словами: rex tremeadae majestatis. Как глупо! Но ведь это не больше, как обращение в письме: „милостивый государь!“ Разве письмо может состоять все из слов: „милост. госуд.“, сто раз повторенных. Все дело в словах: salva me! а Моцарт им дал какие-то пару тактов, где-то на кончике. Что это такое! Да ведь это чистая нелепость! Он мог повторить тысячу раз — sa Iva me, и это было оы понятно. „О царь страшного величия, спаси меня, спаси меня, спаси меня“. А то что это? 100 раз „rex tremendae majestatis“, и потом как-то вскользь точно по нечаянности: „спаси меня!“

Много еще мне нужно бы сегодня сказать Вам, но некогда. Прощайте, на-днях напишу Вам остальное.

{{right|В. С}}

К этому письму приложена отдельная страница.

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-53---.jpg|477px|center]]

Встречается эта форма уже в G-moll’ной Балладе Шопена &lt;u&gt;очень часто&lt;/u&gt;, а еще раньше в инструментальных вещах Шуберта, где &lt;u&gt;„с истинною самобытностью“ везде связана противная манерность. Шуберт — исходный пункт нынешнего музыкального направления&lt;/u&gt;.

Софья Ивановна Эдиэт — хозяйка квартиры Балакирева, см. комм. к п. 1 и 56.

Об „истории с Корфом“ см. выше №№ 70, 85, 87.

Гусакевич — А. С. Гуссаковский.

Балакирев был тогда настроен против Д. В. Стасова под влиянием того раздражения, в каком находилась Л. И. Шестакова вследствие предстоящей женитьбы Д. В. Стасова.

==== 92. ====

{{right|Воскресенье, 27 августа, 1861 г.}}

Пожалуйста, завтра вечером (в понедельник) будьте дома, я к Вам приду. Желательно было бы почитать вместе ту статью из „Полярной Звезды“ &lt;u&gt;об боге и государстве&lt;/u&gt;, вредных народу, и статью Герцена по поводу Тихона Задонского. Пожалуйста будьте дома. Очень жаль, что в прошедший раз нам так &lt;u&gt;капитально помешали&lt;/u&gt;.

{{right|Ваш. М. Балакирев.}}

Статья о „боге и государстве вредных народу“ была напечатана в 1 томе „Полярной звезды“ за 1855 г.; она была написана эмигрантом Сазоновым.

В № 1786 „Колокола“ за 1862 г. Герцен упоминает о Тихоне Задонском лишь мимоходом в статье „Юбилей“ по поводу готовившегося празднования тысячелетия России и юбилеев лиц, по мнению Герцена, не заслуживающих продолжительной памяти потомства, а лишь самой временной.

==== 93. ====

{{right|Четверг.}}

Милий, я получил сегодня Вашу записку перед самым обедом, когда воротился домой, и я не мог уже распорядиться, чтоб остаться нынче дома, — как мне это ни хочется, я уже обещал быть на рожденьи. Если можете, будьте завтра вечером.

{{right|В. С.}}

Я Вас нарочно ждал почти до 7 часов.

==== 94. ====

''На конверте'' штемпель почтовый: 5 сентября, 1861 г.

Пожалуйста, не забудьте, что мы сегодня обедаем у Людмилы; если сами не придете, т. е. не сдержите слова, то меня поставите в очень неприятное положение. Я ей уже дал знать об нашем посещении, и, вероятно, напекут и наварят всего вдоволь.

Ламанские садятся за стол в 4 часа. У Людмилы мы поговорим и об нем. Он затевает хорошую вещь.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

==== 95. ====

{{right|''На штемпеле:&lt;br&gt;
''Вторник. [12 сентября 1861 г.]}}

Милейший Бах! Вы изволили, по словам Людмилы Ив., напутать, сказавши, что список соч. Глинки у нее. Сегодня я ее сам видел. Она клялась и божилась, что отправила к Вам в одном пакете и черновое условие со Стелловск. (мною написанное), и прежнее надорванное условие, в котором и был перечень сочинений Глинки. Поройтесь у себя хорошенько. Вероятно, все сие находится у Вас, так же как и „Холмский“ был у Вас, а Вы уверяли, что его нет. Приходите ко мне завтра, в среду, вечером. Будемте читать &lt;u&gt;„Старое зло“&lt;/u&gt; Боборыкина, вещь хорошую. Хорошо Вы сделали бы, если бы принесли с собою вокализы Глинки. Я Вас угощу &lt;u&gt;„Херувимской“&lt;/u&gt;, об которой я Вам говорил, и еще кое-чем. Покажу Вам партитуру моего &lt;u&gt;концерта&lt;/u&gt;, из коей Вы узрите, как мало можно исполнить на одном клавесине из того, что там написано.

Приходите, пожалуйста. Вы же так редко бываете у меня. Не шутя, всегда Ваш приход ко мне, это — какая то эпоха в моей квартире; в это время я всегда расхаживаю или в халате или в простой рубашке и с каким то нервическим биением в жилах все жду Вас. Моя Соф. Ив. даже ведет квартирное летоисчисление с Ваших посещений, сама того не замечая. Она говорит, напр.: „это еще было до того, как г. Стасов был у Вас“. Мне как-то особенно хочется видеть Вас. В воскресенье я от Вас воротился совершенно больной. Не мог спать ночь от сильного раздражения нервов, весь понед. я чувствовал сильнейшее головокружение, холод в теле и дрожь в ногах. Сегодня как-то лучше. X. имеет особенное свойство довести меня до какого-то исступления. Я помню, что, как я ушел от него из залы, я был так раздражен, что говорил что-то бессвязное, мне ужасно хотелось с кем-нибудь поругаться, но я удерживался. Все это очень скверно, и я еще с большим нетерпением жду возвращения &lt;u&gt;Реймера&lt;/u&gt;.

Пожалуйста, приходите завтра, т. е. в среду, только пораньше (я ложусь в 11 часов). Давно уж в моей комнатке не пахло Вашим духом.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

Вторник.

Список сочинений Глинки, при договоре Л. И. Шестаковой со Стелловским, о котором пишет Балакирев, заключал в себе следующие NoNo (см. по этому поводу то, что Стасов говорил в ответном письме, 96):

1) Увертюра на тему Аррагонской хоты, 2) Фантазия на русские песни для фортепиано в 4 руки, 3) Ночь в Maдриде — фантазия на испанские темы, 4) Некролог на смерть Александра I, 5) Этюды для одного голоса с фортепиано, 6) Болеро для оркестра, 7) Тарантелла для оркестра и хора, 8) Хор для Екатерининского института, 9) Польский с хором и оркестром, 10) Хор для Смольного монастыря, 11) Трио для фортепиано, кларнета и фагота, 12) Струнный квартет и переложение его для фортепиано в 4 руки сочинителем, 13) Итальянские канцонетты для пения, 14) Фуги в церковном стиле, 15) Церковные переложения Глинки из обихода, 16) Херувимская, 17) Две русские недоконченные симфонии и 18) Секстет для фортепиано, двух скрипок, альта, виолончели и контрабаса.

„Старое зло“, драма в 5 д. П. Д. Боборыкина, была напечатана в „Библиотеке для чтения“ 1861 г., а на сцену поставлена три года спустя под названием „Большие хоромы“.

Херувимская Глинки была напечатана Юргенсоном лишь в 1880 г. и вот при каких обстоятельствах. Директор Певческой капеллы Н. И. Бахметев, втечение многих лет произвольно толковавший старые „высочайшие повеления“ в том смысле, что раз директору Певческой капеллы Бортнянскому было предоставлено право разрешать и запрещать для исполнения в церквах музыкальные произведения н» богослужебные тексты, а исполнять дозволялось лишь напечатанное, то значит никакие духовные произведения и не могут печататься без его разрешения, — на этом основании он в 1878 г. через московского полицеймейстера генерала Козлова распорядился конфисковать экземпляры «Литургии Иоанна Златоуста») Чайковского, напечатанной Юргенсоном, и возбудить против него преследование. Юргенсон обратился к Д. В. Стасову, который повел против Бахметева дело в Сенате и выиграл его, блестяще доказав, что запрещать печатать музыкальные произведения даже и не предназначенные — к исполнению в церквах и уже разрешенные духовной цензурой, директор капеллы не имел никакого права. После этого и Херувимская Глинки была напечатана. Экземпляр Херувимской с запретительной надписью Бахметева сохранился в архиве Д. В. Стасова.

==== 96. ====

{{right|Библиотека. Среда 1861 г.&lt;br&gt;
[14 сентября !86i г.]}}

Охота Вам верить, Милий, глупым дурам, особливо такой бестолковой, как Людмила. Вот, на-те Вам доказательства их (или ее) вранья и Вашего легковерия. Извольте, возьмите в руки прилагаемый контракт Людмилы со Стелловским. Какой тут к чорту список!! Названо несколько вещей Глинкинских — неужто это «список»? Никогда этой рваной бумаги не забывал, но никогда и не воображал, что именно под нею я и обязан разуметь «список» Глинки. Чорт бы взял всех дур, особливо бестолковых.

«Холмского» я тоже никогда не забывал и сказал Вам только то, что было, а именно: что его у меня нет и не было. Если же Митя запрятал его в какой-то угол и держал его там под спудом, то я того не знал, да и не мог знать. Вокализы Глинки пришлю Вам, — я теперь в Б-ке, где их у меня нет при себе.

Все это пишу вам, потому что сегодня не попаду к Вам. У меня уже несколько времени то, что в других странах называют сплином, как у нас — не знаю. Но это, пожалуй, то же, что ревматизм или зубная боль, — такая скверная и несносная болезнь, в особенности скверная потому, что во время ее посылаешь все и всех — к чорту. Значит, я бы мало утешил Вас сегодня, и, напротив, испортил бы Вам весь вечер и даже, может быть, хорошее расположение духа, которое Вам надо беречь для Ваших музыкальных дел.

Должно быть, мне теперь очень скверно, потому что, судя по словам, я вижу, что Ваше письмо ко мне должно быть и любезное, и милое, и симпатичное, и теплое, но я только что вижу это глазами, и нисколько не чувствую. Значит, мне надо несколько времени побыть совсем одному. Это мое всегдашнее лекарство. Надеюсь, что Вы останетесь мне благодарны за то, что я Вас спасаю на сегодня от своего такого присутствия.

{{right|В. С.}}

При всей резкости тона письма В. В. Стасова по поводу «списка сочинений Глинки», следует признать, что он был прав, говоря, что не мог признать этого небольшого перечня за полный список opus’ов Глинки.

==== 97. ====

{{right|[Среда, 4 октября 1861 г.].}}

Милейший Бах! Сегодня я заходил к Вам в Библиотеку, чтобы справиться об Дмитрии Васильевиче, но не нашел Вас. Может быть, Вы и завтра не придете в Библиотеку, то в таком случае, пожалуйста, напишите мне по городской почте, что и как с ним. Давеча Собольщиков мне что-то такое говорил в роде 'ого, что его, может быть, сегодня вечером выпустят. Если же Вы будете завтра в библиотеке, то незачем и писать.

Я боюсь, что Вы начнете думать, что я интересуюсь всем этим, желая сделать Вам любезность (а я очень подозрителен). Нисколько! Это скверное дело меня самого потрясло, и чем больше вдумывался в него, тем мне было хуже (больные нервы). Конечно, когда его освободят, то и я приду в нормальное состояние.

{{right|Ваш Балакирев.}}

Среда, 4 октября [1861 г.]

«Я заходил… чтобы справиться о Дм. Вас.»… «это скверное дело и меня самого потрясло». 1 октября 1861 г. Д. В. Стасов был арестован III отделением за то, что по случаю так называемой «студенческой истории» собирал подписи под прошением на «высочайшее имя» об их освобождении; ему грозило строгое возмездие до ссылки включительно, но благодаря хлопотам за него некоторых друзей, главным образом дяди П. С. Стасовой, протоиерея Ксенофонта Яковлевича Никитского, который лично обратился к своему бывшему ученику по Пажескому корпусу, тогдашнему управляющему III отделением г р. П. А. Шувалову, дело ограничилось только тем, что Д. В. был, после двухнедельного ареста, уволен со службы по так называемому «3-му пункту» — и таким образом его служебная карьера резко оборвалась, и дальнейшая его жизнь пошла уже по совсем другим рельсам. Оставшись без места и средств, Д. В. прежде всего должен был продать свое фортепиано, остававшееся на квартире у братьев, а затем искать себе какое-нибудь определенное занятие. Это привело его к той деятельности, которой была посвящена его дальнейшая жизнь, — к адвокатуре.

==== 98. ====

{{right|[Почтовый штемпель: 15 октября 1861 г.]&lt;br&gt;
Воскресенье.}}

Вчера вечером, возвратясь домой, я нашел у себя письмо от отца, в котором между прочим сказано, что из Нижегород. женского института представлено г. исправляющему должность главноуправляющего 4-м отделением собств. его величества канцелярии о перечислении моей сестры (воспитанницы Нижегородского института) из своекоштных в казеннокоштные на место одной выбывшей девицы. Не знаете ли, кто такой это главноуправляющий 4-м отделением? и какими путями к нему обратиться, чтобы представление начальства Нижегородского института (за № 636) было уважено и чтобы сестра моя попала в казенные? — Пожалуйста, уведомьте.

{{right|М. Балакирев.}}

Пишу к Вам потому, что сегодня не увижусь с Вами. Захарьин сегодня пошел занять 300 р. с тем, чтобы завтра купить у Вас инструмент.

Не может ли в этом деле пособить Гаевский?

Захарьин Василий Васильевич — см. комм. к п. № 56. Он купил фортепиано у Д. В. Стасова (см. комм. к предыдущему письму). Гаевский, Виктор Павлович — см. комм. к п. № 85.

==== 99. ====

М. А. Балакиреву.

На Вознесенской, против винной конторы, у Садовой, дом Иванова, № 14.

{{right|[Воскресенье, вечер, 15 октября 1861.]}}

По делу Вашей сестры, Милий, я справился не у &lt;u&gt;Гаевского&lt;/u&gt; (который, впрочем, у нас тоже сегодня был), а у &lt;u&gt;Лопатина&lt;/u&gt;. Он говорит, что коль скоро дело представлено самим институтом, то, &lt;u&gt;без сомнения, наверное&lt;/u&gt; будет утверждено. Исправляют, должн. управл. 4-го отделением был — Фредерике, но теперь, так как &lt;u&gt;принц Ольденбургский&lt;/u&gt; уже воротился, то сам и управляет. Нет никакой причины ожидать отказа. Если же захотели бы Вы &lt;u&gt;справиться&lt;/u&gt; (но именно только справиться, потому что просить не о чем), то зайдите на Мещанскую, позади Казанской, в дом опекунского совета, где ломбард, и спросите действ, ст. сов. Свеч и на, старшего чиновн. 4-го отдел., который, говорят, очень хороший человек — и он тотчас же скажет Вам, сделано ли дело, или когда именно будет сделано. Он бывает там всякий день, начиная с 8 часов утра, и его можно видеть всегда, кроме &lt;u&gt;вторника и четверга&lt;/u&gt;, потому что в эти дни он слишком занят.

За продажу фортепиано благодарю тысячу раз.

{{right|В. С.}}

Воскресенье вечер, 15 Октября.

Лопатин, Ипполит Пафнутьевич — см. комм. к п. № 80.

«За продажу фортепиано благодарю тысячу раз» см. комм. к двум предыдущим письмам.

==== 100. ====

{{right|[Понедельник, 23 октября 1861.]}}

Пожалуйста, известите, когда можно застать вечером Д. В. Хорошо было бы нам пойти вместе с Вами туда. А самое лучшее в свободный день отобедать вместе у Близ. Клемент., а вечером к Д. В., который со мной сделался очень любезен, так что я начинаю думать, что если он мне кое-что и сказал, то нисколько не желал этого; тогда он был в растерянном состоянии. Нельзя ли Вам выбрать след. из дней: четверг, пятница. В эти дни я свободен.

{{right|Ваш М. Б.}}

Понед.

Как указано выше, Д. В. Стасов был освобожден из-под ареста 15 октября. Очевидно, что Балакирев хотел посетить его вместе с В. В. Стасовым, именно чтобы выразить ему свою радость и сочувствие по этому поводу.

Д. В. Стасов в это время жил на Фурштадской в доме гр. Сгенбок-Фермор,

==== 101. ====

{{right|[Пятница, 27 октября 1861.]}}

Будьте добры, дайте Мустафе на 1 субботу всего Холмского в 8 рук и 2-ю Испанскую Уверт. И если еще есть что-нибудь у Вас интересного из Глинки в 8 рук, то дайте.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

Пятница.

Реймером я очень доволен.

Мустафа — А. П. Арсеньев, см. комм. к п. № 68.

«Реймером я очень доволен» — д-ром К. Д. Реймером, лечившим его см. письма и комм. №№ 58 и 83.

«2-ю Испанскую увертюру», т. е. «Ночь в Мадриде» Глинки.

==== 102. ====

{{right|Среда, 6 декабря 1861 года.}}

Ну, Милий, вот Вам много новостей:

1) &lt;u&gt;Струговщиков&lt;/u&gt; при мне написал и послал на почту письмо к Кукольнику, — самое убедительное и торопящее.

2) Ал. Макс. &lt;u&gt;Горностаев&lt;/u&gt; согласился сделать заглавный лист к «Холмскому» и даже и слышать не хочет о деньгах. Вот как Вас. Иван, и Иван еще мало его знают, а я еще меньше.

Он сказал, что удивляется, как я мог подумать даже о деньгах. Я рассказывал ему главные мотивы, которые должны быть на заглавии, и он &lt;u&gt;на-днях&lt;/u&gt; все сделает. Но ему нужна сама драма, — она у Вас есть, и потому, либо пришлите мне поскорей (я перешлю к нему), либо сами поскорей отправьте ее к нему, в Академию Художеств. Я уверен, что он сделает отлично. Итак, скорей присылайте &lt;u&gt;Холмского&lt;/u&gt;.

{{right|В. С.}}

Струговщиков, Александр Николаевич (1809—1878) — поэт, переводчик Гете, приятель Кукольника и Глинки, о котором оставил «Воспоминания», в конце 30-х и в 40-х годах принадлежал к «братии», собиравшейся у Кукольника и Глинки. Письмо к Кукольнику С. написал с целью заставить Кукольника ответить на просьбу В. В. Стасова: разрешить переиздать музыку к его драме «Князь Холмский», подаренную ему Глинкой.

Алексей Максимович Горностаев (см. комм. к. п. № 41) нарисовал акварелью заглавный лист к иканию «Холмского» Глинки, как раньше того нарисовал заглавный лист для «Камаринской» (см. комм. к. п. п. 41, 45, 46).

Вас. Ив. — Собольщиков.

Иван — Иван Иванович Горностаев.

«Ему нужна сама драма», т. е. драма Кукольника «Князь Xолмский», к которой Глинка написал увертюру, антракты и три вокальных номера.

==== 103. ====

{{right|[18 декабря 1861.]}}

Дорогой Бах! Приходите в четверг ко мне обедать (к 4-м часам); надеюсь, что Вы не откажете мне в удовольствии с Вами поесть в день моего рожденья. Кроме Вас у меня никого не будет. Вечером отправимтесь вместе к Кюи слушать в 8 рук &lt;u&gt;Мабиху&lt;/u&gt;, &lt;u&gt;Бал у Капулетти&lt;/u&gt; и мое &lt;u&gt;Шествие&lt;/u&gt;.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

18 Декабря. Понед. (1861 г.).

Адрес мой: На углу Офицерской и Прачешного переулка. Дом Хилькевича, кв. № 27. Войдя во двор с Офицерской, углубитесь в правый бок; под воротами, выходящими к Прачешному переулку, найдете лестницу, ведущую ко мне. Живу я в 3-м этаже.

День рождения Балакирева — 21 декабря. В 1861 г. в этот день ему должно было минуть 25 лет.

«Мабиха» и «Бал у Капулетти» — части симфонии Берлиоза «Ромео и Джульета»: Мабиха, т. е. «Царица Маб» — часть 4-я, скерцо, а «Бал у Капулетти» — 2-я часть, Andante: «Ромео, один, мечтает в саду, а издали доносятся звуки бальной музыки, большой праздник у Капулетти, и потом гости расходятся, восхищаясь блеском этого праздника».

«Мое Шествие», т. е. Шествие из музыки к трагедии Шекспира «Король Лир» (см. комм. к пп. №№ 65 и с 6).

В этом письме впервые упоминается новый адрес Балакирева в доме Хилькевича на Офицерской.

==== 104. ====

М. А. Балакиреву.

На углу Офицерской и Прачешного переулка, дом Хильковича.

{{right|Вторник 19 декабря.}}

Вот Вам, Милий, мои ответы:

1) В четверг — буду после 3 часов и около 4-х.

''2)'' К воскресенью готов будет заглавный листок к Холмскому. Я его уже видел, он прекрасный. Главную роль почти играет вечевой колокол, — чудесно, ново, оригинально! Туг же есть и оружие (русское и ливонское), [еврейская] повязка женская, дамский веер и перчатка, и проч. и проч., и наконец (тоже по моему указанию) волшебный фонарь, луч из которого освещает туманную корону. Не правда-ли, это все хорошо и ново?

3) Видел я Тюрина. Про Ломакинскую музык. азбуку он рассказывает, что она пошла, как ключ, ко дну, потому что некий синодальный эксперт Львовский дал о ней самый подлый отзыв. Я поправил это дело тем, что заставил Тюрина пообещать, что пошлют азбуку еще на чье-нибудь заключение. Впрочем, эта азбука еще меня не интересует, потому что в ней многое не так. Она, может быть, и лучше других, но наш Гаврила, и по малороссийской мягкости, и по прежнему (три года назад) раболепству перед европейскими модными новостями, наполовину наполнил ее проклятой цыфирью Шеве. Теперь, я думаю, он от нее окончательно зачурался, значит азбуку (или «методу пения») надо бы переделать.

Что же касается до его издания нашей церк. музыки с гармонизацией в церковных тонах, то это дело завяло в московском Филарете. Тюрин выбожился мне, что на-днях потребует оттуда ответа или хоть уведомления. Но сопротивление будет и от московск[их] и от петер[бургских] попов. Этот с. с. сухарь Танеев (наш правовед) натолковал Исидору, что это какая-то «усыпительная сушь» и вообще «не то».

До свидания.

{{right|В. С.}}

Отправимтесь к Кюи пораньше, ибо я буду свободен только часов до 8.

1-е издание «Холмского» вышло с описанным в этом письме рисунком А. М. Горностаева в красках на заглавном листе, в других изданиях он воспроизведен литографским способом.

А. Ф. Тюрин был, как указано выше, женат на пианистке Ю. А. Грюнберг.

Ломакинская музыкальная азбука, т. е. «Краткая метода пения» Гавриила Якимовича Ломакина (см. комм. к п. № 5) вышла в 1878 г. и продавалась в муз. магазинах О. Ив. Юргенсона и В. Бесселя.

Шевс — Emile Chevé (1804—1861), медик по профессии, увлекся преподаванием музыки и пения, бросил медицину и, вместе со своей женой, изобрел и стал пропагандировать новую систему обучения музыке и пению посредством новой системы нотации. Всеми музыкантами и знатоками музыки эта система была отвергнута как непригодная и дилетантская.

«Московский Филарет» — т. е. митрополит Филарет, автор «Катехизиса», автор ответного стихотворения на стихи Пушкина «Дар случайный, дар напрасный»). Ему же посвящено и ответное стихотворение Пушкина на этот ответ.

Сергей Александрович Танеев, статс-секретарь, управляющий II отделением собственной е. в. канцелярии. Он был товарищем В. В. Стасова по выпуску иг Правоведения.

Исидор митрополит Петербургским и Новгородский (1799—1882).

==== 105. ====

{{right|Четверг утро,&lt;br&gt;
[4 января 1862 г.]}}

Это будет просто ни на что не похоже, если Вы станете делать &lt;u&gt;трагедию&lt;/u&gt; из вчерашней глупой нашей схватки. Все это такие пустяки, что не стоило-бы и говорить, но я вспомнил Вашу мнительность и манеру часто раздувать вздор в копну сена.

Вчера вечером мне нужно было бы не о &lt;u&gt;российском&lt;/u&gt; дворянстве спорить, а принять лекарство, или пустить кровь. Вы очень виноваты, что этого не видали. Кто болен, как я, с тем нельзя быть, как с тем, у кого ногтоеда или зубы ноют. Я всю ночь думал, что у меня начнется к утру горячка или тифус. Но буду ли я болен, или нет, все равно, я Вас еще раз прошу — несколько времени меня не видать: пусть улягутся колючки, которые уложили меня в постель.

{{right|В. С.}}

Письма Кукольника все-таки нет.

По поводу слов «вчерашней нашей глупой схватки», т. е. спора о российском дворянстве между Балакиревым и Стасовым, см. в комментарии к следующему письму — примечание Стасова, надписанное им на оригинале ответного письма Балакирева.

О письме Кукольника см. п. и комм. № 102.

==== 106. ====

У меня и в мыслях не было делать трагедию из-за таких пустяков. Я думаю, что отношения наши слишком серьезны и глубоки для того, чтобы разойтись из-за слова, как прилично мальчишкам. Вышедши от Вас, я понял, что виною всему Ваша болезнь. Я действительно на этот раз очень сглупил, что пустился с Вами в споры. Нельзя же расходиться из-за вздора и предать так легко все прошлое забвенью, на это способны только гимназисты и то только до 6 и 7-го класса.

Кто знает, может быть, этакие пакости и еще когда-нибудь повторятся у нас, тем более, что надежды мало, чтоб мы с Вами когда-нибудь вылечились бы. На всякий случай скажу Вам следующее:

Расходиться нам с Вами будет &lt;u&gt;скверно&lt;/u&gt;, и этого никогда не должно быть, что бы ни случилось между нами. Какие бы ни были у нас неприятные сцены, все-таки бывали минуты, а вероятно и впредь будут, когда нам друг от друга так хорошо, тепло.

Чтобы не утратить это дорогое, хорошее, нам надобно крепче держаться друг за друга, тем более, что Вы и я уже слишком стары сердцем для приискания себе новых друзей. Если мы и можем еще чего-нибудь ждать хорошего, так только друг от друга. Как Вы об этом думаете?

Податель сей записки, хозяин мой, расскажет Вам про путешествие Кукольникова письма, которое он снес в библиотеку к Вам, а не на городскую почту (он умнее меня на этот раз). Сегодня был у Анны. Она спрашивает, отчего Вы к ней не ходите, и говорила, что ее муж будет на-днях у Вас.

Погребов выхлопотал у Суворова разрешение нашей музыкальной школы, а Лопатин просто...... Пришлите, пожалуйста, заглавный лист &lt;u&gt;«Холмского»&lt;/u&gt;. Пора передать его граверу, а самое лучшее будет, если Вы зайдете сами в магазин и сами поговорите с Беренгофом.

Уведомьте об Вашем здоровье.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

Четверг, вечером.

Я возратился от Кюи, где мы играли увертюру Бетховена ор. 124. Я Вам расскажу ее программу — &lt;u&gt;интересную&lt;/u&gt;. Там есть и &lt;u&gt;«закипающие морские волны чреваты бурями»&lt;/u&gt;.

А. Ф. не читала &lt;u&gt;Колокол&lt;/u&gt;, я думаю, что целый год.

На этом письме, являющемся прямым ответом на предшествующее и написанном вечером того же дня — 4 января 1861 г. — Стасовым надписано: «четверг вечер», а рядом Стасов приписал еще: «Ответ на мое извинительное письмо». А внизу, к звездочке, поставленной им после слова «трагедии», сделал выноску: «Я был тогда болен — нервный припадок был у меня. Балакирев пришел меня навестить и завел спор о существов[ании] дворянства ( — тогдашний предмет разговоров вследствие газеты „Beк“). Нервно расстроенный, я сказал Балакиреву: „А знаете что? Уходите!“

Надо отметить ту доброту и деликатность, с которой Балакирев старается загладить и смягчить впечатление от довольно-таки грубого поступка Стасова, и его старание поддержать и сохранить дружеские сердечные отношения.

„Мой хозяин“ — муж Софьи Ив. Эдиэт — Карл Христианович Эдиэт.

Александр Александрович Суворов (1804—1882), внук фельдмаршала, генерал-адъютант, был тогда петербургским военным генерал-губернатором (с 1861 по 1866 г.).

„Погребов выхлопотал у Суворова разрешение нашей музыкальной школе“, т. е. В. М. Погребов, бывший тогда городским головой в Петербурге, выхлопотал разрешение на открытие только что организованной Балакиревым и Ломакиным „Бесплатной музыкальной школы“. — Этот момент надо отметить как момент ее зарождения и официального бытия.

А. Ф. Ковалевская (см. комм. к пп. №№ 36 и 81).

„Ее муж будет на-днях у Вас“ — Павел Мих. Ковалевский Со нем см. выше комм. к пп. №№ 6, об и 56).

„Лопатин просто....“ — мы пропускаем нецензурное слово; речь идет об Ипполите Пафнутьевиче Лопатине, вероятно обещавшем свое содействие Балакиреву в деле хлопот о Бесплатной школе, но не исполнившем обещания.

„Кукольниковское письмо“ — см. комм. к пп. №№ 102 и 105. Очевидно, что, не отыскав у себя адреса Стасова, Н. В. Кукольник прислал свое письмо на имя Балакирева, а К. Х. Эдиэт отнес его в Публичную библиотеку. Самое письмо Кукольника, являющееся ответом на вторичную просьбу Стасова, переданную через Струговщикова, — разрешить печатать подаренную Кукольнику Глинкой музыку к его трагедии „Князь Холмс кий“, помещено в приложении к следующему письму Ms 107.

Увертюра Бетховена opus 124 C-dur написана на открытие театра в 1823 г. и потому носит подзаголовок „Zur Weihe des Hauses“ — это одно из высочайших произведений Бетховена.

„Закипающие морские волны чреваты бурями“ — выражение Герцена.

Поперек страницы этого письма Стасов написал: „Бетховен пророк“.

„Колокол“ — журнал Герцена, издававшийся в Лондоне и жадно читавшийся русской интеллигенцией в 60-х годах.

Беренгоф был управляющим музыкальным магазином и нотопечатней Стелловского.

==== 107. ====

Пробегая Ваши строки, я в мыслях прижал свои губы к Вашему лицу так, как никто никогда Вас не поцелует. Вы мне воротили то, на что я почти уже мало надеялся. У Вас еще много впереди, у меня — никого и ничего больше. Еслиб Софья и Вы мне изменили, мне уже только одно осталось — умереть тотчас.

Все-таки не видьте меня несколько времени. Я как будто здоров — по наружности, но глубоко потрясен и расшатан в эти последние две недели.

Письмо Кукольника получил и посылаю. Беренгофа увижу сегодня, потому что &lt;u&gt;сейчас-же&lt;/u&gt; еду благодарить Корфа: вчера, по его представлению, государь дал мне 1200 р.

{{right|В. С.}}

На-днях еще буду писать Вам.

''К этому письму приложено следующее письмо Н. В. Кукольника:''

&lt;center&gt;Милостивый Государь&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;Владимир Васильевич!&lt;/center&gt;

Мне чрезвычайно совестно, что я не отвечал Вам на Ваше деловое письмо; причина самая простая: я потерял Ваше письмо при моих ежедневных переездах, а с письмом потерял и адрес; искал, искал, а между тем занятия отвлекли меня, так и протянулось. И теперь пишу на авось.

&lt;u&gt;На перепечатание Холмского я совершенно согласен&lt;/u&gt; и благодарю Вас за ваше прекрасное начинание и за то, что жребий пал на &lt;u&gt;Холмского&lt;/u&gt;, первого. Много воспоминаний пробуждает эта приятная случайность. Но я живу в таком городе, где все от мала до велика берут взятки, и страшно берут, поневоле зараза прилипнет; поэтому не корите, если и я попробую, не удастся ли и мне взять со Стелловского взятку, т. е. получить с него, по отпечатании, экземпляр этого издания, потому что покупать и неловко, да и денег лишних далеко нет. Как Вы думаете? Если найдете требование мое благовидным и благопристойным, то предъявите его кому следует и в свое время утешьте меня этой взяткой.

Не затрудняю Вас вопросами, что делает Музыка? Хочу сам тронуться на рекогносцировку в Питер и Европу. На шестом десятке все изящные Искусства интересуют иначе разумное наше начало. И если всмотреться поглубже в механизм человека, то можно открыть физиологически, что каждый возраст и разно чувствует музыку и разно ею наслаждается. Но я заболтался, что совершенно прилично шестому десятку. До свидания!

С истинным почтением имею честь быть Вашим покорнейшим слугою.

{{right|Н. Кукольник.}}

Это письмо Стасова является эпилогом предыдущих двух писем, а слова „Еслиб Софья и Вы мне изменили“ (т. е. если бы Балакирев и маленькая дочь Стасова, Соня, перестали его любить), — „тогда одно осталось — умереть тотчас“ — является дополнением к словам Балакирева в письме № 81: „Вы не имеете столько любви к Грише (Соне) и ко мне, чтобы для нас беречь свою жизнь. Вы же знаете, что мы Вас бесконечно любим и что потеря Вас будет для нас чересчур уже тяжела… пожалуй и Вас нестанет, это было бы ужасно для меня“.

„Сейчас иду благодарить Корфа, вчера по его представлению государь дал мне 1200 рублей“ — Стасов состоял тогда, кроме службы в Библиотеке — при Корфе, в „Комиссии по собиранию материалов для истории Николая I“ и, кроме того, сделал ряд работ лично для Александра II (см. об этом нашу книгу — „Владимир Стасов“, стр. 225—226 и 269—290).

==== 108. ====

{{right|24 Января 1862 г.}}

Препровождаю Вам при сем дело патриарха Никона, прочитанное мною с необыкновенным удовольствием. Теперь я только понял ясно в чем дело, а то у Соловьева, хотя почти то же писано, да факты сгруппированы как-то зря, безалаберно, так что в голове остается какая-то смутная догадка. Вы правы: все это похоже чрезвычайно на историю Александра I-го со Сперанским.

Вчера я был у Ламанских; Влад. Ламанский не читал „Русской речи“ и очень интересуется прочесть там Никона, я излил ему поток брани на царя Алексея Михайловича, который показал себя в этой истории нехорошо, да еще и фальшил (дело Зюзина); Ламанский как-то недоверчиво слушал, но не защищал, так что я думаю, что Вы ошибались, говоря, что Алексей Михайлович любимый славянофильский царь. Никоновское дело произвело на меня сильное впечатление, так что я опять к нему обращаюсь. У Соловьева как-то странно изложено дело Зюзина, так что я, читая, его не понимал, зачем Никон, отрекшись от патриаршества, опять явился в Москву и с тем эффектом, ночью, экспромтом. По Соловьеву представляется этот факт, как бы нелепый каприз, образчик странного Никоновского сумасбродства. В „Русской речи“ все разъяснено. Может быть и у Соловьева достаточно разъяснено, но изложено так, что, читая, теряешь в голове нить последовательности, много при этом повредила Соловьеву его московская любовь к царям, которых он старается выгораживать, как сам Паисий Газский.

Пожалуйста &lt;u&gt;приходите в воскресенье&lt;/u&gt;.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

Александрийский патриарх — „Судия вселенной“ привел меня в негодование; как Никон их всех хорошо понимал!

Изложение „Дела патриарха Никона“ по XI тому „Истории России с древнейших времен“ С. М. Соловьева было напечатано в „Русской речи“ 1861 г. в №№ 43, 46, 50 и в нескольких №№ 1862 г.

Патриарх Никон (1605—1681), как известно, сначала всесильный любимец и советник царя Алексея Михайловича, затеял пересмотр и исправление текста церковных книг, для чего пригласил как русских, так и заграничных ученых духовных лиц. Реформы, введенные Никоном, послужили, во-первых, причиной так называемого раскола, во-вторых, возбудили вражду к нему со стороны очень значительного числа бояр и духовных лиц, а в конце концов и самого царя и привели к низложению Никона и суду над ним. В числе ученых, вызванных Никоном из-за границы, был митрополит Газы Иерусалимской Паисий, грек по происхождению, воспитавшийся в римской иезуитской коллегии; крайне двуличный и своекорыстный, он перешел на сторону врагов Никона и много помог в интригах против него и в конце концов и осуждению его.

Никита Алексеевич Зюзин, сначала рында, потом стольник, воевода и наконец окольничий царя московского, человек близкий к царскому дому, богатый, честолюбивый и чванный по отношению к другим боярам (до „местничества“ включительно), но образованный и умевший с большим достоинством держаться среди иностранных дипломатов, с которыми ему приходилось иметь много дела во время приездов иностранных послов в Москву, и, наоборот, во время своего участия в посольствах за границу. Состоя одно время „боярином при Никоне“, он очень сблизился с ним и, когда тог, отрекшись от патриаршества, удалился в Воскресенский монастырь, Зюзин вел с ним дружескую и деятельную переписку и очень усердно уговаривал его вернуться в Москву. С этою целью он — по одним сведениям — даже решился на подлог и обман и написал Никону, якобы от имени царя, что царь примирится с ним, если он вернется. А по другим сведениям — Зюзин действительно имел полномочие на то, чрез близких царю лиц. Но Никон явился в Москву и оказался попрежнему в немилости, а Зюзина за подлог судили, пытали, приговорили к смертной казни, но за него заступились царевичи Иван и Алексей Алексеевичи, казнь была ему заменена ссылкой в Казань, имущество его конфисковано, и он окончил жизнь в неизвестности. Дело это весьма темное, и в нем много таинственного и странного.

==== 109. ====

{{right|(10 Марта 1862 г. Накануне концерта Ломакина).}}

Пожалуйста, не забудьте перевязать венок широкой лентой. Цвет выберите по своему вкусу. Я думаю, что приличнее и лучше будет цвет красный — русский.

Гавр. Ломакин очень просит Вас после концерта пожаловать к нему на обед.

Я сердит на Вас за вчерашнюю проделку Вашу с &lt;u&gt;Шествием&lt;/u&gt;. Пожалуйста, обедайте у Гаврилы, Вам стыдно отказать ему в такой важный для него день.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

Извините, что нескладно. Тороплюсь.

„10 марта 1862 г. Hакануне концерта Ломакина“ приписано Стасовым на оригинале письма. 11 марта 1862 г. — на следующий день этою письма должен был состояться первый концерт в пользу открывшейся „Бесплатной школы“, основанной Ломакиным и Балакиревым, и Ломакин с этой целью попросил у графа Д. Н. Шереметева, хором которого он управлял, разрешить этому хору исполнить в концерте ряд номеров (см. Воспоминания Г. Я. Ломакина в „Русской старине“ 1883 г., а также статью Стасова „Двадцатилетие Бесплатной школы“, напечатанную в „Историч. вестнике“ 1887 г. и перепечатанную в IV т. Собр. сочинений). Программа концерта перепечатана в статье Стасова; она сохранилась у сына Ломакина, а программы двух следующих концертов в пользу школы — в архиве Д. В. Стасова, находящемся ныне в Пушкинском доме. В следующих концертах Ломакин дирижировал хором, а Балакирев — оркестром.

Концерт был назначен на 1 час дня, поэтому Ломакин и просил Балакирева и Стасова к нему на обед после концерта.

==== 110. ====

{{right|Пятница. 23 марта.}}

Милий, посылайте Вашего учителя (Горбунова или как его там зовут) поскорей к Мите, для того, чтоб решить, поступать ему или нет в Русское музык общ. Чем скорее, тем лучше. Больше некогда — да, пожалуй, и нечего писать.

{{right|Ваш В. С.}}

По всей вероятности, речь идет о Николае Яковлевиче Горлове (а не „Горбунове“; см. комм. к п. № 118), бывшем учителе Балакирева, который просил Д. В. Стасова помочь тому поступить на службу в РМО, вероятно, в качестве делопроизводителя или секретаря.

„К Мите“, т. е. к Д. В. Стасову, который тогда был одним из директоров РМО (с 1859 по 1866 г.).

==== 111. ====

{{right|31 Марта 1862 г.}}

Сегодня я был в клинике у Боткина, и очень счастливо попал, потому что он был в клинике в последний раз — до сентября. Он впрочем пробудет здесь еще {{дробь|1|1|2}} недели и потом уедет в Москву, а оттуда за границу. Вы постарайтесь к нему попасть, он живет в Спасской улице, дом Дементьева, очень близко от Вас. На меня он произвел очень приятное впечатление. Он очень неуклюж, совершенный медведь, ноги у него каждая толщиною со столетний дуб, сам он белокур (наперекор Вашей теории) и имеет вил старшего приказчика в ситцевой лавке на Нижегородской ярмарке. Ново время его расспросов, когда он начинает соображать, у него делается в лице что-то хорошее, артистическое. В его приемной все как-то ласково смотрит, начиная с его сторожа и оканчивая последним больные, Только и слышишь слова вроде след.: „я 10 лет лечилась и все тщетно, а теперь в 1 м-ц поправилась, дай бог ему здоровья“. Об Реймеое он никакого понятия не имеет. Не откладывайте и прямо ступайте к нему после завтра утром.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

Слух, что Боткин оставляет Академию не верен. Хоть русская партия в Беккерее очень много потеряла, но все она сильна нравственным превосходством, талантливостью и симпатией всех студентов, сломить ее немцам не удается, не смотря на свое численное превосходство.

Сергей Петрович Боткин (1832—1889), знаменитый русский врач-клиницист, профессор Медико-хирургической (впоследствии Военно-медицинской) академии, лейб-медик. Балакирев обратился к нему, по всейвероятности, не только благодаря его чрезвычайной славе, но и потому, что Боткин был первым браком женат на сестре приятеля Балакирева — Виктора Алекс. Крылова (Александрова, см. комм. к п. № 44). Следует отметить ту точную, образную зарисовку внешности Боткина — и всего его талантливого духовного облика, отражавшегося на всем окружающем, — которую Балакирев делает в немногих строках. Вес видевшие Боткина подтвердят схожесть этого портрета, а все письменные и устные воспоминания о нем подкрепляют подмеченное Балакиревым то отношение Боткина к пациентам и пациентов к нему и то психическое воздействие — обаяние, — которое он производил на больных, на студентов — слушателей и на врачей — ассистентов, и которое способствовало сплочению целой „боткинской школы“ врачей, помимо чисто научных его теорий. О „враждебной Боткину немецкой партии“ в Медицинской академии того времени много было говорено в прессе и об этом можно прочесть и в разных мемуарах и даже в истории Медицинской академии.

Доктор Карл Данилович Реймер — домашний врач Стасовых, лечивший и Балакирева (см. пп. №№ 58, 83, 88 и комм. к ним).

==== 112. ====

{{right|31 марта 1862 г.}}

Я Вам написал неверный адрес Боткина, он живет у Спас-Преображенья в доме &lt;u&gt;Лисицына&lt;/u&gt; у Артилл. переулка, и ежедневно дома в 6 часов вечера.

Идите, идите к нему, он мастер, вчера я в 1-й раз принимал его лекарства и даже теперь как будто лучше себя чувствую.

{{right|М. Балакирев.}}

Какие у Вас скверные нервы.

О Боткине см. комм. к предыдущему письму.

==== 113. ====

{{right|Четверг, 19 апреля [1862 г.)}}

Милий, вторник и среду я был опять болен — лежал. Боткинские лекарства не помогают. Сегодня я вышел в первый раз в Б-ку и там мне передали на словах, что вчера приходил Ламан ский и требует нас с Вами &lt;u&gt;завтра к обеду&lt;/u&gt;. Я буду, если только не заболю снова, или если Вы этого не переделаете как-нибудь иначе.

И так, до свиданья.

{{right|В. С.}}

Ламанский — Влад. Ив. Ламанский. О нем см. пп. No № 63, 69, 73, 94, 1С8 и комм. к ним.

„Боткинские лекарства не помогают“ — очевидно Стасов последовал совету Балакирева и тоже стал лечится у С. П. Боткина, но захотел слишком скорого исцеления и, едва начав лечение, уже разочаровался в действии прописанных ему лекарств. У В. В. Стасова была так называемая „Меньерова болезнь“ уха, вызывавшая частые головокружения и от которой он не избавился втечение всей своей жизни.

==== 114. ====

Рукою В. В. приписано сверху: „Писано в библиотеке“.

Милейший Милий Алексеевич. Постарайтесь, пожалуйста, быть у меня в середу вечером 24 апр. Вы меня премного обяжете. Не то уедешь, не простившись с Вами, что уже совсем не пригоже.

{{right|Ваш В. Ламанский.}}

23 апреля 1862.

Приписано Влад. Вас. Стасовым:

Я тоже буду. Неужели именно по этому самому Вы и не пожалуете, как Вы сделали в прошлую пятницу?

Фразы „Постарайтесь у меня быть в среду вечером 24 апреля“) и „неужели вы не пожалуете, как сделали прошлую пятницу“ — находятся в некотором противоречии одна другой, так как „прошлая пятница“ (о которой речь в предыдущем письме) приходилась на 20 апреля 1862 г., следовательно среда должна была быть не 24, а 25 апреля.

==== 115. ====

{{right|[Воскресенье] (29 апреля 1862 г.)}}

Так как Вы завтра будете у Боткина, то спросите пожалуйста его, можно ли мне пить слабый кофе, ячменный, ржаной или какой-нибудь (обыкновенный, я знаю, что вреден для нерв) и спросите между прочим, как он думает об моей голове или, лучше сказать, об мозгах, можно ли мне ожидать сума шествия или нет? Давеча я совсем забыл его спросить об кофе, а об мозгах сказал как-то неопределенно. Хотя он очень мил и любезен, но все-таки совестно как-то его тревожить, и потому я не пойду к нему до сентября, а Вам за одно можно будет спросить его обо мне.

Сегодня хотел было вечером к Вам; но корректура &lt;u&gt;Холмского&lt;/u&gt; заставила меня сидеть дома. Работа адская.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

Воскр.

Спросите его, можно ли мне будет сочинять, впрочем, об этом спрашивать нечего, если хорошо буду себя чувствовать, значит можно.

Ср. с п. № 17 и комм. к нему. Очевидно, в те годы, под влиянием расстроенных нервов и болезненной мнительности. Балакирева часто пугала мысль о том, что он может сойти с ума.

Корректуру „Холмского“ Балакирев держал для издания Стелловского. См. письма No № 82, 84, 95, 96, 102, 104 и комм. к ним.

==== 116. ====

Милию Алексеевичу Балакиреву.

Навряд попаду к Боткину завтра — разве что послезавтра, или позже. А может быть и совсем не пойду к нему. Если буду у него, то спрошу то, что Вам хочется. Но теперь вижу, что теперь действительно пришла весна и скоро придет лето: начинаются всякие Ваши мнительности, опасения и проч. Скоро, разумеется, пойдут страхи смерти за других и всякие другие похождения. Сегодня утром была Людмила: она зовет нас обедать в среду. Если Вам нельзя — напишите и ей, и мне.

{{right|В. С.}}

О „страхах“ Балакирева, которые, по словам Стасова, находили на Балакирева весною и летом, см. комм. к предыдущему письму, а также письма No мь 56, 81, 86, 87 89 и комм. к ним.

==== 117. ====

{{right|(11 мая 1862 г.).}}

Я еду не завтра, а в воскресенье, о чем уведомляю Вас из боязни, чтобы Вы попусту не пожаловали завтра меня провожать.

Прощайте, и еще раз прощайте, может мы больше и не увидимся с Вами.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

Пятница.

Спасибо за Бера (Мировая Симфония). Уморительный Калинин. По его мнению Серов = Герцену.

Николай Иванович Калинин — певец, ученик Ломакина, выступал в концертах Бесплатной школы и РМО (напр., в 3-м концерте сезона 1861/62 г., 17 декабря исполнил арию Иосифа из оперы Мегюля).

„Мировая симфония“ Бера. Карл-Эрнст Максимович Бер (1792—1876), знаменитый естествоиспытатель, был профессором в Кенигсберге, потом академиком Российской Академии наук.

Серов — Ал. Ник. Серов, композитор (см. комм. к п. № 9, 20, 22, 24).

„Прощайте и еще раз прощайте, м. б. мы больше и не увидимся“ — опять отголосок страхов Балакирева, находивших на него всякий раз, как он расставался с близкими и друзьями.

==== 118. ====

{{right|[Воскресенье 13 мая 1862 г.]}}

Пожалуйста, дорогой Владимир Васильевич, похлопочите у Вашего брата об известном Вам Николае Яковлевиче Горлове,&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; мне очень хочется, чтобы его дело устроилось, потому что я его очень люблю и уважаю, как хорошего человека и как бывшего своего наставника.

Я окончательно сегодня еду и еду обрадованный: отец мой &lt;u&gt;получил&lt;/u&gt; место, хоть неважное, да и то хорошо.

{{right|Ваш Балакирев.}}

Воскрес. 13 мая 1862 г.

Наставник или учитель Балакирева, Николай Яковлевич Горлов, которого Стасов в п. № 110 назвал „Горбуновым“, желал поступить в Русское музыкальное общество на какую-нибудь канцелярскую должность, о чем Балакирев и просил Д. В. Стасова чрез Влад. Вас.

О месте, полученном отцом Балакирева, Алексеем Константиновичем, в 1862 г., см. комм. к п. № 21.

==== 119. ====

{{right|СПБ. 10 июня 62 г. 6 часов утра.}}

Милий, я уезжаю через два часа, и мне захотелось с Вами проститься хоть теперь, если не удалось в день Вашего отъезда, на станции жел. дороги. Прощайте, приезжайте еще лучшим, чем поехали, и привезите что-нибудь еще такое, от чего бы я опять набедствовался. Так как мне писать больше некогда, то вместо письма прилагаю новую и последнюю свою статью за Стелловского. Если достанете, то прочитайте, &lt;u&gt;что против меня писали недавно&lt;/u&gt; и Серов и Кукольник (хотя и без наименования фамилий); Серов, понимается, ничуть не любит Кукольника и нисколько не интересуется им, но он ему был чисто &lt;u&gt;предлогом&lt;/u&gt; для нападения на меня. Разумеется, что всего главнее было Серову сказать, что я совершенно бездарен, глуп, ничего не понимаю, и проч. и проч. Он в особенности упирает на то, что Стелловский меня &lt;u&gt;нанял&lt;/u&gt;. Я же бы &lt;u&gt;одного&lt;/u&gt; хотел, чтобы читая все, что еще мне придется писать в нынешнем году, и особливо после Парижа и Лондона, Вы почувствовали и сказали бы мне, что у меня есть хоть одна капля дарования. Надеюсь щолучить от Вас хоть слово к 15-му моему Июля, в Париже, poste restante.

С Арсеньевым в Берлине увижусь. Был я у Вас на квартире и брал &lt;u&gt;„Альцесту“&lt;/u&gt;, которая нужна Мите. &lt;u&gt;Софья Иван.&lt;/u&gt;, что-то больна и при мне лежала. Кажется от полнокровия. Впрочем она лечится. Прощайте, целую Вас.

Пишите скорее, — хоть в Лондон, poste restante — еще поспеете застать меня там своим письмом, до Парижа.

{{right|В. С.}}

Рукою В. В. приписано: „Малая Мастерская, д. Даненфельда № 3“.

Дело Горлова все еще не решено, потому что зависит нe от одного Мити.

В своей нелепости Лиз. Клем. приревновала меня (вообразите себе) к Анне Федоровне. Чорт знает, какие глупости я при этом вынес.

&lt;u&gt;Холмский&lt;/u&gt; еще не выходил, да и не скоро выйдет.

В 1862 г. Стасов ездил за границу, главным образом чтобы побывать на „Всемирной выставке“ в Лондоне, о которой он написал ряд статей в „Современнике“) 1863 г. (№№ 4 и 5).

„Прилагаю новую и последнюю свою статью за Стелловского“. В. В. Стасов написал и напечатал за подписью „Ф. Стелловский“ в Листке при афишах от 16 марта и 6 июня 1862 г. „Музыкальный ответ г. Кукольнику“ и „И мое последнее слово гг. Кукольнику и Серову“ по поводу курьезных утверждений Кукольника, что в числе новоизданных романсов и др. произведений Глинки напечатаны будто бы пьесы не Глинки, так как они ему, Кукольнику, „не были известны“. Разумеется, это было совершенно вздорное мнение, так как эти произведения печатались либо с автографов, принадлежащих Л. И. Шестаковой, кн. Одоевскому и др., либо их подлинность была засвидетельствована словами самого Глинки.

Эти статьи теперь перепечатаны Собр. соч. Стасова, т. III, стр. 263—401, где все интересующиеся этим вопросом могут узнать, какими вескими доказательствами Стасов опровергал легковесное утверждение Кукольника.

„С Арсеньевым увижусь в Берлине“ — с приятелем Балакирева, Алекс. Петровичем Арсеньевым (он же „Мустафа“). См. о нем комм. к п. № 68.

„Ал ьцестз“ — опера Глюка. Она была тогда нужна Д. В. Стасову, так как в РМО собирались исполнить в следующем сезоне оттуда одну сцену и, очевидно» за лето нужно было разучить или по крайней мере расписать партии. Исполнена сцена из «Альцесты» была в 8-м концерте РМО сезона 1862—1863 г., 8 января.

Христоф-Виллибальд Глюк (1714—1787), великий композитор XVIII в., автор «Армиды», «Орфея», «Ифигении в Авлиде», «Ифигении в Тавриде», родом немеп, но большую часть жизни проведший в Париже и там же завоевавший себ.-славу реформатора оперы; ему принадлежит почин создания музыкальной драмы, где бы текст и музыка составляли одно целое.

О Горлове см. пп. №№ 110 и 118 и комм. к ним.

Елизавета Клементьевна — Сербина.

Анна Федоровна — няня дочери Е. К. Сербиной и Стасова, Сони, (см. ниже п. № 127 и комм. к нему).

О печатании музыкальных No No «Князя Холмского» Глинки см. пп. NoJ\fe 101, 102, 105, 107 и комм. к ним.

Софья Ивановна — С. И. Эдиэт, хозяйка квартиры Балакирева.

==== 120. ====

{{right|Эссентуки, 25 Июль 1862 г}}

Спасибо Вам, за Ваше письмецо, я очень обрадован получивши его, особенно находясь в такой дали от всех близких, получая редко письма, я несказанно обрадовался Вашему краткому, но теплому посланию. Мы с Вами находимся теперь в совершенно противоположных полюсах, Вы в Европе, я на Кавказе, в 17 верстах от Пятигорска, где я пью приготовительные воды, чтобы отправиться на настоящее леченье в Железноводск. Кавказ — прелесть. В Пятигорске я прожил несколько дней, исходил везде и, несмотря на постоянную нервную раздражительность и недовольство всем, от того происходящее, я был очень доволен местоположением Пятигорска, я в этом роде еще ничего прежде не видывал. Дышу Лермонтовым (я читал в Пятигорске &lt;u&gt;Героя нашего времени&lt;/u&gt;). Гуляя в Пятигорске у грота (Сцена с Верой), в провале, у Эоловой Арфы, я чуял тень Лермонтова, — он так и носился предо мной. Перечитавши еще раз все его вещи, я должен сказать, что Лермонтов из всего русского сильнее на меня действует, несмотря на свою монотонность и некоторую поверхностность (дилетантизм). Я приковывался к нему, как к &lt;u&gt;сильной натуре&lt;/u&gt;. (У Пушкина и Гоголя, несмотря на гениальность, силы богатырской Лермонтовской я не вижу.) Кроме того мы совпадаем во многом, я люблю такую же природу, как и Лермонтов, она на меня также &lt;u&gt;сильно&lt;/u&gt; действует. Черкесы точно также мне нравятся, начиная от их костюма (лучше черкесского костюма я не знаю), и много еще есть струн, которые Лермонтов затрогивает, которые отзываются и во мне, я никогда не мог сойтись так с Пушкиным, несмотря на его гениальную зрелость; еслиб Лермонтов жил 40 лет, он бы был 1-й из наших и один из 1-х в свете. Черкесы славный народ, но прежде чем я расскажу Вам про них, я опишу свое путешествие, интересное по виденному. Волгу я Вам описывал и вдоль и поперек, писать и восхищаться ей — повторять зады. Доехавши до Царицына, мы перебрались по Кокоревской железной дороге на Дон, ехали 10 верст в час, должно быть локомотив отравлен был откупной водкой. Там поехали по Дону на мерзейших пароходах до Ростова. Дон узенькая жалкая река, вонючая, особенно по захождении солнца, запах на ней по временам, как из скверной прачешной — гнилью самой неприличной, особенно для дамских носов. Но берега, не представляя никакой красоты, есть клад: со временем весь Дон будет засажен виноградом, из которого могут выходить вина не хуже Европейских. Жаль, что громадное пространство земли самой лучшей, с Доном, принадлежит такой мерзости, как Донские казаки. Это самое скверное из великорусского племени (они даже по большей части староверы, на что трогательные малороссияне не способны). Устав и привилегии, с которыми создано их отсталое существование — нелепы, они сначала подкупают Вас в свою пользу quasi-республиканским, или лучше, вечевым устройством, но приглядевшись, Вы увидите, что у них всюду господствует самый грубый произвол, происходящий от них же, а не от правительства. Они страшно замкнуты, и в тупоумном своем казацком величии &lt;u&gt;презирают&lt;/u&gt; мужика, сами же &lt;u&gt;ленивы&lt;/u&gt; и ни на что неспособны, торговля у них в застое, на станицах &lt;u&gt;нет возможности даже хлеба купить&lt;/u&gt;. (Бурлаки русские доставали от них хлеб хитростью: сначала, увидевши хлеб в хате, предлагают его купить, и видя несогласие на то, вынимает бурлак тихонько из кармана кисет с табаком и бац им по хлебу, чрез что хлеб делается поганым в глазах староверов-казаков, и покупщик вместе с хлебом выгоняется вон, при чем бурлаки, благодаря своему превосходству силы пред казаками, оставались живы за такое оскорбление.) По милости закона, по которому никто не может купить участок земли у Донских казаков, берега Дона остается в руках неспособных и имеют вид пустыни. Это Русский Китай. Здесь лечится с нами один из Севастопольских героев (капитан Шишкин), по рассказам коего, Донские казаки, как войско, &lt;u&gt;хуже всех войск&lt;/u&gt;, он их испытал в деле. За что же такая громадная привилегия, и вредная для всей Руси и для самих казаков? Публика тоже, куда сравнить с Волжской; на Дону, как пароходы несравнимы с Волжскими, так и публика; по Волге ехали — все люди порядочные и очень интересные, разговоры были самые оживленные, слышалось много умных суждений и замечаний, перебирали все: и политику, и крестьянский вопрос, и Базарова (который дилетанта Печорина уничтожил бы двумя фразами). На Дону публика совсем другая, душею общества был кавказский офицер, певший, к удовольствию публики, след. чувствительный романс:

&lt;center&gt;«Ехали бояре из Астрахани&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;завтракали».&lt;/center&gt;

Вся публика пьянствовала и играла в карты, по этому можете судить о цивилизации тамошнего края.

На Дону же я впервые познакомился с хохлами. У них нет русской смекалки, нет этого светлого, здорового, сильного ума, которым тянет к себе наш русский мужик, а взамен этого у них способность мило съострить и юмор. Что мне в них противно, это беспрерывное желание его в разговоре с Вами хитрить, что по большей части бывает неудачно, но хитрость какая-то мелкая, азиатская прососала их насквозь. У них нет Кулишовского стремления к отделению от России, я заметил противное. Цивилизаторами быть они неспособны, и должность эту правят по Дону нижегородцы, мои земляки, а на Кавказе курские. Хохлы Шевченку не знают. Хотел было описать Вам Ростов-на-Дону и Таганрог с жилищем Кукольника и местом кончины Александра I, жаль Вашего кармана, письмо и без того превосходит длиною Шубертову Симфонию. Скажу только общую характеристику южных мест: деятельность там чисто материальная, никакого иного разговора Вы не услышите как цены, убытки, барыши, до остального им дела нет, это какая-то Америка. Преобладанием на юге направления материального русские города обязаны кажется огромному числу греков и армян, тут проживающих.

Далее за Ростовом идет еще противнее Донское войско, и наконец &lt;u&gt;Ставропольская губерния&lt;/u&gt;. Земля чудная, растет все, но не сеют леса, отчего постоянная засуха и жгучий жар и недостаток воды; нет ни рек (не говоря об судоходных), ни озер, на некоторых станциях пить нечего. Население редко, однако на каждых 25 верстах встречаются очень большие села. Народ здесь &lt;u&gt;чисто&lt;/u&gt; русский, ходит в красных и белых рубашках с косым воротом и в папахе (черкесской шапке), что сначала приводило меня в смех. Села все большие и богатые, все государственные крестьяне. Впрочем они работают только для себя, а не для сбыту, которого нет, потому что нет никаких путей. Недоезжая до Ставрополя верст 50, начинаются горы, в ущельях, или лучше в лощинах, поставлены казацкие станицы: казаки эти русские, по большей части староверы, удивительно храбрый и ловкий народ; костюм их черкесский.

В Ставрополь мы въехали в 7-м часов утра; солнце грело не по нашему, особенно меня поразило обилие и вид зелени, 1-й раз я увидел толсты-, высокие деревья акаций. Город очень красивый и оригинальный, расположен вроде Нижнего, в горах. Особенно эффектен собор, стоящий на самом высоком месте, откуда виден весь Ставрополь, тут я увидел на горизонте ледяные цепи гор, — а подъезжая в Пятигорску видны стали: двуглавый снежный Эльборус и Казбек. Все это было для меня ново и хорошо.

Первое впечатление в Пятигорске было неприятное: нас подвезли к гостинице, вошедши туда, я увидел огромный зал, в одном углу стол, карты, шампанское и офицеры, в другом углу то же, и везде тоже. Общества решительно нет, везде кавказские офицеры, это самый mauvais ton из всего гатчинского солдафонства. В Пятигорске же только и лечатся от ран, или от Венеры или от параличного состояния, происшедшего по большей части от пьянства, и потому кроме офицеров редко встретите человеческое лицо.

Эссентуки большая станица в 17 верстах от Пятигорска, там общество очень маленькое, но есть и порядочный народ, так что мне нескучно. Конечно об музыке и помину нет, да и я уж привык довольно к той мысли, что в моем настоящем деле я буду всегда &lt;u&gt;один&lt;/u&gt; и &lt;u&gt;один&lt;/u&gt;, как это ни прискорбно. Толи дело Вам литераторам. Написали Вы о Брюллове, все нарасхват читают, являются жаркие прения, одни &lt;u&gt;за&lt;/u&gt;, другие &lt;u&gt;против&lt;/u&gt;, все как-то живо принимается и чувствуется, а мое несчастное композиторское дело, тут хоть 2^ Мессу напиши, никто даже не выругает путем, никому нет дела. Заниматься музыкальным авторством самое лучшее средство умереть с голоду, если не будешь пакостить себя фортепьянными уроками, или какими-нибудь другими занятиями. — Смешно подумать, что только трое людей в России, с которыми я могу говорить настоящим манером об моем деле.

В особенности сошелся я из товарищей по водопою с Навроцким, — мировой посредник Полтавской губернии; он мне много рассказывает про хохлов, очень интересного и важного. Хохлы, как ни ругают москалей, но сознают и их превосходство над собой и &lt;u&gt;кровное родство&lt;/u&gt;, у них и голова не переваривает Кулишевской самобытности. Ко гробу Шевченки на поклонение никто из них не ходит, ходят туда рьяные студенты или поляки, подъискивающиеся под хохлов. Пожалуйста, напишите мне хоть несколько строк из Парижа. По получении этого письма отправляйтесь к Берлиозу и напишите мне побольше об нем. Адресуйте в &lt;u&gt;Пятигорск&lt;/u&gt;, Ставропольской губернии, на Кавказе. Вы мне сделаете большое удовольствие, если напишете. Я пробуду здесь до конца Августа. Вместе с сим пишу и к Людмиле Ивановне.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

Недавно читал статью И. Аксакова к немцам, мне очень понравилась.

В этом письме всего замечательнее — это сознание Балакирева, что из всех русских поэтов ему ближе всех, «конгениальнее» — Лермонтов. Уже до поездки на Кавказ Балакирев написал на лермонтовские слова «Песнь Селима» и «Песнь золотой, рыбк и», два из чудеснейших его романсов. Здесь, на Кавказе же, зародилась мысль писать «Тамару») и задуман «Исламей». Затем им были написаны на лермонтовские стихи «Слышу ли голос твой» и «Еврейская мелодия». При этом надо отметить, что Балакирев отлично сознает, что Пушкин гениальнее и зрелее, что у Лермонтова есть недостатки, что «Базаров двумя фразами убил дилетанта Печорина», но он, Балакирев, чутко подметил, что «в Лермонтове была сила, которой не было даже в гениальном Пушкине» и что «проживи Лермонтов 40 лет — он был бы величайшим поэтом не только русским, но м. б. и европейским». Очень трогательно Балакирев вспоминает любимого поэта во всех местах, отмеченных эпизодами из «Героя нашего времени». И к природе Кавказа, и к горцам, и даже к их костюму он чувствует особое влечение — и он завел себе кавказский костюм (дань увлечению, каким были охвачены поголовно юноши, попадавшие впервые на Кавказ в 30—60-х годах прошлого века — и даже гораздо позднее), и в этом костюме он даже и снялся на фотографии.

Василий Александрович Кокорев (1817—1884) — талантливый русский самородок, делен, откупщик и в то же время общественный деятель и писатель, основатель Северного страхового общества, Волжско-Камского банка, строитель Уральской горнозаводской дороги. Статьи его по экономическим и общественным вопросам возбуждали большое внимание в 50-х и 60-х годах. Балакирев намекает на происхождение его богатства, когда говорит, что на построенной им дороге, соединяющей Волгу с Доном, «паровозы были отравлены откупной водкой, оттого и тащут по 10 верст в час».

«Жаль Вашего кармана — письмо и без того превосходит длиной Шубертову симфонию» — намек на известный недостаток шубертовских симфоний — их некоторую растянутость, а «жаль кармана» потому, что в те времена письма оплачивались по большей части не при отправлении, а получателем, платившим за вес письма.

«У них („хохлов“) и голова не переваривает Кулишовской самобытности» — указание на украинофильство Кулиша (Пантелеймон Александрович Кулиш (1817—1897), известный украинский писатель).

«Написали Вы о Брюллове — все нарасхват читают». Статья Стасова о Карле Брюллове была напечатана в «Русском Еестнике» 1861 г. под заглавием «О значении Брюллова и Иванова в русском искусстве». Последнюю главу ее Катков не напечатал, и она была напечатана лишь 19 лет спустя в «Вестнике Европы» 1880 г., разумеется, уже с некоторыми изменениями.

Статья Аксакова в «Дне» 1861 г.: «Как понимают остзейские немцы идеал России».

==== 121. ====

{{right|(11 Окт. 1862 г.).}}

Приходите завтра вечером ко мне, только пораньше, у меня история начнется с 7-го часа и окончится в 11-ть. Будем играть разные новые вещи. Корсинька будет в последний раз перед своим отъездом в Нью-Иорк. (Его отсылают на 2 года.) Гусакевич вероятно будет, по крайней мере он обещал. Вы еще не знаете всех чудес, которые он натворил. Боткин объявил, что не ручается за его жизнь впродолжение даже этой зимы, а он вздумал во что бы то ни стало &lt;u&gt;жениться&lt;/u&gt;! Только Вы при свидании не намекайте ему на это, как бы Вы ничего не знали. И еще предостережение: не спорьте с ним, даже в мелочах, лучше во всем с ним соглашаться. При свидании расскажу Вам про него по-подробнее.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

P. S. Корсинька меня ужасно обрадовал кроме как своими произведениями еще следующим: я ему играл весь мой Концерт, и он &lt;u&gt;положительно объявил&lt;/u&gt;, стукнувши кулаком по столу, что это лучше &lt;u&gt;«Лира.»&lt;/u&gt;

В этом письме впервые Балакирев пишет Стасову о «Корсиньке», т. е Н. А. Римском-Корсакове, за год до того вступившем в кружок Балакирева и в это время уже начавшем писать свою 1-ю симфонию (если не считать, что слова письма № 68 о «молодом человеке, который у них был при Вас» относятся тоже к нему).

Из этого письма видно, что здоровье «Гусакевича» (т. е. Гуссаковского) уже тогда внушало серьезные опасения, и действительно, жизнь его была недолга, он скончался 34 лет, и, быть может, блестящие надежды, которые он тогда внушал, не осуществились, из него не вышло настоящего композитора, именно благодаря его нездоровью и нервности, не позволившим ему усидчиво работать над своим дарованием.

Н. А. Римскнй-Корсаков приводит в своей «Летописи» отрывки из тогдашнего концерта Балакирева, записав их по памяти; позднее Балакирев, как известно, написал его совсем иначе.

==== 122. ====

{{right|Четверг, {{дробь|3|1|2}} часа [12 окт. 1862 г.]}}

Милий, я сейчас только получил Ваше письмо, но кажется навряд ли увижу завтра и Вас и всю Вашу компанию. Вчера умерла М. В. Кларк, мать Маргариты, завтра (в пятницу) мы все должны быть на заводе, чтобы класть ее в гроб. Кажется, это будет вечером, и тогда я наверное к Вам не попаду. Если же утром, — то авось буду.

Тут еще новая беда: была очень больна Лизавета Клементьевна, только что поправляться стала, а вот сейчас получаю письмо, что заболела моя Софья — воспаление в желчном пузыре. Не знаю еще, важно это или нет, но сейчас туда иду.

Чорт знает, что за поганое теперь время! Одни около меня умирают; другие с ума сходят, третьи одни за другим заболевают, четвертые так и глядят, что либо умрут, либо с ума сойдут. Все только черные тучи. Хочу писать, я должен писать, начинаю — и не могу. В голове какое-то столпотворение, тоска, мрак, скука,

Маргарита Васильевна Кларк, рожденная Джойнс, мать невестки Влад. Вас. Стасова, Маргариты Матвеевны, бывшей замужем за его старшим братом, Николаем Васильевичем (см. комм. к п. № 29).

Семья Кларков жила на «Шлиссельбургском тракте» — тогда это было загородом, — где у их отца, Матвея Егоровича Кларка, директора Александровского сталелитейного завода, был собственный чугунный завод. Поэтому в семье Стасовых, когда говорили о поездке к Кларкам, говорили обыкновенно: поедем, или ездили — «на завод».

==== 123. ====

{{right|[Понедельник: 15 окт. 1862 г.]}}

Не лишним считаю напомнить Вам, что завтра во вторник Людмила Ивановна ждет Вас к обеду, т. е. к 5-ти часам. Жаль, что Вы не были у меня в пятницу, Гусаковский сверх ожидания просидел почти весь вечер. Во вторник расскажу Вам все подробно.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

Понед.

«Жаль, что Вы не были у меня в пятницу» — см. п. № 121.

Насчет Гуссаковского см. то, что говорится о нем в том же п. № 121 о его болезненности и слишком ранней женитьбе.

==== 124. ====

{{right|Вторник.}}

1Милий, завтра &lt;u&gt;я не могу&lt;/u&gt; обедать у Людмилы. Вот уже 3-й день, что я собираюсь сказать Вам это лично, или написать, но ни то, ни другое не удавалось. Людмилу я так вовсе и не навещал, и она нас вовсе и не ждет завтра. Вместо того, предлагаю Вам обедать у ней в пятницу, если Вам это удобно. Если нет, то на будущей неделе.

{{right|В. С.}}

«Вторник» этот был 16 октября 1863 г., так как, очевидно, это письмо является ответом на записку Балакирева, написанную накануне — в понедельник 15 октября, что «Людмила Ивановна ждет Стасова и Балакирева к обеду», на что Стасов отвечает, что она в этот день «вовсе их не ждет» и т. д.

==== 125. ====

{{right|Пятница утро.}}

Милий — Людмила пишет мне, чтоб я ужо был у &lt;u&gt;Беленицыной&lt;/u&gt;, что и Вы там будете. Мне очень бы хотелось там быть: &lt;u&gt;во-первых&lt;/u&gt;, для того, чтоб потолковать с самим Кармалиным о разных нынешних делах, а &lt;u&gt;во-вторых&lt;/u&gt;, чтобы увидать, каким это манером его жена &lt;u&gt;художественна&lt;/u&gt;, и как она не то, чем я ее всегда прежде видел, ведь пожалуй в ней и в самом деле что-нибудь есть. Но Людмилино извещение пришло слишком поздно, только сейчас, когда я своим временем давным давно уже расположил, так что пожалуй ужо и не попаду. Людмила презабавная: она думает, что все, как и она, вечно сидят дома, вечно свободны и могут когда угодно подняться и отправиться, куда бы ни вздумалось ей. И так, если мне не удастся к Вашей польско-кавказской знакомой, не можете ли Вы устроить, чтоб нам побывать у ней когда-нибудь в другой раз? Да не будет-ли, может быть, Кармалин у нас в воскресенье, да и Вы тоже? Кое-что бы мы почитали и потолковали. А впрочем, авось еще я и сам попаду ужо к ним.

{{right|В. С.}}

«К Беленицыной» — к Екатерине Ивановне Беленицыной, матери Любови Ивановны Кармалиной и Софьи Ивановны.

Любовь Ивановна Кармалина — певица-любительница, ученица Даргомыжского, бывавшая часто и у Глинки, была замужем за Н. Н. Кармалиным и много лет жила на Кавказе. Отчего Стасов называет ее «польско-кавказской» -неизвестно.

Николай Николаевич Кармалин (р. 1824, ум. 1900) в это время был генерал-квартирмейстером Кавказской армии.

==== 126. ====

{{right|[19 октября 1862. Пятница.]}}

Сегодня я не могу быть у Кармалиных, потому что буду у Кюи праздновать день его свадьбы; приходите к Кармалиным завтра вечером, я тоже буду там. В воскресенье они едут на милый Кавказ. Она баба &lt;u&gt;художественная&lt;/u&gt;, что впрочем Вы сами увидите. Сегодня был у меня Аполлонтий и будет сегодня вечером у Цезаря. Если Вы свободны, то заверните лучше туда.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

19 октября, 1862 г. Пятница.

Это письмо, очевидно, написано в ответ на предыдущее, т. е. в ту же пятницу, 19 октября.

«Она баба художественная» — ответ на то, что Стасов усомнился в том, что «жена Кармалина художественная», как, вероятно, написала о ней Людмила Ивановна, приглашая Вл. Вас. быть у Кармалипых вместе с нею и Балакиревым. Это мнение Людмилы Ивановны и Балакирева весьма справедливо, так как Любовь Ив. Кармалина не только прекрасно пела (по словам «Воспоминаний» Л. Ив. Шестаковой, «пела что угодно прямо с листа»), но и вообще была одарена большой музыкальностью; так напр., познакомившись с Мусоргским, она по его просьбе записала для него на Кавказе несколько раскольничьих песен [см. письмо Мусоргского к ней, № 131, и приведенное в комм. сообщение В. В. Стасова («Письма Мусоргского», под редакцией А. Н. Римского-Корсакова)].

Аполлонтий — А. С. Гуссаковский.

Цезарь — Ц. А. Кюи.

==== 127. ====

{{right|Четверг, 6 декабря 1862 г.}}

Милий, нам не придется в нынешнюю субботу обедать вместе, как о том было говорено: у моей Софьи в горле жаба, у Анны Федор, в горле же воспаление, и другие двое детей тоже лежат. Чорт знает, отчего все это. Вероятно простуда. Им всем теперь лучше, но все-таки к субботе кажется никто из них не поправится совершенно. И так до другой окказии. — Прощайте.

{{right|В. С.}}

Софья — дочь Вл. Вас. Стасова (см. п. № 64).

Анна Федоровна — ее няня, жившая у матери Сони, Елизаветы Клементьевны Сербиной, со всей своей семьей — мужем и тремя детьми.

==== 128. ====

{{right|(1862 г., декабрь).}}

Очень жаль, что не застал Вас. Пожалуйста, достаньте для меня след. вещи в партитуре: &lt;u&gt;Самсон&lt;/u&gt; Генделя, &lt;u&gt;Волшебный стрелок&lt;/u&gt; и &lt;u&gt;Критические статьи Р. Шумана&lt;/u&gt;. Все это мне очень нужно. Не забудьте, что 21 Декабря мы проводим вместе у Людмилы Ивановны. Какие-то у нас пойдут разговоры, когда мы от нее выйдем?

{{right|М. Балакирев.}}

Вчера был в &lt;u&gt;Волшебном стрелке&lt;/u&gt;, в 3-й раз, чрезвычайно нравится мне там трио 1-го действия, застольная песня и Ария Каспара, Волчья долина и еще кое-какие мелочи.

«Самсон» — оратория Генделя (1685—1759). Гендель — великий немецкий композитор, проведший большую часть жизни в Англии, автор ораторий: «Мессия», tИисус Навин&quot;, «Иуда Маккавей», «Самсон».

«Волшебный стрелок» — опера К. М. Вебера (1786—1826), сделавшая эпоху в истории оперы.

Критические статьи Роберта Шумана были напечатаны первоначально в издававшейся им «Zeitschrift für Musik», а затем вошли в собрание его сочинений «Gesammelte Schriften über Musik und Musiker» von Robert Schumann, in 3 Bänden, 1854, Georg Wigand, Leipzig. Были переведены на русский язык.

«Волчья долина» — знаменитая 2-я картина II действия в «Волшебном стрелке», прототип очень многих позднейших фантастических актов в операх композиторов всех европейских стран.

Застольная песнь — это песня Каспара из I действия той же оперы.

Трио первого акта: Макс (тенор), Каспар (бас) и Куно (бас).

21 декабря — день, когда Балакирев и Стасов должны были вместе обедать у Л. И. Шестаковой, — день рождения Балакирева.

==== 129. ====

Милию Алексесиичу Балакиреву.

У Большого театра, на углу Офицерской, дом Хилькевича.

{{right|Среда [12 или 19 декабря 1862]}}

Милий, Вы требуете &lt;u&gt;Самсона&lt;/u&gt; и &lt;u&gt;Фрейшюца&lt;/u&gt;. &lt;u&gt;Второго&lt;/u&gt; скоро пришлю Вам, &lt;u&gt;первого&lt;/u&gt; у нас нет (сколько помню — впрочем спрошу у Мити). Что же касается до Шумана, то скажу Вам, что он есть только по-немецки. Значит Вам не годится. Но не все это причина, что я Вам пишу сегодня. Дело у меня до Вас совсем другое. Нельзя ли продать куда-нибудь прекраснейший &lt;u&gt;складной квартетный стол&lt;/u&gt;, красного дерева? Это продает А. К. Серова, в числе последних вещей, остававшихся после ее мужа. На-днях ее дом продадут с молотка, а ей все-таки нечем не только жить, но даже есть всякий день. До места начальницы богадельни ей еще целых два месяца, и вот она выжимает из кишок последнее, что может. Надя распродала ей довольно всякой всячины, этот самый стол брался было продать в Музык. Общество — Митя, но дело почему-то не состоялось. Я подумал, что у Вас может быть найдется окказия.

Стол очень хорош, весь недостаток состоит в отломанных спереди рейках — что впрочем дело незначительное и легко исправимое.

Мебельщик сказал А. К., что она смело может просить за него 15 руб., но по нужде она пожалуй готова уступить и за 10. Если у Вас будет окказия, надеюсь на Вас, чтоб продать эту вещь повыгоднее для нее. Ей ныньче и 5 рублей — важная статья.

Вот несчастная женщина! Принесла мужу 100000 руб. и дом: он спустил их в карты. Всю жизнь дышала только своими детьми, и те все бросили ее, когда нет больше гостей, обедов и танцев в доме! Она вырастила у себя за пазухой противных лягушек вместо людей, и теперь, на старости лет, должна идти служить и выпрашивать 5—10 рублей. Какие все подлости на свете.

{{right|В. С.}}

О «Самсоне» и «Фрейшюце»(«Волшебном стрелке»)см. комм. к п. № 128.

Анна Карловна Серова (о ней см. комм. к п. № 24), в последние годы своей жизни, потеряв свое наследственное очень порядочное состояние, — как видно из слов этого письма, — принуждена была служить и взяла место начальницы городской богадельни. Последние строчки этого письма рисуют ее положение еще более трагичным вследствие ужасного отношения к ней ее детей. Мы уже указали выше (см. комм. к п. № 24), что В. В. и Д. В. Стасовы сохранили к ней чисто сыновние чувства нежной почтительности до самой ее кончины и заботились о ней как могли.

Надя — Надежда Вас. Стасова.

==== 130. ====

{{right|Суббота 22 Декабря [1862 г.].}}

Может быть Вам досадно, Милий, что я не попал вчера ''к'' Людмиле, но мне — мне до такой степени это досадно, что Вы не можете себе представить. Мне, бог знает почему, все казалось, что Ваш праздник &lt;u&gt;сегодня&lt;/u&gt;, а не вчера; мне все помнилась суббота, а не пятница, на число я и не обращал внимания. Вообразите же мой ужас, когда воротясь вчера вечером домой, я нашел Вашу записку, из которой вдруг увидал, какого маху я дал. Чтож делать! До другого раза. Ведь еще не раз будет на моем веку Ваш &lt;u&gt;бенефис&lt;/u&gt;.

А все досадно, — как я ждал этого дня, о скольких вещах собирался с Вами говорить. Между прочим хотел Вам везти обе партитуры: &lt;u&gt;Фрейшюца&lt;/u&gt; и &lt;u&gt;Самсона&lt;/u&gt;, нарочно для Вас приготовленные. И так до другого раза.

Не будете ли Вы у нас хоть завтра, ныньче по воскрес, у нас ровно никого не бывает. Некому быть: одни уехали, другие умерли, третьи съума сошли (или сходят, что еще хуже). Значит, Вам бояться гостей нечего.

{{right|В. С.}}

Стасов не попал к Л. И. Шестаковой в день рождения Балакирева — 21 декабря — как его о том просил Балакирев (см. п. № 128).

«Партитуры Фрейшюца („Волшебного стрелка“) и Самсона нарочно для Вас (Балакирева) приготовленные» — см. п.п. №№ 128 и 129.

Балакирев не раз жаловался В. В. Стасову, что если прийти в воскресенье — день, когда у Стасовых, еще со времен их отца, всегда собирались друзья и родня, — то так много народу, что нельзя толком поговорить с самим Ьлад. Вас. Теперь Стасов сообщает ему, что этого не надо бояться, так как временно обстоятельства так сложились, что бывает гораздо меньше гостей.

==== 131. ====

{{right|23 Декабря 1862 г.}}

Вам пришлось, Милий, писать мне сегодня, потому что так скверна наша городская [почта]. Но надеюсь, что по кр. мере теперь дошло к Вам мое вчерашнее письмо, и Вы читаете его в то самое время, когда я Ваше. И так, вы там найдете все объясненье про пятницу. Я вовсе не заболевал, но мог заболеть. Мы несли Горностаева на руках от Академии и до Нарвских ворот (оттуда уже его повезли к Сергию). Его все его ученики так любили, что хотели оказать ему эту последнюю честь. Я ничего наперед не знал, и только когда вышел из дверей на двор, увидал, что его становят не на колесницу, а на носилки. Значит отступать нельзя было, надо было продолжать нести. Впрочем это мне очень и приятно. Я его всегда любил и уважал, и из стариков теперешних конечно никого другого не понес бы. Но я все время был у головы и плеча, т. е. в самом тяжелом месте. Я был мокрый, как мышь, плечи, руки и поясница ломят у меня до сих пор, но вместо того, чтоб схватить горячку, или простуду, как все мне обещали, я на другой день вдруг почувствовал себя лучше, чем когда-нибудь: видно мне именно для здоровья нужна &lt;u&gt;сильная&lt;/u&gt; физическая работа. А я наоборот именно телом ничего никогда не делаю. Работает одна голова. Я начинаю подумывать, чтоб быть мне по прежнему здоровым, не приняться ли по прежнему за гимнастику, фехтованье или верховую езду? Я уверен, что будет лучше.

Посылаю &lt;u&gt;Фрейшюца&lt;/u&gt; и &lt;u&gt;Самсона&lt;/u&gt; (признаюсь, никак не могу понять, отчего Вам нравится &lt;u&gt;трио&lt;/u&gt; и &lt;u&gt;песня&lt;/u&gt; Каспара? Особливо последнюю я терпеть никогда не мог, за ее пошлость в темпе, ударениях и ритме). Шумана пришлю на-днях. По моему, можно и следует переводить оттуда лишь &lt;u&gt;немногое&lt;/u&gt;. Прочее относится к таким сочинениям, которые давно забыты и никогда не вспомнятся. &lt;u&gt;Consolatio&lt;/u&gt; дома нет. Дам Вам его при первом свидании. Не будете ли ужо? Тогда можно будет.

{{right|В. С.}}

P. S. Я вчера сделал первый приступ, чтоб перейти в &lt;u&gt;Современник&lt;/u&gt;. Меня просто тошнит оставаться теперь у Каткова в его подлом навозе. Но во всяком случае, покуда — я должен туда еще кое-что отдать. Я должен им деньги.

Какая славнейшая статья в последнем &lt;u&gt;«Дне»&lt;/u&gt; об Англии! Это старинная моя мысль, что конституция вовсе не всем пригодна, а одной Англии, потому что создана ее историей. У прочих ни у кого не удались попытки переводить ее к себе. Видно и здесь &lt;u&gt;каждый должен затевать свое&lt;/u&gt;. Ничто чужое не примется никогда. К чему-то мы когда-нибудь придем, когда станем на свои собственные ноги? До ужо!

Академик Алексей Максимович Горностаев скончался 19 декабря 1862 г. Стасов напечатал большую статью о нем в 1888 г. в «Вестн. изящн. искусств». О нем см. комм. к пи. No № 41 и 102.

К Сергию — т. е. на кладбище при Сергиевской пустыни, находившейся близ станции Балтийской ж. д., недалеко от Петербурга (ныне станция Володарская).

Мнение Балакирева о трио в I акте Фрейшюца и о песне Каспара из той же оперы см. выше в письме № 128.

«Шумана пришлю», т. е. статьи Роберта Шумана — см. то же письмо.

Consollatio — это вероятно «Consolations» Листа — 5 фортепианных пьес на тему стихотворений..

«Я вчера сделал первый приступ, чтобы перейти в Современник, меня просто тошнит, чтобы оставаться теперь у Каткова» и т. д. С 1856 по 1863 г. Стасов печатал свои статьи общего характера (кроме чисто археологических и специально музыкальных) в «Русском вестнике» Каткова, бывшего некогда членом кружка Герцена, Бакунина, Белинского и В. П. Боткина, а журнал его был тогда лучшим литературным журналом, где печатались и Тургенев и Толстой. С начала 60-х годов в Каткове, как известно, произошла крутая перемена: из либерала и поборника европейских конституционных взглядов он сделался ярым консерватором и поборником неограниченного самодержавия; этим обстоятельством, а также редакторским деспотизмом Каткова, позволявшего себе совершенно бесцеремонно урезывать и даже изменять текст печатавшихся у него авторов — объясняются слова Стасова в этом письме о «Русском вестнике» и его издателе. «Первым приступом», т. е. первой статьей Стасова в «Современнике», была его статья «После Всемирной выставки» в No № 4 и 5 1863 г.

«День» — издавался И. С. Аксаковым в 1862—65 годах.

==== 132. ====

{{right|Пятница утро. [11 января 1863 года.]}}

Милий, &lt;u&gt;Ковалевские&lt;/u&gt; зовут и &lt;u&gt;Вас&lt;/u&gt; и меня на сегодня вечер. Будем читать &lt;u&gt;Колокол&lt;/u&gt; и толковать. Надеюсь, что будет не дурно. Может быть (но не наверное) придут тоже Бонжур и Митя. Они тоже званы.

''P. S.'' Сказать Вам великую тайну? Я третьего дня был у этой &lt;u&gt;Анны&lt;/u&gt;: меня тянет — тянет к ней точно в пропасть, в которую придется непременно упасть. Не дай бог этому. Мне просто надо меньше ее видеть.

{{right|В. С.}}

Ковалевские — Павел Михайлович и Анна Федоровна.

«Колокол» — журнал Герцена, издававшийся в Лондоне, получался в Петербурге нелегальным путем и NoNo его читались и передавались из рук в руки.

«Бонжур и Митя» — Александр и Дмитрий Васильевичи Стасовы. Об увлечении Балакирева «Анной», т. е. А. Ф. Ковалевской, указано выше. Очевидно, и В. В. Стасов подпал под ее обаяние.

==== 133. ====

{{right|Суббота, вечер 2 февраля [1863 г.].}}

Милий, мы с Вами обыкновенно обедаем один раз вместе на масленице у моей Софьи. Не хотите ли и в нынешнем году повторить? Я Вам на это предлагаю вторник или пятницу; тут же и почитаем. Отвечайте поскорей.

{{right|В. С.}}

«Мы обедаем … у моей Софьи», т. е. у матери маленькой дочери Стасова Софьи — Елизаветы Клементьевны Сербиной.

==== 134. ====

{{right|Вторник. 5 февраля [1863].}}

Милий, извольте &lt;u&gt;непременно&lt;/u&gt; выполнить мою просьбу: мне непременно нужно, по одному случаю, увертюру и антракт (также и марш) Вашего &lt;u&gt;Лира&lt;/u&gt; в 4 руки, в Субботу. Извольте достать их, если они у Вас не дома, и дайте мне все это в Пятницу, перед блинами.

Я сегодня слышал наверное, что Герцен действительно женился. Это просто для меня непостижимо! До самого последнего времени был так страстно влюблен в первую свою жену. Какие вещи еще недавно писал в &lt;u&gt;Былое и Думы&lt;/u&gt;, и вдруг — жениться на сестре московской обер-полицеймейстерши, графини Крейц! Просто чудеса.

{{right|С.}}

«Сегодня я слышал наверное, что Герцен действительно женился». Речь, очевидно, идет о связи Герцена с Тучковой-Огаревой — племянницей жены московского градоначальника, графини Крейц.

==== 135. ====

{{right|Суббота [20 апреля 1863 г.].}}

Приходите ко мне завтра по утру часов в 12, до 12 я буду занят. Почитаемте Добролюбова. Известите меня завтра, согласна ли Маргарита Матвеевна купить мой рояль. Мне это интересно знать, потому что &lt;u&gt;деньги очень нужны&lt;/u&gt;, а то я бы и инструмент ни за что не продал. Что Ваша статья о концертах?

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

У меня был Гусаковский, какие у него дела происходят!!! Завтра жду Вас.

«Почитаемте Добролюбова, т. е. статьи известного критика Н.А. Добролюбова (1836—1861).

Маргарита Матвеевна, рожденная Кларк, жена старшего брата Стасовых, Николая Васильевича (см. комм. к п. п. № 29 и 122).

==== 136. ====

{{right|[Рукою В. В. приписано: получено 28 апреля 1863 г.&lt;br&gt;
Воскресенье.&lt;br&gt;
(Писано накануне)].}}

Что значит, что Вас не видать и не слыхать? Уж не больны ли Вы сами? Я все еще нездоров, но мне лучше, вчера и третьего дня было мне очень плохо. Зайдите ко мне завтра утром, мне с Вами нужно потолковать обо многом, об 2-й части романа Чернышевского (я просто в восторге), есть дело, касающееся лично до меня. Нынешнюю зиму мне, во-первых, пришлось посидеть дома неделю и сосредоточиться на самом себе. Весь сезон я все разменивался на гривеники и пятаки. Результатом сего сиденья было мое &lt;u&gt;просветление&lt;/u&gt; на тех пунктах музыки, которые прежде казались мне неразрешенными. Я говорю про оперу. Все время меня занимала мысль, что такое опера и как она должна быть. Мне рисовалось &lt;u&gt;Жизнь за царя&lt;/u&gt; — это не то, что нужно, &lt;u&gt;Руслан&lt;/u&gt; — опять не то, тут только гениальная музыка, в &lt;u&gt;Русалке&lt;/u&gt; есть много дельного, но опять все не то; припоминал я все, что только знал, и &lt;u&gt;Волшебного Стрелка&lt;/u&gt;, &lt;u&gt;Кавказского пленника&lt;/u&gt; и 1-й акт &lt;u&gt;Юдифи&lt;/u&gt;, и все это не то. Стал, я наконец, просматривать заброшенный мною Lohengrin, отряхнув предварительно с него фунта 2 пыли, посмотрел Vorspiel — смешно, дальше смотрел — все не то, что мне нужно, но просматривая скучнейший дуэт Лоэнгрина и Эльзы я, как Поприщин, был озарен ихним сиянием, в голове у меня просветлело, теперь я знаю, как нужно делать оперу и мне Вас до зарезу нужно, чтобы поговорить. Вам, может быть, странно покажется, что в моем просветлении, как бы Вы думали, что играло важную роль? 2-я часть романа. Не правда ли, что все это странно. Я не знаю, посылать ли Вам даже эту записку, боюсь, что Вы меня окатите холодной водой, а между тем чувствую, что во мне все кипит, и не могу сотой доли передать того, что во мне происходит. Я притом слишком стыдлив, чтобы выкладывать на блюдо происходящее внутри меня. Пусть лучше &lt;u&gt;дело&lt;/u&gt; все выразит, а не слова.

Приходите завтра и найдете меня по прежнему как бы вялого, спокойно-рассуждающего, молчаливого, мы поговорим с Вами спокойно по прежнему, наружных признаков восторга Вы не увидите.

{{right|М. Балакирев.}}

Роман Н. Г. Чернышевского (1828—1889) «Что делать» вышел в 1863 г. и возбудил величайший интерес и внимание всего тогдашнего русского общества.

Очень интересно отметить строки Балакирева, раскрывающие пред нами его критический разбор для самого себя разных опер русских композиторов с целью определить себе тот оперный стиль, содержание и форму оперной музыки, которые удовлетворили бы его, Балакирева. Как известно, Милий Алексеевич вскоре задумал и сам писать оперу и сюжетом выбрал русскую сказку «Жар-птица».

«Я, как Поприщин, был озарен ихним сиянием…» — намек на слова Поприщина из «Записок сумасшедшего» Гоголя: «Признаюсь, меня вдруг как молнией осенило. Теперь предо мною все открыто. Теперь я вижу все как на ладони».

Каким образом 2-я часть романа «Что делать» «открыла» Балакиреву глаза на то, как надо писать оперу — не ясно, но зато чрезвычайно важно отметить тот контраст — между внешней «молчаливостью и вялостью» художника и его внутренним состоянием — загоревшегося творческого вдохновения и&quot;кипения&quot;, — который так колоритно рисует Балакирев.

==== 137. ====

В Пятигорск, на Кавказе.

Г. Доктору Смирнову. Для передачи М. Л. Балакиреву.

{{right|СПБ. 17 Мая 63. Пятница утро.}}

Милий, бог знает, дойдет ли до Вас это письмо, а если и дойдет, то когда? Вот я пишу Вам скорее, чем думал, и посылаю свое письмо на удачу в Пятигорск, потому что не знаю Вашего адреса ни в Ярославле, ни в Нижнем Новгороде, да и никто не знает, кого я ни спрашивал, а между тем, я, бог знает, как хотел бы с Вами быть вместе теперь же, сейчас, или, если это уже невозможно, то пусть хоть письмо мое Вы прочитали вот тотчас же. Но всего этого не будет, и я просто в отчаянии. Есть дни и минуты, когда нам нужно кого-нибудь, зовешь его, рвешься к нему — все понапрасну, сложи руки и опускайся на дно один, никем не услышанный, никем не виденный, что пользы безумно сражаться с бесчисленным, необузданным легионом тупости, гнили и непониманья. Знаете ли, про что мне нужно теперь говорить с Вами? Про оперу Серова, — ее вчера давали в первый раз, и вышло — то, чего невозможно было бы предвидеть. Сразу, с первой же ноты Серов сделался идолом Петербурга, таким идолом, каким был недавно Костомаров, или бывало прежде Рубини и множество других. Я думал, что его, как Костомарова, после 5-го акта &lt;u&gt;Юдифи&lt;/u&gt; понесут на руках, по всему Петербургу, по всем улицам, в торжестве, еще большем, чем похороны Мартынова. Вы не можете иметь понятия о том, что вчера было. Все без памяти, все в восхищении, какого не запомнят, все говорят, что у нас ничего подобного никогда еще не бывало, что это первый наш композитор от сотворения мира, и лишь двое-трое, я думаю, как-то вспомнив Глинку, тут же принимаются поскорее заявлять что после Глинки Серов первый, — неслыханный, небывалый, и что кто так начинает, у кого такая первая опера, тот, конечно, скоро оставит позади себя всех Глинок в мире. Дня за три до представленья, &lt;u&gt;Мария&lt;/u&gt; написала мне, отчего же я все не иду на репетиции, Серов всякий раз спрашивает про меня, и очень жалеет, что меня не бывает. Тут же она писала: &lt;u&gt;«в прах все, Глинка, Вагнер, Мейербер, перед величественною Юдифью. Вот через три дня спустят этот 200-пушечный корабль»&lt;/u&gt; и проч. Я пошел в понед. утром на репетицию, но не застал первых {{дробь|1|1|2}} акта; генеральша Мария подсела ко мне, принялась расспрашивать о моих впечатлениях, я тотчас же принужден был сказать ей, что конечно не скажу ей ни одного слова, и ограничился одними режиссерскими замечаниями насчет декораций и костюмов, да еще об фуриозной без границ игре Олоферна, который до того был нашпигован (вероятно Серовым), да и так оно приходилось по самой его натуре, что он играл точно бесноватый: Мария тотчас же передавала все мои слова Серову, и кое-что в жестах, походке и лае Сариотти уняли. Вечером того-же дня пришла еще записка от матери Серова, где было сказано, что Серов просит меня быть на генеральной репетиции, на другой день, во вторник. Это он ей поручил конечно раньше, чем меня видел в театре, но все-таки мне нельзя было не итти, и я был на этой генеральной репетиции. Наконец, вчера был на самом представлении, третьим разом, но уже ничего больше у меня не переменяется во мнении, и кажется не переменится, хотя бы даже Вы каким-нибудь чудом были против меня и стали доказывать мне тоже, что весь Петербург теперь говорит. Как пойдет и примется всеми опера, что такое будет это первое представление, мне стало ясно еще на большой пробе. Тут уже было не 10—15 человек, как накануне. Весь партер был полон, битком набит, множество лож тоже наполнились, но когда я вошел в эту залу, совершенно темную (люстру тогда не ззжигают), я думал, что никого тут нет, такое глубокое священное молчание везде, — никогда с таким благоговением, мне кажется, не слушали самого великого Рубини. Что театр полон, я увидел только через несколько секунд, когда глаза привыкли немного к темноте. Вот как сразу &lt;u&gt;Юдифь завладела&lt;/u&gt; решительно каждым человеком. Так было и вчера. Мне кажется, если б кто-нибудь сморкнулся или кашлянул, его бы без всякой жалости тут же повесили. Не было того хора, того места, где бы не аплодировали, да еще как — все от первого до последнего. Как бывало писал Булгарин: &lt;u&gt;«все слились в единодушном восторге, вся зала была один человек, одна грудь»&lt;/u&gt;. Во вторник пускали решительно всех, кто хотел, но конечно, большинство были разные театральные, хористы, балетные, но они навели с собою необозримое множество жен, тетушек, любовниц, братов и сватов, со всех концов Петербурга, все это не помнило себя от радости, от восторга, можете же представить себе, что было вчера, когда в два дня по целому Петербургу облетела весть о новом великом, небывалом, неслыханном создании! Что говорила Мария — я уже Вам сказал. Но она еще много кроме того упирала на то, что сказал про это место и про то место &lt;u&gt;сам Вагнер&lt;/u&gt;. Что Майков говорил, незадолго до отъезда отсюда, вместе со своей «гнилой улыбкой и застегнутым на ухо ртом» я кажется тоже Вам говорил: Серов то же что Пушкин, &lt;u&gt;Юдифь&lt;/u&gt; — столько же гениальна, как &lt;u&gt;Каменный гость&lt;/u&gt; и &lt;u&gt;Египетские ночи&lt;/u&gt;. Кологривой ходил с таким просветленным лицом, с таким глубоким блаженством во взорах, точно он сейчас с горы Фавора, и с &lt;u&gt;ним&lt;/u&gt; вот сейчас там происходило &lt;u&gt;Преображение&lt;/u&gt;. Он подал руку Серову, сказав: «Ал. Ник., это я подаю свою руку не Ал. Ник. Серову, а &lt;u&gt;автору Юдифи&lt;/u&gt;». Гунке объявлял, что он ничего подобного не ожидал, что это &lt;u&gt;жениаль&lt;/u&gt; (génial) и что лучшее доказательство того, какова новая опера, что из нее никто никогда не выкроит ни кадрили, ни польки. Заплывший Мемель с многодумными насупленными бровями, суетливо пробегая мимо, только успел сбросить мне взволнованным голосом: ich bin enchantirt!!! (понимаете, даже французские слова узнал). Павел Степанов Федоров с целой толпой театральных и иных прихвостней носил по всему театру, по всем корридорам свою пакостную, кобылью и взятошническую рожу, в торжественном сиянии и благородном энтузиазме, везде и всем провозглашая, что такой оперы у нас не слыхано и не видано, актер Самойлов (тот, что мы не можем сносить, и который такой любимец публики) чуть не бесновался, ораторствуя на всех ходах и выходах о величии Серова и &lt;u&gt;Юдифи&lt;/u&gt;, Петров не находил слов, оркестр и хор еще на большой репетиции со своих мест аплодировали Серову до истерики; наконец, вчера, публика принялась вызывать автора с самого первого еще акта, по многу раз, я не говорю уже про Бианки и Сариотти, вызывали много раз даже самый хор, наконец, сам Феофил Толстой, напечатавший в &lt;u&gt;Сев. Пчеле&lt;/u&gt;, за день до представления, какую-то пошлую и подлую статью по случаю только что появившегося либретто &lt;u&gt;Юдифи&lt;/u&gt;, говорил вчера, во время представления, с глубочайшим раскаянием Кологривову, что он не знает, чем и как загладить свое великое преступление (впрочем невольное), и вот теперь все увидят, как он начнет сейчас же писать про великого Серова и великую &lt;u&gt;Юдифь&lt;/u&gt;; наконец, все, что здесь есть музыкантов, все эти Лешетицкие, Зарембы, Афанасьевы, Бертольды, Промбергеры, все сколько их там ни есть, тоже «слились в одного человека, в одну грудь», сам Рубинштейн, отъезжая на-днях заграницу, завещал им все это, прослушав репетицию &lt;u&gt;Юдифи&lt;/u&gt;. Сам принц Ольденбургский и Ник. Ник. не слышали стульев под собою и только из почтения к чести русского мундира не улетели сквозь потолок в небо. Они аплодировали так, как вероятно никогда еще ни в одном балете.

Вот вам, Милий, с нашей великой новости, такой верный и полный портрет, какого, я думаю, никто Вам не даст. Пав. Степанов Федоров (которого жена случилась подле нас в ложе) успел-таки, несмотря на свой непрерывный экстаз — впрочем отчасти скопированный с Борха — сказать мне, что несмотря на лето, будут оперу давать теперь же, и долго, до тех пор, пока все разъедутся по дачам и деревням. Когда у нас давали летом оперу в мае и июне? Можете себе представить, что будет зимой, когда все снова съедутся, и Петербург будет полон. Я думаю, во всю зиму не дадут ни одной другой ноты, пожалуй прогонят всех итальянцев, теперь и без них сборы пойдут. Как Вы полагаете, был ли такой успех даже у &lt;u&gt;Роберта&lt;/u&gt;, когда его в первый раз услыхали французы? Мария рассказывала мне, что Серов теперь же хочет поставить &lt;u&gt;Юдифь&lt;/u&gt; и в Париже, и Берлине, и Вене. В Париже ему обещал помочь всякими рекомендациями Лист (который теперь поселился совершенно уединенно, монахом в Риме, только думает и молит о позволении папы жениться на Витгенштейнше, и пишет одну церковную музыку). В Берлине и Вене будет работать Вагнер. Все это действительно очень вероятно, и я твердо уверен, что &lt;u&gt;Юдифь&lt;/u&gt; везде произведет тот самый эффект, что у нас. Эта опера по публике, как сам Серов человек весь по публике, от маковки и до пяток. Мне кажется, природа нарочно устроила человека, в котором ничего настоящего нет и в котором, однако, каждая ниточка выгибается по вкусу массы. Еще лет 15—20 назад, я ему всегда говорил: «ты какая-то необыкновенная перчатка, которая приходится решительно по всем рукам». И это я говорил, только видя его собеседническое дарование, его способность быть со всеми и каждым, приходиться по всем вкусам. Его музыка точь в точь он сам. Бесконечная гибкость, ловкость, ум, блеск — все-таки ничего настоящего, ничего дельного. В каждом штрихе своей руки, человек только себя рисует. Другим не сделаешься, принимаясь за создание чего бы то ни было. Вы не можете себе вообразить, какое для меня несчастье, что Вас теперь здесь нет! С кем еще говорить, кому рассказать, с кем пойти делать анатомию, глубокую, настоящую, до корней, во всей правде, неподкупную ни враждой, ни дружбой, ни публикой, ни успехом, ничем на свете? Где мне взять человека? Я совсем один, не с кем говорить. Даже Кюи уехал на дачу, бог знает, когда будет здесь (непонятная апатия или легкомыслие!!). Что мне в Мусоргском, хоть он и был вчера в театре? Ну да, он как будто одно думает со мною, но я не слыхал у него ни одной мысли, ни одного слова из настоящей глубины пониманья, из глубины захваченной, взволнованной души. Все у него вяло, бесцветно. Мне кажется, он совершенный идиот. Я бы вчера его высек, мне кажется, оставить его без опеки, вынуть его вдруг из сферы, куда Вы насильно его затянули, и пустить его на волю, на свою охоту и свои вкусы, он скоро зарос бы травой и дерном, как все. У него ничего нет внутри. Где же Вы, где же Вы? Зачем Вас нет здесь, теперь, сейчас же? Вчера вечер, сегодня утро мы все были бы вместе. Что Вы думаете, — и Вас, как меня, не переворотило бы вверх дном от того, что у нас тут происходит? Что это за безобразие, что за столпотворение вавилонское!!! Я помню, как меня ворочало во время Костомарова, во время Рубини, Микешина, Верди, когда театр с ума сходит от фальшивого актера, от фальшивой певицы, от всего того модного, что только всем и нужно, чем только все и живут. Вы видали, что такое со мной делывали Катковы, студенческие истории, &lt;u&gt;Князья Серебряные&lt;/u&gt;, благородные патриотические адресы, законное обращение с растерзанной Польшей, — подумайте же, что как теперь должно кипеть у меня внутри, перед этой непроходимой пучиной общего бессмыслия, неизлечимой слепоты и бездонного мрака? Неужели с Вами было бы иначе, неужели мы с Вами разошлись бы теперь перед одним из необыкновеннейших безобразий, какие проходили у нас перед глазами? Нет, нет, этого не может быть, сколько мы ни расходимся с Вами от начала и до конца во всем, сколько мы разные люди, но у нас есть что-то и общее. Это всего только одна ниточка, одна черточка, но — но в ней одной все и состоит. Остальное ничего, какое бы ни было. Это неутолимая, неподкупная ничем на свете жажда правды и &lt;u&gt;настоящего&lt;/u&gt; во всем человеческом. В этом, глубоком, основном, к чему наш взгляд дорывается сквозь самое роскошное и самое бедное тело — мы еще до сих пор не расходились, я думаю не разойдемся и на этот раз. Как я Вам говорил перед &lt;u&gt;«Отцами и детьми»&lt;/u&gt;, перед &lt;u&gt;«Что делать»&lt;/u&gt; (такая уж видно моя судьба: узнавать всякий раз прежде Вас и отдавать Вам отчет в тех вещах, которые производят совсем не то действие, которое бы должны) — так и теперь говорю: глухи и слепы все у нас. Когда же этому будет конец? Но все равно, все-таки бесконечно мучительно поминутно встречаться со стадом, в котором нет ничего человеческого, ни мысли, ни понятия, ни единого светлого зерна в мозгу, точно также, как ни одного светлого движения в душе, и которое поминутно подносит и кнут на свою спину тому, кто всего больше его топчет, ломает и бьет, — и венцы тому, кто всего более его ведет в непроходимое болото вздора, лжи и гнили. Просто страшно посмотреть, как все идет криво и косо, вверх ногами от начала и до конца. Но вот, давайте, переберемте по пальцам все за и против Серова. Как про него сказать? Талант он или нет? Я право не знаю. Казалось бы, тот талант, кто силен приковать с себе на целых 5 длинных актов внимание рассеянной, равнодушной, разнокалиберной публики, сюжетом, который теперь не в моде, формами, противоречащими всем вердиевским, итальянским и даже мейерберовским привычкам, которые одни только и знает и понимает наша публика; кто выступает вдруг у нас, в Петербурге, закоренелом в итальянщине, — с оперой без любви, без арий, без дуэтов, без рулад, с оперой серьезной, не-сентиментальной, тут, кажется, добровольно и заранее отрезаны все средства понравиться публике, публика тоже бы должна кажется сказать, что Даргомыжский: «это не опера, это оратория», — и однакоже не сказала — что-то, значит, есть в этом сочинении, когда она готова теперь отступиться и ют Мейербера, и от Верди: никто еще так не нравился у нас всем, так единодушно, так безраздельно, как Серов и &lt;u&gt;Юдифь&lt;/u&gt;. Публика готова сказать и написать; что с &lt;u&gt;Юдифи&lt;/u&gt; для нее начинается новая эра музыки. &lt;u&gt;Ни один&lt;/u&gt; человек не пожаловался ни на один такт, ни на одну ноту. Выпустить не только целый номер, но одну страницу — мне кажется, все вступились бы, как некогда Кавелин с толпой литераторов за обиженных евреев, как все благородное дворянство и весь елейный народ русский за Польшу и западные провинции, как года два назад Владимир Ламанский за Киев. «Это мое, не тронь — моя Юдифь, мой Серов!» Теперь почему-то был выпущен лишь небольшой дуэт Юдифи с прислужницей после отрубления головы, но пусть только публика узнает про такое святотатство, я уверен, что осенью заставят и его вставить. Это ведь не то, что какая-нибудь песнь Баяна, романс Ратмира, хор испуганных евнухов, огромные куски финалов и других мест в &lt;u&gt;Руслане&lt;/u&gt;. До них нет дела, пусть пропадает хоть и весь &lt;u&gt;Руслан&lt;/u&gt;! Теперь у публики есть свой литератор — Катков, ежедневно выговаривающий самую душу благородной России, есть свой художник — Серов. Чтоб это могло случиться, надо же что-то особенное, необыкновенное, чем все это производилось бы. Как же назвать это, если не талантом? Если нет, скажите мне — чем? Разве у Каткова нет таланта, разве у Дюма, разве у автора &lt;u&gt;Князя Серебряного&lt;/u&gt;, разве у Костомарова нет таланта? Навряд без него можно действовать на огромные массы. Но разница тут и там та, что во всем литературном порода людская гораздо больше подвинулась, чем во всем остальном. Особливо у нас в России. В искусстве совсем не то. Тут еще нет и миллионной доли того маленького, но уже твердого кружка, который сквозь все нравящееся, художественное и патриотическое отыщет внутреннее ничтожество или гниль скелета, поймет и &lt;u&gt;Моск.&lt;/u&gt; &lt;u&gt;Beдом.&lt;/u&gt;, и расстреливающего флигель-адъютанта, и толпу-холопку и благодетеля-врага. Найдите мне это же в искусстве, дайте мне людей, которые бы поняли, что меня мучит и ворочает после &lt;u&gt;Юдифи&lt;/u&gt; и восторгов публики, кому бы я втолковал, что мы тут не вперед идем, а вбок, не на широкую светлую дорогу, а путаться в дремучем лесу. Кажется все Александры похожи. У них у всех способность нравиться и &lt;u&gt;привлекать сердца&lt;/u&gt; тем, чем бы не должно; наполнять душу восторгами там, где ничего нет для них. Что-же из этого выходит? Кажется одно: «По Сеньке шапка», лучшего никого и ничего не надо. Пусть же так и идет, пусть же развращают нашу мысль и чувство еще больше, пусть нас подкупают всякими протухлыми конфетами — мы лучшего не разумеем, по делом же нам!! «Как, жаловаться! некому руку подать?» скажете Вы с негодованием, «Больше вас не хватает?» Да, пожалуй скоро не хватит, я устал. Впереди необозримое какое-то поле, темное и глухое, без полоски света, без надежды. Скажите, где успокоение, в чем, с кем? Со всех сторон надвигается какое-то страшное обмеление, за версту вперед, сквозь жидкую струйку водицы видишь дно, на которое мы сядем, от которого более не оттолкнешься. «Какой вздор» — скажете вы — «стоит столько хлопотать, отчего дали какую-то оперу, которая Вам не нравится, а другим нравится». — Да опера — пускай опера, не в ней дело, а в том, кто ее ест, для кого она сделана, кто ею обжирается и опивается. На сколько этакий молодец отодвинет всех на кривые дороги, заразит мысль и чувство всех! Мне кажется, Серов будет иметь у нас в сто раз больше влияния, чем Вагнер на разные кружки своих обожателей в Германии. Вагнер лишь для некоторых: во-первых для головных энтузиастов, которым хочется своей философской и исторической оперы, и притом в новых «небывалых» формах; потом для людей с совершенно гнилым вкусом и сентиментальностью, наконец для любителей декорационных эффектов. У Серова во сто раз больше шансов успеха: у него во сто раз больше пошловатости, внешности декорационной, удобопонятности и удобоваримости для каждого, самого, кажется, безграмотного. Его музыка — точно его статьи о музыке. Кому они не нравились, на кого не производили &lt;u&gt;немедленного&lt;/u&gt; — же эффекта? Кажется он. все только и говорит о самых важных и глубоких вещах, все только на смерть бьется за истинное искусство и правду, все только «великий Бетховен» и «презренный Мейербер» а все-таки — подними все эти занавески, блестящие и бьющие в глаза, под низом вдруг увидишь то туловище, то ногу, то руку в струпьях и болячках. Опера точь в точь то же. Кажется все тут есть, все правда и серьезность, и пошлых окончаний нет, и рулад ни одной, и вся опера — один непрерывный morceau d’ensemble, и музыка по пятам идет за словами: про войну говорят тромбоны и трубы, про ангелов и бога — флейты и арфы, сатана и негодование — глубокие фаготы и валторны, есть и восточные гаммы, и индейские песни, и ритмы в {{дробь|4|5}}, и восточный марш (à la marche marocaine или из &lt;u&gt;Руслана&lt;/u&gt;, — скорее первое, чем последнее) и декламация хора, и прерывающая ее декламация людей, и тарелки, и флейточки в вакханалии, вероятно есть и проникающая красивость, иначе публика не пробыла бы более 4-х часов сряду в восторге, все только более и более растущем — и одна коже все это меня не подкупает и не обманывает. Несмотря на бешеную декламацию Сариотти, которая так потрясает публику, я все-таки в самой музыке Олоферна не открываю не только бешенства, но и какого-нибудь душевного настроения. Пропустите тут всю музыку, пусть и без музыки Серова пьяный генерал старого времени бешено приступает к этой молодой, отказывающей ему, бабе, — эффект выйдет точь в точь тот самый, тут все так напряжены, что никто музыки не слышит, точно в балете во время главных па, или точно так же, как мы не знаем, какими ложками, ножами мы ели вчера, третьего дня за обедом. Тут, когда публика сходит сума, точно во время дуэта &lt;u&gt;Валентины с Раулем&lt;/u&gt; (еще Берлиоз называет это &lt;u&gt;бессмертным&lt;/u&gt; дуэтом) музыки точно так же никакой нет, как и в том дуэте. Как тут, так и везде, декламация, речитатив, самые фальшивые, а для меня самые противные, и оно понятно, почему это так: у Серова, как у Мейербера, все только мысль об эффекте, о внешнем впечатлении во что бы то ни стало. Музыка, звуки у того и у другого совсем разные, но смысл, направление, — одно и тоже. Не странно ли, что Серов гнал, нападал на Мейербера столько лет сряду, а сам попал точь в точь на ту же самую дорогу. Еще страннее, что Вагнера он повторяет лишь в двух-трех местах, остальное на него нисколько не похоже (кроме, разумеется, общего стремления к бесформенности, что, конечно, &lt;u&gt;лучшая сторона&lt;/u&gt; всей оперы). Всего более в опере — речитатива, а он именно &lt;u&gt;всего хуже&lt;/u&gt;. У Вагнера тоже нет ни малейшей способности к речитативу, но у того дело совсем другое. Вагнер чисто сочинитель &lt;u&gt;оркестрный&lt;/u&gt;, &lt;u&gt;симфонический&lt;/u&gt; в обширном смысле слова. Он голосов не разумеет, да и знать не хочет. Они ему только приправа и предлог, его натура прямо так-таки и тянет сочинять для одного оркестра. Лучшее у него — музыкальные картинки, хотя они только и держатся, что внешностью. То ему надо представлять топот лошадей, то полет, то огонь, то воду, то бурю, то что-нибудь еше другое, лишь бы было &lt;u&gt;внешнее&lt;/u&gt;, толпу, праздник, вакханалию, шум, разговор, умирание и т. д. Отнимите у него эти картинки, от Вагнера ничего не останется. У Серова, напротив, как и у Мейербера (к школе которого он прямо принадлежит, хотя, я думаю, готов бы был от этого отбояриваться, пожалуй и публика с ним вместе), — у Серова к картинкам нет способности, он не может написать двух страниц музыки сплошь, ему непременно надо сделать 5 тактов, и потом их прервать, не то у него выходит &lt;u&gt;школьно&lt;/u&gt;, — как-то нечто в роде фугованном, что есть в 1-м акте, в хоре пристающего к начальству народа, — либо пошло à la Verdi, как иные хоры. Вообще надо сказать, что Верди и итальянщина таки есть в &lt;u&gt;Юдифи&lt;/u&gt;, и это одна из причин, я думаю, почему публика совершенно единогласна. Однако пора кончить. Кажется я не мало Вам написал по случаю вчерашней оперы. Навряд-ли кто больше моего Вам расскажет. Теперь остается ожидать, как Серов будет &lt;u&gt;развиваться&lt;/u&gt;, — как развивались Мейербер, Вагнер, Верди, т. е. ожидать, скоро ли он допишется до чертиков, как в музыкальных статьях, и скоро ли выйдут толстыми желваками те жилки, которые, хотя еще и тоненькие, нерешительные, иной раз неуловимые, но мне противят уже и теперь. Или-же, все это только фантасмагория у меня в голове, которую время и Вы должны разбить? Не думаю. Но во всяком случае, я бы чорт знает что дал, чтобы Вы были здесь вчера и сегодня. Вот, может быть, это письмо и дойдет до Вас, может быть, Вы и приметесь скоро отвечать мне, — я буду ждать Вашего письма, как царства небесного, а все-таки это будет разве то, что мне надо? Что Вы можете мне сказать? «Посмотрим, увидим ужо осенью», — вот все. А то ли бы мне надо теперь? Мне бы нужны Вы сами, с глазами, с ушами, руками и ногами, а не почтовый исписанный лист бумаги, где Вы скажете мне так мало!! Вся эта история кажется мне таким &lt;u&gt;захватывающим&lt;/u&gt; фактом настоящей минуты, что может быть и Вы на минуту выйдете из всегдашнего Вашего &lt;u&gt;благоразумного&lt;/u&gt; откладыванья и ожиданья, и хоть раз сверкнет у Вас в голове: «ах, жаль, что меня там нет!» Для меня ничего нет противнее равнодушия и невозмутимости. Это всеобщие цари. Не дай мне бог еще и в Вас натолкнуться на них. Куда мы еще будем годиться, если и ложь и правда жизни станут оставлять нас, не зацепивши ни одного мускула в мозгу, ни одной складки в сердце. Я так взволнован, что эти дни не могу ничего писать своего. Да уже полно, не бросить ли мне все мои писанья? Как бы я с Вами об этом поговорил! Не с кем. Никого нет.

Я уже отдал 200 р. Пол. Карл., на-днях снесу остальные. Милий, я просто погибаю, я задыхаюсь. Куда пойти, с кем говорить?

Это письмо и два следующие — №№ 138 и 139 составляют одно целое — это, так сказать, цикл об «Юдифи». В этом письме две главные темы останавливают наше внимание.

Письмо это страстное и пристрастное. Сквозит несомненно досада на то, что Серов, которого Стасов теперь так же ненавидит, как некогда безмерно любил, вдруг стал как бы героем дня, а опера его событием в музыкальной жизни Петербурга. Но нельзя не сказать, что Стасовым вместе с тем руководило тут и чутье, с которым он всегда умел различать истинно-великие произведения, произведения, которые чем менее возбуждают восторги толпы современников, тем вернее впоследствии останутся высоко-ценными, а произведения, сразу нравящиеся большинству, толпе, потому именно и окажутся впоследствии достоинства среднего, преходящего.

Стасов с юных лет задумывался над вопросом о том, как часто ничтожные пли средние произведения высоко ценились, незаслуженно назывались великими, тогда как многие, именно великие произведения и именно великие творцы испытывали горькую участь и не были оценены. Эта идея легла в основу той книги Стасова, над которой он работал более 40 лет, но так и не напечатал; называлась она «Carnage général» или «Разгром», (о ней см. комм. к п. № 145 и нашу книгу «Владимир Стасов», стр. 638—646).

Но кроме этой основной идеи и чувства, вызванного в нем успехом «Юдифи», надо не упускать из виду и горького чувства, наполнившего душу Стасова при мысли о том, как большая публика встретила гениального «Руслана» и как она отнеслась к лишь талантливой и эффектной «Юдифи», чтобы объяснить ту запальчивость, преувеличенность выражения и резкость, с которыми он пишет об опере Серова. Балакирев (см. следующее письмо) справедливо отметил эти преувеличения, но он сумел, даже на расстоянии и зная лишь I акт оперы, оценить, что должно было быть в «Юдифи» талантливого и что лишь внешне-ловкого, а потому сумел и понять, что должно было местами так раздражать Стасова на первом представлении «Юдифи».

Вторая тема этого письма, — вызванная, разумеется, первой — это страстное желание быть вместе с другом, желание, чтобы подле тотчас был человек, который понял бы его мысли и чувство, его волновавшее, вызванное успехом «Юдифи», человек, который разделил бы его серьезные требования от искусства, любил бы, как он, все настоящее, созданное истинным вдохновением, и ненавидел бы все приходящееся по вкусу толпе, мишурное, эффектное, внешнее.

Можно представить, как на Стасова, обожавшего Глинку, подействовали слова записки «Марьи» (т. е. М. П. Анастасьевой) еще накануне генеральной репетиции: «В прах все: Глинка, Вагнер, Мейербер перед величественной Юдифью!..» В наши дни эти слова вызывают улыбку, а тогда они вызвали боль и горечь в сердце Стасова.

Ник. Ив. Костомаров (см. пп. №№ 36 и 57 и комм.) пользовался в начале 60-х годов такой популярностью, а его лекции по русской истории в университете и в зале городской Думы вызывали такой восторг, что его нередко выносили на руках.

Джованни-Баттиста Рубини (1795—1859) — итальянский оперный певец, певший в Петербурге в начале 40-х годов три сезона подряди приводивший в неистовый восторг меломанов. (Об этом см. «Записки» Глинки, отзывавшегося о его пении довольно скептически, а также страницы «Воспоминаний» Стасова — «Правоведение 40 лет назад» — по поводу приезда Листа, его же очерк «Лист, Шуман и Берлиоз в России», изд. «РМГ» повесть и «Итоги жизни» П. М. Ковалевского в «Вестник Европы» 1883.)

Александр Евстафьевчч Мартынов — знаменитый драматический актер (1818—1860), с одинаковым талантом передававший комические и драматические роли, — особенно в пьеса ч Островского, — любимец петербургской публики. Его ранняя смерть вызнала всеобщее сокрушение, а похороны его явились настоящей народной манифестацией, так они были многолюдны и торжественны.

Иосиф Карлович Гунке — музыкант, композитор, музыкальный теоретик (1801—1883), приятель Серова, Глинки и Стасова, об отношениях его к которому см. нашу книгу «Владимир Стасов» (стр. 205, 246). Письма его к Стасову сохранились в «Стасовском архиве» в Пушкинском доме.

«Записка от матери Серова» — от Анны Карловны Серовой.

Булгарии (1789—1859), Фаддей Венедиктович, издатель «Северной пчелы».

Мемель — оркестрант, контрабасист. Он сопровождал, между прочим. Глинку во время его последнего путешествия из Петербурга в Берлин.

Майков — поэт Аполлон Николаевич — «с гнилой улыбкой и застегнутым на ухо рылом» это выражения про него Д. В. Григоровича, в каком-то из его устных рассказов.

Кологривой, т. е. Вас. Алексеевич Кологривов (см. о нем комм. к пп. №№ 12, 31, 47).

Ich bin enchantlert — «я в восхищении»; enchantiert немецкое слово, переделанное из французского enchanté, потому Стасов и говорит: «понимаете, даже французские слова узнал».

Павел Степанович Федоров — начальник репертуарной части петербургских театров.

Вас. Вас. Самойлов, известный драматический артист (1813—1887).

Феофил Толстой — музыкальный критик (писал под псевдонимом Ростислав) и композитор.

Федор Лешетицкий — известный пианист, профессор Консерватории.

Ник. Иван. Заремба профессор теории и гармонии в Консерватории.

Николай Яковл. Афанасьев — композитор, автор квартета «Волга», премированного на 1-м конкурсе РМО, квартета и кантаты на слова Пушкина &quot;Пир Петра Великого!, исполненных: 1-й-в квартетном собрании 27 января 1863 г., а вторая во 2-м концерте сезона 1860—1851 г. — 21 ноября.

Бертольл, а не Бартольд (1815—1ъ82), нем. композитор, с 1849 г. учитель музыки Патриотич. института в СПБ.

Промбергер Иоган (1810—1890) — профессор фортепианной игры, как он себя именовал на концертных программах. С 1843 г. жил в СПБ, позже в Вене.

«Это не то, что какая-нибудь песнь Баяна, романс Ратмира, хор испуганных евнухов, огромные куски финалов и других мест из Руслана» — мы уже указали выше (см. пп. №№ 59,63, 66 и комм. к ним), как горячо Стасов ратовал за пропускавшиеся гениальные страницы «Руслана»: 2-ю песнь Баяна, романс Ратмира Des-dur из 1-й картины Уакта, «хор испуганных евнухов», т. е. хор &quot;Погибнет&quot;из 4-го акта (и поныне сокращаемые), антракт, трио и финал 3-го акта тоже и ныне бесцеремонно сокращаемые).

«Князь Серебряный» — роман гр. Алекс. Конст. Толстого.

О студенческой истории (1861 г.) см. комм. к п. № 97.

«Отцы и дети» — знаменитый роман Тургенева, вышел в 1861 г.

«Что делать» — роман Чернышевского (см. п. № 136 и комм. к нему).

Даргомыжский — Александр Сергеевич.

«Marche marocaine» — «Марокский марш», очень популярный в те годы, соч. Шарля Мейера (или Майер), оркестрован был Берлиозом.

Михаил Иванович Сариотти — оперный певец, бас, первый исполнитель роли Олоферна в «Юдифи» и Еремки в «Вражьей силе» Серова.

Дуэт Валентины с Раулем в 4 акте оперы Мейербера «Гугевоты».

Гектор Берлиоз (1803—1869) — см. комм. к п. № 22.

Джакомо Мейербер (1791—1864), знаменитый композитор опер: «Роберт», «Гугеноты», «Пророк», «Африканка», «Северная звезда».

Борх, граф, — директор императорских театров.

«Роберт» опера Мейербера «Роберт Дьявол» (см. комм. к п. № 59).

Лист — Франц Лист (см. комм. к п. № 24).

«Витгенштейнша» — княгиня Каролина Сайе-Витгенштейн, рожд. Козловская, многолетняя приятельница Листа.

«В Берлине и Вене будет работать Вагнер» — Рихард Вагнер, у которого Серов был за пять лет перед тем и с тех пор поддерживал с ним очень дружеские отношения.

«Я помню, как меня бывало ворочало во время Костомарова, во время Руби ни, во время Верди…» — Стасов тут перечислил все то, и всех тех, кто и что возбуждали особое его негодочание: не в меру превозносимые артисты, литературные произведения, казавшиеся ему фальшивыми, а не истинно-важными; политические деятели консервативного направления (вроде Мих. Никифоровича Каткова), а со стороны большой публики чрезмерные восторги от Костомарова, верноподданнические адресы царю по случаю недавнего польского восстания и т. д. На его отношение к незаслуженно возвеличиваемым произведениям искусства и художникам мы только что указали.

О ненависти Стасова к музыке Верди см. письмо № 23 и комм. к нему.

==== 138. ====

{{right|Пятигорск, понедельник, 3 июнь 1863 г.}}

Приехавши сюда 31 мая, я тотчас же получил Ваше письмо, которое огорошило меня до такой степени, что до сих пор я не мог собраться ответить Вам. Жаль, что я не в Питере. Как Вы хотите, &lt;u&gt;а&lt;/u&gt; &lt;u&gt;&lt;/u&gt; &lt;u&gt;я&lt;/u&gt; &lt;u&gt;&lt;/u&gt; &lt;u&gt;не&lt;/u&gt; &lt;u&gt;&lt;/u&gt; &lt;u&gt;могу&lt;/u&gt; верить тому, чтобы Серов сделался идолом Петербурга и чтобы публика &lt;u&gt;искренно&lt;/u&gt; приняла его оперу. Тут что-нибудь да не так. Вспомните, что публика с большими овациями принимала &lt;u&gt;«Наташу»&lt;/u&gt; Вильбоа, и автор был вызываем раз 20, но конечно восторг публики к &lt;u&gt;«Наташе»&lt;/u&gt; пройдет. &lt;u&gt;«Юдифь»&lt;/u&gt; будет иметь подобную же участь. Что &lt;u&gt;«Юдифь» должна была иметь несравненно более успеха&lt;/u&gt;, чем «Наташа», это также понятно, стоит только сравнить головы Вильбоа и Серова. У нас хлопает публика всякой &lt;u&gt;русской&lt;/u&gt; опере, одна часть по московскому патриотизму, другая, чтобы поддержать в дирекции идею покровительства русским произведениям, третьи, чтобы большим успехом русских произведений насолить немецкой партии и ослабить ее. Кроме того, вероятно одна из причин огромного успеха было и огромное количество интриг: Марья со свойственною ей греческою ловкостью вербовала клакеров и побуждала &lt;u&gt;во имя движения вперед&lt;/u&gt; признавать &lt;u&gt;«Юдифь»&lt;/u&gt; гениальным произведением, под страхом причисления &lt;u&gt;к категории тупоумных&lt;/u&gt;. Участие в этом деле сей византийской камелии ручается за то, что для достижения успеха оперы были пущены в ход всевозможные, тайные, подземные орудия. Жаль, что не был я на 1-м представлении. В Вашем письме мне кажется &lt;u&gt;все преувеличено&lt;/u&gt;, у страха глаза велики. Вам представлялось наконец, что и принц Ольденбургский и Ник. Ник. не слыхали под собой стульев. В искренность восторгов публики я не верю, вероятно число людей, искренно аплодировавших музыке, было крайне мало. Я этот мир знаю лучше Вашего. У Серова аплодировали целые компании под предводительством всех бездарных божков: Сокальского, Соколова й проч. Но что они тут не музыке хлопали, в этом я уверен. После этого успеха — миража все сочли нужным показать свою тонкую проницательность и говорить, что они и заранее находили эту оперу гениальной, так являются — похвалы Майкова и комп[ании]. Музыканты аплодировали, — вспомните, что они и Глинке аплодировали за его &lt;u&gt;«Мадридскую ночь»&lt;/u&gt;, что не мешало им потом ругать ее. Все это ничего не значит, и когда публика поохладится от 1-го впечатления, тогда и все повернут в другую сторону, и Мемель уже не будет «enchantiert».

Что &lt;u&gt;«Юдифь»&lt;/u&gt; пришлась публике так же впору, как Катков и «Кн. Серебряный», мне тоже кажется сомнительным. Попробую сделать беспристрастную анатомию &lt;u&gt;«Юдифи»&lt;/u&gt;, насколько я ее знаю, т. е. по 1-му действию. Гениального я там ничего не видал и неоткуда ему взяться. Творчество слабо, фантазия бедна, в каждой ноте видишь &lt;u&gt;безнатурного&lt;/u&gt; Серова, кислого, податливого на что угодно, хотя и видно, что он и голову имеет на плечах и музыкант. &lt;u&gt;Настроение&lt;/u&gt; музыки &lt;u&gt;верно&lt;/u&gt; (на то голова), полуцерковно, ораторно, но своего у него ничего нет, он сам не свой и, как....., принадлежит всякому желающему его иметь. Вспомните теноровую арию: «В своей судьбе народ еврейский», она верна по духу, характеру, и вместе с тем видно, как автора не хватает, какая у него бедная натура, по-моему эта мелодия живой портрет Серова и наивернейшее его выражение, напомню ее Вам:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-54---.jpg|470px|center]]

&lt;u&gt;Силы мысли&lt;/u&gt; у него нет, и я не поверю никому на свете, что она у него есть в остальных актах, если (когда я буду рассматривать оперу) мне покажется, что там есть сила, то и сочту это за галлюцинацию и отнесу это к испорченности своих мозгов. Если бы у него была сила, то проявилась бы и в 1-м акте, там были моменты, где сила очень нужна, а он жилился, жилился, да только и мог сделать что:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-55---.jpg|471px|center]]

У него в конце 1-го акта были очень &lt;u&gt;красивые аккорды&lt;/u&gt;, корень их в «Enfance du Christ» Берлиоза, и первая попытка Серова усвоить их себе — &lt;u&gt;«Рождественская кантата»&lt;/u&gt;. Прибавлю к этому большую способность его к художественной оркестровке (которой в опере покуда нет, а есть только задатки, не могу же я думать, что 1-й акт он оркестровал так, а остальные иначе). Вы пишете, что у него есть какой-то марш в роде «Marche marocaines или Черномора, я готов верить, что он эффектен, и даже поверю, если скажут мне, что это милая вещица. Тут еще мудреного нет, ведь семя не его, все это взято с чужого, остатки от обеда, приготовленного артистом-поваром, подогретые знающим толк гастрономом, и пущенные в ход за свое блюдо. Итак скажу в коротких словах, что такое Серов: 1) У него своего ничего нет. Настроение, правда, кажется новым, но его можно найти в &lt;u&gt;Иосифе&lt;/u&gt; Мегюля, в &lt;u&gt;Керубини&lt;/u&gt; особенно; характер придан несколько Генделевский, все это состряпано под новейшим соусом, выработанным опять-таки не Серовым, а Берлиозом, Вагнером и др. 2) &lt;u&gt;Силы мысли&lt;/u&gt; нет, все, до чего он может достигнуть, это &lt;u&gt;красота звука&lt;/u&gt;, навеянная опять-таки чужими произведениями. 3) Оркестровка бессильна и ребячлива; но видна к этому большая способность. Вы спрашиваете, талант ли он? Пожалуй, если Julius Kitz и Gade таланты. Его творчество есть способность мазать. Полагаю, что мне ничего не придется из сказанного взять назад и тогда, когда близко познакомлюсь и со всей оперой, разве только придется прибавить в роде того, что у него много и Вердиевского.

Что же касается до публики, то если окажется действительно, что &lt;u&gt;мещански-гениальная&lt;/u&gt; опера пришлась ей по мерке, то это показывает только то, что она стала уже гораздо выше уровня Варламова, Гурилева и прочей Московской музы. Это факт плачевный. Вы знаете, что я православие во всей его грубости предпочитаю цивилизованному мещанскому протестантству, а Николая Павловича — кисленькой Катковской конституции; с этой точки зрения я и признаю успех &lt;u&gt;Юдифи&lt;/u&gt; фактом несчастным, но я все-таки не могу за это проникнуться Вашим негодованием против публики. Признание Серова своим, согласитесь, ведь не такое еще преступление, как признание своим Каткова, &lt;u&gt;князя Серебряного&lt;/u&gt;, а Вы как будто на фурор Каткова смотрите снисходительнее, чем на успех Серова. Впрочем я это понимаю. В Вас еще много детской уверенности, что в публике еще есть кое-где светлые струйки посреди царящего мрака. Вы ее постоянно бранили любя, как Глинка — Россию. Вам казалось, что эта масса чудаков, не совсем толпа баранов, способная только на проявление бескорыстной подлости и ничего не заслуживающая кроме совершенного равнодушия; к этому, если присоединить историю отношений Ваших с Серовым и &lt;u&gt;неожиданность&lt;/u&gt; удара, то Ваше негодование мне делается понятным. Вы еще на что-то надеялись, дело вышло иначе, Вы не выдержали, вскипели, потеряли беспристрастие и стало Вам казаться все вдвойне, начиная с успеха &lt;u&gt;Юдифи&lt;/u&gt;. Я за несколько тысяч верст могу обсудить это дело гораздо спокойнее со свойственным мне &lt;u&gt;благоразумием&lt;/u&gt;! Вы нападаете на это благоразумие, да знаете ли, откуда оно истекает? Вы думаете, может быть, что мое благоразумие есть спокойное и нормальное состояние. Коренная ошибка. Я смотрю на все &lt;u&gt;беспристрастно&lt;/u&gt; или &lt;u&gt;благоразумно&lt;/u&gt;, как Вы говорите, так же как студент смотрит на нервы растений или на бугорки в легких. К чорту излишняя скромность, в наших отношениях одна только правда имеет место: я себя и Вас считаю не людьми, если остальных называть людьми. Я жил с ними и принужден отчасти жить и теперь и нахожу, что я похож между людей на собаку между курами — я от них отрешился внутренно, потом почувствовал, что надобно иметь общество, соками которого можно было бы питаться, и не находил его, это меня страшно раздражало, сильно повредило всей моей деятельности и привело наконец к Вами называемому благоразумию. От этого мне необыкновенно противно действовать в нашей публике, мои пальцы парализуются, когда Вы заставляете меня играть Лира или что-нибудь, до чего собственно говоря нет дела нашему обществу. Чтобы играть в публике или дирижировать оркестром, я должен употреблять над, собой усилия, конечно, не без вреда своей натуре. Мне всегда было ужасно то, что если напишешь что-нибудь, то нет средства другого услыхать свою вещь, как в концерте, это как будто рассказывать полицейским чиновникам о самых сокровенных внутренних движениях. Я чувствую всегда после каждого такого общественного действия, что я нравственно опозорен. Смирнов настаивает, чтобы я дал в Пятигорске концерт, но вы не поверите, сколь мне сие противно, и меня тошнит от одной мысли об этом. В Петербурге я был вынужден к этому почти голодом. С людьми я кончил и иногда иду к ним по необходимости есть и пить. Сердиться на них, ненавидеть их также не могу, это все равно, что ненавидеть козла за то, что он бодается. Мне осталось одно, чем я и пользуюсь: наслаждаться природой и рассматриванием девственной породы людей не тронутых покуда общественной цивилизацией. В дикости староверов, с которыми я почти всю дорогу ехал, в многоспособной доброй натуре нашего мужика и в красивом и честном лице черкеса я нахожу еще кое-какие соки, меня питающие; с другой стороны Эльбрус, яркие звезды, утесы, скалы, снеговые горы, грандиозные пропасти Кавказа — вот чем я покуда живу. Вчера вечером я шел мимо черкеских мастерских (фабрикация серебряных изделий с чернью), там была пляска, играли на инструменте, в роде балалайки. Мотивы их подходят к русским и испанским, для примера выпишу Вам все 3:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-56---.jpg|465px|center]]

He правда ли, что эти песни очень однородны? — и после Кавказа я буду употреблять все усилия, чтобы побывать в Испании, в Турции и Персии. Пожалуйста, пишите ко мне, у меня никого кроме Вас нет. Кюи я не считаю, он талант, но не человек в общественном смысле, Мусоргский почти идиот. Р.-Корсаков покуда еще прелестное дитя, обещающее многое, но когда он распустится в полном цвете, я буду уже стар и не буду ему годиться. Кроме Вас я ни в ком не могу найти того, что мне нужно. Здесь я еще более &lt;u&gt;благоразумен&lt;/u&gt;, чем в Питере, слышу поминутно цивилизованно-зверские (правильно сказать &lt;u&gt;людские&lt;/u&gt;) рассуждения об общественных делах и сохраняю невозмутимое спокойствие, я очень равнодушно отнесся к факту, что Ваше письмо пришло с почты подпечатанное; резня, адресы благородной России, всякие манифесты, настоящие и фальшивые, не нарушают Лоего спокойствия. (Смирнов это приписывает нервному расстройству и &lt;u&gt;надеется!!&lt;/u&gt; исцелить водами). Я, просыпаясь, отправляюсь бродить по скалам и утесам, вспоминаю статьи академика Бера которые узнал по Вашей милости, напеваю &lt;u&gt;Манфреда&lt;/u&gt;, и изредка лишь дикие козы нарушают мое уединение, и столь-же пугливые, казацкие дети, рвущие цветы, приводящие меня в настроение:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-57---.jpg|367px|center]]

Я все &lt;u&gt;один&lt;/u&gt; и один. Хочу съездить в Тифлис. В моей настоящей жизни ничто меня так не порадует, как письмо от Вас Когда я далеко от Вас, то чувствую, насколько я люблю Вас и что живу, покуда только Вы живете; Вы для меня то что общество для художника, от Вас я много питаюсь, что бы между нами ни произошло, мы кончим вместе. Ваша правда: нечего ждать от этой бездонной пропасти мрака и лжи; восхода солнца мы с Вами не дождемся. Надобно жить покуда еще кое-какие рессурсы есть, а потом пора и ad patres.

Пишите мне в Пятигорск г. Директору Минер, вод Семену Алексеевичу Смирнову для передачи мне.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

P. S. Уведомьте, каково здоровье Полины Карловны этой единственной женщины, и моей няньки Софьи Ивановны.

„Наташа“, опера Вильбоа (или Вильбуа) была поставлена на сцене Московского Большого театра в 1861, а в Петербурге в 1863.

Конст. Петр. Вильбуа (1817—1881) отставной артиллерийский поручик, посредственный композитор, но довольно хороший пианист, одно время принадлежал к интимному кружку, собиравшемуся у Глинки в 50-х годах и участвовал в игре в 8 рук и т. д.; он же уговорил Глинку разрешить Стслловскому перекупить у Одеона право на издание „Жизни за царя“ и „Руслана“ и под руководством самого Глинки переложил несколько NoNo для клавираусцуга. Но затем он самовольно стал перекладывать на 2 голоса и печатать у Стелловского, под именем Глинки, его романсы и издавать их совершенно безграмотно и небрежно, так что Глинка принужден был печатно протестовать против подобного обращения с его именем и произведениями; но Вильбуа не унялся и даже на спокойные и справедливые замечания Мих. Ив. ответил так развязно и нагло, что всегда кроткий и мягкий Глинка, просто выгнал от себя „поручика“ (см. письма Глинки к В. П. Энгельгардту от 7 апреля 1855 г. „Письма М. И. Глинки“). „Марья“ — М. П. Анастасьева (см. комм. к п. ''К?'' 137). Петр Петрович Сокальский (1830—1887), литератор, композитор и исследователь народной музыки. Из его опер всего известнее &lt;&lt;Осада Дубно» (или «Тарас Бульбя»); его кантата «Пир Петра Великого» (на слова Пушкина) была премирована на конкурсе РМО 1860. Из его сочинений по музыке надо отметить книгу «Русская народная музыка» и исследование «Китайская гамма в русской народной песне». Сокальский сотрудничал во многих журналах (напр. «Отеч. записки», «Русская мысль»), помещая в них статьи по музыкальным вопросам.

Владимир Тимофеевич Соколов, автор очень популярных в 50-х и 60-х годах романсов; кроме того он перекладывал на 2 и на 4 голоса как хоры из опер Глинки, так и «Песни без слов» Мендельсона, и наоборот — его фортепианные пьесы на голос с аккомпанементом фортепиано; в 1872 г. он был помощником инспектора Петербургской консерватории. Мемель — см. предыдущее письмо. Мих. Никифор. Катков — см. предыдущее письмо. «Князь Серебряный» — роман гр. Алексея Конст. Толстого. Enfance du Christ («Детство Христа») — оратория Берлиоза. «Рождественская кантата» была написана Серовым в 1860 г., напечатана не была, партитура сохранилась в библиотеке РМО.

«Какой-то марш вроде Marche marocaine или Черномора» — речь идет, очевидно, об «ассирийском марше» Олоферна из «Юдифи» (о нем см. следующее письмо).

Marche mаrocainе — Мароккский марш. См. комм. к предыдущему письму.

Me г юль (Etienne Mèhul) — французский композитор (1763—1817), автор знаменитого республиканского военного гимна «Chant du départ» и оперы* «И о с и ф».

Керубини — о нем см. комм. к п. № 85. Гендель — см. комм. к п. № 128.

Нильс Гаде — датский композитор (1817—1890), автор нескольких увертюр-и симфоний.

«Много и вердиевского», т. е. что многое в «Юдифи» заимствовано и у Верди. О Джузеппе Верди см. комм. к п. № 23.

Александр Егорович Варламов (1801—1851), известный композитор романсов, чрезвычайно популярных в широкой публике.

Александр Львович Гурилев (1802—1855), автор романсов, не менее популярных в половине прошлого века.

Следует отметить те строки этого письма, где Балакирев говорит о том, как ему тяжело выступать при публике в качестве пианиста или дирижера, даже играть в сравнительно интимном кругу у Стасова, когда тот заставляет его играть «что-нибудь из „Лира“ или что-нибудь другое», а перед большой аудиторией это для Балакирева не только мучительно, но кажется ему чем-то позорным, точно «раскрывать полицейским чиновникам свои самые сокровенные душевные движения»).

«У меня никого, кроме вас, нет… Кроме вас, я ни в ком не могу найти что мне нужно» — эти слова, являющиеся ответом на страстные призывы нуждающегося в отклике на свои мысли и чувства Стасова, надо отметить и в другом отношении. Балакирев считает, что Стасов для него то же, что «общество для художника». Признание крайне важное. Он нуждается в таком человеке, который разделял бы его серьезные требования от искусства, его общественные идеалы и требования от жизни и людей, и это он находит в Стасове, тогда как у Кюи он находит лишь талант, но отсутствие этих общественных идеалов. О Мусоргском оба друга в этих письмах отзываются очень резко: «почти идиот». Почему это — совершенно не понятно, и во всяком случае свидетельствует, что и с ним главной связующей силой была одна лишь музыка. Зато совершенно пророчески Балакирев говорит о своих настоящих и будущих отношениях с Римским-Корсаковым: «теперь он прелестное дитя, обещающее многое, но когда он распустится в полном цвете, я буду уже стар и не буду ему годиться».

«Я отправляюсь бродить по скалам и утесам, вспоминаю статьи академика Бера, которые узнал по Вашей милости, напеваю Манфреда, и изредка лишь дикие козы нарушают мое уединение и столь же пугливые казацкие дети, pev-идие цветы, приводящие меня в настроение»… — нотные строчки, передающие это настроение, — тема из «Манфреда» Шумана.

Статьи академика Бера — см. комм. к п. № 117.

Очень интересно сопоставить впечатления и настроения Балакирева, навеянные кавказской природой, наблюдения над нетронутыми цивилизацией казаками и черкесами — с впечатлениями и мыслями, высказанными Львом Толстым в «Казаках».

«Как здоровье Полины Карловны, этой несравненной женщины» — П. К. Алейниковой, близкой приятельницы одного из Ломакиных.

«…и моей няньки Софьи Ивановны» — т. е. С. И. Эдиэт, заботливой квартирной хозяйки Балакирева, о которой уже много раз упоминалось.

==== 139. ====

{{right|СПБ. 27 Июля 1863 г.}}

Милий, мне очень досадно, что я так долго не отвечаю на Ваше хорошее письмо. Взглянув на почтовый штемпель, я вижу, что письмо Ваше пришло ко мне еще 14 июня, т. е. больше месяца, но что-же делать, если никакими судьбами не удалось до сих пор отвечать. Уж конечно дело стало не за охотой, а за временем и за разными обстоятельствами. Я много раз собирался приняться писать Вам, но то я не в духе, то некогда в городе. Едешь на дачу и говоришь себе: «Вот уж по крайней мере на даче непременно-непременно напишу ему», — посмотришь, опять и на даче ничего не писал, и возвращаешься и оттуда с пустыми руками. То купанье, то верховая езда, то игра в 8 рук, то новые хорошие вещи надо прочитать, вот так время незаметно и идет. Иной раз что-нибудь пишешь или приготовляешься писать, а там опять жара, лень, усталость — вот так оно и идет, времени уходит много, а ничего не сделано. В последнее время ко всему остальному прибавилась еще работа по службе. Надо Вам сказать, что наконец мои давнишние желания исполнились, и я больше не торчу между небом и землей, с опасностью в один прекрасный день остаться вдруг без жалованья и без ничего; наконец меня причислили ко II-му Отделению, да еще повысили чином (между тем, Вы знаете, я еще в прошлом году от него отказался). Вот, по новой должности я и должен теперь делать разные дела, иной раз спешные и уводящие не мало времени. Это все отлично, я рад, что вот теперь моя Софья в безопасности, но времени свободного у меня гораздо меньше прежнего. Однакоже я улучил свободную минуточку и поскорей пишу Вам, покуда еще можно. Мне ужасно досадно, что я все лето ничего про Вас не знаю, где Вы, что Вы, были ли в Тифлисе, состоялся ли концерт, как что произошло, и т. д. По крайней мере хоть теперь пишите мне поскорее и рассказывайте, как и что у Вас делается, и что Вам приходит теперь в голову о том и о сем. Вот именно это последнее нельзя никогда откладывать, надо тотчас же писать, а то потом улетит — не поймаешь, уж сколько раз мне приходилось жалеть и досадовать, зачем в первую минуту не сказал или не написал то, что было в голове. Позже либо забудешь, либо не придется. Не знаю как Вы, вот посмотрим — а я так ужасно доволен нынешним летом, все шло у меня как по маслу, и случилось не мало всего приятного. Случилось даже кое-что и напечатать после Вас. Вы наверное читали, не знаю только, догадались ли, что это мое — я имени не подписал. В нынешнем No хотел было тоже кое-что писнуть, только не поспел, осталось до следующего раза. А прошлую-то вещь, хоть и не большая, а все очень хвалили. Сказал бы я Вам &lt;u&gt;много-много&lt;/u&gt; разных курьезностей, которых вы вероятно не слыхали и не знаете, ну да уж пускай остается до первого нашего личного разговора. Потолкуем обо всем, я все припомню, чего вы еще не знаете, и я уверен, нам не придется ни о чем спорить. Что касается лично до Вас, то мне кажется, Вам по возвращении сюда непременно следовало бы предпринять один решительный шаг для устройства себя, в роде того, как я теперь устроен потому, что сильно пожелал этого и сделал решительный шаг. Я уже слишком давно убедился, что чего сам себе не сделаешь, того никогда само собой не случится, и того никогда другие тебе не сделают. Из газет Вы верно уже давным давно знаете, что Карл Шуберт умер заграницей. Значит, Вам уже нечего более деликатничать и отступать. Теперь Вы смело можете устроить себе тем или другим образом капельмейстерство. Все дело в непременном желании. Я вижу со всех сторон, что кто чего &lt;u&gt;непременно&lt;/u&gt; пожелает, то и бывает, даже Серов захотел сделать оперу, и тот доехал до того, чего хотел. А признаться, у Вас именно всего меньше можно заметить &lt;u&gt;непреклонности, страстной настойчивости&lt;/u&gt;. Вы хотите многих хороших вещей, думаете светло и прямо, но желания у Вас все какие-то &lt;u&gt;вялые, слабые&lt;/u&gt;, ни к чему Вы крепко не устремляетесь, день за днем утекают из-под пальцев и в один прекрасный день Вы вдруг хватитесь, что Вам 40 или 45 лет, а Вы все только приготовлялись, да собирались.

&lt;u&gt;Четверг 15 августа&lt;/u&gt;. Начатое письмо это так долго пролежало, что мне просто совестно было взглянуть на верхнюю строчку первой страницы. Но нужды нет, я буду продолжать, я непременно хочу и послать к Вам письмо, и получить от Вас на обмен письмо. До сентября еще так долго! Да еще и бог знает, в начале ли того месяца Вы потянетесь сюда назад. Разве что опера Серова послужит особенным новым магнитом. Только я что-то плохо на это надеюсь. Но, во всяком случае, для того, чтоб Вам усладить Вашу неизвестность, я хочу представить вам кое-какие образцы из &lt;u&gt;Юдифи&lt;/u&gt;. Еще в июне, видаясь с Гуси-ковским в Парголове, мы кое-что припомнили сообща, и записали. Я тогда еще собирался послать Вам все это, да вот до сих пор не удалось. Пожалуйста не взыщите с нас за &lt;u&gt;неверности и неточности&lt;/u&gt;. Я очень хорошо знаю, что еслиб слышали оперу Вы, а я был бы где-нибудь за тридевять земель, то Вы написали бы несколько музыкальных строк слово в слово, и буква в букву — ну, да у меня такой музыкальной памяти нет. Значит, довольствуйтесь и тем, что здесь Вам дается. Ведь от других не было, я думаю, послало и этого. Вот Вам начало арии прислужницы Авры — ее еврейская песнь, которую, разумеется, мы все обязаны принимать за высокоталантливый pendant к еврейской песни Рахили: «С горных стран». Все примеры свои пишу на &lt;u&gt;всякий случай в&lt;/u&gt; &lt;u&gt;D-Dur&lt;/u&gt;, хотя нисколько за него не ручаюсь.

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-58---.jpg|486px|center]]

Не много далее, ответная фраза поставлена в роде следующего:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-59---.jpg|198px|center]]

что ужасно скверно, и при всем этом особенно ярко выставляется гадость и безвкусие маленького членика [[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-60---.jpg|77px|center]]

(будто из танцев &lt;u&gt;Роберта&lt;/u&gt;) вполне достойного Бороздина и других подобных композиторов. Эта прекрасная еврейская песня находится в 2-м акте. Третий акт открывается хором одалисок, сидящих с арфами около нежащегося на одре &lt;u&gt;Олоферна&lt;/u&gt;. Вы чувствуете, что это должно быть pendant к восточному одалискному хору в начале 3-го акта &lt;u&gt;Руслана&lt;/u&gt;. То же положение в опере, то же назначение (нега, сладострастие), и разумеется, тот же успех автора. Вот у Серова оно в роде чего:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-61---.jpg|481px|center]]

&lt;u&gt;Ассирийский марш&lt;/u&gt; (антракт 3-го действия, потом повторяющийся, не вполне, и в самом 3-ем акте) начинается в роде следующего:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-62---.jpg|321px|center]]

немного далее идет вот такая штука:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-63---.jpg|323px|center]]

Я не стану входить теперь в соображение обо всех этих вещах, которые мне кажутся смешны, равно как и &lt;u&gt;«величественные»&lt;/u&gt; хоры 1-го и 5-го акта, которые заслужили вдруг по своей &lt;u&gt;широкости&lt;/u&gt; и &lt;u&gt;грандиозности&lt;/u&gt; (как все решительно в один голос говорят) &lt;u&gt;почтение&lt;/u&gt; всей публики, и знающей и незнающей, но я Вам сделаю одно только замечание: меня удивляет, как Серов хоть &lt;u&gt;головой&lt;/u&gt; не сообразил, что такой постройки марш имеет школьную, а не восточно-национальную форму. Хоть бы он вспомнил марш из &lt;u&gt;Руслана&lt;/u&gt;: каждого невольно сразу поразит &lt;u&gt;верность&lt;/u&gt; скелета. С чего начинается марш &lt;u&gt;Руслана&lt;/u&gt;? С того, что какая-то беспорядочная толпа разом ударила во все свои сковороды, палки, скалки, что ни попало:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-64---.jpg|118px|center]]

Первая самая нота по ритму своему &lt;u&gt;необыкновенно верна&lt;/u&gt;: дикий удар безалаберной толпы, вдруг заревевшей, точно стадо. Вот это схвачено самой глубиной бессознательного, не думающего, а создающего таланта. Все, что у Глинки за этим следует, точно столько-же верно. Каждый такт — картина идущего народа, идущего, играющего, дующего, колотящего, кто на чем попало, — иной на нежных игрушечных вещицах, иной на музыкальных уродах — чудовищах, — кажется видишь: иные идут смирно, чинно, другие задирают ноги, кривляются, ломаются, выкидывают сто разных штук, с теми &lt;u&gt;коленцами&lt;/u&gt;, которые и до сих пор удержались в русской &lt;u&gt;пляске с пением&lt;/u&gt;. Если бы от меня зависела постановка &lt;u&gt;Руслана&lt;/u&gt;, я бы так и заставил итти всю толпу, безалаберно, нестройно, пестрой кучей, с кривляньем, ломаньем, притоптыванием, маханьем, присядкой, припрыжкой, свистом и хлопаньем. Для каждого, кто хоть немножко вникает в музыку вообще, и в &lt;u&gt;Руслана&lt;/u&gt; в особенности, ничто не может быть отвратительнее этого дурацкого балетного &lt;u&gt;полонеза&lt;/u&gt; парами и тройками, который нас заставляют смотреть вот уже несколько лет на Большом театре. Вот-то страшный чудак был и сам Глинка! Он совершенно был, кажется, убежден, что как поставили его &lt;u&gt;марш&lt;/u&gt;, так оно и быть должно (а поставили так, как ставили при Людовике XIV дурачайшие французские балеты с менуэтами и гавотами): целая половина Глинки была с самого рождения окунута в глупость, старинные помещичьи привычки, отсталые понятия, точно целую половину его отшибло параличем, и только другая двигалась и жила здоровьем и дышала гениальнрстью. Посмотрите еще у других, сочиняемых тоже &lt;u&gt;не головой&lt;/u&gt;, а талантом, опять найдете ту же верность скелета. Хотя-бы наприм. марш из «Ruines d’Athènes». Конечно, эта вещь на сто верст ниже руслановского марша. Тут нет ни такого огромного количества картинных внутренних сюжетиков, живописующих целую толпу народа, ни такой жизни, ни такой правды, — что об этом и говорить, руслановский марш конечно первый из всех существующих: Глинка хотел было сделать &lt;u&gt;только&lt;/u&gt; марш, потому что так принято в больших операх в 5 актов, только хотел сделать его &lt;u&gt;повосточнее&lt;/u&gt;, но вышла гениальная картинка с двигающимися живыми людьми, с группами (конечно в сто раз выше и лучше, чем &lt;u&gt;разнообразные группы народа&lt;/u&gt;, довольно бесцветные и бледные, которые Бетховен сделал в конце III-й симфонии, при живописании большого народного собрания), и картинка столь необыкновенная, что в оригинальности, богатстве содержания и разнообразии групп с нею спорят разве только те двигающиеся толпы народа, которые Бетховен сделал в маршах III-й и VII-й симфонии. Но как-бы ни было, и марш из «Ruines d’Athènes» заключает много народной правды. Посмотрите ритм: как его &lt;u&gt;первый&lt;/u&gt; удар меток и верен! Как он тоже живописует восточную, немножко кривляющуюся и подпрыгивающую толпу, а потом в этом ритме и мелодии все идет чем-то шумящим, и во что-то колотящим, без остановки, без устали, — все вместе тоже сильно смахивает на идущее стадо, — как-же иначе и быть восточной толпе? Серов ничего этого не понял, у него внутри не было действительного представления, никакой картины — ему только хотелось наставить &lt;u&gt;восточных интервалов и аккордов&lt;/u&gt; — вот и все. Но аккордами и указанными правилами не сочиняют; надо что-то еще, что делается внутри у художника, иногда бессознательно для него самого (как наприм. у Глинки). Даром что писал и печатал столько статей о художестве, художниках, о содержании, задачах и проч. в искусстве, Серов как-то этого всего вдруг теперь не знает, как-то вдруг забыл. От этого музыка его не может ни для кого порядочного годиться. В ней многое есть, но только главного нет: первоначального вдохновения, невольного бессознательного творчества, фантазии. Это приходится говорить себе на каждом шагу, слушая оперу, а в том числе в марше, про который я теперь принялся было вам рассказывать. Уже один ритм,

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-65---.jpg|222px|center]]

которым открывается этот марш, представляется чем-то педантским, условным, размеренным. В этих симметрических, правильных рамках не уложилось никакого восточного духа:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-66---.jpg|194px|center]]

представляется мне чем-то ужасно школьным. Не выходит тут восточности несмотря ни на раздирательный аккорд

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-67---.jpg|139px|center]]

ни на те штучки, которые следуют дальше, в таком роде:

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-68---.jpg|305px|center]]

и т. д., с какими-то разными уменьшенными интервалами на постоянной педали.

Любопытно мне будет прослушать &lt;u&gt;Юдифь&lt;/u&gt; осенью, когда Вы приедете, и разом все схватите, все запомните. Только Вы очень глубоко ошибаетесь, воображая, что я что-то преувеличиваю, что я Вам неверно передал впечатление, произведенное оперой на публику. Когда будете здесь, лично убедитесь, что я ничего не прибавил, а разве еще не все досказал. Вот Вам между прочим доказательство: Вы знаете, что &lt;u&gt;Алена&lt;/u&gt; вечно нюхает, не всплыл ли кто на русской поверхности. Всплыл, — вот она сейчас кидает на него свои сети и притягивает в свою &lt;u&gt;тоню&lt;/u&gt; — я, мол, стою на высоте века, я со всем наравне иду, у меня перещупывается все, что только есть наилучшего здесь. Вот эта амбициозная дама стала наконец слышать про нового русского гения, да еще столько, что в одно прекрасное утро вдруг, ни с того, ни с сего, и выслала ему 1000 руб. сер.; для того, чтоб он съездил за границу, наградил себя, освежил воображение, и поскорее писал новую гениальную оперу. Натурально за тем последовали представления, свидания, долгие разговоры, изустное &lt;u&gt;изложение истинного взгляда на искусство&lt;/u&gt; и прочие невинные препровождения времени, как было между прочим и с Вагнером. Этот уже один пример достаточно докажет Вам, мал-ли был успех, мало-ли здесь говорили о новой опере и новом авторе. Особливо в этом кружке, где царь и законодатель Рубинштейн. Надо заметить, что все вообще немцы здесь в восхищении. Нет ни одного, который не был бы проникнут до глубины души всем, всем. Даже те, которые из них не совсем симпатизировали Вагнеру, не нашли ничего сказать против Серова, а только таят. Они даже окрестили &lt;u&gt;Юдифь&lt;/u&gt; — принялись говорить и писать, что &lt;u&gt;Юдифь&lt;/u&gt; — «eine echte Repertoir-Oper» (истинная репертуарная опера) опера, какой «не было со времен „Жизнь за царя“, и которая &lt;u&gt;точно также навсегда, на веки веков удержится на нашей сцене&lt;/u&gt;». Это было напечатано. Серов не уехал за границу, потому что уже некогда было: ему понадобилось и здесь-то снова приготавливать ее, и в Москве-то ставить (за границу поедет в другой раз когда-нибудь), но за то он тем паче постарается, чтоб с сентября месяца оправдать предсказание немцев, и установить оперу на незыблемых основаниях на нашей сцене. С Ростиславом у них произошла великая дружба, Серов к нему ходит обедать, чуть не обнимается, и проч., и проч. Кологривов решительно в восторге, и т. д. Я всего этого и не упомянул-бы, но говорю только для того, чтоб Вы знали, что я и с самого первого раза ничего Вам не прибавил и не преувеличил. Итак, ожидайте великих вещей, приготавливайте свои уши слушать chef d’oeuvre. Кюи к сожалению до сих пор не видал. Но виделся в Парголове несколько раз с Аполонтием, который там жил с безалаберной женой: тот тоже в сильном негодовании от оперы. Ломакин очень ею недоволен. &lt;u&gt;Дарго&lt;/u&gt;, разумеется, крепко юлит и на этот раз, впрочем, в каждом слове прав. Впрочем, была и полезная сторона у &lt;u&gt;Юдифи&lt;/u&gt;: она настолько зацепила &lt;u&gt;Дарго&lt;/u&gt;, что заставила его поскорее приняться за оперу (комич.), о которой он так давно все только калякал. Теперь у него уже кое-что и сделано. Осенью собирается пробовать сделанное, со своими инвалидами у себя дома. Посмотрим, с чем-то Вы воротитесь. Я же намерен знакомить Вас нынешний год, после «Что делать», с такими же гениальными вещами, как Беровские прошлогодние, только не о деревьях, животных и планетах, а &lt;u&gt;о людях&lt;/u&gt;. Между тем, знайте, что настоящее письмо писано не столько для того, чтоб высказать Вам то и другое, сколько для того, чтоб поскорей получить от Вас письмо, подобное Вашему из Пятигорска. Я его в первый же день прочитал раза четыре.

{{right|С.}}

«Случилось даже кое-что и напечатать после Вас». В этом году Стасов напечатал целый ряд исследований в «Известиях Археологического общества», а также статьи: «После всемирной выставки», «Три русских концерта» и «Картина Флавицкого „Христианские мученики в Колизее“ — последняя статья появилась в „СПб. Ведомостях“ с подписью лишь двух букв: „В — в.“

Кроме того он напечатал критический разбор сочинения кн. Юсупова о церковной музыке в России, под заголовком „Еще курьез“. Статья эта переведена на немецкий язык и появилась в tNeue Zeitschrift für Musik».

Карл Шуберт — отличный виолончелист и дирижер (1811—1863&quot;.

«Видаясь с Гусиковским» (т. е. с А. С. Гуссаковским) — мы кое-что припоминали сообща и записали… Я очень хорошо знаю, еслиб слышали оперу вы, а я был бы где-нибудь за тридевять земель, то вы написали бы несколько музыкальных строк слово в слово и буква в букву&quot;… Ср. с тем, что говорится о феноменальной музыкальной памяти Балакирева в комм. к п. № 88.

Вторую часть письма, являющуюся разбором «Юдифи», очень интересно сопоставить с письмом Мусоргского к Балакиреву о том же; это письмо недавно было принесено нами в дар Гос. Публ. биб. и теперь присоединено к уже ранее поступившим туда через Д. В. Стасова и С. М. Ляпунова письмам Мусоргского.

Алена — вел. кн. Елена Павловна. То, что здесь Стасов говорит о ее «притягивании к себе всего», что только выплывает на поверхность русской жизни: «я, мол, стою на высоте века, я со всем наравне иду, у меня перещупывается все, что только есть наилучшего здесь»… — ср. с тем, что говорит о Елене Павловне по этому поводу гр. Александра Андреевна Толстая в одном из своих писем ко Льву Толстому (см. «Переписка Л. Н. Толстого с гр. А. А. Толстой». Спб., 1911, изд. Толстовского общества, стр. 119, 121).

Кюи — Цезарь Антонович Кюи.

Аполонтий — А. С. Гуссаковский.

Гавр. Якимович Ломакин — см. комм. к п. № 5.

Дарго — А. С. Даргомыжский. «Была и полезная сторона у Юдифи: она настолько зацепила Дарго, что заставила его поскорее приняться за оперу… Осенью собирается пробовать сделанное со своими инвалидами». Об «инвалидах» или «инвалидной команде» Даргомыжского см. комм. к п. № 29.

«Я намерен знакомить Вас с такими же хорошими вещами, как Беровские прошлогодние», т. е. как статьи академика Бера, которые Стасов читал и переволил Балакиреву в предшествующую зиму. См. пп. №№ 117, 138 и комм. к ним.

==== 140. ====

{{right|(8 октября 1863 г.).}}

Людмила Ив., приглашает Вас и меня к себе в ложу на &lt;u&gt;Юдифь&lt;/u&gt;, которая идет в &lt;u&gt;Воскресенье&lt;/u&gt;. У меня такое нетерпение ее слышать, что я буду очень огорчен, если Вы, по свойственному Вам педантству, откажетесь от театра по причине Воскресенья. Дайте мне поскорее ответ и Людм. Ив. также.

Без Вас мне не хотелось бы идти на &lt;u&gt;Юдифь&lt;/u&gt;.

{{right|М. Балакирев.}}

Чтобы дать Вам понятие об Грузинских буквах, подпишусь еще раз по-грузински.

[[File:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-69---.jpg|172x52px|right]]

Дата написана В. В. Стасовым.

Это воскресенье приходилось на 13 октябри 186] г.

«Если Вы, по свойственному Вам педантству, откажетесь по причине воскресенья» — В. В. Стасов неизменно проводил вечера воскресенья дома, среди родных и друзей, как это завелось еще при жизни его отца, и всегда отказывался куда-нибудь идти в этот печер. См. п. Балакирева № 47 и комм. к нему

==== 141. ====

{{right|[Пятница 11 окт. 63 г.].}}

Милий, &lt;u&gt;я не буду&lt;/u&gt; и по многим причинам: во-первых, потому что я «педант» на заколдованные Воскресенья; во-вторых, потому что терпеть не могу ходить по чужим ложам, но в-третьих, и это главное, потому что я совсем болен, головой, спиной и поносом. Последний меня столько доезжает всю эту неделю, что лишь по крайней нужде отлучаюсь до библиотеки, или до II Отделения: оба места близки. Кажется несносная боль и голове и нервное раздражение не оставят меня на зиму. Я мало на них радуюсь, но на этот раз доволен, что они дают мне возможность отказаться от того, что мне неприятно. Конечно, я &lt;u&gt;очень&lt;/u&gt; хотел бы слушать Юдифь с Вами, но это не уйдет. Людмиле напишу сегодня же, и разумеется &lt;u&gt;только&lt;/u&gt; про болезнь. До свиданья.

{{right|В. С.}}

Третьего дня видел я Кюи с женой в театре, и думал, что вот всякую минуту со мной что-нибудь случится. Мы сговорились с Кюи как-нибудь на будущей неделе нам всем вместе сойтись и потолковать. Авось я починюсь до тех пор приличным образом.

«Во-первых, потому что я педант» — см. комм. к предыдущему письму.

«Людмиле напишу» — т. е. Л. Ив. Шестаковой, приглашавшей Стасова и Балакирева к себе в ложу на представление «Юдифи».

«Видел я Кюи с женой» — Цезаря Антоновича и Мальвину Рафаиловну Кюи.

==== 142. ====

{{right|Пятн. 11 Окт. 63 г.}}

Людмила Ивановна, тысячу раз благодарю Вас за приглашение на &lt;u&gt;Юдифь&lt;/u&gt;, но кажется мне навряд ли придется им воспользоваться, как бы я ни желал слушать Серовскую оперу вместе с Милием. Я всю эту неделю сильно бедствую головой, поясницей и чем-то в роде холеры, даже принимаю кое-что. Вы легко поверите, Людмила Ивановна, что мне предосадно, однако нечего, кажется, делать. Впрочем, если поправлюсь, авось попаду к Вам в ложу и лично поблагодарю Вас за память и доброе намерение. До свиданья.

{{right|В. С.}}

На обороте этого письма рукою Л. И. Шестаковой:

Я тоже не очень здорова, Милий Алексеевич, и потому отлагаю поездку в театр до следующей недели. В Воскресенье я получу расписание, и, ежели не увижу Вас в понедельник, тогда сообщу Вам, что и как. Уведомьте Баха. Каждый раз, когда он делается болен, я боюсь за него.

{{right|Преданная Вам&lt;br&gt;
Люд. Шестакова.}}

11 Окт.

См. предыдущее письмо и комм. к нему.

«Уведомьте Баха» — т. е. В. В. Стасова. Ср. с комм. к п. № 2.

==== 143. ====

{{right|Вторник, 22 Окт. 63.}}

Милий, я завтра лучше не пойду в &lt;u&gt;Юдифь&lt;/u&gt;. Вечером мне особенно вредно выходить, сыро и холодно. &lt;u&gt;Юдифь&lt;/u&gt; верно дадут и на будущей неделе, и верно вы не ограничитесь &lt;u&gt;одним разом&lt;/u&gt; видеть эту чудесную вещь.

{{right|В. С.}}

См. письма №№ 140, 141 и 142 и комм. к ним.

«Эту чудесную вещь» — конечно, это прилагательное надо понимать в ироническом смысле.

==== 144. ====

{{right|Суббота, 9 Ноября [63].}}

Надеюсь, милый Бах, что Вы завтра пожалуете ко мне откушать. Тем более, что утром я буду очень занят уроками и не могу с Вами свидеться. Обедать будем нарочно пораньше, чтобы Вы могли попасть домой пораньше. Если придете в 4 часа, то немедленно сядем за стол, впрочем буду Вас ждать до 5-ти. Принесите что-нибудь почитать. У меня кроме Вас и Кюи никого не будет, может быть Мусоргский зайдет и произведет для Вас новый мой романс «&lt;u&gt;Не пой, красавица при мне…&lt;/u&gt;», который мне нравится, надеюсь и Вам понравится.

Жду Вас.

{{right|М. Балакирев.}}

10-го ноября был день именин Балакирева.

«Обедать будем пораньше, чтобы Вы могли попасть пораньше», т. е. чтобы воскресный вечер Стасов мог провести дома. Ср. комм. к пп. No № 47, 140 и 141.

«Мусоргский произведет для Вас мой новый романс», т. е. что Мусоргский споет этот новый романс Балакирева, как он и в те годы и позднее постоянно исполнял романсы и вокальные номера из опер своих товарищей — композиторов (см. об этом напр. в нашей статье «Из детских воспоминаний о великих людях: Мусоргский» «Муз. современник», 1917 г., № 5).

«Не пой, красавица, при мне ты песен Грузии печальной» — романс Балакирева на слова Пушкина, был издан Стелловским в 1863 г.

==== 145. ====

{{right|Понедельник, 2 Декабря 63.}}

Милий, мне хочется, чтоб Вы знали, что непонапрасну согласились вчера сделать по моему, и играть с нами в 8 рук. Я конечно всегда благодарен Вам до бесконечности за всякую уступку и удовольствие, я тоже конечно всегда ужасно рад играть с вами вместе что-нибудь &lt;u&gt;из настоящей&lt;/u&gt; музыки, но вчера было еще особенное дело. Последние дни я все был особенно настроен разными хорошими вещами; надо было, чтоб вчера еще и это удовольствие, и то крепкое сотрясение, которое может иной раз произвести конец Шуберта, — чтоб зажглось и решилось у меня вчера внутри одно бог знает какое важное для меня дело. Сегодня я полночи не проспал, кончал то, что у меня началось вчера еще вечером, и теперь я остановился. Это все с моей 9-й симфонией, с той картиной, о которой я начал думать с 12 или 13 лет, и которая конечно будет единственным делом моей жизни. Вчера у меня то важное сделалось, что в эту большую картину мира, всех времен и всех народов — я вдвину еще и музыку, я теперь решился, вчера я вдруг увидал, во время Шуберта, что это и необходимо и возможно. Если Вы у меня находили иной раз что-нибудь хорошим, если Вы нашли какой-нибудь талант в моих страницах о Хрустальном Дворце, то все это только приготовление, только проба пера и пробные аккорды к тому, что я сделаю. Одно скажу, что никто еще того никогда ни писал в Европе, что у меня будет сказано. Все будет ново, — потому что если и известны или подуманы были иные части, то никогда еще не бывали в такой &lt;u&gt;одной картине&lt;/u&gt;, какую я задумал и сделаю. И, когда меня уже быть может не будет, Вы принуждены будете сказать, что был у &lt;u&gt;Вас товарищ&lt;/u&gt;, который не даром родился. Один у меня будет ребенок, но львенок.

{{right|До свиданья В. С.}}

Вчерашнего дня не забуду.

«Вы не понапрасну согласились вчера.... играть с нами в 8 рук». Ср. с тем, что Балакирев говорит в п. № 138 о том, как ему противно и мучительно играть при посторонних, при публике, даже дирижировать тяжко пред непонимающей, аудиторией, а «вчера», т. е. в воскресенье, 1 декабря, очевидно, у Стасовых вечером он играл при гостях.

«То крепкое потрясение, которое может иной раз произвести конец Шуберта» — т. е. сильное впечатление от финала C-dur'-ной симфонии Шуберта, которую часто играли у В. В. и Д. В. Стасовых в 8 рук и в те годы и гораздо позднее.

«…Это с моей 9-й симфонией, с картиной, о которой я начал думать с 12 или 13 лет и которая конечно будет единственным делом моей жизни…» Стасов говорит тут о той книге, над которой он потом работал втеченне слишком 40 лет, считая действительно важнейшим своим делом, но так и не напечатал. Книга эта должна была называться «Разгром», в ней Стасов хотел произвести критический анализ произведений искусства с древнейших времен, как несправедливо почитаемых за «великие», так и несправедтиво не оцененных, говорить об отношении к произведениям искусства и творцам со стороны критики и публики, и об отношении к своему искусству, его задачам, со стороны этих творцов-художников. Книга эта и должна была распадаться на 3 части: художники, публика, критика искусства. О ряде шагов к осуществление этой поставленной себе определенной цели (намерение читать курс лекций в Академии художеств в 1856 г., цикл публичных лекции в 1871 г) и наконец о части этого труда, уже законченной им, написанной и переписанной в конце 90-х и начале 900-х годов, сообщенной им Л. Толстому и заслужившей внимание, одобрение и сочувствие со стороны великого писателя, — нами рассказано во 2-м выпуске нашей книги «Владимир Стасов», стр. 638—646.

==== 146. ====

{{right|Вторник. 17 декабря [63 г.].}}

Милий, я кажется довольно аккуратно (для немецких мастеровых) исполнил долг корректора, и я надеюсь, что Вы будете довольны. Только мне кажется, что на последней странице слово &lt;u&gt;«замедляя»&lt;/u&gt; должно быть постановлено не у тянутых аккордов, а у кларнета и у арфы, так как движение есть тут только у них. Потом, замечу Вам, что Вы немного непоследовательны: пишете в одном месте &lt;u&gt;«замедляя»&lt;/u&gt;, а в другом (наприм. стран. 8) &lt;u&gt;«morendо»&lt;/u&gt;. Но ведь это одно и то же! Я бы поставил &lt;u&gt;везде&lt;/u&gt; русские названия, наприм. уничтожил бы &lt;u&gt;perdendosi&lt;/u&gt; (&lt;u&gt;«теряясь»&lt;/u&gt;, или &lt;u&gt;«ослабляя»&lt;/u&gt;), &lt;u&gt;divisi&lt;/u&gt; («разделенные»), &lt;u&gt;arco&lt;/u&gt; («смычком»), &lt;u&gt;pizzicato&lt;/u&gt; («на щипок» или «щипком») и т. д. Надо быть последовательным.

На стр. 60-й я зачеркнул вопросный знак, поставленный у скрипок немецким корректором. В 4-х ручном заглавии написал все замечания, кроме перемены некоторых шрифтов: это уже слишком хлопотливо.

Наконец, так как Иван не был у нас в Воскресенье, по болезни, то я ездил к нему вчера, и застал его за рисунком Вашим. Он хорош (т. е. не Иван, а рисунок), только иные подробности мне не нравятся, й я остановил Ивана, а вам посылаю его черновой набросок — что Вы скажете? Иван вдруг придумал (?11!) сделать какого-то &lt;u&gt;волшебника&lt;/u&gt; (!!) Финна, или иного, показывающего русским мужичкам в &lt;u&gt;волшебном фонаре&lt;/u&gt; (!!) картины России. Это &lt;u&gt;преглупо&lt;/u&gt;, потому что тут выходило бы, что Вы во-первых, волшебник, а во-вторых, чухонец. Навряд-ли Вы на это будет согласны, — и я тоже. Потом, совершенная неправда, что Ваша увертюра писана для мужичков. В-третьих, волшебный фонарь показывают только по &lt;u&gt;ночам, в темноте&lt;/u&gt;, а никакой ночи у Вас не было в голове. В-четвертых, всякую &lt;u&gt;человеческую фигуру&lt;/u&gt; немилосердно изуродовали бы немецкие граверы, натурально мастеровые, а не художники, когда речь идет о &lt;u&gt;заглавном листе&lt;/u&gt;. Итак, все вместе не годится, и мы это переменим, но остальное кажется хорошее. Налево будет картинка — &lt;u&gt;«первобытная Россия»&lt;/u&gt; — земледелец и деревня. Потом &lt;u&gt;«средняя Россия»&lt;/u&gt; — Москва — или удельный княжеский город, и наконец — в конце уходящей вглубь перспективы — «новое время»: какой то город, бегущий поезд жел. дороги, электрич. телеграфы, новые здания какие нибудь (только разумеется не Сенат и не Адмиралтейство). Что Вы скажете? Или не хотите всего этого? По бокам — налево ели и дубы, направо государств, знамя (только я что-то последним не доволен), и разные, научные и художеств, современные предметы.

Если Вам время есть, зайдите переговорить сегодня днем, я от 5 до 7 буду дома, если нет, то пришлите ответ ужо вечером, или завтра до 10 часов утра. И во всяком случае возвратите Иванов &lt;u&gt;черновой листок&lt;/u&gt;. Он ему нужен, потому что там писана его архитектурная какая-то смета. До свиданья, до Пятницы.

{{right|Ваш В. С.}}

В этом письме речь идет об увертюре Балакирева «Тысяча лет» (впоследствии переименнованной в «Русь» при издании ее у Циммермана), о корректуре ее и о заглавном листе, нарисованном Ив. Ив. Горностаевым (о нем см. комм. к п. №№ 25, 57).

==== 147. ====

{{right|[20 декабря 1863. Пятница.]}}

Милый Бах! Приходите ко мне завтра откушать. Завтра 21 Декабря, т. е. день рожденья, я на такие дни дарю себя новыми романсами и удовольствием провести время с Вами, говоря словами Людмилы Ивановны, я &lt;u&gt;«истинно буду благодарен Вам»&lt;/u&gt;, если пожалуете. Ждать буду до 5-ти часов.

{{right|Весь Ваш&lt;br&gt;
М. Балакирев.}}

20 Декабря

Пятница 1863 г.

«Я на этот день дарю себя романсом» — в этом 1863 г. Балакирев «подарил себя» романсами: «Слышу ли голос твой» на слова Лермонтова, посвященный Л. И. Кармалиной, и «Грузинская песня», на слова Пушкина, а также, вероятно, «Песня старика», на слова Кольцова, посв. Ю. П. Арсеньеву, и «Сон» на слова Гейне, посв. Вас. Вас. Захарьину.

==== 148. ====

{{right|29 Дек. 1863 г.}}

Я говорил с Боборыкиным насчет Вашей статьи, он говорит, что ему невозможно миновать своего цензора, но уверен, что статья будет пропущена, потому что его цензор несравненно снисходительнее всех прочих. Пришлите к нему статью Вашу поскорее, скоро выходит декабрьская книжка. Редакция &lt;u&gt;«Библиот. для чтения»&lt;/u&gt; близ Вас, в Итальянской, близ Шестилавочной, дом &lt;u&gt;Салтыковой&lt;/u&gt;, в квартире Боборыкина.

В прошлое Воскрес, я был нездоров, едва-ли и теперь буду, ибо горло сильно болит, чему я отчасти рад, ибо сижу дома и с успехом оркеструю свою новую Увертюру.

{{right|М. Балакирев.}}

Петр Дмитр. Боборыкин в это время — с 1863 по 1865 г. был сначала редактором, а потом издателем-редактором «Библиотеки для чтения». Статья Стасова, о которой Балакирев упоминает, была статья «Академическая выставка 1863 года». Она появилась во 2-м No «Библиотеки для чтения» 1864 г.

«Оркестровую свою новую увертюру», т. е. увертюру «Тысяча лет».

==== 149. ====

{{right|Понедельник 29 января 1864 г.}}

Людмила Ивановна очень желает, чтобы Вы и я отобедали у нее в понедельник 3-го февр. и провели-бы вечер. Мне бы тоже это было приятно. Можно было бы прочитать что-нибудь, что у Вас совершенно невозможно. Дайте ей ответ. Мне не отвечайте, ибо я на этой неделе зайду к Вам, как только поправлюсь.

{{right|М. Балакирев.}}

Людмила Ивановна Шестакова, очевидно, желала, чтобы 3 с февраля, день смерти М. И. Глинки, у нее провели вечер самые близкие ей и самые преданные памяти Глинки люди — Балакирев и Стасов.

==== 150. ====

{{right|Пятница, 14 февр. 1864 г.}}

Надя поручает мне сказать Вам, Милий, следующее: она только что получила записку от Марьи Васильевны Трубниковой (которой адрес: на &lt;u&gt;Конногвард. бульваре, д. Мельникова&lt;/u&gt;, там где редакция &lt;u&gt;Биржевых Ведомостей&lt;/u&gt;), которая просит, чтобы Вы прислали к ней &lt;u&gt;сегодня же&lt;/u&gt; Карла Христиан. Эдиета: у них открылось хорошее место в конторе, и времени терять нельзя. Если он этого места не желает, или не пойдет туда сегодня, то &lt;u&gt;Трубникова&lt;/u&gt; просит уведомить ее о том &lt;u&gt;сегодня-же&lt;/u&gt;.

{{right|В. С.}}

Вчера я видел новый &lt;u&gt;Соврем.&lt;/u&gt;[енник], в котором есть кажется хорошие вещи: я же подумал про Вас при этом. Там переведено несколько &lt;u&gt;еврейских мелодий&lt;/u&gt; Байрона, и я уверен, что если не все, то многие подойдут Вам текстами для романсов.

Надя — Надежда Васильевна Стасова (1822—1895).

Мария Васильевна Трубникова, рожденная Ивашева, дочь декабриста В. П. Ивашева, была очень дружна с Над. Вас. Стасовой, вместе с ней была организаторшей и участницей многих общественных предприятий и начинаний: женской издательской и переводческой артели — или «Издательского общества», Высших женских курсов (сначала «Аларчинских», потом «Владимирских» и наконец «Бестужевских»), работала с ней в «Обществе дешевых квартир», в воскресных школах и т. д. Муж ее Константин Васильевич Трубников издавал тогда «Биржевые ведомости».

Карл Христианович Эдиэт, муж хозяйки Балакирева, о которой много раз уже упоминалось в предыдущих письмах.

«Я видел новый» Современник (т. е. январскую книжку «Современника» 1864 г.). В ней были напечатаны «Еврейские мелодии» Байрона, в переводе Гербеля.

Балакирев написал на слова «Еврейской мелодии» Байрона, переведенной Лермонтовым, свой романс «Душа моя мрачна», а гербелевские переводы его видимо не вдохновляли к сочинению.

==== 151. ====

{{right|21 февр. Пятница, 1864 г.}}

Вчера я слышал Клару Шуман, я против ожидания от нее &lt;u&gt;в восторге&lt;/u&gt;, несмотря на то, что был предубежден сильно. Не даром Мендельсон и Лист посвящали ей разные вещи, не даром Шуман женился на ней, это 1-я настоящая фортепьянистка, которую я слышу. Рубинштейн может играть только Турецкий Марш, Sommemachtstraum-Марш и разную свою дребедень, а в исполнении Концертов Бетховена никогда не удовлетворяет меня. Очень сожалею, что не могу Вам побольше написать, голова у меня ужасно болит. Вообще я очень нездоров.

{{right|М. Балакирев.}}

Рукою В. В. Стасова на письме приписано: «Это говорится по поводу концерта A-moll Шумана, игранного в концерте РМО Кларою Шуман».

Клара Шуман, рожд. Внк, знаменитая пианистка, жена Роберта Шумана, была в России дважды: с мужем — в 1844 г. и одна — в сезон 1863/64 года по приглашению РМО, в концертах и квартетных собраниях которого выступала: 20 февраля — на 8-м симфоническом концерте этого сезона исполняла А-то1Гный концерт Роберта Шумана и на трех квартетных утрах — 23, 27 и 29 февраля: на первом (в программе были еще C-dur’ный квартет Моцарта и квартет Es-dur Шумана) она сыграла сонату D-moll, opus 31, Бетховена, этюд Des-dur Шопена и «Traumeswirren» и «Des Abends» Шумана; на втором утре (в программе: Trio В-dur Бетховена и квартет A-mоll Шуберта) она исполнила «Симфонические этюды» Шумана, «Сарабанду» и «Гавот» Баха, ноктюрн С-moll и скерцо H—moll Шопена; на третьем утре (в программе: квартет Es-dur Шумана, в котором она исполнила ф-п. партию, и квартет В-dur Гайдна) она сыграла «Вариации» (opus 30) Бетховена и «Карнавал» Шумана. Кроме того, она дала и собственные свои концерты: 10 марта в Большом театре (А. Г. Рубинштейн дирижировал увертюрами: «Мессинская невеста» Шумана и «Кориолан» Бетховена, а г-жа Прохорова исполнила арию из «Фауста» Шпора и из «Руслана и Людмилы»); в этом концерте Клара Шуман сыграла концерт Es-dur Бетховена, &quot;Rondo Capriccios оэ Мендельсона, «Concertstück» Вебера и три пьесы Шумана: «Романс» из opus’a 31, «Schlummerlied» (opus 124) и «Traumes wirren». А на своем музыкальном утре 29 марта в зале Бенардаки она исполнила с Пиккелем и Давыдовым трио D-moll Шумана, с Антоном Рубинштейном «Andante et Variations» для 2-х фортепиано Шумана и одна: «Tempo di ballo» Скарлатти, «Zur Guitarre» Гиллера, «Impromptu Cls-moll» Шопена и «Карнавал» Шумана. Кроме упомянутых артистов, в этом последнем концерте участвовала еще и г-жа Ниссен-Саломав, исполнившая романсы «Erstarrung» и «Die Post» из «Winterreise» Шуберта и «Schöne Wiege meiner Leiden», «Der Nussbaum» и «Widmung» Шумана.

==== 152. ====

{{right|Четверг, 12 марта [1864 г.].}}

Ну-с, Милий, был я вчера в концерте у Ивана Билова (славянофилы должны мне дать премию за этот перевод, — Бороздин тоже). Мемелю передал все ваши слова, при чем он секретно мигал страшными бровями своими, а также жал мои руки в своих контрабасных лапах; потом тоже сидел все время рядом с Кюи, который нестерпимо бедствовал от вашего отсутствия, потому что получил утром на репетиции страшную порцию любезностей со стороны Музыкального общества и, кажется, хотел поделиться половиною груза с вами, — а за недостатком Вас, ужаснейшим образом беспокоил мои плечи и руки своими эполетами, — одним словом вчера вечером было много любопытного и назидательного, но, что касается до самого дела, то я конечно не меньше Мемеля и Кюи жалел, что Вас с нами нет. Вы бы еще что-нибудь прибавили к нашим ругательствам, к нашей злобе и досаде (разумеется, речь идет только о Кюи и мне). Представьте себе, что это такое этот Иван Билов! Я не видывал еще никого антипатичнее этой скотины. Это по нахальству и неприятности — Контский в кубе!!! Его музыка, его игра точь в точь он сам: сухо, противно, деревянно, бездушно, нахально — и больше ничего. Начиная с того, что он тоже вывесил свои &lt;u&gt;ордэны&lt;/u&gt;.

Под именем Ивана Билова надо, конечно, подразумевать Ганса фон Вюлова, который в 1864 г. приезжал в Россию и выступал в концертах Филармонического общества и РМО (20 и 23 марта 1864 г.), а перед тем и в собственном своем концерте. Почему Стасов так отрицательно отнесен к его игре, совершенно непонятно. Хотя Бюлов играл иногда действительно несколько суховато, но во всяком случае (мы имели возможность слушать его в 1885 г. в Гельсингфорсе и в следующем году в Петербурге) его игра отличалась высокою музыкальностью, строгим стилем и блестящей техникой.

«Начиная с того, что он то же вывесил все свои ордэны» — намек на то, что Бюлов, как и Антон Контский (это он так произносил слово ордена) носил на отвороте фрака ряд маленьких орденов, пожалованных ему разными королями и герцогами, при дворах которых он играл.

==== 153. ====

{{right|20 Марта, Пятн. 1864 г.}}

Милий, завтра у Митя — Шуманша, и сама объявила, что хочет весь вечер играть (что без этого не может провести ни одного дня), только бы ей дали поспать часа 2 после обеда. Значит, она встанет в 8-м часу. Митя и просит Вас, если Вам только угодно, быть у него вместе с нами, чтоб послушать хороших вещей (которых пожалуй в другой раз не услышите). Неужели у Вас не окажется ни охоты, ни времени каких-нибудь двух-трех часов? Казалось-бы, странно! Авось увидимся, значит.

{{right|Ваш В. С.}}

Заимствуем из «Воспоминаний» Д. В. Стасова — «Клара Шуман в России», напечатанных в «Музыкальной летописи» 1922 г., № 1, подробности о знакомстве его с знаменитой пианисткой и о ее втором приезде в Россию.

«Второй раз Клара Шуман посетила Россию (Ригу, Петербург и Москву)… зимою в сезон 1863-64 года… Я познакомился с нею, когда был за гранцей, летом 1859 г., а именно в Лондоне. Одновременно со мною был там и Антон Григорьевич Рубинштейн, с которым мы весною этого года выработали и представили на разрешение устав будущего РМО, открывшегося уже после нашего возвращения, осенью 1859 г., также там был общий наш с Рубинштейном приятель — знаменитый скрипач Генрих Венявский. В это самое время была в Лондоне и Клара Шуман, тогда уже вдова, т. к. Роберт Шуман умер в 1856 году, и Иоахим, и певец Штокгаузен. Рубинштейн уже был с нею знаком. По его совету и я с ней познакомился; был с визитом и потом был у ней несколько раз и один и с Рубинштейном, и с Венявским, и с Иоахимом, познакомился и с Штокгаузсном»…

Из записных дорожных книжек Д. В. Стасова и из писем его к братьям и В. В. Стасова к нему видно, что Дм. Вас. явился к ней без всяких рекомендаций и представлений, просто и прямо сознавшись, что желал познакомиться с ней и узнать ее мнение о только что прочитанных им (в дороге) книгах о Роберте Шумане (биографии Василевского и книжке Ларенсена) и поговорить с нею о ее гениальном скончавшемся муже и порасспросить об оставшихся в рукописи его произведениях и неизданных вещах Франца Шуберта, т. к. знал, как Роберт Шуман горячо любил и заботился об издании его ненапечатанных произведений.

Клара Шуман настолько сразу оценила такое отношение молодого русского дилетанта к ее покойному мужу и его творчеству и к Шуберту, что пригласила Д. В. бывать у нес, обещая играть ему вещи Шумана, и для первого начала прийти в тот же вечер. И действительно, в этот же вечер она сыграла ему с Иоахимом обе сонаты Шумана со скрипкой. А до того, в самый день приезда своего в Лондон, Д. В. Стасов уже слышал ''et'' в концерте в Hannover Square Rooms, где она, по его словам, «превосходно сыграла» G-dur’ный концерт Бетховена (дирижировал Бенедикт), и. другой раз — в St-James Hall, где она выступила вместе с Иоахимом причем, Стасов отмечает, что «отличительными качествами ее игры была величайшая простота, чистота и задушевность». «С Кларой Шуман, — продолжает Д. В. Стасов, — мы как-то сразу подружились, и, уезжая из Лондона, я очень уговаривал ее вновь приехать концертировать в Россию и выступить в собраниях нового нашего общества, и она обещала исполнить эту просьбу».

«…И вот в концертный сезон 1863,64 года Клара Шуман исполнила свое обещание… Приехала она со своей старшей дочерью Луизой и во все время своего пребывания в Петербурге пользовалась гостеприимством в. к. Елены Павловны, давшей ей помещение в своем Михайловском дворце… В конце сезона Клара Шуман простудилась, захворала, не выходила из дому, и я навестил ее с Полиной Степановной (жена Д. В. Стасова). Раньше я бывал у нее один. Мы застали ее за ранним обедом, принесенным ей, причем она жаловалась на menu этого обеда: „Immer diese Nudeln, ich mag sie gar nicht“ (Вечно эта лапша (макароны). Я вовсе ее не люблю!) Поправившись, она была у нас несколько раз и обедала и проводила вечера. Первый раз, 21 марта, не долго оставалась, т. к. не совсем еще поправилась — к этому разу относится ее первое письмо. [Ее письма к Д. В. Стасову тоже были напечатаны нами в „Муз. летописи“]. А во второй раз, 24 марта, выспавшись после обеда у Полины на кровати в нашей спальной, потом много играла и оставалась, весь вечер .... Во время этого пребывания Клары Шуман в Петербурге мои отношения с ней стали уже совсем дружеские и так же дружески она относилась и к Полине Степановне. Это видно и из того, что я сейчас сказал, и из ее письма из Москвы, куда она уехала в посту, и по возвращении откуда сначала собиралась дать еще концерт в Петербурге. Однако, вернувшись в Петербург в конце весны, она пробыла лишь самое короткое время и уже не дала концерта, т. к. время для этого было слишком позднее»..

Клара Шуман подарила Д. В. Стасову на память автограф «Humoreske» Роберта Шумана со своим автографом, свой портрет и написанную ее рукой предполагаемую программу музыкального утра 29 марта (см. выше комм. к. п. № 151) — к счастью, нами списанную, ибо все эти драгоценные документы в 1913 г. были нами даны А. Л. Волынскому для снятия с них фотографий и fac-similé для помещения «Воспоминаний» Д. В. Стасова в затеянном им журнале — и бесследно исчезли. Никакие розыски наши не помогли нам даже узнать, куда А. Л. Волынский их передал.

==== 154. ====

{{right|20 Марта 1864 г.}}

Посылаю Вам обещанные мною Oeuvres complètes и уведомляю Вас, что 1-я репетиция моей новой вещи будет происходить во вторник накануне, Благовещенья в 11 часов в Дворянской зале, мне бы хотелось, чтобы Вы ни одной не пропустили. Там потом поговорим вместе; несмотря на недавнюю нашу руготню, я в настоящее время отношусь в Вам нежно, мягко, сиречь любовно и елейно. На будущее время нам нужно принять меры, чтобы повторения подобных сцен у нас не было. Дело в том, что оба мы сильно испакостились здоровьем, стали раздражительны, нервны, и при нечаянном даже прикосновении к нашим больным местам издаем вой и рев. Одним из таких больных пунктов оказался у Вас рояль Натальи Ивановны, а у меня школа, которая в настоящее время так мне стала ненавистна и противна, что я кажется после концерта окончательно уйду из нее (говорю «кажется» только по своей обычной осторожности, в сущности я твердо решил оттуда уйти, и не делаю этого теперь только, чтобы не расстроить ни концерта, ни Ломакина). Это секрет. При сем прошу Вас передать Комитету Шекспировскому, что так как я никаких сведений от них не имею и не знаю, чем они решили, то во всяком случае принужден отказаться от чести, которую они может быть предложили бы мне. Теперь всего 2 недели осталось до юбилея Шекспира, а в такой короткий срок я не могу успеть что-нибудь приготовить. Это только в такой Африке, как Россия, может случиться подобная вещь. Предстоит юбилей Шекспира и все хлопоты и устройства этого торжества начинают только за 3 недели, и за 2 недели до рокового дня еще не знают, какая будет программа торжества. Это просто Абиссиния, и я даже не хочу участвовать в таком торжестве, это будет (я уверен) поругание Шекспира, но для того подлого дела Рубинштейн слишком хорош, лучше бы им взять К. Лядова. Да и чего можно ждать от таких маркизов как Тургенев (которого теперь верно настрачивает Виардиха, как и что надобно производить в шекспировский юбилей) и такой как Майков.

При сем не могу скрыть, что мне очень грустно лишиться случая, может быть единственного, получить от Вас дирижерскую палочку.

{{right|М. Балакирев.}}

Концерт, на репетицию которого Балакирев звал Стасова и на котором должна была исполняться его новая вещь, это был концерт в пользу Музыкальной Бесплатной школы 6 апреля 1864 г., а «новой вещью» Балакирева была его увертюра «Тысяча лет», исполнявшаяся в этом концерте в 1-й раз.

«Несмотря на нашу руготню, я в настоящее время отношусь к Вам нежно, мягко, сиречь любовно и еле й н о» видимо, как и в 1862 г. между друзьями произошел какой-то резкий спор; оба были неуступчивы и тверды в своих мнениях, оба часто резки в выражении этих мнений, оба темпераментны и горячи. Но пока они не переменились в основных своих взглядах, такие стычки проходили благополучно, а со стороны Балакирева мы видим уже во второй раз чрезвычайную мягкость и желание в объяснение этой стычки привести самые благожелательные доводы и объяснить ее только одним — всему, мол, виною наши нервы, болезнь. Это и было, разумеется, справедливо. Но мало-по-малу наступили такие времена, когда такие объяснения уже не помогли и когда непреклонность и того и другого в отстаивании своих мнении привела их к расхождению и даже к некоторой враждебности, а потом совсем развела в разные стороны и затушила огонь прежней дружбы.

300-летний юбилей со дня рождения Шекспира приходился на апрель 1864 г. Несмотря на негодование Балакирева по случаю того, что устроители юбилейного концерта так поздно принялись за его устроение и подготовку, Балакирев участвовал в нем. На этом концерте была исполнена увертюра, антракты и шествие из музыки к «Лиру». Программа этого торжественного собрания была такова:

&lt;center&gt;Апреля, 23-го, в Четверг&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;В ЗАЛЕ РУССКОГО КУПЕЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;''ДЛЯ ВЗАИМНОГО ВСПОМОЖЕНИЯ''&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;''(в ломе Кононова, бывшем Руадзе),''&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;дан будет&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;ОБЩЕСТВОМ&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;''для пособия нуждающимся литераторам и ученым''&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;ЛИТЕРАТУРНО-МУЗЫКАЛЬНЫЙ&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;''вечер,''&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;''в память трехсот-летней годовщины''&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;''рождения ШЕКСПИРА.''&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;ПРОГРАММА ВЕЧЕРА:&lt;/center&gt;

1) Увертюра к трагедии Шекспира «Юлий Цезарь» — Шумана&lt;br&gt;
2) Речь по поводу юбилея Шекспира&lt;br&gt;
3) Скерцо «Царица Маб», из симфонии «Ромео и Юлия» — Берлиоза&lt;br&gt;
4) Шекспир на Руси, статья — А. Д. Галахова&lt;br&gt;
5) Шекспир, стихотворение — А. Н. Майкова

&lt;center&gt;6) Увертюра и антракты к трагедии «Король Лир» — М. А. Балакирева&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;а) Увертюра.&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;б) Антракт ко 2-му действию: дочери Лира: Регана и Гонерилья.&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;в) Антракт к 3-му дейст. Степь. Лир и шут. Буря.&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;г) Антракт к 4-му дейст. (на старинную английскую тему). Пробуждение Лира. Корделия утешает его.&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;д) Антракт к 5-му дейст. Сражение. Смерть и апофеоз Лира.&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;7) Сцены из трагедии Шекспира: «Король Джон». Не напечатанный перевод покойного — А. В. Дружинина&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;8) Стихотворение Я. П. Полонского «К Шекспиру».&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;9) Марш к пьесе Шекспира «Сон в летнюю ночь» — Мендельсона.&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Оркестром будет управлять М. А. БАЛАКИРЕВ.&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;НАЧАЛО в {{дробь|7|1|2}} часов.&lt;/center&gt;

Афиша эта сохранилась в архиве Д. В. Стасова.

Намерения своего уйти из Бесплатной школы Балакирев, разумеется, не привел в исполнение, т. к. хотя и говорит тут, что она ему «ненавистна и противна», но на самом деле он горячо ее любил, положил на ее процветание все свои силы, и верно лишь какая-нибудь случайная причина временно возбудила его недовольство против нес. Вскоре управление делами школы перешло в руки совета из лиц. принимавших близкое участие в судьбах школы. Гавр. Як. Ломакин не захотел продолжать директорствовать при этих условиях, м Балакирев еще ровно 10 лет (до 1874 г.) оставался главою школы.

==== 155. ====

Владимиру Васильевичу Стасову.

Моховая, дом Мелиховой.

{{right|3-го Мая (1864, Воскресение) 1 ч. ночи.}}

У меня сегодня вечером случайно был Аполонтий. Он мне был необыкновенно приятен. Я увидел, что очень люблю его, и что старые корни не вырываются. Я поджигал его писать как только возможно, но увы, если он что-нибудь напишет — будет чудо. Мне так приятен сегодняшний вечер, что я ощутил потребность тотчас же Вам черкнуть несколько строк.

{{right|М. Балакирев.}}

Аполлонтий — Аполлон Селиверстович Гуссаковскнй.

Пометка Стасова: «1864, Воскрес. День 1-го общедоступного концерта». Этот концерт был лан Г. А. Ломакиным и В. Л. Кологривовым.

«Я увидел, что очень люблю его и что старые корни не вырываются». В это время Балакирев, после ранней женитьбы Гуссаковского, как-то утратил надежду, что из этого молодого, очень одаренного человека выйдет настоящий серьезный композитор, и во многих предыдущих письмах мы встречали выражение этого разочарования. Да и в этом письме Балакирев говорит даже: «но, увы, если он что-нибудь напишет — будет чудо». «Чудо» это так и не совершилось. См. комм. к письму от 11 октября 1862 и 20 апреля 1863, № 121 и 135.

==== 156. ====

{{right|[4 мая 1864 г.]}}

Сейчас баба Рождественского принесла прилагаемую записку. Он по некоторым причинам (вероятно по тупоумию) отказывается быть мне полезным. — Видно мне не суждено сделать оперу.

От Мусоргского получил удостоверение в женитьбе ami du compositeur на, amante d’un autre compositeur итак 2 amis du compositeur сочетались браком у Симиона. Пара достойная. Даргомыжский в восторге, что удачно сбыл Любиньку.

{{right|М. Балакирев.}}

4 Мая 1864.

&lt;center&gt;Милостивый Государь&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;Милий Алексеевич.&lt;/center&gt;

Вследствие некоторых обстоятельств, заданный Вами труд делается в настоящее время решительно невозможным для меня. Возвращаю Вам Вашу рукопись, — я не сделал в ней решительно никаких изменений, т. к. надеялся переделать все съизнова и не делал никаких переправок. Чрезвычайно сожалею, что не мог быть полезным вам.

{{right|Ваш покорнейший слуга&lt;br&gt;
Ив. Рождественский.}}

1864 года

Мая 1-го

Письмо сложено конвертом, адрес на об. стороне 2-го листа.

Рукою Стасова к имени Рождественского приписано: предполагавшийся либреттист для «Жар-птицы», т. е. для тоже бывшей тогда в проекте оперы Балакирева. Письмо Рождественского написано на 2 л. письма Балакирева.

«Видно мне не суждено сделать оперу». Мы уже отметили и предисловии, как легко М. А., начиная с молодых годов, быстро загоравшийся творческими планами для какого-нибудь нового произведения, так же быстро охладевал к нему и бросал начатое, то совсем, то надолго, при малейшей номе-мехе в работе или чересчур сильно влиявшей на него неблагоприятной окружающей обстановке.

Женитьба ami du compositeur на amante d’un autre compositeur была женитьба Нас. Павл. Энгельгардта на приятельнице Даргомыжского Л. Ф. Миллер. Энгельгардта насмешливо называли «ami du compositeur» после того как он, напечатав за границей романсы Глинки (с французским и немецким текстом) и посвятив это издание Полине Виардо, сам, по скромности, скрыл свое имя назвав себя в предисловии: tUn ami du compositeur&quot;, — «другом композитора».

«У Симеона», т. е. в церкви, находившейся на углу Моховой и Симеоновской.

Надо сказать, что Даргомыжский вовсе не был «в восторге от того, что сбыл Любиньку», а, напротив, весьма обижен и огорчен, что «Любинька» предпочла ему молодого, красивого, элегантного и богатого Вас. П. Энгельгардта, и только старался делать вид, что доволен т. е. делал то, что французы называют faire bonne mine au mauvais jeu — делать веселое лицо, когда идут в игре плохие карты.

==== 157. ====

{{right|[5 мая 1864 г.]

В. В.}}

Приходите ко мне завтра вечером непременно. ''У'' меня будет новый либретист для [«Ж. Птицы»] и я полагаю, что на этот раз выйдет что-нибудь путное.

{{right|М. Балакирев}}

(5 мая 1864)

«Новый либреттист» — некто Гинкен [это имя вписано Стасовым над строкой], так же, как и Рождественский, не сделал либретто для «Жар-птицы».. Дата, «15 Мая 18641» — красным карандашом рукой Стасова.

==== 158. ====

Владимиру Васильевичу Стасову.

{{right|[Четверг (7 Мая 64)].}}

Не сердитесь, Бах, за вчерашнюю прогулку. Вчера возвратившись домой я получил очень важное письмо, которое меня заставило скакать весь вечер под дождем. Мне очень досадно, что это так случилось. — Я заезжал к Вам, чтобы предупредить Вас, но было уже поздно, Константин сказал, что Вы немедленно ушли после обеда. Меня очень мучит то, что я заставил Вас и Гусиковского понапрасну прогуляться в такую адскую погоду.

У Кюи в пятницу (завтра) будет Даргомыжский. Он хотел Вас просить сам, но я сказал ему, что увижу Вас в среду и передам приглашение.

Приходите, будет интересно, Даргом будет вероятно острить над ami du compositeur и называть его своим благодетелем.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

Четверг.

Дата карандашом рукой Стасова. Конверт.

Константин, молочный брат Д. В. Стасова, сын старого слуги их отца-Ивана Акимовича, Сом служивший у Стасовых и проживший у них со своей собственной семьей до самой своей смерти.

Кюи — Цезарь Антонович Кюи.

Гусиковский — А. С. Гуссаковский.

«Даргомыжский будет острить над ami du compositeur и называть его своим благодетелем» — см. комм. к письму от 4 мая.

==== 159. ====

{{right|[11 мая 1864.]}}

Нам точно не судьба заставать друг друга. Вчера через {{дробь|1|4}} часа после Вашего ухода, я пришел домой, и конечно раздосадованный, что не застал Вас. — Либретист мой для «Жар Птицы» (Гинкен) пропал, я кажется совсем без либретто уеду, а след.[овательно] и оперу не сделаю; если я ее не начну летом, то на зиму достаточно к ней охладею. Нет ли у Вас в виду какого-нибудь либретиста?

{{right|М. Балакирев}}

(11 Мая 1864.)

Записка карандашом. Дата красным карандашом рукой Стасова. Мы указали в комм. к письму от 4 мая, как легко нервный, эмоциональный М. А. при малейшей неудаче или неблагоприятных внешних обстоятельствах бросал начатую работу, за которую вначале принимался с таким воодушевлением, а впоследствии уже писал ее совсем иначе и часто хуже. Может быть, в этом кроется объяснение того факта, что этот одаренный необычайным талантом му-.зыкант, наложивший свою печать на целую школу, сам создал так немного.

==== 160. ====

Владимиру Васильевичу Стасову.

{{right|[Пятница, 15 мая (1864).]}}

Не свободны ли Вы сегодня вечером?

Сегодня вечером у меня будет Гуссаковский, он завтра отправляется заграницу, — если желаете его видеть и сделать мне удовольствие, то пожалуйте. —

В воскресенье в 10 ч. утра придет ко мне либретист, и мне непременно нужно, чтобы Вы были при этом. Впрочем либретист вероятно придет ко мне и сегодня вечером с Гуссаковским и потому если Вы сегодня пожалуйте, то вероятно оперное дело порешим.

{{right|Ваш. М. Балакирев.}}

Пятница

15 Мая (1864)

Адрес на обор. 2-го листа. Гол черным карандашом рукой Стасова.

Этот «новый либреттист» (т. е. третий по счету после Гинкена и Рождественского) был Виктор Александр. Крылов, драматург, известный впоследствии под псевдонимом Александрова, зять С. П. Боткина (см. комм. к п. № 44).

==== 161. ====

{{right|Парголово, 1-го Июля 64.}}

Милий, посылаю Вам посылку от Крылова.

Тут многое недурно, и кажется годилось бы. Не пишу Вам больше. У меня опять начались страшные головокружения, и и лежу. Какой адрес Гинкена? Мне надо получить от него Рыбникова. Как поправлюсь, напишу Вам больше. Прощайте.

{{right|В.}}

Да пишите же наконец.

Виктор Алекс. Крылов — см. комм. к предыдущему письму и к п. M 44.

Гинкен — см. комм. к п. № 157. Ему Стасов, очевидно, давал «Рыбникова», т. е. Сборник «Былины, песни и духовые стихии П. Н. Рыбникова (1832—1835), когда предполагалось, что Г. будет писать либретто для „Жар-птицы“.

==== 162. ====

С. Петербург.

Его превосходительству Владимиру Васильевичу Стасову.

Моховая, дом Мелиховой.

{{right|10-е Июля. С. Сущово. 1864.}}

Не знаю, поспеет ли это письмецо в Питер к 15 Июлю, по моим расчетам должно бы кажется поспеть.

Я теперь предаюсь совершенному отдохновению от всех зимних трудов и передряг, т. е. ровно ничего не делаю, выключая разве того, что упражняю свои пальцы разыгрыванием старинных концертов Калъкбреннера и Гуммеля, наполненных очень трудными пассажами; но что за уморительная музыка! Особенно забавен концерт Гуммеля под названием „Les adieux“. Я живу в деревне моего хорошего знакомого Мих. Сущова, родного брата знаменитого Сущова по правоведской истории. Местоположение довольно посредственно, но зато живу покойно, питаюсь чтением &lt;u&gt;Современника&lt;/u&gt; и &lt;u&gt;Дня&lt;/u&gt;, только что-то чтение перестало питать меня. ^В &lt;u&gt;Современнике&lt;/u&gt; я далеко не вижу того, что бывало прежде, он как-то полинял; об &lt;u&gt;„Дне“&lt;/u&gt; и говорить нечего.

Зато я приглядываюсь к крестьянам и более и более укрепляюсь в той мысли, что эти добродушные простолюдины едва ли на что-нибудь годны, как для побой наших буточников. Знаменитая фраза Каткова, что „Крестьянское самоуправление вещь немыслимая“ не лишена основания. Что у них за суд — это ужас! ума помрачение! Просто Шемякин [суд]. У них существуют подкупы и в очень сильной степени, и стоит только запереть 6 или 7 человек, угостить их, и вот мир, досточтимый Славянофилами, и надежда Славян, будет на Вашей стороне. Не подумайте одна кож, что я совершенно становлюсь на сторону Каткова и повторяю вместе с ним, что самоуправления крестьянского не должно быть. Нет, напротив, пусть управляют своим Шемякинским судом, авось когда-нибудь горький опыт заставит их шагнуть на юридическом поприще и дальше этого заветного русского идеала.

Вообще скажу Вам, что ныне русский народ мне просто несносен, прежде я смотрел в него через какое-то розовое стеклышко и восхищался им, тогда же на это было сильное поветрие, теперь же гляжу беспристрастно, и вижу, что Русский народ и неумен (хотя смышлен) и некрасив, очень нечестен, дажа подл. Способен как будто ко всему, а в результате ни к чему, ибо все делается только кое-как. Они прекрасны для перетаскивания тяжестей, отлично бичевой тащут баржи, славные кочегары и не более. — Не видите ли Вы иногда Кюи, я от него совсем не имею писем, получил только одно, и не знаю, получил ли он посланные мной ноты.

Пишите мне обо всем, что нового у Вас происходит. Я очень тороплюсь теперь писать к Вам, ибо сейчас едут с письмами в &lt;u&gt;Василь&lt;/u&gt;.

Вот Вам мой адрес: Нижегородск. губерния в городе Василь. Михаилу Николаевичу Сущову, для передачи мне.

{{right|Весь Ваш М. Балакирев}}

Передайте поклон всем Вашим и Людмиле Ивановне, в следующий раз я пошлю к ней письмо.

„Михаил Сущов — брат знаменитого Сушова по правоведской истории“ — Ник. Ник. Сущов, правовед X выпуска был тем лицом, которое в 1861 г. донесло о сборе подписей под прошением „на высочайшее имя“ о помиловании студентов, исключенных и арестованных по поводу демонстрации против введения так наз. матрикул. III-е отделение придало этому прошению характер нелегального прошения о конституции, возбудило преследование против нескольких из подписавших, а инициатор сбора подписей Д. В. Стасов был арестован и уволен со службы в Сенате по так наз. 3-му пункту, т. е. без прошения. См. письмо № 97 и комм. к нему.

Следует отметить слова Балакирева о том, что если в данную эпоху крестьянский суд является „Шемякиным судом“ (т. е. похожим на оставивший по себе плачевную память корыстный и неправый суд подъячих и судей XV века, изображенный в древнерусской „Повести о шемякином суде“), то все-таки можно надеяться, что путем опыта он дойдет и до лучшего. Также надо отметить и то резко отрицательное мнение Балакирева о русском народе вообще, которое в это время явилось у него на смену прежнему народническому и отчасти славянофильскому взгляду на народ.

Калькбреннер, Фридрих-Вильгельм-Михаил (1788—1849) — знаменитый пианист, композитор и автор учебника фортепианной игры; одно время являлся и Париже соперником Шопена на концертной эстраде; его игра, как и его произведения, отличались баском, легкостью и некоторой поверхностностью.

Гуммель, Моганн-Негюмук (1778—1837), в детстве ученик Моцарта, пианист, дирижер и композитор, автор громадного числа фортепианных ниес и оркестровых произведений, в том числе 7 концертов, которыми и занимался в это лето Балакирев.

Людмила Ивановна — Шестакова, рожд. Глинка.

==== 163. ====

С. Петербург.

Владимиру Васильевичу Стасову

Моховая, дом Мелиховой.

{{right|24-го Июля 1864 г.&lt;br&gt;
Село Сущово.}}

Вчера только получил строки Ваши, дорогой Бах, и пожалел об Вас. Вы верно чересчур бегаете по своим бабам, если уже летом делаетесь больны. При этом случае я бы мог Вам прочесть очень умную и дельную нотацию, дать дельный совет о воздержности, но это все уже очень старо и известно каждому из нас, и так как по остроумному замечанию Цезаря Антоновича человек главным образом отличается от животного тем, что совершает глупости и вред самому себе с полным сознанием того, что он делает, то и не следует (значит) останавливать человека от таковых дел, не совершая кои человек утрачивает свой главный признак в отличии от животных. Может быть, это рассуждение и несовсем верно, но я его придержусь в настоящем случае.

Зачем Вы мне послали письмо без адреса, Вы написали точно Ньютону в Европу. Знайте, что письмо пролежало в Ярославской почте бог знает сколько времени, и к счастию пришли на мое имя другие письма с обозначением адреса, Почтмейстер по тому же адресу препроводил и Ваше письмо к моему отцу, оттуда оно шло сюда тоже довольно долго, между тем как прямо из Петербурга я получаю письма на 5-й день. — Что касается до либретто 2-го акта, то я решительно не знаю, что Вам нравится. Пожалуй начало и недурно (русалки, баба-яга и братья) но как могло придти в голову Крылову ни с того ни с сего провалить братьев в преисподнюю? Это уже ни на что не похоже. Что касается до сцен у огнепоклонников, то вся сцена никуда негодна, и совсем нет [того], что мне нужно. Поищите-ка мне хоть сносного либреттиста, Крылов — какой-то точно юродивый. Мне кажется, что хуже его не написал бы и тот обезьянолицый поэт, у которого мы с Вами были на чердаке в Торговой улице.

Я не совсем-то насладился прелестями лета. — Все, что до сих пор я предпринимал, все было неудачно, это меня очень раздражило и опечалило, и я сижу в деревне неспособный ни к какому порядочному делу, и чтобы тратить в чем-нибудь время, предаюсь или механическим занятиям фортепьянной игры, или читаю &lt;u&gt;Северную почту&lt;/u&gt; и &lt;u&gt;Современника&lt;/u&gt;. Из газет у нас более здесь не имеется как &lt;u&gt;Северная почта&lt;/u&gt;, по которой иной раз слежу за датским вопросом. Какие вопиющие подлости теперь совершаются в Европе, это ужас! — Англия (эта б....-ростовщица) окончательно опоганилась в Датском вопросе. Вообще дела идут так странно, что даже является желание, чтобы появился в Европе какой-нибудь гениальный мазурик, который всем бы им напакостил, елико возможно. — Становясь на эту точку зрения, я начинаю сочувственно относиться к Наполеону 3-му и от души желал бы, чтобы он выкинул бы какую-нибудь штуку, да так, чтобы пришлось плохо и Австрии и Пруссии; чем больше зла сделает, тем лучше. Мир страшно измельчал, это уж по одному этому видно, что Бетховен нашего времени есть — Лист. —

Напишите мне что-нибудь об Людмиле Ивановне. Что она поделывает? — У Вас верно произошло много интересного, о чем и прошу Вас мне сообщить. Кюи писал как-то недавно, что в № 124 &lt;u&gt;Петер б. ведомост&lt;/u&gt;. есть Ваша статья, а об чем, он не написал мне. &lt;u&gt;Петербургск. ведомостей&lt;/u&gt; здесь во всем околотке нет (здесь ведь Россия! читайте отчет Каткова), и потому я остаюсь в совершенном неведении. — Пишите же мне, не ленитесь. —

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

Вашим всем поклон. — Прилагаю свой адрес, по которому прошу писать:

в Астрахань, Виктору Яковлевичу Платонову, для передачи М. А. Б.

2 л. б. ф. Конверт.

„Датский вопрос“ — насильственное присоединение себе Пруссией датской провинции Шлезвиг-Гольштейн в 1864 г., на что „Европа“ реагировала весьма слабо. Вопрос этот разрешился после мировой войны 1914—1918 и тем, что датские провинции отошли обратно к Данин.

Мы уже указывали выше не один раз на то, что в 50-х и начале 60-х годов Балакирев совершенно не отдавал себе отчета в значении Листа как композитора и гениального новатора в области музыки и, судя о нем по русским газетам, в которых полагалось (особенно после венгерского восстания) легковесно и насмешливо писать о Листе, главным образом как о пианисте, якобы прибегающем к шарлатанским внешним приемам, позирующем и рисующемся. Так, впрочем, о Листе писали и не одни русские и не одни газеты и журналы, до самого почти конца XIX в., и лишь после смерти Листа стали открывать, чго это эа великая личность была. Балакирева, Стасов и вся „новая русская школа“ поняли н оценили его гораздо раньше, и Бесплатная школа даже возвела ею в один И8 предметов своего культа.

==== 164. ====

{{right|С. П. Б. 28 Июля 64.}}

Милий, письмо Ваше не пришло, правда, к моему 15-му, а немножко попозже, но тем не менее я вам очень благодарен за него. Признаться сказать, я очень удивлялся вашему долгому молчанию, и не знал, чему приписать его, я даже не знал, где Вы именно теперь находитесь, и потому послал просто без всякого подробного адреса и только что с надписью в „Ярославль“ либретто для 2-го акта &lt;u&gt;„Жар-птицы“&lt;/u&gt;, которое мне прислал для вас из Италии (Lago di Como) Крылов. Это было дело еще в конце Июня, и я потороплюсь отправить его поскорее к вам, так как Крылов просил, чтобы вы ответили ему до 6-го Июля (старого стиля) в Париж, poste restante. Но так как Вы в своем письме ни слова мне не говорите об этой посылке, то я подозреваю, что вы ее вовсе не получали, потому ли, что вас уже не было в Ярославле, или потому, что такова вообще ежегодная участь моих писем к Вам, решительно &lt;u&gt;всякое лето&lt;/u&gt;: с тех пор, как мы с вами знакомы, вы уезжаете из Петербурга, я не запомню еще ни одного лета, когда бы не пропало по крайней мере хоть &lt;u&gt;одно&lt;/u&gt; мое письмо к вам. Может быть, это было оттого, что я писал всякий раз на бумаге большого формата, и исписывал не по 4 страницы, а гораздо больше: теперь, чтобы не повторялось для меня неудовольствие от пропадающих писем и потерянного на них времени, я решаюсь писать вам на маленьком листочке, и поменьше. Все &lt;u&gt;размышления и чувствия&lt;/u&gt;, которыми я мог бы Вас доехать немедленно же, пусть остаются до осени, по крайней мере тогда все они появятся на Вас не напрасно. Однажды один мой товарищ по Правовединью написал к приятелю из деревни: &lt;u&gt;„мне тебе о себе нечего сказать“&lt;/u&gt;. Я этого не могу сказать про себя нынче: если начать рассказывать, или писать, что вышло бы очень много, но я не намерен тратить всего этого понапрасну — лучше Вам узнать потом. В том числе Вы узнаете уже зараз, что в конце Июня у меня возобновились прежние головные и нервные припадки (исчезнувшие было 2 года целых) и с такой силой, какой прежде &lt;u&gt;никогда&lt;/u&gt; не бывало, я думал, что голова треснет, или я сойду окончательно съума. Кончилось, как всегда, жолчью (ртом и задом): только я этим кажется и спасаюсь. — Но, так как я намерен не распространяться, то скажу вам теперь только следующее о Ваших либреттах и либреттистах: сделайте одолжение, поступите на нынешний раз иначе, чем в прежние, пошлите в Ярославль какой-нибудь запрос о недошедшем до Вас письме. Я бы очень желал, чтобы Вы прочитали и письмо Крылова к Вам и его 2-й акт: этот последний, право, очень &lt;u&gt;не дурен&lt;/u&gt;, по крайней мере в 100 раз лучше того злополучного 1-го акта, который доставил нам столько смеха, до надрывания животиков. — Но все это присказка, а настоящая сказка вот в чем состоит: Дня 2 назад Гинкен вдруг доставил мне свой новый &lt;u&gt;первый акт&lt;/u&gt;. Кто его писал: сам ли Гинкен, или кто другой (я именно это подозреваю), только это просто отличное либретто. Есть тут, правда, немало вещей &lt;u&gt;непонятых&lt;/u&gt;, промахнувшихся, &lt;u&gt;требующих исправления&lt;/u&gt;, но все главное столько хорошо, что я, не дожидаясь &lt;u&gt;никаких&lt;/u&gt; исправлений, отправляю поскорее к вам и поздравляю Вас с либреттистом и либреттом. Лучше Вы конечно ничего не найдете и не дождетесь, не то — как!; &lt;u&gt;„разборчивая невеста“&lt;/u&gt; Крылова, останетесь навеки в девках. В этом либретто есть и языческий дух и повороты и характеры, а главное множество самых поэтических и живописных &lt;u&gt;мотивов&lt;/u&gt;, всюду рассыпанных, которые конечно как нельзя более кстати для музыки. Все это столь важно, что я считаю очень маловажным те промахи и недочеты, которые придется поправлять в нынешнем либретто. Мне трудно себе представить, чтобы я вдруг с вами настолько разошелся, чтобы Вас совершенно не удовлетворило то, что мне теперь показалось хорошим, — этому я просто не верю. А потому, радуюсь заранее тому, что наконец-то &lt;u&gt;дело в шляпе&lt;/u&gt;, и что Вам наконец можно приниматься за давно желанное дело (подобного либретто конечно не бывало еще ни у Глинки ни у Даргомыжского), я тоже с нетерпением буду ждать Вашего отзыва. — Между подробностями, требующими изменения, мне кажется необходимо дать &lt;u&gt;славянские&lt;/u&gt; имена братьям вместо христианских. Заметьте, что Иван может оставаться, потому что его происхождение обще-санскритское и существовало у всех народов раньше еврейского &lt;u&gt;Иоанн&lt;/u&gt;, с которым впоследствии &lt;u&gt;совпало&lt;/u&gt;. Бесконечно древнее Иван означало — &lt;u&gt;молодой&lt;/u&gt;, что-то вроде &lt;u&gt;юноша, молодец&lt;/u&gt;, я бы даже мать назвал по имени и по отчеству. — Пишите скорей.

{{right|В. С.}}

Как мы указали выше, головокружения, которыми В. В. Стасов страдал с молодости и до последних дней жизни, происходили от болезни уха, так наз. „меньеровой болезни“.

О либреттистах для „Жар-птицы“ — Гинкене и В. А. Крылове — см. комм. к предыдущим письмам.

„Разборчивая невеста“ — басня Ив. Андр. Крылова.

==== 165 ====

''На конверте:''

С. Петербург, Моховая, и т. д.

{{right|Василь, 8-го Августа. 1864.}}

Спасибо Вам за Ваши письма, дорогой Бах. Я получил все сполна, из Ярославля мне отец переслал сюда письмо Ваше со 2-м актом. Сейчас получил 1-й акт Гинкена, даже и не прочитал еще, потому что некогда. Сейчас ждут сюда парохода, на котором я немедленно еду в Астрахань. — Пишите ко мне туда на имя Виктора Яковлевича &lt;u&gt;Платонова&lt;/u&gt; с передачей мне. —

На пароходе буду иметь довдльно времени, чтобы перечитать хорошенько Ваше письмо и либретто. —

Скажите Людмиле Иван., что письмо ее я получил сейчас же и благодарю за него.

Если письма Ваши долго странствуют и иногда до меня не доходят, то в этом Вы сами виноваты. Если адрес мой Вам неизвестен, то стоило Вам написать по городской почте Карлу Християн. Эдиэту, и адрес был бы у Вас наивернейший. Кроме того у Вас под боком Кюи, у которого тоже есть мой адрес. — Спасибо Вам за либретто. — А я начал было писать симфонию и написал −7&lt;sub&gt;Л&lt;/sub&gt; 1-й части, чем очень доволен.

Поклон мой всем Вашим.

{{right|М. Б.}}

Конверт. 2 л. голубой бумаги с инициалами М. В. под короной.

Василь — т. е. Василь-Сурск, уездный город Нижегородской губернии.

Карл Христиннович Эдиэт — муж хозяйки, у которой Балакирев жил в трех квартирах с 1860 по осень 1865 г. (см. комм. к письмам No № 56, 81).

Очень интересно отметить в этом письме дату первого упоминания о написании симфонии Балакиревым. Эта симфония C-dur была, однако, написана Балакиревым лишь 30 лет спустя, в 1897 г.

==== 166 ====

{{right|[Суббота]&lt;br&gt;
(17 Окт. 1864.)}}

Бах! Завтра и после завтра меня утром не будет дома, и потому не приходите ко мне. Помните, что в среду мы с Вами обедаем у Людмилы Ив. Вы ее не забудьте известить об этом. Там сговоримся, когда ко мне.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

==== 167 ====

{{right|(Пятница, 14 Ноября 1864.)}}

Бах! Напоминаю Вам обещание Ваше притти ко мне в субботу (т. е. завтра) утром, я Вас буду ждать. Принесите &lt;u&gt;„Кто виноват“&lt;/u&gt; и обязуйтесь прочесть так же лихо, как Нос, чтением коего Вы наклеили Никольскому нос. (Острота в Вашем роде.) Жду Вас.

{{right|М. Балакирев.}}

Принесите кстати либретто 1-го акта Крылова, которое у Вас.

Письмо карандашом. Адрес на обороте.

„Кто виноват?“ — роман Герцена, вышел под его псевдонимом — Искандер.

„Нос“ — повесть Гоголя. Стасов, действительно, необыкновенно хорошо читал ее вслух. До сих пор живо помню, как он читал ее летом 1876 г. у Д. В. Стасова на даче, в присутствии Мусоргского, заливавшегося хохотом вместе со всеми нами.

Влад. Вас. Никольский, приятель Л. Н. Шестаковой и Мусоргского („дяиньки“ — см. письма Мусоргского, под ред. А. И. Римского-Корсакова, Музгиз, 1932), профессор русской словесности, впоследствии инспектор Александровского лицея в СПб.

К словам „которое у Вас“ карандашом Стасовым приписано: („Жар-птицы“).

О 1-м акте либретто „Жар-птицы“, написанном Крыловым, неодобрительный отзыв мы видели в п. Стасова от 28 июля.

==== 168 ====

{{right|[20 Ноября (1864))&lt;br&gt;
Пятн.}}

&lt;u&gt;Пришлите адрес&lt;/u&gt; &lt;u&gt;de l’Ami du compositeur&lt;/u&gt;.

Я видел наконец Ламанского. Он был в отпуске, даже до смешного, заразился болгарской философией, и Словацким остроумием, в восторге от сербов оттого, что они отлично „м а тюкаются“ (бранятся матерью). —

Впрочем сами его узрите, он вероятно не замедлит в воскресенье притти изумлять Вас.

{{right|М. Балакирев.}}

20 Ноября (1864)

Пяти.

Год приписан красным карандашом Стасовым.

Пришлите адрес de l’ami de compositeur» (см. комм. к пп. No № 156 и 158 от 4 и 7 мая)&quot; Вас Пчв. Энгельгардт, вследствие своей женитьбы на Л. Ф. Миллер, покинул Россию и всю остальную жизнь прожил в Дрездене, где предался серьезному занятию астрономией, построил собственную обсерваторию и составил себе почетное имя среди астрономов в качестве наблюдателя и открывателя новых так наз. малых планет, эфемериды которых изданы им в 3 томах. Эти занятия не помешали ему всю жизнь посвящать много времени и музыке: у него была на его дрезденской вилле целая музыкальная комната, где, между прочим&quot; имелся и превосходный орган (см. статью Стасова «Немецкие органы у русских любителей», «Истор. Вестн.», 1891 г.), собрание портретов всех русских композиторов и громадная нотная библиотека. Собранные им автографы Глинки были пожертвованы в 1867 г. СПб. Публичной библиотеке, а все остальные свои собрания и имущество (в том числе обсерваторию) он завещал Казанскому университету и Казанскому отделению РМО. Первая часть, т. е. все астрономические приборы, при его жизни были перевезены в Казань, и там была устроена обсерватория, причем он завещал похоронить себя под так наз. «меридианным кругом» этой обсерватории. Но ни эта воля его не была исполнена, ни музыкальная его библиотека и архив не попали в Россию, хотя германские власти во время войны сохранили в неприкосновенности все его имущество и дом. Умер он в 1915 г.

«Я видел наконец Ламанского» — т. е. В. Ив. Ламанского, впоследствии академика.

==== 169 ====

{{right|Суббота, 16 янв. [1865].}}

Милий, я ужасно боюсь, что Гусиковский по своему &lt;u&gt;ветрогонству&lt;/u&gt; уедет завтра за границу, и забудет возвратить мне &lt;u&gt;подписной лист для подарка актеру Васильеву&lt;/u&gt;, — это будет просто беда. Ради бога, добудьте этот лист от него завтра утром, и мне возвратите. &lt;u&gt;Адрес Аполлонтия&lt;/u&gt;: «Дом Скоробогатова». Я кажется сегодня с Вами не увижусь: но на это не жалуюсь. Вы нынче были ко мне столько симпатичны, приятны и дороги, как редко бывает. Значит уж лучше не рисковать сегодняшним вечером: кто знает, пожалуй мы бы сцепились до святых волосов. — Но смотрите: я Вас никогда ни о чем не прошу, но &lt;u&gt;Эолова арфа&lt;/u&gt; пусть будет сделана — для меня.

{{right|В. С.}}

Гусиковский — А. С. Гуссаковский.

Подписи для подарка Павлу Вас. Васильеву, знаменитому драматическому актеру, собирались но случаю того, что в сезон 1864—65 г. дирекция не заключила с ним контракта, и Васильев уехал гастролировать в провинцию. На следующий сезон однако он опять был приглашен на казенную сцену, именно благодаря тому, что публика и общественное мнение были на его стороне.

Эолова арфа — эпизод из симфонии Берлиоза «Лелио». Балакирев исполнил его в концерте Б. Ш.

==== 170 ====

{{right|[20 янв. 1865. Среда.]

&lt;u&gt;Les Cymbales antiques&lt;/u&gt;.}}

Elles sont fort petites et leur son est d’autant plus aigü qu’elles ont plus d'épasseur et moins de largeur. J’en ai vu au musée de Pompei à Naples qui n'était pas plus grandes qu’un piastre. Le son de celles-là est si aigü et si faible qu’il pourrait à peine distinguer sans un silence complet des autres instruments. —

Dans le cherzo de ma symphonie de «Romeo et Juliette» j’en ai employé &lt;u&gt;deux paires&lt;/u&gt; de la dimension des plus grandes de Pompei, c’est à dire &lt;u&gt;un peu moins larges que la main&lt;/u&gt;, et accordées à la quinte l’une de l’autre. La plus grave donne le si b? —

[[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-70---.jpg|289px|center]]

Pour les bien faire vibrer les executants, au lieu de heurter les deux cymbales en plein l’une contre l’autre, doivent les frapper seulement par un de leurs bords. &lt;u&gt;Les fondeurs des cloches peuvent tous fabriquer ces petites cymbales&lt;/u&gt;, qu’on coule &lt;u&gt;en cuivre ou en airain&lt;/u&gt; d’abord, et qu’on tourne ensuite pour les mettre au ton désiré.

Вот Вам все данные для заказа тарелочек. Не откладывая хлопочите, действуйте, и будете вознаграждены эффектом еще небывалым. Вы еще не слыхали настоящую &lt;u&gt;Maб&lt;/u&gt; с хорошим оркестром и помпейскими тарелочками.

Если увидите Гаврилу, то не забудьте с своей стороны его подтолкнуть на 2-й акт &lt;u&gt;Троянцев&lt;/u&gt;. Вы Действительный Статский Советник и потому Ваш голос на него подействует надлежащим образом. Да скорее требуйте ноты из Парижа, запись коих Вы от меня получили. —

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

20 янв. 1865.

Колокольные лавки (если Вам будут нужны) в Садовой улице, не доходя Гороховой в улицу направо.

Эти «тарелочки», как видно из письма, нужны были Балакиреву для исполнения в концерте Б. Ш. 22 февраля 1865 г. скерцо «Царица Мао» из «Ромео и Джульета» Берлиоза так, как его исполнил сам Берлиоз, страницу из Traité d’instrumentation&quot;, которого Балакирев и выписал в начале этого письма.

«Если увидите Гаврилу» — т. е. Г. А. Ломакина, сотоварища Балакирева по организации и управлению Бесплатной школой.

«Вы Действительный Статский Советник и потому Ваш и слова на него подействуют надлежащим образом» — В. В. Стасов получил этот чин, т. е. титуловался «превосходительством» с 7 июня 1863 г. Г. А. Ломакин, как человек прежних понятий, очевидно, имел почтение к этому титулу — «его превосходительство».

«Не забудьте его подтолкнуть на 2-й акт Троянцев — г. е. уговорить Ломакина исполнить в одном из концертов Б. Ш. 2-й акт и» оперы Берлиоза «Троянцы».

==== 171. ====

Владимиру Васильевичу Стасову со вложением двадцати рублей.

{{right|[Воскресенье. 24 января 1865.]}}

&lt;u&gt;Бах&lt;/u&gt;. Не откажитесь сходить к Эшенбаху и окончательна покончить с ним. Я вчера был и нашел всех пьяных. В трезвом виде еще они понимают кое-что по-русски, а в пьяном могут только говорить по-немецки и потому я не мог с ними говорить. (Хоричева не было). Тарелочки готовы, но не имеют определенного звука, а мне нужны ''В и F (В'' ниже, a ''F'' выше). Я толковал. Меня не понимали. Я даже пробовал говорить по-немецки, и кажется, что вышло еще менее понятно. Я говорил, что надобно побольше обрезать тарелочки, и достичь возможно определенных звуков, а у них вышли обыкновенные тарелки, только поменьше размером. Только в России вероятно можно существовать иностранцам, и прекрасно жить, не говоря ни слова по-русски, это невозможно ни во Франции, ни в Англии, даже полагаю в Италии и Испании.

Посылаю Вам 20 р. Как Гаврила вчера кряхтел, отдавая мне их, и я должен был употребить некоторое усилие над собой, чтобы их взять, а не оставить у него.

Воскресенье.

Имейте в виду, что если звук тарелок будет слабоват, то это ничего. Они играют при raezzo forte, и то оркестр без тромбонов и труб, только &lt;u&gt;рога&lt;/u&gt;. —

О заказе «тарелочек» для исполнения в концерте берлиозовского скерцо «Царица Mаб» см. предыдущее письмо и комм. к нему.

На обороте конверта Стасовым приписано: 1-я репетиция в пятницу в И часов&quot;.

==== 172. ====

{{right|Суббота (30 января 1861).}}

Приходите ко мне сегодня вечером. Я болен, сижу дома. Кроме Кюи и Вас никого не будет. А мне интересно слышать подробности Ваших разговоров с Серовым.

{{right|М. Балакирев.}}

Я буду очень рад, если возможно будет хоть какое-нибудь сближение между Вами и автором &lt;u&gt;«Юдифи»&lt;/u&gt;.

Разговоры с А. Н. Серовым. Слова Балакирева о том, что он был бы рад, если б было возможно хоть какое-нибудь сближение между Стасовым и Серовым, враждовавшими после того, как почти 20 лет до того были величайшими друзьями, рисуют чрезвычайно благородное, беспристрастное и великодушное отношение со стороны Балакирева к «автору Юдифи», который, как критик, в это время был настроен враждебно и к самому Балакиреву и к Б. Ш. Очевидно, Балакирев считал, что следует ценить общение с наредкость образованным и одаренным музыкантом даже и враждебного направления, и, кроме того, просто сочувствовал бы примирению бывших друзей, зная, как больно переживал Стасов это расхождение со своим закадычным другом.

==== 173. ====

{{right|Воскрес, 31 Янв. [1865.]}}

Милий Алексеевич, я у Вас не был в субботу, потому что целый день меня не было дома. Но скажите пожалуйста, что же наконец сталось &lt;u&gt;с подписным листом на Васильева&lt;/u&gt;? Вы ни слова не даете мне знать об этом, вот уже вторую неделю, а с меня его настоятельно спрашивают. Он нужен послезавтра, во Вторник. Неужели этот бестолковый, безалаберный Гусикевский засунул его куда-то, а сам уехал? Ведь это просто наконец гадость и свинство! Что мне тогда делать? Ради бога, нельзя ли справиться у Захарьева. Пожалуйста отвечайте поскорее.

{{right|Ваш В. С.}}

О подписном листе на подарок актеру П. В. Васильеву см. комм. к письму ог 16 января.

«Захарьев» — т. е. Захарьин, Вас. Вас, приятель Балакирева, ему посвящен романс «Сон» (см. комм. к письму 56).

Гуссаковский — тогда уезжал заграницу. См. п. от 16 января и комм. к нему.

==== 174. ====

{{right|[9 марта 1865.]}}

&lt;u&gt;Бах&lt;/u&gt;. Как видите из прилагаемой записки, Вам будет возможность слышать &lt;u&gt;«ночной смотр» в моей оркестровке&lt;/u&gt;, и прошу Вас поспешить его отправить с сим посланным.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

9 марта (1665).

Об оркестровке Балакирева романса Глинки «Ночной смотр» («В двенадцать часов по ночам») см. пп. № 59 и 72 и комм. в ним.

==== 175. ====

{{right|13 марта 1865.}}

&lt;u&gt;«Троянцы»&lt;/u&gt; (partition de piano) продались быстро, деньги 7 р. препровождаю к Вам. За Гейне спасибо.

{{right|М. Балакирев.}}

После Вас я &lt;u&gt;вышел&lt;/u&gt; и кого видел? — Модиньку!!

Троянцы (partition de piano; продались… французские слова в скобках вписаны Стасовым.

Очевидно, Балакирев продал принадлежавший Стасову Klavierauszung Троянцы в Карфагене Берлиоза, когда Стасов получил из Парижа подлинную партитуру Берлиоза и дал ее переписать (см. п. Берлиоза к Стасову. 1862—68 гг., и статью Стасова — «Лист, Шуман и Берлиоз в России».

«Видел Mодиньку» — т. е. Мусоргского. «За Гейне спасибо» — т. е. за присланный Стасовым том стихотворений Гейне в переводе Михайлова. Балакирев написал на слова Гейне свой романс «Сон».

==== 176. ====

{{right|Воскрес. 14 Марта.}}

Милий, радуйтесь и плачьте!!! Вообразите себе, что за письмо я получил вчера вечером от своего корреспондента из Парижа! Он отправился к Берлиозу и &lt;u&gt;тот никого&lt;/u&gt; не принимает по каким-то семейным происшествиям или несчастиям. Он к Шудану — издателю и собственнику берлиозовских вещей — тот в Брюсселе, но на последних днях прошлой недели должен был воротиться в Париж. Между тем в магазине ему сказали, что оркестрная партитура напечатана, будет стоить 100 франков или около, но ее нельзя продать до возвращения Шудана. А потому (мне пишут) она на днях будет здесь в Петербурге, у меня. Одного боюсь, что придет в самом конце недели. Что же теперь делать? Не просить ли Ламакина на несколько дней отложить концерт, до середины или конца 6-й недели, а то жалко, если партитура придет как-раз &lt;u&gt;перед&lt;/u&gt; концертом, и потом пролежит понапрасну &lt;u&gt;целый год&lt;/u&gt;! Им Вы во всяком случае успеете велеть списать &lt;u&gt;Бурю&lt;/u&gt;, и прорепетировать ее в Воскресенье. Уж верно она не труднее &lt;u&gt;Reine Mab&lt;/u&gt; и с 3—4 раз пойдет.

Если Вы думаете, что все это еще возможно, то я сейчас же напишу Гавриле, чтобы он в сегодняшнем классе снова репетировал свой хор, а то после некогда. А еще: не скажете ли Вы ему сами, чтоб он приготовил с хором те фразы, которые поются хором в Буре? Вообще жду Вашего ответа.

Или Гавриле покуда ничего не говорить вперед?

{{right|В. С.}}

«Берлиоз никого не принимает по каким-то семейным несчастиям». У Берлиоза умер его единственный обожаемый сын, и это несчастие совершенно сломило старого композитора, так что он уже не мог оправиться от этого удара и стал быстро клониться к концу.

Шудан (Choudeiis) — издатель Берлиоза.

Reine Mab — «Царицa Maб» — скерцо из «Ромео и Джульетта» Берлиоза. О нем не раз уже говорилось в письмах (от 20 и 24 января 1865 и особенно в пп. №№ 78, 87, 103 и комм. к ним).

Это письмо, как и два следующие, относятся к приготовлениям к концерту Б. Ш., в котором Балакирев намеревался исполнить также отдельные номера из оперы Берлиоза «Троянцы в Карфагене».

==== 177 ====

{{right|14 Марта 1865}}

Не вижу никакой возможности даже успеть расписать партии, на расписку партии одной бури понадобится по крайней мере неделя. Увертюру &lt;u&gt;Корсара&lt;/u&gt; и &lt;u&gt;Концерт Листа&lt;/u&gt; мне переписывают 3-ю неделю. — Я в восхищении и прошу Вас партитуру оставить &lt;u&gt;за мной&lt;/u&gt;. 100 франков, т. е. 25 рублей, после концерта представлю Вам. Кроме того прошу Вас сосчитать, сколько будет стоить пересылка, я Вам представлю все сполна.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

1-я репетиция в субботу в 5 часов. Ну как же тут успеть расписать партии. (Переверните.)

Все что можно, это: — постараться расписать поскорее &lt;u&gt;Нубийский танец&lt;/u&gt;, он прелестен и невелик, авось успеем. — Смотрите, как только получите партитуру, мигом перешлите ко мне.

Увертюра Берлиоза «Корсар» и 2-й концерт Листа (A-dur) исполнялись в концерте Б. Ш. 22 марта 1865 г.

Нубийский танец — это номер из «Троянцев» Берлиоза, «Буря» — симфоническая картина по же (по Шекспиру).

==== 178. ====

{{right|[30 марта 1865.]}}

Милий, наш славянофил дал мне знать, что билеты на &lt;u&gt;Ломоносова&lt;/u&gt; надо брать, до Субботы в Дворянском Собрании, по 12 руб. сер., а потому, если Вас все еще одушевляют патриотические чувства, поторопитесь. — Я кажется не буду: &lt;u&gt;дорого&lt;/u&gt;, да и не стоит. — Завтра или в Четверг приду к Вам утром потолковать о том и сем. Могу Вам сообщить следующие любопытные вещи: 1) В последнем No &lt;u&gt;Сцены&lt;/u&gt; помещена биография Серова (уж не им ли самим писанная?), 2) Там же помещена статья его жены о Россини, с его собственными примечаниями, 3) Один из приятелей Серова рассказывал мне некоторые его изречения из последнего времени, которым я просто даже не верю. Наприм. Серов объявлял (будто бы) на лекциях своих и бесчисленное множество раз в разговорах, что у Глинки вовсе нет &lt;u&gt;русской&lt;/u&gt; музыки, а только кое-какие русские темы, но с &lt;u&gt;иностранной&lt;/u&gt; разработкой, так например Камаринская и большая часть Руслана; что если бы можно было бы дать Верстовскому талант и музыкальную образованность Глинки, то он был бы гораздо более &lt;u&gt;русский&lt;/u&gt; музыкант, и&quot;показал бы, чем должна быть наша национальная музыка. Но так как всего этого до сих пор не было еще никем сделано, то в &lt;u&gt;Рогнеде&lt;/u&gt; должно быть и будет показано, чем должна быть подлинная, национальная, русская музыка, не только уже по одним темам, но и по духу, настроению, разработке и мельчайшим подробностям. При этом, разумеется, &lt;u&gt;пляска скоморохов&lt;/u&gt; является обличением и заменою &lt;u&gt;Камаринской&lt;/u&gt;. Мне кажется, все это следствие блудного сожительства Серова с &lt;u&gt;почвенниками&lt;/u&gt; «Эпохи». Что Вы на все это скажете?

{{right|В. С.}}

30 Марта 64. [1865]

«Наши славянофилы» — т. е., вероятно, Влад. Иван. Ламанский и Измаил Ив. Срезневский.

«Билет на Ломоносова в Дворянском собрании» — т. е. билет на торжественное заседание Академии наук по случаю 100-летия со дня смерти Ломоносова (1711—1705).

Написанная рукой Стасова впоследствии под письмом дата «30 марта 6 4», очевидно, поставлена по ошибке, что явствует как из даты столетия со дня смерти Ломоносова, так и из следующего отчетною письма Балакирева, написанною в тот же день — 30 марта 1865 г.

«Биография Серова», под названием «Александр Николаевич Серов — биографический очерк», за подписью M (Михно), была напечатана в № 2 (февраль) журнала &quot;Русская сцена, 1865 г., стр. 2 6—215.

Перевод статьи о Россини жены Серова Валентины Сем. Серовой, рожд. Бергман (1846—1924), из книги Rieh Гя «Musikalische Charakterkopfc», был напечатан в №№ 1 и 2 того же журнала.

Мы уже указали в Предисловии и в комм. к письму № 9, что одной ив коренных причин расхождения и даже вражды к Серову со стороны Стасова было изменившееся отношение Серова к Глинке и в особенности к «Руслану». Мнение Серова (приводимое в настоящем письме со слов какого-то общего прнятелж о том, что «если бы у Верстовского был талант и музыкальное образование Глинки, то он был бы гораздо более русским музыкантом», (чем Глинка), поражает как невероятный курьез. Ведь в том-то и дело, что у Верстовского не было ни гениального таланта Глинки, ни его глубокого знания своего искусства.

«Пляска скоморохов» из 2-го акта «Рогнеды» Серова была тогда известна лишь по исполнению в концерте, так как вся опера была поставлена только в 1866 г.

«Камаринская» Глинки — знаменитая его увертюра на темы двух русских песен — свадебной и плясовой — была сочинена Глинкой в 1849 г. (см. «Записки Глинки», отдел XIII).

«Сожительство Серова с почвенниками „Эпохи“ — т. е. участие Серова в журнале „Эпоха“, возглавлявшемся в 1864—65 гг. М. М. Достоевским.

==== 179. ====

{{right|[30 марта 1865.]}}

Спасибо за доставление сведений по Ломоносовскому торжеству. Я тоже кажется не попаду, потому, что совсем без денег. Не приходите ко мне ни завтра, ни в четверг, я не буду дома. В пятницу же и субботу буду ждать Вас.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

Нет ли вестей из Парижа об &lt;u&gt;Троянцах&lt;/u&gt;.

Сюда приезжал на несколько дней Вл. Жемчужников и просил Вам очень кланяться. Он уже уехал, чтобы жениться, и потом переселиться в Москву.

{30 марта 1865.)

==== 180. ====

{{right|[15 апреля 1865.]}}

&lt;u&gt;Бах&lt;/u&gt;.

Если я сегодня не приду к Вам обедать, то потому что &lt;u&gt;совсем болен&lt;/u&gt; и никуда не могу пойти. — Готов к Вам по выздоровлении, когда пожелаете.

{{right|Весь Ваш М. Балакирев.}}

Четверг (14 апреля 65)

Завтра все утро буду дома, не зайдете ли.

Дата, приписанная Стасовым над письмом к слову „четверг“ — „14 апреля“, — не верна, так как в 1865 г. 14 апреля приходилось на среду. Это письмо написано 15 апреля, в четверг, а следующее также в четверг, 22 апреля, как правильно приписано Стасовым.

==== 181. ====

{{right|[Четверг, 22 апреля 1865.]}}

&lt;u&gt;Бах&lt;/u&gt;. Не забудьте, что сегодня Гаврила нас ждет в 8 часов вечера. Пробудемте там не долго. Приходите же непременно.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

Четверг (22 апреля 1865).

После слова „Гаврила“ Стасовым вписано в скобках: Ламакин, т. е. Гавриил Якимович Ломакин.

==== 182. ====

{{right|Четверг, 13 мая.}}

&lt;u&gt;Посылаю Вам&lt;/u&gt;

Что касается до меня, то я ничего не &lt;u&gt;„посылаю Вам“&lt;/u&gt; (как сказано в предыдущей строке), но зато мне кажется, что Вы забыли о проекте собрания сегодня у Славянофилов. Только во всяком случае, я туда не попаду: я совсем и забыл, что сегодня рожденье нашего господина артиллериста. Итак, не попадете ли Вы к нам? Я об этом уже писал &lt;u&gt;Ламанским&lt;/u&gt;, и нарочно заходил к Вам. Я было приносил с собою биографию Серова и письмо к нему Соллогуба &lt;u&gt;„о русском романсе“&lt;/u&gt;. Из слов Соллогуба явствует, что Серов на одной лекции в Москве объявил: &lt;u&gt;„Жизнь за Царя“ есть развитие романсов в больших размерах»&lt;/u&gt;. Ужо бы мы все это прочитали.

{{right|В. С.}}

«Проект собрания у славянофилов» — т. е. у В. И. Ламанского.

«Сегодня рождение нашего господина артиллериста», т. е. день рождения Николая Васильевича Стасова, старшего брата Стасова, служившею в конной артиллерии.

Биография Серова была напечатана во 2-м No журнала «Русская сцена». См. выше комм. к. п. № 178.

«Письмо Соллогуба о русском романсе». — Где гр. Влад. Ал. Соллогуб напечатал свое письмо к Серову — нам неизвестно.

==== 183. ====

{{right|29 мая, суббота (1865.)}}

Прощайте. Я уезжаю. Все время так нахлопотался, что не мог найти времени придти к Вам. — &lt;u&gt;Возвращаю Вам при сем книги&lt;/u&gt;. Если увидите Даргомыжского, мой поклон ему и побольше его нахваливайте, он тогда сочинять будет. —

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

«Я уезжаю» — Балакирев и в этом году на лето уезжал в имение к Сущову.

==== 184. ====

{{right|[Пятница, 19 ноября 1865.]}}

Пожалуйста пришлите мне Сборники песен &lt;u&gt;Прача, Кашина и Кирши Данилова&lt;/u&gt;.

Они мне очень нужны&lt;ref&gt;Для издания «Сборника русских песен» самого Балакирева.&lt;/ref&gt;, и чем скорее пришлете, тем лучше сделаете.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

Пятница, 19 Ноябр. (1865)

Выноска к словам «мне очень нужны» сделана карандашом рукой Стасова.

Прач, Иоганн-Готфрид род. в Силезии, умер в 1798 г. в СПб. Переселившись в Россию, служил с 1784 г. в СПб. театральном училище, преподавателем в женском институте, сделал клавиры к операм на тексты Екатерины II «Горе-богатырь» и «Фезей» и сочинил несколько музыкальных пьес, но более всего известен как издатель первого «Сборника русских песен», вышедшего в 1790 г. и потом переизданного ещё три раэа: в 1806, 1815 и 1897 гг.

Кашин Данил Никитич (1773—1843), ученик Сарти, композитор, дирижер, музыкальный педагог, устроитель больших оркестровых и хоровых концертов еще в XVIII в., издатель музыкального журнала в начале XIX, автор нескольких опери многочисленных романсов и песен. Издал тоже «Сборник русских народных песен».

Кирша Данилов собрал русские народные песни, сказки и духовные стихи (в XVIII в), изданные впервые в 1804 г. В 1818 г. Ф. Калайдович вновь издал сборник &quot;Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым, изданные с прибавлением 35 песен и сказок, доселе неизвестных, и нот для напева (Москва, в типографии Семена Селивановского).

Собственный сборник Балакирева вышел в 1866 г. Он является первым сборником, в котором русские песни записаны действительно согласно с народным складом. Сборник Балакирева явился не только источником, из которого многие наши композиторы почерпали темы для своих произведений, но и образцом для целого ряда позднейших научно-художественных собраний русских песен других собирателей и исследователей.

==== 185. ====

{{right|[Понедельник, 22 ноября 65.]}}

Не откладывайте, милый Бах, присылку мне сборников Прача и Кашина. Мне они &lt;u&gt;очень&lt;/u&gt; нужны.&lt;ref&gt;Для издания сборника песен.&lt;/ref&gt; У Вас в Публ. библ. они вероятно имеются.

{{right|Ваш М. Балакирев}}

Понед. (22 ноября 65).

Что же &lt;u&gt;«переписка о Ростиславе»&lt;/u&gt;, по поводу задетого им &lt;u&gt;«Руслана»&lt;/u&gt;?

О сборниках песен Прача и Кашина см. предыдущее письмо.

Ростислав — музыкальный критик Феофил Толстой (изображен в «Райке» Мусоргского под именем Фифа). Стасов полемизировал с Толстым по поводу Глинки и «Руслана» с самого момента смерти Глинки, еще в 1857 г., напечатав в «Театр. и музыкальн. вестнике» «Письмецо к Ростиславу про Глинку», где со справедливым негодованием нападал на узкие и рутинные взгляды и отсталые понятия критика, усматривавшего в гениальных новшествах Глинки нарушения разных мелких школьных правил. О какой переписке о Ростиславе по поводу задетого им Руслана&quot; говорит здесь Балакирев, нельзя установить, так как в 1865 г. не появилось ни одной статьи Стасова, относящейся до Ростислава. Ростислав печатал свои статьи и рецензии в «Journal de St. Pétersbourg».

Выноска к словам «очень нужно» — опять рукою Стасова.

==== 186. ====

{{right|[Понедельник, 29 ноября 1865.]}}

Большое спасибо Вам за &lt;u&gt;Прача&lt;/u&gt;.

Приходите ко мне не сегодня, а &lt;u&gt;завтра&lt;/u&gt; вечером, у меня будет вся наша компания, если можно, то притащите Даргомыжского.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

Понедельн. (29 ноября 1865)

О Праче см. комм. к двум предыдущим письмам.

«У меня будет вся наша компания» — т. е. Кюи, Мусоргский, Римский-Корсаков, только что вернувшийся из кругосветною плавания, сестры Пургольд и, вероятно, Ф. А. Канилле.

==== 187. ====

{{right|СПБ., 3-го Янв. 66.}}

Милий, не знаю, застанет-ли Вас это письмо, и потому пишу очень мало. Телеграмма пришла вчера вечером. Вы не можете вообразить, какое удовольствие Вы мне сделали, тем больше, что весь день я был так печален, так печален, что не могу рассказать Вам. Это была единственная светлая минута в целый день моего рождения. Грустно я начал новый год, грустно проводил тоже и первый день 42-го своего года, — мне все кажется, что это последний. За несколько дней, у нас детям маленьким &lt;u&gt;экспромтом&lt;/u&gt; сделали капельную елку, для кукол (настоящая большая елка была потом, в другой день). Случилось, что перед началом я остался совсем один в комнате. Это молчание, эти горящие свечи, их красный свет — мне вдруг показалось, что вот скоро я буду лежать между таких горящих свеч, и меня мороз подрал по коже. Все забудут, никому никогда не был нужен вот какая мысль убивает меня хуже смерти. При таком расположении, можете себе представить, что такое была для меня Ваша &lt;u&gt;дорогая-дорогая&lt;/u&gt; телеграмма. Значит я был Вам что-то. — Прощайте, больше ничего не стоит писать.

{{right|В. С.}}

Телеграмму Балакирев, очевидно, прислал накануне, 2 января, чтобы поздравить Стасова с днем его рождения.

Дети, для которых устраивали елку, — это три дочери Ник. Вас. Стасова: Мария, Ольга и Софья, и воспитывавшаяся Надеждой Васильевной Стасовой дочь ее диоюродной сестры — Наташа Пивоварова.

Мысль, что он «никому не нужен», постоянно встречалась в письмах Стасова до самых последних лет ею жизни, и всякий раз, когда он встречал доказательство противного — интерес к его мнению и деятельности, — он удивляйся этому и искренно радовался как чему-то необыкновенному.

==== 188. ====

Владимиру Васильевичу Стасову.

Моховая, дом Мелиховой.

{{right|[Пятница, 28 янв. 1866.]}}

&lt;u&gt;Бах&lt;/u&gt;. Полагаю, что Вы не забыли припасти мне 50 р., в таком случае пришлите мне их с моим посланным. Сегодня мне они необходимы.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

Пятница

(28 Янв 1866).

Вероятно, Балакирев дал Стасову взаймы те 50 руб., о которых речь в ом письме. Стасов в начале 60-х годов, до поступления на службу во II Отделение с. е. и. в. канцелярии и до назначения своего на место заведующего Отделением искусств в Публичной библиотеке в 1872 г., постоянно нуждался в денежных средствах (см. напр. его письма от 12 июля 1860 г. и 29 июня 1861 г.).

==== 189. ====

В. В. Стасову.

{{right|3 Янв. 1866, Воскр.}}

Мне невозможно ни в понедельн. ни в среду и потому пусть вторник не изменяется. Что касается до Даргом., то не понимаю, зачем его приспичило именно во вторник ехать в &lt;u&gt;Руслана&lt;/u&gt;. И на что ему &lt;u&gt;Руслан&lt;/u&gt;, что он там поймет? Это совсем не по его части. Пусть лучше проведет этот день с нами. И поиграет нам своего кастрата Дон-Жуана. (Я не сомневаюсь, что у него в Дон-Жуане будут необыкновенные вещи, но также уверен и в том, что самой сути — что должно быть — непременно не будет.)

{{right|М. Балакирев.}}

Новосельского адреса не знаю.

«Что ему Руслан, что он там поймет? Это совсем не по его части». Об отношении Даргомыжского к музыке Глинки и о негодовании за его отзывы о «Ж.з.ц. и Руслане» со стороны Стасова см. п. № 29 и комментарии к нему.

Очень интересно мнение Балакирева, что «у Даргомыжского в Дон-Жуане (т. е. „Каменном госте“) будут необыкновенные вещи, но самой сути не будет» — т. е. вероятно, что Даргомыжский не передаст своей музыкой того, что Пушкин дал в своем «Каменном госте». О Hовосельском Н. А., см. пп. № 6 и 56 и комм. к ним.

==== 190. ====

Владимиру Васильевичу Стасову.

Моховая, дом Мелиховой.

{{right|[2 мая 1866.]}}

&lt;u&gt;Бах&lt;/u&gt;. Я оставил у Кюи экземпляр своего &lt;u&gt;сборника песен&lt;/u&gt; собственно для Вас, так как сия вещь относится к той области, на которой мы, полагаю, никогда не разойдемся с Вами. Рассмотрите его ''и'' передайте Никольскому, который продержит корректуру слов. —

До свиданья, не заеду к Вам перед отъездом, потому что положительно не успею утром, я же живу теперь в 4-й роте Измайловского полка.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

2-го Май (1866).

Сборник русских песен Балакирева (см. выше письма от 19, 22 и 29 ноября 1865 г.) печатался весною 1866 г. А областью, в которой, по мнению Балакирева, он не разойдется со Стасовым (вероятно, перед тем опять столкнувшегося с ним в споре о разно понимаемых ими вещах), он, очевидно, считал русскую национальную музыку.

Никольский, который держал корректуру слов&quot; — это был приятель Мусоргского, Шестаковой и Стасова, проф. Влад. Вас. Никольский, пушкинист, впоследствии инспектор лицея в СПб.

«Не заеду к Вам перед отъездом — Балакирев уезжал тогда по желанию Л. И. Шестаковой в Прагу в первый раз для постановки там опер Глинки. Поездка эта не привела ни к какому результату, так как в это время разразилась австро-прусская война и прусские войска подступали к Праге; Балакирев с трудом мог вернуться во-свояси. В октябре 1866 г. сама Л. И. Шестакова ездила в Прагу, и тогдашний пражский наместник Ригер очень сочувственно отнесся к намерению Шестаковой, и дело это наладилось. Поэтому и Балакирев вторично уехал туда в конце декабря и пробыл весь январь и первую половину феираля и уехал домой 15. (В комм. к письму от 9|21 января 1867 г., написанному коллективно друзьями Балакирева („Мусоргский. Письма и документы“, стр. 109), говорится не точному декабре — январе»).

М. А. перед отъездом в Прагу, вероятно, сдав свою комнату в доме Хаскевича на Вознесенской ул., жил в 4-й роте Измайловского полка (нынешней 4-й Красноармейской улице), у Евгения Карловича Ле-Дантю, и письмо написано на его бумаге с французскими инициал. L. D. К — Le Dentu, Fugène.

==== 191. ====

{{right|СПБ., 17 Мая 66}}

Милий, пишу Вам второпях и только по делу. &lt;u&gt;Влад. Ламанский&lt;/u&gt; поручил мне сказать Вам и Людмиле, что Воячек выезжает отсюда только 1-го Июня, и что он везет партитуру &lt;u&gt;«Жизнь за царя»&lt;/u&gt; в Прагу. До сих пор у них там ничего не было, и говоря, что у них есть уже эта опера, эти дураки разумели, что они ее добыли, что им ее списывают!!!! Я просто ахнул. Значит, когда же спишут, когда разучат? Это просто чорт знает что такое! Но я полагаю, это не помешает Вам ехать и печатать &lt;u&gt;Руслана&lt;/u&gt;. По-моему, это дело не терпящее отлагательства. Притом, пожалуй, все еще уладится, и в Праге поставят оперу скоро. Там ведь не то, что у нас. До свиданья.

{{right|В. С.}}

Я не могу забыть, как Вы хорошо помните все, о чем я Вас ни попрошу. Даже не подумали дать мне &lt;u&gt;Груз.[инскую] песню&lt;/u&gt;, хотя я ее просил даже раза три. — Даргомижи кончил почти всего Кам.[енного] Гостя: просто чудо что такое!

Влад. Ламанский — см. пп. No № 29, 63, 69 и 108 и комм. к ним.

Воячек Игнатий Каспарович — чешский музыкант, переселившийся в СПб. и с 1862 г. бывший преподавателем, а позднее профессором консерватории.

«Не могу забыть, как Вы хорошо помните то, о чем я прошу, даже не подумали дать мне Грузинскую песню». — «Грузинская песня» была сочинена Балакиревым в 1863 г. (см. пп. № 141 и 147) и посвящена Ник. Ник. Кармалину (см. пп. №№ 125 и 126 и комм. к ним).

«Даргомижи (т. е. А. С. Даргомыжский) кончил почти всего Кам. Гостя» — Даргомыжский окончил свою оперу лишь перед самой своей смертью, в 1869 г., и то не вполне — несколько страниц дописал за него Ц. А. Кюи, а оркестровал всю оперу, по желанию автора. Н. А. Римский-Корсаков.

Надо отметить разницу отношения Стасова (а отчасти и Балакирева и других членов его кружка) к Даргомыжскому как человеку и Даргомыжскому как гениальному творцу-новатору в области русской оперы: про первого в печатаемых нами письмах постоянно встречаем то насмешливые, то негодующие строки, про второго — с каждым годом все усиливающееся восхищение: «чудо что такое» — пишет в этом письме Стасов про «Каменного гостя»

==== 192. ====

Владимиру Васильевичу Стасову.

Моховая, дом Мелиховой.

{{right|[21 окт. 1866.]}}

&lt;u&gt;Бах&lt;/u&gt;. Все время собирался к Вам и так был занят, что не мог, а между тем оч[ень] хотелось Нас видеть, чтобы сообщить Вам, что &lt;u&gt;в Праге ставят теперь Руслана и просят прислать рисунки костюмов и декораций&lt;/u&gt;, а также и отдельно печатанное либретто. Похлопочите, чтобы Горностаев сделал рисунки. —

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

21 окт. (1866).

«В Праге ставят теперь Руслана и просят прислать рисунки костюмов и декораций.... Похлопочите, чтобы Горностаев сделал рисунки». — Слова эти подчеркнуты Стасовым карандашом на автографе письма. Ив. Ив. Горностаев, действительно, сделал рисунки декораций и костюмов для постановки этой оперы в Праге. См, что о ней рассказывает Стасов в своей статье «Опера Глинки „Руслан и Людмила“ в Праге» («СПб. Вед.» 1867 г., № 35 и Собр. соч. Стасова, т. III, стр. 202—206).

==== 193. ====

Владимиру Васильевичу Стасову.

Моховая, дом Мелиховой.

{{right|[7 Дек. 1866]}}

&lt;u&gt;Бах&lt;/u&gt;. Сделайте мне одолжение сходите к Даргомыжскому и возьмите у него под каким-нибудь предлогом 1-й и 2-й акт &lt;u&gt;Русалки&lt;/u&gt; в партитуре. У меня нет минуты свободной, а то бы я сам заехал. Когда достанете, то поскорее перешлите мне, оттуда нужно мне списать хоры для концертов в Праге. — Не говорите Даргомыжскому, зачем берете партитуры, а то пожалуй он и не даст для концертов в Праге. Если бы мне было время, то я из дирекции без хлопот достал бы списать &lt;u&gt;Русалку&lt;/u&gt;.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

7 Дек. (1866).

«Возьмите у Даргомыжского под каким-нибудь предлогом 1-й и 2-й акт Русалки в партитуре .... мне нужно списать хоры для концертов в Праге». Почему надо было «под каким-нибудь предлогом», а не просто попросить у Даргомыжского партитуру Русалки, непонятно. О концерте из сочинений русских композиторов в Праге см. статью Г. Н. Тимофеева «Балакирев в Праге» («Совр. мир», 1911, кн. VI).

==== 194. ====

{{right|(13 Дек. 66.) [Вторник.]}}

&lt;u&gt;Бах&lt;/u&gt;. Так как нога моя не позволяет мне выходить, то и прошу Вас исполнить за меня след.[ующее]: купить хороший бубен, что можно сделать в магазинах: &lt;u&gt;Эшенбаха&lt;/u&gt; против Михманежа, там где мы заказывали тарелочки, или у &lt;u&gt;Земана&lt;/u&gt; в Малой Морской, или наконец в игрушечной лавке. Бубен переправьте к Людм. Ив., которая и заплатит Вам за него что нужно.

Если Вы покончили воспроизводить Mephisto-Walzer с Натальей Ив., то не забудьте возвратить его Иогансену и внушите ему, чтобы вычеркнули его из списка нот, взятых мною.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

Вторник.

Бубен надо было купить, очевидно, для того, чтобы взять его с собою в Прагу для постановок в Праге опер Глинки, на что указывает и то, что «заплатит за бубен Л. И. Шестакова», принимавшая горячее участие в деле устройства этих постановок.

«У Эшенбаха, где мы заказывали «тарелочки» — тарелочки эти заказывал Балакирев для исполнения «Царицы Maб» Берлиоза согласно указанию самого Берлиоза в его «Traito d’instrumentation» (см. п. № 170 и комм. к нему).

«Если Вы покончили воспроизводить „Mephisto-Walzer“ с Нат. Ив.» — т. е. если Стасов более не играет в 4 руки с Нат. Ив. Собольщиковой Mephisto-valse Листа из его музыкальных эпиводов к «Фаусту» Ленау. Ленау — псевдоним Николая фон Стреленау, австрийский поэт (1802—1356), автор знаменитых «Камышевых песен» и других лирических стихотворений и поэм («Фауст», «Альбигойцы», «Савонарола» и т. д.).

О Нат. Ив. Собольщиковой см. пи. №№ 9, 55 и комм. к ним.

Иогансен — собственник музыкального магазина, поставщик РМО; у него Балакирев брал ноты по абонементу (см. ниже п. от 26 мая 1871).

==== 195. ====

Владимиру Васильевичу Стасову.

Моховая, дом Мелиховой.

{{right|[Понед. 19 дек. 1866.]}}

&lt;u&gt;Бах&lt;/u&gt;. Посылаю Вам сборник мой. Сделайте в нем поправки в тексте, и передайте Иогансену.

Официальное приглашение я получил. В нем ничего нет, кроме общих казенных фраз. Я его все-таки не дам для напечатания, ибо сие значило бы, что я сам об себе печатаю. Такую вещь полагаю, что и Рубинштейн не позволил бы напечатать, а в нахальстве ему нельзя отказать. До свиданья.

{{right|М. Балакирев.}}

Понед. (19 Дек. 66).

К словам «официальное приглашение» Стасовым приписано: «дирижировать концертами РМО» В это время А. Г. Рубинштейн отказался от должности директора СПб. консерватории, не желая подчиниться решению совета профессоров, с мнением которых был несогласен в вопросе о выдаче дипломов оканчивающим консерваторию часто бездарным ученикам, и уехал за границу. К этому времени из директоров — учредителей РМО ушли Д. В. Стасов, Д. В. Кашин, М. Ю. Виельгорский умер, и остался один Кологривов. Он и настоял на приглашении Балакирева.

==== 196 ====

Russland Petersburg.

Владимиру Васильевичу Стасову.

Моховая, дом Мелиховом, в С. Петербурге.

Со вложением фотографической карточки.

{{right|Прага, 10 Февр. 1867.

Милый Бах:}}

Если я до сих пор ни строки не писал Вам, то потому что приходилось бы писать об том, до чего Вам никакого дела нет. Но, слава богу, мы не разошлись с Вами на музыке, и на &lt;u&gt;Руслане&lt;/u&gt; в особенности, и с самого 1-го представления Руслана я чувствую непреодолимое желание поделиться с Вами тем, что здесь происходит, и если бы не был утомлен и нервно расстроен, то давно бы написал к Вам.

Руслан окончательно покорил себе чешскую публику. Восторженность, с которой его приняли, не уменьшается и теперь, хотя я его уже дирижировал 3 раза. (Сегодня буду дирижировать в 4-й и последний, а в среду еду в Петерб.[ург]. Здешние критики — дрянь ужасная — немецкие сапожники, они не ушами слушают, а пристанляют к ушам должно быть какие-то немецкие рупоры, в коих сейчас отдается что правильно, klassich, или не согласно с их узенькими колбасными теориями об опере. К тому же они полонофилы, и потому Вы сами рассудите, до какой степени Руслан пришелся здесь по сердцу, если и такие плюгавые критики принуждены сквозь зубы восторгаться Русланом, чтобы не разойтись с публикой окончательно. Публика умнее нашей. 1-й акт производит впечатление потрясающее. В партере слышны возгласы: — «необычайно грандиозно», — «это точно летопись Нестора». Песнь Баяна приводит их в восторг, на улицах распевают:

Ке slavf ruske otany

Zavznete slavne stvuny zlaté

Jak nasch dedu v vojne svaté

Na Carhrad sly druziny.

Неожиданное вступление хора (D-dur) и все развитие интродукции (здесь мы не по-лядовски даем &lt;u&gt;Руслана&lt;/u&gt;) придавляет всех, начиная с меня. (2-я песня Баяна выпущена.) Далее в арии Людмилы сделаны сокращения, но за то весь финал идет &lt;u&gt;целиком&lt;/u&gt; и хор в 5/4 H-dur и хор, следующий за Adagio-canon.

Квинтет вызывает страшные аплодисменты. — Вы не можете себе представить, какое действие потрясающее производит &lt;u&gt;весь Руслан&lt;/u&gt; без Лядовских оскоплений. В 5-м акте романс «Ona zivst, ona mi radost» приводит в неописанный восторг всех, также и речитативы A-moll и хорик в восточном роде. Финал 3-го действия идет вполне, за то танцы выпущены совсем, и весь 3-тий акт так преобразился до того, что неузнаваем. Вслед затем я должен был по условию с дирекцией дирижировать &lt;u&gt;«Жизнь за царя»&lt;/u&gt;, которую пришлось поставить в 2 дня, в 1-й день на репетицию никто не пришел, во 2-й не все, пришлось давать экспромтом — шло скверно, но успех &lt;u&gt;Руслана&lt;/u&gt; сделал то, что и &lt;u&gt;Жизнь за царя&lt;/u&gt;, которую умышленно уронил дирижер Сметана (полонофил), приняли &lt;u&gt;очень тепло&lt;/u&gt;, после 3-го действия меня вызвали, а молитва за царя (G-dur в квартете), прежде выпускаемая, вызвала громкие аплодисменты. Персонал в этой опере отвратительный, а я не мог переменить. — Сусанин (он же Фарлаф) по даровитости истинный наследник Петрова, в &lt;u&gt;Руслане&lt;/u&gt; выбран мной. (Опера разучиваться стала при мне и мною, пришлось изготовить все в 2 недели.) Все не только удовлетворительны, но даже некоторые превосходят наших, так &lt;u&gt;Руслан&lt;/u&gt;, Горислава и Ратмир. За то какую они лезгинку плясали! просто ужас! (Лезгинка идет с Глинковским окончанием, а не с Лядовским. Вы услышите, что это за гениальная вещь, свое переложение для одного оркестра я везу с собой и дам в 1-м концерте). Замечательно и то, что при вызовах после 1-го действия &lt;u&gt;не забывают и Баяна&lt;/u&gt;. До скорого свидания. При сем посылаю Вам обычную подать, т. е. свою карточку, снятую на 3-ий день после 1-го представления &lt;u&gt;«Руслана»&lt;/u&gt;, т. е. 6-го февраля.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

Дирекция здешняя &lt;u&gt;свинья&lt;/u&gt;, как и все дирекции в свете, Мне, чтобы уехать, приходится занимать 100 гульденов.

Получил Вашу статейку &lt;u&gt;«Опера Глинки в Праге»&lt;/u&gt;. Что касается до декораций, то они вышли далеко не то, что требовалось. Чехи очень бедны, чтобы сделать такие, какие требовались, впрочем было &lt;u&gt;недурно&lt;/u&gt;. — Я хочу по приезде по поводу Вашей статейки написать статью о том, как здесь дается &lt;u&gt;«Руслан»&lt;/u&gt;, чтобы уколоть Лядова, если такого носорога можно чем-нибудь уколоть и заставить давать &lt;u&gt;«Руслана»&lt;/u&gt; как подобает. Чествование юбилея Глинки не было по милости поляков, которые печатно заявили в газетах, что в Праге готовится Москевская демонстрация на Москевские деньги, и даже высчитали, что нише правительство отпустило на это 50.000 руб. (в одной газете сказано 30.000). Но не буду об этом распространяться, ибо все сие, на что постоянно натыкаешься заграницей, для Вас тарабарская грамота. Ваш наивный детский взгляд на эти дела, превратившийся от времени в старческую окаменелость, не позволяет Вам видеть дела в том виде, как они действительно происходят, и потому-то Вы смотрите на все через космополитическое пэнсне. Но я не отчаиваюсь еще в Вас. Судя по тому, что делается в Европе, мы должны ждать страшной грозы, скоро будет поставлен вопрос быть или не быть России. Уверен, что Вы тогда выйдете из оцепенения и перестанете распевать Ваше виртуозное Adagio canon à la Thalberg о больших и малых государствах, о кровосмешении, и т. п. Александр Иванович Герцен, не живя в России, и тот уразумел, как его страшно обманули, и чему он до сих пор служил, в своей наивной русской недодуманности. Время серьезное! Пора перестать бить баклуши. —

Я на днях чуть было не слег совсем. Расхворался не на шутку, был жар и бред, и мне все представлялся Ваш Митя и мне все казалось, что он няньчится со мной, как назад тому 10 лет при моей болезни. Передайте ему мой поклон, скажите ему, что я его очень люблю и &lt;u&gt;весьма благодарю&lt;/u&gt;, он уже знает за что.

Я получил здесь 2 пенка от публики, как представитель Глинки и русской музыки. На другой же день по приезде хочу один из них отвезти в Невскую Лавру и надеть на памятник Глинки. Пусть на нем развеваются славянского цвета ленты. — Скажу Вам, что я приобрел &lt;u&gt;много&lt;/u&gt; опытности как дирижёр. Поставить &lt;u&gt;«Руслана»&lt;/u&gt; и дирижировать его — это не то, что Mephisto-Walzer, для коего нужно быть только внутри художником. &lt;u&gt;«Руслан»&lt;/u&gt; дал мне огромный технический опыт, и если бы мне привелось ставить его в Питере, то я показал бы Вам, как нужно его поставить. Передайте В. Ламанскому мой поклон и скажите ему, что в Вену не поеду, ибо и на поездку в Питер приходится занимать деньги. Письма же и поручение переправил к Раевскому. — Что касается до его просьбы касательно публикации о Журнале Минист. Народн. проев, то я отдал для перевода Патеру[е], но он до сих пор еще ничего не сделал, ибо был сильно занят, служа мне переводчиком в театре. По моем отъезде hned будет все сделано. &lt;u&gt;Апо&lt;/u&gt;! Скажите ему, что земли русские не посрамили и что &lt;u&gt;«Руслан»&lt;/u&gt; зело возвеличил ее. После первого представления я целый день был как сумасшедший. Не мог никуда писать. Все бы пел речитативы Баяна и Финна. —

Скажите также Ламанскому, что чехи — славные внутри, и ложно судить об них, основываясь на Narodni listy и другие плюгавые газеты вроде Politik.

{{right|Milij Balakirev&lt;br&gt;
v Praze.}}

«Если я до сих пор не писал ни строки Вам, то потому, что приходилось бы писать о том, до чего Вам никакого дела нет…» И дальше: «Вы смотрите на все через космополитическое пэнсне… Судя по тому, что делается в Европе, мы должны ждать страшной грозы… Вы перестанете распевать Ваше виртуозное Allеgro-canon à la Thalberg о больших и малых государствах» и т. д. и т. д. — Эти замечания Балакирева вызваны были не только пробудившимся в нем в эту поездку, в разгар прусско-австрийской войны, славянофильскими идеями, но и политическими событиями и настроениями, которые тогда можно было наблюдать в Европе; через три года грянула франко-прусская война, в которую Россия едва не была вовлечена, но уже начиная с этого времени угроза всеевропейского пожара, и в частности враждебное отношение Германии к славянству, стала все явственнее выявляться, через 10 лет — во время русско-турецкой войны — была уже явной и, наконец, вылилась в катастрофу 1914 года. Политические предчувствия и взгляды Балакирева, как видно уже из этого письма, были предметом споров и несогласий его со Стасовым и, усиливаясь с годами в несколько шовинистическом направлении, впоследствии сыграли не малую роль в окончательном расхождении двух друзей.

«Мы, слава богу, не разошлись с Вами на музыке и на Руслане — это замечание опять-таки вполне верно определяет ту сферу идей и стремлений, в которой Балакирев и Стасов навсегда остались единомышленниками, в частности Глинка и «Руслан» до конца их жизни являлись связующими звеньями (см. наше Предисловие). И в этом письме мы видим, как Балакирев добился в Праге того, о чем оба друга упорно хлопотали все время в Петербурге: исполнения тех гениальнейших страниц Руслана, которые урезывались на русской сцене: 1) всей интродукции и финала 1-го акта без сокращения (здесь мы не по-лядовски даем Руслана; 2) в 5 акте — романса Des-dur Ратмира, речитативa A-moll и хора в восточном роде; 3) «Финал 3-го действия идет вполне, зато танцы выпущены совсем, и весь 3-й акт так преобразился, что стал неузнаваем» (см. наш комментарий и приведенные там собственные слова Глинки об этих танцах в п. № 59); и лезгинка идет с Глинковским окончанием, а не с Лядовским.

Статья Стасова «Оперы Глинки в Праге»; появилась в № 35 «СПБ. Вед.» 1867 г. См. комм. к п. № 192.

«Я хочу по приезде написать статью о том, как здесь дается Руслан, чтобы уколоть Лядова, если такого носорога можно чем-нибудь уколоть, и заставить дирекцию давать Руслана как подобает…» — мечта Балакирева и Стасова отчасти осуществилась при Э. Ф. Направнике и Гедеонове, при возобновлении и новой постановке Руслана — в 1871 г.. сам же Балакирев в концертах Бесплатной Школы, и до поездки в Прагу и после нее, неукоснительно исполнял эти части «Руслана» &quot;без сокращений как всегда стояло у него на афишах.

В концерте РМО сезона 1867/68 г. 19 октября 1867 г. были исполнены Увертюра и Интродукция из 1-го акта&quot;Руслана&quot; и в 7-м — вся 1-я картина 5-го акта, пропускавшаяся (и пропускаемая и ныне&quot;, романс Ратмира Des-dur, речитатив a-moll и «хор в восточном роде». В концерте Бесплатной школы 2 марта 1870 г. — опять «Интродукция — без сокращений».

О подробностях пражской постановки и исполнении Руслана&quot; и о тех трудностях и интригах, с которыми пришлось Балакиреву бороться, можно найти, кроме статьи Стасова (Собр. соч., т. III), интереснейшие строки в письмах Балакирева к Л. И. Шестаковой (см. статью Тимофеева «Балакирев в Праге») и в письмах ее, Мусоргского и др. к Балакиреву (см. «Мусоргский. Письма и документ ы», под редакцией А. Н. Римского-Корсакова&quot;. Римский-Корсаков в «Летописи» говорит, что будто бы по возвращении Балакирев говорил почти исключительно об упомянутых интригах, но из печатаемого нами письма мы видим, что если он и упоминает о враждебном отношении со стороны державшихся германской ориентации критиков или полонофилов — настроенных вообще против русских и всего русского (что через 4 года после восстания 1863 года весьма понятно), — то главное содержание печатаемого нами письма все посвящено музыкальной стороне дела, заботам о возможно идеальном исполнении оперы Глинки и радости о достигнутых результатах.

Исполнитель ролей Сусанина и Фарлафа (по даровитости истинный наследник Петрова) — это был Ос. Ос. Палечек, вскоре переселившийся в Петербург, поступивший на Мариннскую сцену и бывший действительно очень талантливым исполнителем ролей в операх Глинки, Даргомыжского, Мусоргского (Рангони в «Борисе»), отличным Мефистофелем в «Фаусте», гр. Сен-Бри в «Гугенотах» и т. д. Впоследствии он был «учителем сцены» в Мариинском театре.

Сметана Фридрих — чешский композитор, бывший тогда оперным дирижером в Праге, автор «Проданной невесты».

«Посылаю Вам обычную подать, т. е. свою карточку, снятую на 3-й день после 1-го представления „Руслана“, т. е. 6 февраля, а первое представление М. А. хотел приурочить ко дню годовщины оперы Глинки — 3 февраля, — но оно состоялось 4-го и без юбилейного чествования Глинки. Карточку мы воспроизводим в настоящей книге.

Трогательно намерение Балакирева по приезде в СПб. один из поднесенных ему в Праге венков отвезти на могилу Глинки в Невскую лавру, а слова я был как сумасшедший и все пел бы речитативы Баяна и Финна» показывают, что не «интриги» недоброжелателей, а радость, что музыка Глинки одержала такую блестящую победу в чешской столице, и испытанное наслаждение от самой музыки наполняло тогда сердце и все думы Балакирева.

«Твое переложение для одного оркестра я везу с собой и дам в 1-м кон це рте» — этого намерения Балакирев в этом сезоне не исполнил, но это переложение для одного оркестра Лезгинки и восточных танцев из 4-го акта «Руслана» Балакирев исполнил во 2-м концерте РМО сезона 1868-69 г., так же как и хор «Погибнем», причем на афише стояло опять «оба отрывка без сокращений». Оно вошло и в издание «Руслaна» 1878 г., о котором см. во II томе печатаемой нами «Переписки Балакирева и Стасова».

==== 197 ====

В. В. Стасову

д. Мелиховой, на Моховой.

{{right|[27 февр. 67.]}}

Как ни досадно, а придется отложить сегодняшнее наше собрание до другого раза. Я нездоров, и всю ночь не спал от боли живота, теперь несколько лучше. —

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

27 февр. 67.

«Придется отложить сегодняшнее наше собрание», т. е., вероятно, первый вечер у Балакирева со всеми музыкальными друзьями, после возвращения его из Праги.

==== 198. ====

{{right|СПБ, среда, 4 июня 67 г.}}

В моей книге &lt;u&gt;адресов&lt;/u&gt; про &lt;u&gt;Леон. Сильв. Гусаковского&lt;/u&gt; написано так:

«Москва, служит в Думе, а живет — Большой Кисловский переулок, д. Азанчевского, меблированные комнаты».

Но этому адресу уже несколько лет, а потому не могу ручаться за его достоверность нынче.

{{right|Ваш В. С.}}

«В моей книге адресов про Леон. Сильв. Гусаковского написано» — вероятно, Балакирев, не получая известий от Аполлона Селиверстовича Гуссаковского, уехавшего за границу, просил Стасова сообщить адрес брата Гуссаковского, жившего в Москве.

==== 199. ====

Владимиру Васильевичу Стасову.

Дом Мелиховой по Моховой.

{{right|[23 окт. 1867. Понед.]}}

Бах! Имею большую в Вас надобность. Приходите ко мне. Я весь вечер сегодня дома. Сам бы пришел, но нездоров, простудился и завтра нужно быть на репетиции.

{{right|Жду Вас&lt;br&gt;
М. Балакирев.}}

23 Окт.

Понедельник (1867).

Завтра нужно быть на репетиици&quot; — на репетиции 2-го из концертов РМО сезона 1867—68 г., которыми Б. был приглашен дирижировать совместно с Берлиозом. Балакирев дирижировал 1, 2, 3 и 7-м концертам и Берлиоз — 4, 5, 6, 8. 9 и 10-м.

2-й концерт состоялся 26 октября 1867 г. В нем была исполнена увертюра Вагнера «Фауст», 1-я симфония Шумана, антракт, речитатив и ария княгини из 3-го акта «Русалки» Даргомыжского, — пела Е. К. Скордули, и она же исполнила романсы Глинки («Жаворонок») и Балакирева («Приди ко мне»), и, наконец, Сербская фантазия&quot; Римского-Корсакова.

==== 200. ====

Владимиру Васильевичу Стасову.

Моховая, дом Мелиховой.

{{right|[Воскресенье, 26 ноября 1867.]}}

Бах! Имею в Вас большую надобность. Приходите безотлагательно завтра поутру ко мне. Я буду ждать Вас до 12-ти час — Сегодня я не совсем здоров, иначе был бы у Вас. —

{{right|Ваш&lt;br&gt;
М. Балакирев.}}

Воскресенье.

(25 ноября 1867).

«Сегодня я не совсем здоров, иначе был бы у Вас» — так как по опыту прежних лет знал, что в воскресенье Стасов не пришел бы к нему (см. пп. No № 47, 140 и 141 и комм. к ним).

==== 201. ====

{{right|[Конец ноября или начало декабря 1867 г.]}}

Милий, я &lt;u&gt;вчера&lt;/u&gt; ничего не написал Вам, потому что весь день меня не было дома. Но я был у &lt;u&gt;Даргомыжского&lt;/u&gt;, и вот Вам мои соображения. Я читал подлое и глупое письмо Серова, и мне кажется всего лучше было бы ничего ему не отвечать от Дирекции, но &lt;u&gt;напечатать&lt;/u&gt; его письмо в газеты, с объяснением, что Дирекция передает это письмо на суд публики, а что касается до прав почетных членов, о которых расспрашивает Серов (&lt;u&gt;право участвовать «на банкетах», в овациях и т. д.&lt;/u&gt;!!), то в двух словах сказать, что еще до сих пор таких прав и не слыхано нигде. В остальном — напечатать ответ Даргомыжского, с некоторыми изменениями. Очень может быть и даже очень вероятно, что Дирекция не захочет всего этого, тогда пусть идет письмо Даргомыжского — он не дурень, и сверх того Александра в ином меня послушался, и переменил кое-что. Я даже уговорил его вставить, между прочим, что Серова не приглашали к обеду и по той причине, что там были все только люди, имеющие &lt;u&gt;«друг к другу чувства уважения и приязни»&lt;/u&gt;. Но, мне кажется, хорошо было бы изменить или и вовсе вычеркнуть фразу, что в &lt;u&gt;«Дирекции Музык. Общества есть тоже артисты с талантом не хуже Серова»&lt;/u&gt; (слова не те, но значение это). По-моему, весь этот гадкий пассаж Серовского тона непременно надо вон. Тоже я уговорил его выбросить фамилию Ломакина, которою Даргом. хотел унизить Серова. Гораздо проще сказать, что и кроме Серова есть другие &lt;u&gt;московские члены&lt;/u&gt;, которых не приглашали на обед.

Берлиоза я застал в постели, — настоящий мертвец; охает и хрипит, точно сейчас хоронить уж надо. Пробовал говорить про финал 1Х-й симфонии (о чем просил сказать и Даргом., с тем, что он с а м приготовит солистов), но Берлиоз упирается. Кажется этот свинья Дерфильт слишком наговорил ему про прежние хоры и солистов. Но я думаю, что все-таки надо &lt;u&gt;силой&lt;/u&gt; заставить Берлиоза, сказав, что пусть попробуют хоть на репетиции: будет худо, всегда еще время будет отбросить финал. Вчера я был в гостях, и мне там дали прочесть новую статью Лароша о Глинке. Я еще раз убедился, до какой степени все перевирают всякую самую простую вещь!! Это точь в точь то же самое, что мне рассказали намеднись, что Вы разругали оркестр, «наговорили ему грубостей и швырнули партитуру»!!! На деле вышло что-то совсем и не похожее даже: ничего не было с оркестром, все было о другом совершенно предмете, совсем иначе. Так точно и со статьей Лароша. Вам сказали про нее одно, а на деле — и тени нет, про &lt;u&gt;Руслана&lt;/u&gt; она еще вовсе и не говорит, потому что это только &lt;u&gt;первая&lt;/u&gt; статья, и меня нисколько не упрекает &lt;u&gt;ни в чем&lt;/u&gt; относительно Руслана, но напротив осыпает меня всевозможными похвалами, поминутно на меня ссылается, и именно берет задачей подробно &quot;&lt;u&gt;доказать&lt;/u&gt; те «прекрасные» мысли, которые находит у меня во множестве, но говорит, что они у меня еще &lt;u&gt;не довольно доказаны&lt;/u&gt;. Вот Вам как пересказывают все навыворот!!

И действительно, если будете читать Лароша, найдете, что это пространные вариации на высказанные мною темы, но так как Ларош человек довольно ограниченный и закис в прежних понятиях, то он, посреди восторгов от Глинки, высказывает пропасть таких вещей, которые ни к чорту не годятся. Наприм. что &lt;u&gt;германская музыка сказала все и дальше идти не может&lt;/u&gt; (что за пророк!); что она теперь в эпохе разложения и упадка, потому что, благодаря дурному примеру Бетховена, пошла в программную музыку!! (новый и единственно-возможный теперь шаг &lt;u&gt;вперед&lt;/u&gt; он считает шагом &lt;u&gt;назад&lt;/u&gt; и разложением!!); Керубини и Берлиоза ставит вместе &lt;u&gt;один офранцуженный итальянец, другой онемеченный француз&lt;/u&gt;, и оба факта равно.

Это письмо без даты (поставленная впоследствии м правом углу дата «1866» — очевидно, ошибка памяти написавшего) относится ко времени второго приезда Берлиоза в Россию и пребывания его. в частности в Петербурге, с ноября 1867 по 1 февраля 1863 г. Первый раз он приезжал в 1847 г. Второй раз — зимою 1867/63 г. После вышеуказанного отказа Рубинштейна от директорства в консерватории и отьезда его за границу, в. к. Елена Павловна, покровительница РМО, пригласила Берлиоза продирижировать в концертах РМО, предоставив ему помещение у себя в Михайловском дворце, экипаж на все время его пребывания и вознаграждение в 15000 руб. Берлиоз, уже бывший в личных и письменных сношениях с членами Балакиревского кружка, Стасовым и Кюи, в этот период близко сошелся с Балакиревым, который был назначен ему в помощники и перед концертами проходил с хором и солистами те произведения, которыми дирижировал Берлиоз, удрученный годами и болезнями.

Концерты эти имели громадный успех, публика шумно приветствовала гениального дирижера и композитора, а Берлиоз оживился от этих восторженных приемов и был в восторге от превосходного исполнения превосходным оркестром произведений Бетховена, Глюка и своих собственных. 11 декабря, в день рождения Берлиоза, дирекция РМО, вице-председателем которого был тогда Даргомыжский, члены Балакиревского кружка, с Балакиревым во главе, и многие лица, близкие к РМО и к Бесплатной Школе, дали в честь Берлиоза ужин, на котором было произнесено много речей по адресу знаменитого композитора, а от РМО поднесен ему диплом на звание почетного члена. Серова (враждебно относившегося к Берлиозу и его музыке, несмотря на то, что Берлиоз включил его в список лиц, которым он давал обед в Михайловском дворце, но там Серов оказался как бы чуждым среди дружного кружка поклонников Берлиоза) на этот раз не пригласили. Тогда Серов разобиделся и написал на имя Дирекции РМО то письмо, о котором говорится в первой половине печатаемого нами письма, выражая претензию на то, что его не пригласили на ужин, и вообще высказывал всяческие тщеславные свои обиды. Даргомыжский, в качестве вице-председателя РМО, ответил Серову официальным письмом, что на ужине были только все люди между собою знакомые и уважающие друг друга, т. е. последовал совету Стасова и употребил именно те выражения, которые тот ему подсказал. Откликом этого инцидента являются с слова «Райка» Мусоргского.

«Кресло гению скорей ищите,

Негде гению присесть;

На обед его зовите —

Гений очень любит честь».

Также и Н. М. Ковалевский в «СПб. Вед.» поместил сатирические стихи, начинавшиеся словами:

«Меня не кличут на обед,

Творца Юдифи и Рогенды…»

Берлиоз же, очень страдавший от морозов (зима и тот год была особенно сурова) и, как вы: е сказано, уже сломленный годами и болезнями, воскресал и оживлялся, когда, дирижируя превосходным оркестром, мог передавать творения обожаемых им великих мастеров и свои собственные, или беседуя с горячо относившимися к его гению и личности молодыми русскими композиторами и деятелями искусств (в частности с Балакиревым, Стасовым и Кюи) и слушая высказываемые ими взгляды и требования, предъявляемые ими к новому искусству, — вполне отвечавшие его собственным взглядам и стремлениям.

Кроме упомянутых обеда и ужина Д. В. Стасов дал у себя обед в честь Берлиоза. После обеда Берлиоз, отдохнув немного на диване в кабинете Д. В., потом весь вечер приятно и интересно рассказывал и беседовал с собравшимися у Д. В. гостями Балакиревского кружка и с Кологривывым. бывшим в числе приглашенных друзей. «Мне было тогда 5 лет [В. К.]. в конце обеда, за дессертом, меня позвали и столовую и велели поздороваться с гостем, он мне дал какую-то конфетку, отец сказал мне: „Вот это Берлиоз, знаменитый музыкант, запомни это“, и я, действительно, как будто это было вчера помню характерную острую физиономию с гривой седых волос, падавших прямыми прядями на лоб, красную ленточку и ордена в петлице фрака. Меня, русского ребенка, жившего среди людей интеллигентских профессий, поразила эта орденская ленточка, так как, по моим понятиям, орден. I носили только военные, напр. „дядя Коля Берлиоз подарил моему отцу портрет с своей автографической надписью, с тех пор всегда висевший у него в кабинете“. Уехал Берлиоз 1 февраля, подарив на прощанье Балакиреву свою дирижерскую палочку и сохранив о нем самое лестное и дружеское воспоминание — что вскоре он и оказал в одном серьезном деле — о чем речь будет ниже (см. п. от сентября 1868 г. и комм. к нему). Вернувшись в Париж, он писал Стасову: Подтвердите мне, что Вы напомнили обо мне Вашей прелестной belle-soeur, Вашей милой (gracieuse» дочери и Вашему брату. Я всех трех вижу, точно они тут предо мной&quot; 110 марта 1868 г.). А 21 августа он пишет: «Я чувствую, что умираю. Я ни во что более не верю, я хотел бы Вас видеть, может быть, Вы» меня опять ободрили бы. Кюи и Вы. может быть, прибавили бы мне хорошей крови… О, прошу Вас. напишите мне так коротко, как хотите… Если мое письмо застанет Вас в Петербурге, напишите мне хоть шесть строк, и я Вам буду бесконечно благодарен. Тысячу вещей от меня Балакиреву. Прощайте, мне трудно писать Вы добры. Докажите мне это еще раз. Жму Вашу руку. Преданный Вам Берлиоз&quot;.

==== 202. ====

''На обороте:''

Милию.

Милий, вы меня еще раз проняли до самых глубоких корней. Благодарствуйте.

Что, если б этакое счастье осталось мне и для всего моего будущего, пока я жив?

Больше мне не на что надеяться, лучшего нечего ждать.

{{right|В. С.}}

Письмо это — без даты — написано (вероятно, поздно вечером 9 декабря 1867 г. н послано не по почте утром 10) под впечатлением исполнения в 7-м концерте РМО «Садко», 1-й картины 5-гр действия «Руслана», а особенно 3-й симфонии Es-dur Шумана, с ее удивительным Andante Es-moll, озаглавленным «Fеlerliсh» — «торжественно» — и изображающим торжественную процессию по случаю освящения Кельнского собора; это «Шествие» на Стасова всегда производило потрясающее впечатление.

==== 203. ====

{{right|Пятница (8 марта 1868).}}

Пожалуйста не откажите составить Либретто концерта Беспл.[атной] школы. (Понед. 18 марта в зале двор. Собр. в 8 час.) Сначала будет 1-я симфония Шумана (B-dur) — а) Интродукция и Аллегро, б) Lerghetto и Scerzo, в) Finale. Распишите, в котором году Шуман ее сочинил, и когда род. и умер.

Далее прошу Вас напишите текст Requiem’a по-латыни по нумерам, а другая половина подстрочный перевод. Также распишите про &lt;u&gt;Реквием&lt;/u&gt;, что найдете у биографов Моцарта интересного по этому случаю. — Все это нужно сделать поскорее, чтобы ко Вторнику было готово. Еще попрошу Вас напишите об этом концерте несколько предварительных строк, чтобы заинтересовать публику. — Мне во что бы то ни стало нужно, чтобы концерт дал деньги. — Так как Вы получаете афиши, то верно видели уже анонс концерта. Имейте в виду, что Н. Рубинштейн участвовать не будет (он не поспеет к этому дню, о чем и телеграфировал), а инструментально будет 1-я Симф.[ония] Шумана. — Я захлопотался до чертиков.

{{right|Весь Ваш&lt;br&gt;
М. Балакирев.}}

Ноты Requiem’а у Вас есть и лежат у Вас в комнате (переплетена книга вместе с Stabat Перголезе instrumentée par le Général Lwoif). Оттуда и возьмете текст.

Напишите, что между Лякримозой и Domine Jesu будет антракт.

Этот концерт Бесплатной школы, в котором исполнялись 1-я (В-dur’ная) симфония Шумана и Реквием Моцарта (с участием Реган, Лавровской, В. М. Васильева и Петрова) действительно состоялся 18 марта в зале Дворянского собрания. На программе его, как желал Балакирев, Стасовым был пометен текст каждого номера и против него русский перевод, а также приведены даты рождения и смерти Шумана и Моцарта.

«Мне во чтобы то ни стало нужно, чтобы концерт дал деньги — эти слова показывают, что в это время уже Балакиреву приходилось с большим трудом и риском вести дела Бесплатной школы и что та самая публика, которая как будто ценила произведения, пропагандировавшиеся Балакиревым и Ломакиным, когда ими дирижировал приезжий знаменитый музыкант, и не думала интересоваться этими же вещами, когда они исполнялись в Бесплатной школе, и концерты школы все чащ» давали дефицит.

Николай Григорьевич Рубинштейн (1835—1881), младший брат Антона, известный пианист, директор Московского отделения РМО и Московской консерватории, в противоположность Антону Григорьевичу, был с Балакиревым в очень дружеских отношениях, был первым исполнителем его «Исламея» (ему и посвященного) и в конце 60-х и начале 70-х годов не раз участвовал в концертах Бесплатной школы и старался, этим своим участием помочь Балакиреву (см. ниже).

==== 204. ====

{{right|[26 Апреля 1868.]}}

Дорогой Бах

Пожалуйста, просмотрите составленное мною поздравление от имени Русск. Муз. Общ. и если что найдете нужным исправить, то исправьте. Имейте в виду, что в Муз. Обществе раздаются сильнее голоса против этого поздравления — quasi-&lt;u&gt;политической&lt;/u&gt; демонстрации, и если Вы сделаете что-нибудь посильнее, то пожалуй дело совсем испортится.

Впрочем делайте как знаете, не соображаясь ни с чем. Это-всего лучше. — Пожалуйста, завтра утром в 10 час. верните мне обратно.

{{right|Весь Ваш М. Балакирев.}}

(26 Апреля 68).

С. П. Б. Русское Музык. Общество поздравляет с закладкой Чешского Народного Театра и, желая славянскому искусству быстрого и могучего роста, будет с любовью следить за будущими самостоятельными его проявлениями, чему залогом служит то чувство и понимание, с которыми были приняты в Праге оперы нашего Глинки.

В этом и двух следующих письмах речь, как видно из текста писем, идет о поздравлении, которое Балакирев хотел послать в Прагу от имени РМО и Бесплатной школы по случаю закладки Чешского народного театра. В данном случае, как и всегда. Банкиров обратился к Стасову особенно потому, что, не хорошо зная иностранные языки, не решился сам окончательно редактировать текст таких приветствий или выражений соболезнования (напр. по случаю юбилея и смерти Листа).

==== 205. ====

{{right|[26 апр. 1868.]}}

Милый Бах.

Не откажите составить поздравленьице и для Муз. Беспл. школы. — Это поздравление может быть погорячее. Я сам совершенно отказываюсь сочинить что-нибудь, раз уже сочинивши. Литературная фантазия моя крайне бедна. —

Завтра буду ждать от Вас и того и другого. Пожалуйста пришлите в 10 час.

{{right|Весь Ваш М. Балакирев.}}

26 апр. 1868.

См. комм. к предыдущему письму.

==== 206. ====

{{right|[26 апреля 1868.]}}

Прилагаю здесь редакцию телеграммы, предлагаемой мною. Если бы ее приняли, она бы понравилась в Праге. —

Даргомыжский поручает мне звать Вас в Среду (1-го Мая) к нему, вечером: будут &lt;u&gt;петь&lt;/u&gt; все, что он до сих пор сочинил, Д. &lt;u&gt;Жуана&lt;/u&gt;.

{{right|В. С.}}

26 Апр. 68.

Черкните слово: одобряете или нет мою редакцию.

Если это будет &lt;u&gt;телеграмма&lt;/u&gt;, то велите, пожалуйста, показать мне наперед &lt;u&gt;иностранный&lt;/u&gt; текст, если такой будет.

См. комм. к двум предыдущим письмам.

«У него: [Даргомыжского] будут петь все, что он до сих пор сочинил из Дон-Жуана» — т. е. все, что он сочинил из «Каменного гостя». См. выше письма от 30 января и 17 мая 1866 г. и комм. к ним.

==== 207. ====

С.-Петербург.

Его превосходительству Владимиру Васильевичу Стасову.

Моховая, дом Мелиховой.

№ 210. От Управл. Кавказ. Минер. Вод.

{{right|Кисловодск. 8-го Сент. 1868 г.}}

Дорогой Бах.

Не понимаю, что означает Ваше неписанье ко мне. К Вам я писал 15-го Июля и письмо вероятно пришло и Вы бы успели отправить мне ответ. От Людм. Ив. тоже ничего нет, хотя последнее письмо я послал под казенной печатью, след. оно непременно дошло. Я выезжаю отсюда через неделю, т. е. 16-го числа, и к 1-му Октябрю уже буду в Питере. Рассказывать Вам придется немного. В эту поездку я почти не видал ничего нового мне неизвестного, за исключением Червленной станицы, через которую я ехал, туда меня вез казак, совершенный Лукашка, но его роман кончен — у него есть жена Марья и уже двое детей. Сам он родом из — соседней Щедринской станицы. В разговорах с ним меня удивило особенный склад ума его, склонный к индиферентизму. Расспрашивая его об разных разностях, я между прочим спросил, женются ли они на татарках (черкес здесь зовут татарами), нн что он отвечал: «Как же можно, ведь они не крещенные, нельзя на них жениться христианской душе. Прежде, говорят, женились, только давно, очень давно, лет 200 тому назад, еще когда евтих вер не было; а как зачались евти веры, тут уж и перестали жениться на них». —

Был я во Владикавказе и останавливался у Бороздина, который там Председателем Областного Суда. — Он женат на весьма порядочной доброй провинциальной польке, которая его держит в руках, но не может отучить свистать желтенькое. Он свищет ужасно, и если все пойдет так, то он вероятно потеряет и это место. Он все тот же, — не постарел, так же дает названия всем, как и прежде.

У него был слуга Тит, которого он не иначе звал как La Clemenza di Tito, на что слуга отвечал из другой комнаты: Si, Signor.

В бытность свою в Житомире он написал коллекцию польских романсов, которые гораздо лучше его православных произведений, и полагаю, что в польском репертуаре после Монюшки ничего лучшего не имеется. Он получил за них 200 р. от издателя. — Теперь он не в состоянии что-нибудь делать, потому что с утра, секретно от жены, начинает свистать желтенькое.

Вообще впечатление произвел он грустное. Тороплюсь писать. Сейчас идет дилижанс.

{{right|Ваш. М. Балакирев.}}

Лукашка — герой повести Льва Толстого «Казаки». Мы уже указывали в комм. к письму от 3 июня 1863 г. из Пятигорска, что в наблюдениях Балакирев, и его кавказских впечатлениях очень мною схожего с впечатлениями и наблюдениями Льва Толстого, отразившимися в «Казаках».

О Николае Александровиче Бороздине (1828—1887) см. выше комм. к пп. № 3. 8, 18, 19, 21, 83. Жена его Елизавета Ксаверьевна пережила его на много лет. Она недурно пела, и Бороздин написал для нее ряд романсов на польские тексты, изданных у Глюксберга в Варшаве Константином Будкевичем. Фортепианные веши его изданы Бернардом.

«Clemenza di Titо», «Милосердие Тита» — название оперы Моцарта.

==== 208 ====

С. Петербург.

Его превосходительству Владимиру Васильевичу Стасову.

Моховая, лом Мелиховой.

{{right|Кисловодск. 14 Сент. 1868 г.

Дорогой Бах.}}

Я получил Ваше письмецо только сейчас, и тотчас же отвечаю Вам. Так оно меня обрадовало и оживило. Одно только жаль, что ответ мой пойдет к Вам не ранее как послезавтра (16-го) в день моего выезда отсюда в протухлую немецкую Се верную Пальмиру. —

Что касается до Вашего предложения видаться нам почаще, то скажу Вам, что я этому буду очень рад. Я много думал об Вас и себе, об наших отношениях и пришел к такому заключению, что хотя в Вас есть стороны, которые я переварить не могу и с которыми никогда не примирюсь, зато в Вас есть и такие стороны, которые для меня неоцененны, и след. нужно довольствоваться тем, что есть. Наконец, я почти был еще мальчик, когда познакомился с Вами, привык к Вам, рос вместе с Вами в музыкальных понятиях, и в многом другом взаимно влияли мы друг на друга. От таких фактов нельзя отрешаться. Их не вырубишь топором. — Здесь мне как-то попалась книжка Герцена, где я перечел опять Записки доктора Крупова, которые мне так прежде нравились (я их и теперь люблю) и меня поразил своей мелкотой и поверхност[ност]ию его психологический анализ в описании супругов, взаимно тиранящих друг друга. Прежде я этого не замечал, но теперь мне это бросилось в глаза, и мне кажется, что это подходит и к нам с Вами. Герцен, чтобы объявить весь мир сумасшедшим домом, должен к фактам прикасаться слегка, не затрагивая их глубь, иначе он погиб. Так и тут он описывает супругов постоянно ссорящихся, которым он предлагает средство весьма дешевого благоразумия — разойтись. Ну, что бы Герцен ответил, если бы помещик был человек по серьезнее и ответил: «Милостивый Государь, я не могу с нею разойтись, как и она со мной. Мы прожили вместе самые лучшие годы жизни нашей. Нам так хорошо бывало друг от друга, как ни от кого никогда. Правда, мы во многом потом разошлись, но ни я ни она не можем себе уже приискать новых сотоварищей в жизни, в нас уже нет прежнего пылу, сообщительности, юности натуры. Мы, может быть, загрызем друг друга, но расстаться не можем. Это одинаково чувствуем и я и она». Ну, что бы Герцен после такого ответа стал делать с своей водевильной философией? А ведь подумаешь с виду-то, как остроумно! весь мир не более как сумасшедший дом! Вольтер да и только. — Ну что как бы он нам с Вами предложил такое же средство? Несмотря на то, что иной раз я готов Вас ругать на чем свет стоит, я бы не &lt;u&gt;согласился&lt;/u&gt;. Полагаю, что и Вы тоже. Теперь мне как-то особенно ненавистны сделались все эти фольговые Психиатры, ну да об этом еще наговоримся в нашем Берлине, куда я приеду вслед за этим письмом. — Все, что Вы написали об дуралее Фаминцыне (при этом вспоминаю Гоголевскую рифму собачий сын), меня нисколько не удивило. Кологривов писал уже мне, что Е. П. сейчас же после моего отъезда объявила дирекции Р. М. Общества, что она намерена выписать какого-то Газенфуса для дирижирования концертами, и что дирекция восстала против этого как один человек. Препирательства были ужасны, но благодаря содействия Кн. Дм. Оболенского, М-м Абазы и Н. Рубинштейна дирекция успела отстоять меня. Я знал, что вести интригу может никто иной, как Заремба, через Фаминцына, которого он и определил затем к Е. П. в Секретари Главной Дирекции Р. М. Общества. При этом нужно заметить, что Заремба чрезвычайно ловко действует, сваливая все на онемеченного кутейника Фаминцына и выставляя его на показ, а сам прячась за своих пасторов. Он мог бы быть ловким иезуитским духовником какого-нибудь средневекового дурацкого короля, и в этой способности своей он не обеславил своего знаменитого шляхетского происхождения. — С самого моего поступления в общество он ужаснулся при мысли, что музыкальное дело может перейти в мои руки, и что тогда русское варварство может затопить своим необузданным диким потоком те добрые семена музыкальной германской цивилизации, которые уже успели привить некие добродетельные мужи не в ущерб себе. Дуралей Фаминцын (собачий сын) за кружкой бира (Bier) поклялся ему в верности, оскорбленный моим непризнанием его дурацких сочинений, и потому и был определен Зарембой к Е. П. Клятва была заедена гусем с яблоками, с цуккером и корицей, изготовленным прелестными вилообразными ручками М-м Зарембы, походящей как 2 капли воды на Герценовскую &lt;u&gt;Амалию&lt;/u&gt;, годную к разводу. Постарайтесь увидеть Кологривова и передайте ему, что я его оч. люблю, и чтобы он не обижался, если я иногда слишком резко пишу к нему. Он положительно добрый и честный малый, и меня поэтому-то и бесит его куриная слепота, при которой всякая дрянь его надувает, и при своем ограниченном понимании людей он воображает возможным соединить масло с водой, как напр. меня с Зарембой. А у него сильно развита манера сводничать, как напр. в былое время он меня хотел соединить с своим драгоценным Антоном. К счастью теперь он немножко начинает прозревать и с моим поступлением в Р. М. О. увидал, что действительно существует &lt;u&gt;немецкая партия&lt;/u&gt;, которая называет Россию страной варварской совсем не за то, что и ней есть действительно варварского, а за что-нибудь новое, самостоятельное, русское. — Вы, будучи отрешены от водоворота жизни, еще не дошли до этого сознания, так как у Вас нет интересов, которые бы соприкасались со враждебными &lt;u&gt;нам&lt;/u&gt; интересами, но надеюсь, что наконец и Вы прозреете.

Этой надеждой я и закончу письмо. —

Милому Берлиозу передайте мой поклон и передадите ему прилагаемое при сем письмо мое, которое было у меня заготовлено еще раньше. Что касается до его истории с Фаминцыном (собачьим сыном), то прибавьте ему, что мне &lt;u&gt;чрезвычайно дорог&lt;/u&gt; его обо мне лестный отзыв, так как я никого в Европе так не уважаю из композиторов как его. Благодарить его за то, что он отказался исполнить просьбу Г. Фаминцына (собачьего сына), я считаю неуместным. Нельзя благодарить людей за то, что они не действуют против своих убеждений, не торгуют своими мнениями, одним словом за то, что они остаются честными. Такая благодарность, мне кажется, была бы оскорбительна в особенности для такого крупного туза как Берлиоз. —

{{right|Обнимаю Вас крепко&lt;br&gt;
Ваш М. Балакирев.}}

Я не понимаю, что Людм. Ив. ко мне не пишет. Из Вашего письма я видел, что она жива и здорова.

Мы уже привели в Предисловии несколько цитат из настоящего письма Балакирева, характеризующих его взгляд на серьезность дружеских отношений его и Стасова, на важность для обоих сохранить дружбу вопреки всем временным несогласиям, размолвкам и пунктам расхождения. Это письмо чрезвычайно важно в этом смысле. Увы! Убеждение Балакирева в том, что они никогда не разойдутся, не оправдалось.

«Записки доктора Крупова» — сочинение Герцена.

«В нашем Берлине, куда я приеду вслед за этим письмом». Балакирев уже и в предыдущем письме из Кисловодска, и тут, и много раз позднее называет Петербург то «Берлином», то «немецким городом»; он пророчествовал, что немцы заберут всю эту часть России и это будет не «Ингерманлянд», а «Германлянд», столица коего будет в «Bologaû», т. е. в Бологом (см. на этот счет наши комм. к письму Мусоргского к Стасову от 13 июля 1872, № 105 — «Мусоргский. Письма и документы», под редакцией А. Н. Римского-Корсакова, Музгиз, 1932), где, к сожалению, слово «Bologaû» по ошибке напечатано «Bologoï», т. е. не сохранена германизация этого названия, сделанная Балакиревым.

Дальнейшая часть этого письма Балакирева касается инцидента, вызванного желанием в. к. Плены Павловны устранить Балакирева от управления концертами РМО и пригласить на место его некоего Зейфрица, которого Балакирев тут переименовал в «Газенфуса». Как видно, дирекция восстала против этого, и благодаря В. А. Кологрнвову, кн. Дмитрию Александровичу Оболенскому, Юлии Федоровне Абаза (рожд. Штуббе, прекрасной певице-любительнице, близкой ко двору Клены Павловны) и Н. Г. Рубинштейну «отстояла Балакирева». Тогда партия, враждебная Балакиреву, настояла на том, чтобы в. к. обратилась к Листу, Вагнеру и Берлиозу с просьбой дать отзыв о Зейфрице, а Берлиоза, кроме того, попросила дать отрицательный огзыв о Балакиреве. Лист и Вагнер дали отзыв о Зейфрице, что это — дирижер добросовестный и знающий, Берлиоз же ничего не ответил дирекции, а написал 21 августа Стасову: Я получил письма из России и Левенберга (где Зейфриц был капельмейстером князя Гогенцоллерна), где с меня требуют вещей невозможных; хотят, чтобы я сказал много хорошего про одного немецкого артиста; я о нем думаю в самом деле хороню, но на условии, что я худо отзовусь об одном русском артисте, которого хотят заменить немцем и который, напротив, имеет право на большие похвалы — этого я не сделаю. Что это за чортовы люди (Quel dwible de monde est-ce là!)&quot;.

Этот инцидент объясняет все выпалы Балакирева против консерваторской консервативной партии во главе с Зарембой, Фаминцыным и др., партии, которая называет Россию страной варварской не за то, что в ней есть действительно варварского, а за что-нибудь новое, самостоятельное, русское&quot;.

И опять, как в письме из Праги, утверждает, что Стасов, «будучи отрешен от водоворота жизни, еще не дошел до этого сознания, т. к. у нас нет интересов, которые соприкасались бы с враждебными нам интересами, но надеюсь, что наконец и Вы прозреете…»

Очевидно, Стасов в своем письме, о котором говорит в начале Балакирев, передал ему слова Берлиоза о требовании, обращенном к нему дирекцией РМО через Фаминцына, и об его, Бертиоза, отказе исполнить это некрасивое требование, а также и привет Берлиоза лично ему, Балакиреву — и к этому относятся слова Балакирева: «Милом у Берлиозу передадите поклон и передадите прилагаемое письмо — и весь конец абзаца о том, как Балакиреву отраден и лестен был отзыв о нем Берлиоза, но что „нельзя благодарить людей, когда они не действуют против своих убеждений“… „за то, что они остаются честными“ и т. д.

Николай Иванович Заремба (1821—1879) после ухода Рубинштейна из директорства был директором Консерватории с 1867 по 1872 г.; он был известен своими мистическими религиозными верованиями, которые вносил даже в свои лекции по теории музыки, постоянно при этом приговаривая „с помощью божьей“; отражение этого видим как в строках настоящего письма Балакирева, где говорится, что он был бы ловким иезуитским духовником при каком-нибудь феодальном короле, так и в посвященных ему в „Райке“ Мусоргского строках текста и музыки:

Учит, что минорный тон —

Грех прародительский,

И что мажорный тон —

Греха искупленье…

Так-то, витая в облаках

С птицами небесными,

Расточает странам он

Глаголы несомненные,

„С помощью божией“.

Александр Серг. Фаминцын (1841—1896) — композитор, музыковед и критик, читал в консерватории курс истории музыки и эстетики с 1865 по 1872 г.; в конце 70 годов был секретарем дирекции РМО. Как ученый исследователь народных песен и инструментов, „индо-китайской гаммы“ и как автор ряда теоретических работ и переводов иностранных сочинений по музыкальной теории, заслуживает серьезною внимания и уважения; как автор оперы „Сарданапал“, сразу потерпевшей полное fiasco (см. письмо Мусоргского от 23 ноября 1875 г., № 167 — „Мусоргский. Письма и документы“), и других произведений является полною бездарностью; как музыкальный критик отличался пристрастными и часто несогласными с истиной утверждениями и особенно отличался ненавистью к „новой русской школе“ и совершенно проглядел значение ее представителей и ценность их произведений. О полемике его со Стасовым см. ниже комм. к письму от 7 июня 1868 г. Мусоргский написал в подзаголовке своего романса „Классик“. — „По поводу некоторых музыкальных статей Г-на Фаминцына“ — слова знаменательные и ненуждаюшиеся в пояснениях.

==== 209. ====

{{right|Кавказ. Кисловодск, 10-е сент. 1868.

Дорогой Г. Берлиоз!}}

Как ни порывался к Вам писать из Петербурга, все как-то не удавалось. Написать же Вам кое-что, для того только, чтобы написать, мне не хотелось, и вот пришлось мне писать к Вам с Кавказа, откуда Вы еще наверное ни разу не получили писем, и где я пользовался минеральными водами и хлопотал об устройстве отделения нашего Музыкального Общества, что, мне кажется, состоится. Великий князь (Le Grand Duc Michel), с которым мне удалось в Владикавказе говорить об этом деле, обещал мне, вследствие письма нашей Grande Duchesse Hélène, полное свое содействие, и может быть уже будущей весной в Тифлисе — столице Кавказа — Армяне, Грузины, Персияне, Черкесы, Кабардинцы и прочий азиятский сброд услышит впервые под моим управлением музыку Бетховена, Шумана, Глинки, Фр. Шуберта и конечно и Вашу музыку, которую я так уважаю. Только на первый раз я не хочу им давать очень серьезное, чтобы их не запугать, а я надеюсь, что такая пиеса, как напр. Ваша Увертюра Carneval romain, сразу им понравится, и что они больше в ней поймут, чем граф Виельгорский, который в свое время почему-то славился как знаток. — В случае, если это дело состоится, то я исполнивши что нибудь Ваше в концерте, немедленно телеграфирую Вам из Тифлиса об этом. После отъезда Вашего из Петербурга мы много, говорили и думали об Вас. Пребывание Ваше у нас, конечно, навсегда остается одним из приятнейших наших воспоминаний, но одно болезненно на нас действует — это Ваша решимость не писать, чему будем противодействовать изо всех сил, насколько их у нас хватит.

Во что бы то ни стало Вы должны написать еще инструментальную симфонию. Сюжетов пропасть. Вы любите Байрона, сколько у него прелестных сюжетов совершенно подходящих к Вам, напр. Манфред. — Такому герою нельзя отказать в сочувствии, как и вообще Байрону, в судьбе которого так много сходного с Вашей. Как его не поняло английское общество, пропитанное своим фарисейским благонравием и условленными рутинными традициями жизни, за отступление от которых они не дают пощады, так и французы не поняли Вас, потому что не доросли еще в музыкальном искусстве настолько, чтобы встать немножко повыше какого-нибудь Гуно (Gounod). — И так обращаюсь опять к Манфреду. Мне так и представляется Ваша 1-я часть Симфонии: Манфред блуждающий в Альпийских горах. Жизнь его развита, неотвязчивые роковые вопросы остаются без ответа, в жизни у него ничего не осталось кроме воспоминаний. Изредка проскользывают у него воспоминания об идеальной Астарте. Воспоминания, мысли жгут, гложут его. Он ищет и просит забвенья, и никто ему не может этого дать. Какой чудный сюжет для 1-й части Симфонии. 2-я часть совершенно противоположного характера. Это должно быть нечто в роде Вашей scène aux champs из Вашей 1-й Симфонии. Программа: быт Альпийских охотников, полный простоты, добродушия и наивной патриархальности, с которыми сталкивается Манфред и представляет из себя резкий контраст. Это должно быть тихое идиллическое adagio с проведением внутри темы Манфреда, которая, как idée fixe, должна просачивать всю Симфонию, что у Вас так мастерски сделано и в 1-й Симфонии, а в особенности в Гарольде, где проведение главной темы [[Файл:stasow_w_w_text_1869_perepiska_s_balakirevym_text_1869_perepiska_s_balakirevym-71---.jpg|252px|center]]

и т. д. в особенности в Вашем Scherzo — изумительно.

&lt;u&gt;3-я часть&lt;/u&gt;: Фантастическое Scherzo в роде Вашей гениальной Царицы Маб. Программа: Альпийская фея, являющаяся Манфреду в радуге из брызг водопада. — Какие бы тонкие краски у Вас явились бы в оркестре, затейливые новые, оригинальные сочетания — это только можно себе представить. —

&lt;u&gt;4-я часть&lt;/u&gt;. Дикое необузданное Allegro полное дикой отваги в роде Вашего финала в Гарольде. &lt;u&gt;Программа&lt;/u&gt;: сцена в подземных чертогах адского Аримана. Далее следует пришествие Манфреда, возбуждающее в подземных духах общий взрын, и наконец прелестный контраст этой необузданной оргии будет представлять вызов и появление тени Астарты. Это должна быть музыка легкая, прозрачная как воздух, что только Вы и сможете сделать, и идеальная. Далее опять идет чертовщина, оканчивающаяся Largo — смертью Манфреда. Я как только подумаю, что если бы Вы это написали, то сколько бы нового было бы для искусства, какие бы у Вас явились новые краски оркестра, новости в самой фактуре. Просто досада берет, что я не волшебник, а то бы я сотворил чудо, и заставил бы Вас писать. Во всяком случае мне бы очень желательно было бы знать Ваше мнение об этом сюжете. Мне казалось бы, что этот сюжет как бы нарочно для Вас сделан. Во всяком случае нравится Вам или не нравится сюжет, скажу Вам, что Вам грешно не писать, Вам первому композитору настоящей Европы.

Я был бы бесконечно рад, если бы Вы потрудились мне ответить в Petersbourg (prospective Nevsky, maison Benardaki), куда я скоро уже возвращаюсь. — Письмо это переведет Вам Стасов, которого я и прошу и переслать его к Вам в Париж. Очень жалею, что сам так плох по части франц. языка, что не могу сам писать к Вам. Хоть я и помню что следует говорить: le public и le conservatoir, но этих сведений оказывается очень мало для настоящей переписки.

{{right|Душевно преданный Вам&lt;br&gt;
М. Балакирев.}}

И этом письме два пункта, особенно останавливающих наше внимание. Во-первых, хлопоты Балакирева перед кавказским наместником в. к. Михаилом Николаевичем (которому он, вероятно, лично передал письмо Елены Павловны) об открытии Кавказского отделения РМО и намерение дирижировать будущей весной в Тифлисе» произведениями любимых им авторов: Бетховена, Франца Шуберта, Шумана, Глинки и Берлиоза.

Во-вторых, явное желание ободрить и оживить упавший дух Берлиоза, подвигнуть его вновь на композиторство, и с этою целью Балакирев предлагает ему программу для симфонии или симфонической поэмы и сюжет «Манфреда» Байрона, натура и судьба которых кажутся ему конгениальными с натурой и судьбой самого Берлиоза. И программа эта останавливает особое наше внимание: эту самую программу, на которую умирающему Берлиозу не пришлось написать, через много лет Балакирев целиком и со всеми мельчайшими подробностями предложил Чайковскому — и Чайковский вдохновился ею, написал своего Манфреда и посвятил его Балакиреву. Читая эту программу в письме Балакирева к Берлиозу, мы словно читаем ту программу, которая печаталась на афише концертов, в которых исполнялась эта симфония Петра Ильича.

==== 210. ====

Владимиру Васильевичу Стасову.

Моховая, дом Мелиховой.

{{right|[Воскресенье,&lt;br&gt;
3 ноября 1868.]}}

Дорогой Бах.

Очень прошу Вас сегодня же вечером прислать публикации о концерте к Климченко. (Конечно исправленную Вами.) После &lt;u&gt;«Лоэнгрина»&lt;/u&gt; у меня трещала голова как будто я &lt;u&gt;«продумывал миры»&lt;/u&gt; и всю ночь видел во сне гуся.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

Воскресенье.

3-го Ноября (1868).

В программу 2-го концерта РМО сезона 1868/69 г. входили: 2-я симфония (C-dur) Шумана, «Восточные танцы» из IV акта «Руслана» в оркестровке Балакирева и хор «Погибнем» оттуда, увертюра Мендельсона «Морская тишь», ариозо из «Пророка» пела Лавровская, и она же исполнила романсы Шумана, Рубинштейна и Листа.

A. M Климченко, один из членов дирекции РМО, тогда занимал должность секретаря дирекции, впоследствии, в 1894—95 гг., был председателем дирекции СПб. отделения РМО.

После «Лоэнгрина» — эта опера Вагнера была тогда впервые поставлена на сцене Мариинского театра в сентябре 1868 г. О первом представлении этой оперы была напечатана статья Серовым «Лоэнгринна русской оперной сцене» («Нов. время», 1868 г., № 231. Понедельник, 25 сентября, 233 и 234. См. т. IV «Критических статей Серова», стр. 1877—1894).

«Как будто я продумывал миры» — эта фраза является насмешливым повторением фразы Серова из одной из его статей.

«Я всю ночь видел во сне гуся» — насмешливое переименование лебедя привозящего ладью Лоэнгрина, в гуся.

==== 211. ====

{{right|[9 ноября 1868.]

Дорогой Бах.}}

Очень прошу Вас не забыть завтра отобедать с нами у Людм. Ив. За стол садимся ровно в {{дробь|4|1|2}} ч. Концерт Муз. Общ. во вторник не будет, потому что дирекция назначила в этот день &lt;u&gt;«Жизнь за Царя»&lt;/u&gt;. — Вообще нам делают сильные пакости с выходом Кологривова. —

Не забудьте завтра.

{{right|Весь Ваш&lt;br&gt;
М. Балакирев.}}

9-Ноября

(1868).

«Завтра отобедать с нами у Л. И.» — 10 ноября — день именин Балакирева.

«Нам делают пакости с выходом Кологривова». Вас. Алексеевич Кологривов отказался в этом году от дальнейшего участия в делах РМО в качестве одного из директоров. Таким образом, все пять директоров основателей РМО — к этому времени вышли.

==== 212. ====

{{right|[Пятница, 22 ноября 1868 г.]}}

Милий, Вы кажется меня намерены забыть. Но я на это не согласен. Мне &lt;u&gt;слишком&lt;/u&gt; хочется услышать еще раз &lt;u&gt;Maб&lt;/u&gt; и &lt;u&gt;бал у Капулетов&lt;/u&gt;. И так сделайте одолжение, соберите свои воспоминания и припомните, что я просил Вас мне добыть билеты на концерты. Теперь денег у меня нет, и, повторяю, я заплачу только получу, а это случится скоро — за кое-какие статьи. — Скажите, не стыдно Вам забывать просьбы других, особенно столь важных как эта — для меня.

{{right|Ваш В.}}

Пятница, 22 Ноября.

«Мне хочется еще раз услышать Маб и Бал у Капулетов» — эти две части (3-я и 4-я) из «Ромео и Джульетты» Берлиоза, равно как 2-я — «Ромео мечтает один» исполнялись 23 ноября 1868 г. в симфоническом концерте РМО.

Стасов, очевидно, просил Балакирева доставить ему даровой билет на концерты РМО, вследствие своего затруднительного денежного положения в эти годы, о чем уже говорилось выше (см. комм. к пп. от 12 июля 1860, 29 июня 1861 г. и 28 января 1866 г.)

==== 213. ====

{{right|Середа, утро.}}

Мне предосадно, Милий, что вот опять не застал Вас дома. Собирался видать Вас ныньче зимой почаще — вот тебе и почаще, я нарочно выбрал середу, Ваш самый свободный день — и все-таки толку нет. После концерта не мог с Вами сказать ни слова, потому что был не один. До свиданья, на репетиции в пятницу.

{{right|В. С.}}

Тысячу раз благодарю за билет, а то бы я набедствовался.

«Собирался видать Вас ныньче зимой почаще» — см. выше письмо Балакирева из Кисловодска от 14 сентября 1868 г.

«Тысячу раз благодарю за билет» — см. предыдущее письмо и комм. к нему.

==== 214. ====

Владимиру Васильевичу Стасову.

Моховая, дом Мелиховой.

{{right|[1868 г./7 дек.]

Бах.}}

Имею необходимость повидать Вас. Сегодня целый день я дома. Никуда не выхожу — нездоров. — Заходите.

{{right|Всего лучше теперь утром.&lt;br&gt;
Ваш М. Балакирев.}}

1868.

7-го Дек.

==== 215. ====

{{right|12 дек. 68}}

Милий (знаете ли, что я Вам скажу: ведь я Вас — люблю) — вот исполнение Ваших поручений:

1) &lt;u&gt;«Решительная»&lt;/u&gt; цена я уже и так давно вычеркнул, еще в прошлое воскресенье, отдавая программу Ивану.

2) Мы и так условились с ним — без красок.

3) Про посвящение — скажу.

Теперь, про присланное Вам заглавие:

а) Вы найдете тут частные мои поправки т. е. Андреевичу, а не Андрѣевичу, Ѳедору — а не Ѳедора, картина — а не картинка; шрифты надо разнообразные, кавычки «и» сделаны точно цифра 99 и 66 — что каррикатурно и т. д. Но…

б) Главное состоит в том, что, по моему, это заглавие очень безвкусно и нехудожественно. Это сочинял какой-то казенный дурак-писарь. Я бы думал, что лучше все &lt;u&gt;переделать&lt;/u&gt; или хотя &lt;u&gt;поправить&lt;/u&gt;. Если можно, пришлите мне этот лист, и я его обрабатываю вместе с Иваном как-нибудь иначе. Наприм., нельзя ли было бы состряпать что-нибудь в роде &lt;u&gt;летописи&lt;/u&gt;, и у ней один лист угла отворочен. А все буквы сделать старые славянские, но, как бы оно было, сравните-ка этот поганенький листик заглавный, и те листы что делают в Германии — это словно небо и земля. Сколько там обыкновенно вкуса, воображения, выдумки, разнообразия. А тут — настоящая каллиграфическая &lt;u&gt;пропись&lt;/u&gt;. И что за бедность изобретательности: точно Серов выдумывал!!!

Завтра или послезавтра получаю от Ивана его рисунок, и пришлю вместе с партитурой.

{{---|width=6em}}

Сегодня я был у &lt;u&gt;колдуньи&lt;/u&gt; Александры Даргомыжской, и тот в споре доказывал мне, какой у него &lt;u&gt;сильный характер&lt;/u&gt;. Что захочет, то только и делается с Русск. Музык. Общ; не захоти он, и вся программа концертов была бы другая, и вообще — все музыкальное дело пошло в Обществе на лад только с тех пор, как он за него взялся — я внутренно хохотал, но внаружи сохранил серьезность и не сердил его возражениями, чтобы не лопнул вдруг как-нибудь аневризм. Пусть колдунья воображает, что хочет, и тешится.

Но что всего сквернее, это что он никогда не может (почему не знаю) пропустить меня не постаравшись сказать что-нибудь с намерением… мне в рот. А право я бы стоил чего-нибудь лучшего и вообще, а также и потому что право всегда был с ним хорош, уважал его искренно — т. е. если не его, то его талант. Но он, не знаю почему, всегда рад окказии как-нибудь меня лягнуть исподтишка, чего Вам конечно нельзя было [не] заметить. Сегодня окказией послужил Ѳифия Томской, как-то на днях бывший у него в гостях, и Даргом.[ыжский] с какою-то радостью доложил мне, что Ѳифия написала новую статью в Дек.(абрьских) &lt;u&gt;Отеч. Записк&lt;/u&gt;. (еще не появилась); там Ѳифия нападал на русскую музык.[альную] критику, и всех перебирает, а меня &lt;u&gt;разумеется&lt;/u&gt; — вовсе исключал из числа русских критиков, ибо я &lt;u&gt;вовсе даже не музыкант&lt;/u&gt;. Ну, и разумеется, Даргом. совершенно с ним согласен, по кр. мере говорил мне это как-что-то совершенно натуральное и законное, а вслед за тем впрочем объяснял, что и вообще-то вся критика — ровно ничего не стоит и так только, разве для &lt;u&gt;забавы&lt;/u&gt; и &lt;u&gt;увеселения&lt;/u&gt; существует, и дело все состоит — &lt;u&gt;«вот в нас, музыкантах»&lt;/u&gt;. Я опять ни в чем его не разуверял, но только подивился, на что ему так нужно и с одного и с другого подъезда постараться плеснуть в меня какими-нибудь помоями?

Прощайте покуда. А все-таки я Вас люблю.

{{right|В. С.}}

Почему Даргомыжский называется в этом письме колдуньей — трудно разгадать. Об отрицательном отношении к Даргомыжскому как к личности и характеру, при восхищении им как композитором-новатором, нами уже говорилось не раз в комментариях к предыдущим письмам.

«Фифия» — Феофил Толстой, он же &quot;Ростислава — см. выше комм. к письму от 22 ноября 1866 г.

И в начале и в конце этого письма стоят шутливо-ласковые слова: «а ведь я вас люблю» — «а все-таки я вас люблю — и Стасов и Балакирев как будто чувствуют потребность подтвердить связывающие их чувства любви и уважения при часто случавшихся между ними размолвках и спорах.

„Отдавая программу Ивану“ — т. е. Ивану Ивановичу Горностаеву (см. комм. к пп. №№ 24, 57, 102, 192.&lt;sub&gt;v&lt;/sub&gt;).

Вероятно, речь идет о заглавном листе для увертюры Балакирева „Тысяча лет“, печатавшейся тогда 7 Иогансена. В Гос. Публ. б-ке хранится поддаренный Балакиревым 19 марта 1869 г. Стасову автограф: тема из 1000 лет от душевно Любящего его автора».

==== 216. ====

Владимиру Васильевичу Стасову.

Моховая, дом Мелиховой.

{{right|(Воскресенье 22 Дек. 1868.)}}

Голубчик Бах.

Сегодня не ждите меня. Я до последней минуты собирался к Вам, чтобы итти к Пургольдтам, но вдруг заболел живот! (я объелся превкусным пирогом у Кюи) и не могу никуда выйти. Если бы Вы да вместо Пургольдт прикатили ко мне, то было бы очень хорошо. Я отчасти рад, что нельзя мне никуда итти, так как у меня после утренней спевки &lt;u&gt;Те&lt;/u&gt; &lt;u&gt;Deum&lt;/u&gt;'a до того болят уши, что я не могу звука слышать, а у Пургольдт необходимо нужно было бы заниматься музыкой, что мне не в моготу. Кроме того оказывается, что сегодня какой-то soirée y Людм. Ив. и Корсинька с Мусоргским и Кюи будут там слушать Хвостову.

Приходите-ка ко мне. Я расскажу Вам про вчерашний вечер у Абазы. —

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

Не забудьте спросить Дмитрия Вас, что означает медицинский термин &lt;u&gt;взять больного на попечение&lt;/u&gt;.

К Пургольдтам — т. е. к Пургольдам — Владимиру Федоровичу, его племянницам А. Н. и H. H.

«Я объелся превкусным пирогом у Кюи» — вероятно накануне, 21 декабря, Кюи чествовал Балакирева в день его рождения.

«После утренней спевки Те Deum’a болят уши» — Те Deum Берлиоза исполнялся в концерте Бесплатной школы 16 февраля 1869 г.

«Сегодня какой-то soirée у Люд. Ив. Корсинька с Мусоргским и Кюи будут там слушать Xвостову», т. е. что на интимном вечере у Л. И. Шестаковой будет петь Алина Александровна Хвостова, близкая тогда к кругу Балакирева певица-любительница, не раз выступавшая и в концертах Бесплатной школы, ученица Ниссен-Саломан.

Корсинька, т. е. Н. А. Римский-Корсаков.

«Я расскажу Вам про вчерашний вечер у Абазы», т. е. вечер у Юлии Федоровны Абазы, рожд. ШтуоБбе (см. вчше п. от 14 сентября 1868 г. и комм. к нему.)

==== 217 ====

''На конверте:''

Владимиру Васильевичу Стасову.

Моховая, дом Мелиховой.

{{right|[2 января 1869 г.]}}

Дорогой Бах.

Я так расхворался, что не на что не похоже. Сегодня утром мне было плохо, но после репетиции сделалось мне так плохо, что я должен был [взять] за бока Боткина. У меня распухла щека и зубы болят нестерпимо. Как мне ни грустно, а нечего делать, видно сегодня не придется попасть к Вам. (Я думал не поехать ли к Вам в карете, но так как я болен, то если бы я и приехал к Вам, то от меня толку никакого бы не было. Вследствие зубной и головной боли — &lt;u&gt;я никуда не гожусь&lt;/u&gt;.) Будем лучше после праздновать день Вашего рождения, т. е. на той неделе. Тогда можно будет созвать и Пургольдт и всю честную компанию. — Сегодня же я никуда не годен и если бы мне не нужно было поберечься для завтрашней репетиции, то я все-таки бы приехал к Вам, хоть удовольствия ог меня Вам никакого бы не было.

Приходите завтра на репетицию ровно в {{дробь|9|1|2}} ч. Я начинаю [с) симфонии Бородина. Репетиция будет в Дворянском зале. — Целую Вас, милый Бах.

{{right|М. Балакирев.}}

Я очень сожалею, что болен.

2-го янв. 1869 г.

Если у Вас Римск. Корсаков или Кюи, то скажите им, что я очень их прошу заехать ко мне. Мне тоска смертная.

«Я должен был взять за бока Боткина» — т. е. обратиться с доктору С. П. Боткину (см. комм. к. п. № 113).

«Тогда можно будет созвать и Пургольдт», т. е. пригласить Александру и Надежду Николаевну Пургольд.

«И всю честную компанию» — «честной компанией», «ком панством» и «разбойничьей компанией» в те годы называли себя ближайшие члены Балакиревского кружка, сам Балакирев, Мусоргский, Стасов, Римский-Корсаков, Кюи и сестры Пургольд.

«Приходите завтра на репетицию… Я начинаю с симфонии Бородина» — это была репетиция 3-го концерта РМО сезона 1868/69 гг., в котором исполнена была в 1-й раз Es-dur’ная симфония Бородина.

==== 218. ====

{{right|2 янв. 69.}}

Милий, оно вышло и хорошо, что Вы не будете. У нас просто почти весь дом болен, особенно Надя, которая со вчерашнего вечера опять крепко слегла, бедняга! Долго не хотела доктора, но наконец все-таки послала, — жаловалась, что кажется у ней &lt;u&gt;лопнет&lt;/u&gt; сердце: — потом оказалось, что у ней воспаление где-то в груди. Я хотел, чтоб у меня сегодня просто &lt;u&gt;никого&lt;/u&gt; не было из всегдашних, кроме двух-трех человек, и — Вас. Все пошло к чорту, и я сам никуда-никуда не гожусь. У меня такой сплин, такая смерть внутри, что не могу Вам рассказать, и этот вот уже довольно давно. Нынче меня только и делает опять прежним, еще живым, то время (редкое!), когда я с Вами, но только не то, когда спорили про Катковых, Самариных и любезное отечество, а когда Вы выдаете наружу то, что у Вас есть внутри хорошего, глубокого, чудесного и поэтического. Как мне нужно теперь только на этом отогреваться, и как меня всего переворачивает такой вечер, как прошлое Воскресенье у Пургольдов. Я полночи не мог потом успокоиться. Нынче я со всяким днем все больше и больше принужден отказываться от множества прежних вещей, сжимать вокруг себя круг людей, вещей, интересов — глядеть вперед, с теми ожиданиями от самого себя, которых — не могу потушить. Вы можете смеяться или принимать это с какой угодно комической стороны, но я не могу задавить в себе убеждения, что я даром не проживу, и что после меня останется что-то такое, что другим будет нужно и дорого. Если целую жизнь я жил этой надеждой, не теперь мне от нее отступиться. Я слышу в себе столько хорошего и выходящего из ряду вон материала, что не могу разубедить себя, что рано или поздно из этого мне наконец удастся выстроить то, что у меня задумано давно, и к чему я та;: давно потихоньку и понемногу готовлюсь. Еслиб не эта надежда, являющаяся светлым лучем в тех мучительных беседах с самим собой, которые наверное известны и Вам, если бы не те иные часы, которые я могу провести иной раз с Вами и за музыкой с Пургольдами, и все в этом же роде — я бы просто не знал куда нынче деваться. — Я что-то вроде этого рассказал бы Вам вчера или сегодня утром, еслиб Вас видел. Но нынче меня просто &lt;u&gt;силой&lt;/u&gt; удержала у себя Софья — она в самом деле меня любит, а это, согласитесь, не всякий день может случиться, чтобы кто-нибудь настолько мог в Вас нуждаться, чтоб &lt;u&gt;захотел&lt;/u&gt; Вас удержать у себя. Как этим не подорожить? Но завтра, в {{дробь|9|1|2}} ч. я буду в зале, и авось успею потом пожать Вам руку.

{{right|Ваш В. С.}}

Ни Кюи, и &lt;u&gt;никого&lt;/u&gt; другого у меня нет.

Надя — Надежда Васильевна Стасова.

Нынче меня только и делает прежним… время (редкое), когда я с Вами, но только не то, когда спорили про Катковых, Самариных и любезное отечество) — в этих словах можно подметить начинавшее сказываться к этому времени расхождение в политических и общественных взглядах Балакирева и Стасова, лишь в области искусства попрежнему связанных горячими симпатиями. Во второй половине письма Стасов говорит о той основной задаче всей своей жизни — сделать переоценку творцов и произведений во всех областях искусства, напрасно почитаемых за великие, или напрасно мало ценимых, и вы сказать свои определенные художественные идеалы и требования от художников, критики и публики. Втечение всей жизни он готовился к изложению этих взглядов в книге «Разгром» или «Cainage-général», a между тем при всяком удобном случае решил высказывать их и по разным отдельным поводам во всех своих статьях и работах.

«Ни Кюи и никого другого у меня нет» — ответ на просьбу Балакирева попросить Кюи и Римского Корсакова заехать к нему, если они в момент получения письма Балакирева находятся у В. В.

==== 219. ====

{{right|[28 января 1869.]}}

Посылаю Вам партитуры «Эпизодов из Фауста», и очень прошу Вас сегодня же составить подробную их программу. — Завтра утром я пришлю к Вам, и если Вы уйдете рано, то распорядитесь, чтобы без Вас моему посланному отдали партитуры и составленную Вами программу. —

До свидания в Пятницу.

{{right|Весь Ваш&lt;br&gt;
М. Балакирев.}}

28 янв. (1869).

«Эпизоды из Фауста» — две симфонические картины Листа на сюжеты из «Фауста» Ленау (о нем см. выше комм. к п. от 13 декабря 1866 г.): «Ночное шествие» и Вальс Мефистофеля. О последнем уже не раз говорено в предыдущих письмах. Этими двумя произведениями Балакирев дирижировал в концерте РМО 1 февраля 1869 г.

«До свидания в пятницу», т. е. Стасов и Балакирев увидятся в пятницу, на репетиции этого концерта.

==== 220. ====

{{right|[19 Февраля 1869.]}}

Бах. Посылаю Вам адрес Университету. Постарайтесь что-либо сделать из него путное, т. е. переделайте его окончательно, и, если можно, сегодня же перешлите Ваш новый адрес к Климченко в дом Театр. дирекциии.

{{right|Весь Ваш&lt;br&gt;
М. Балакирев.}}

19 февр.

(1869).

«Посылаю Вам адрес Университету» — к этим словам Стасов приписал между строк карандашом: «От Р. М. О.». Адрес должен был быть поднесен Спб. университету по случаю 50-летия со дня его основания (в 1819 г.)

А. М. Климченко был тогда секретарем дирекции РМО.

==== 221. ====

{{right|С. П. Б., 7 Июня 69.&lt;br&gt;
Утро}}

Чтоб Константин Иванович опять не состряпал чего-нибудь, и не послал письмо с 5 коп. маркой, сам отдам его на почте. — Я получил Ваше письмо вчера поздно вечером, воротясь домой, и отвечаю тотчас же, но не много, потому что мы через час едем все в Парголово: сегодня день рождения моей Софьи (ей нынче 19 лет) и вместе 20-й день по другой маленькой Софье, которой уже больше нет. Конечно, у меня не могло еще быть ни особенной любви, ни дружбы к этому маленькому созданьицу всего {{дробь|10|1|2}} лет — но тем не менее эта смерть произвела на меня глубокое впечатление. Прежде, когда я был моложе, смерть моя, меня самого, казалась чем-то таким далеким, чем-то таким невообразимым, посторонним. Теперь, в 45 лет, совсем не то. Она начинает казаться, поминутно, чем-то ужасно возможным, ужасно близким, и всякий новый случай между знакомыми или родными, кто бы и что бы каждый из них ни был сам по себе, раздается право точно &lt;u&gt;предостережение&lt;/u&gt; разогнавшему на всех парах журналу, и точно бревно, брошенное под ноги. Тут всякий раз поневоле споткнешься с разбега и клюкнешься носом. «А у меня-то что впереди?!?» скажешь себе. Так это противно подумать, что все в одну секунду, да еще самую дурацкую секунду, чорт знает зачем и почему, неизвестно, по какому нелепому распоряжению, перерывается и летит ко всем чертям. Это просто возмутительно, оскорбительно, быть точно мухой, привязанной на неизвестно чьей ниточке, которую вот вдруг потянут, и ты отправляйся куда вовсе не хочешь. Особливо это мерзко, когда есть в голове какое-нибудь намерение, план, цель, к которой хоть капельку стремишься. Вот тут думаешь, соображаешь, приготавливаешься, стараешься прочистить себе голову и понятия — и вдруг в единую секунду все к чорту! Впрочем оно отчасти служит и вроде подгоняющего кнутика. Мне дескать придется прожить очень немного, так скорее — скорее за работу! Некогда время терять. А признаюсь, мне ничего не представляется отвратительнее, как умереть в полном уме и памяти. Я эту бессильную злобу ни с чем сравнить не могу. Знать, видеть, что вот я мог бы сделать еще то-то и то-то, и многим потом было бы, может быть, хорошо и дорого, что я бы еще высказал из внутри самого себя, — так нет же: околевай как лошадь или кошка какая-нибудь, и следа никакого не останется ни единой мысли, что вот сейчас еще ходили и ворочались внутри. Просто подлая мерзость какая-то, и право, иной раз, когда сам с собою остаешься один, отчаянию и злобе — нет пределов. Да, а все-таки дело не переменится ни на единый волосок от какой хочешь злобы и отчаяния. — Я бы хотел знать, какие у Вас есть успокоения и утешения во всем самом важном? У меня, это — работа. Я сознаю, что у меня внутри есть, много такого, чего не у всех есть, и что я в состоянии высказать, впереди, многое, чего еще никто не говорил и не печатал. С каждым шагом я приближаюсь к этой цели, сбрасывая с себя по одной лишней окове и предрассудку и приобретая силу в том, что высказываю. Это сознание, и &lt;u&gt;постоянное&lt;/u&gt;, никогда не прекращающееся стремление вперед, наполняющее мои дни и ночи, вот единственное мое утешение и радости. А то, согласитесь, какие же еще могут у меня быть другие утешения, радости и удовольствия? Ведь теперь меня навряд ли чем проймешь. Я решаюсь говорить Вам все это — вещи не подлежащие вовсе рассказам — потому что нахожу и находил всегда в Вас ту глубокую и серьезную натуру, какая только и может мне быть близка и нужна. Вероятно с Вами всегда дело идет точь в точь так же, как и у меня. Ну прощайте, однакож, больше теперь некогда, а писать буду скоро, только и Вы меня не забывайте. Как теперь подумаю, ведь я был прав, словно настоящий пророк какой-нибудь, сам себе, сказав в начале прошлой зимы, что только у меня и будет хороших дней в эту зиму, что те, когда Вы будете для меня играть, да еще Пургольд петь. Так ведь и вышло. Пожалуйста вперед не отказывайтесь, когда я попрошу. Ведь это для меня не препровождение времени, а — пища. Посылаю свою вчерашнюю статью.

{{right|В. С.}}

&lt;u&gt;Кюи&lt;/u&gt; уезжает сегодня, кажется. &lt;u&gt;Бородин&lt;/u&gt; уехал. &lt;u&gt;Корсаков&lt;/u&gt; все бедствует глазами, но бывает у Людмилы. &lt;u&gt;Мусоргский&lt;/u&gt; сочинил новую сцену, говорят, опять превосходную. Пишите же ко мне.

«Константин Иванович» — Воронин, слуга в доме Стасовых, молочный брат Д. В. Стасова.

7-го июня был день рождения Софьи Владимировны Сербской, дочери В. В. Стосова.

«20-й день подругой маленькой Софье, которой уже больше нет», т. е. 20-й день после смерти младшей дочери Ник. Вас. Стасова, скончавшейся от дифтерита.

В этом письме Стасов высказывает со свойственной ему страстностью тот протест и возмущение против смерти и мирового порядка, которые всякий раз, когда смерть уносила кого-нибудь из близких людей, вспыхивали в его душе и волновали его страхами при мысли о собственном конце (через много лет он почти в этих самых выражениях протестовал против законов жизни и смерти по случаю кончины Д. А. Ровинского — см. нашу книгу «Владимир Стасов», Ленинград, «Мысль», т. II, стр. 542—543)

«Только у меня и будет хороших дней в эту зиму, что когда Вы будете для меня играть, а Пургольд петь» — В. В. всегда восхищался художественно-законченным, полным выразительности и огня пением Александры Николаевны Пургольд, в замужестве Молас, — много раз говорил о ней в печати, а много лет спустя, 1904 г., высказал это всегдашнее свое восхищение перед ее талантом в адресе, поднесенном А. Н. от имени кружка постоянных ее слушателей и поклонников.

«Посылаю мою вчерашнюю статью» — вероятно, это была статья Музыкальные лгуны&quot; против Ростислава и А. С. Фаминцына, явившаяся заключением ряда статей Стасова весною этого года против врагов Балакирева и Бесплатной Музыкальной Школы, особенно же против отставки Балакирева от дирижирования концертами РМО — что, как известно, вызвало &quot;негодующую статью Чайковского в «Современной летописи», заканчивавшуюся словами: «Балакирев может теперь сказать то, что изрек отец русской словесности, когда получил известие об изгнании его из Академии наук: Академию можно отставить от Ломоносова, но Ломоносова от Академии отставить нельзя».

==== 222. ====

{{right|(Вторн. 31 сент. 69)}}

Это презабавное дело, Милий.

Вчера я лег спать преспокойно себе, и ни о чем не задумывался в особенности. Но сегодня, едва проснулся, как мне вдруг пришло на память несколько &lt;u&gt;важных&lt;/u&gt; вещей, которые я уж не знаю каким манером вчера пропустил и забыл Вам сказать.

&lt;u&gt;Первое&lt;/u&gt;. Когда Вам принесут корректуру программы, не забудьте поправить (в двух местах) фамилию Вашего фортепьяниста. Может быть он и в самом деле происходит от &lt;u&gt;лешего&lt;/u&gt;, но тщательно скрывает это от современников и потомства, посредством буквы е: его надо написать Лешетицкий, а не ЛЪше-тицкий. — А еще лучше, если Вы пришлете мне программу: может там найдутся еще кой-какие безделицы, которые надо поправить.

&lt;u&gt;Второе&lt;/u&gt;. Мне пришло в голову, что надо напечатать несколько слов по поводу Вашей программы: сегодня, как я об ней подумал, то мне сразу так и бросилось в нос, что это одна и самых лучших, какие бывали. И при этом сам так и скажу, что — дескать &lt;u&gt;«пишу рекламу.»&lt;/u&gt; Чтож такое что &lt;u&gt;реклама&lt;/u&gt;? Она нужна, необходима, вот я и напишу ее, чего ж тут прятаться под землю и притворяться?

&lt;u&gt;Третье&lt;/u&gt;: Никто у Вас, даже из числа врагов, не отнимает энергии, силы и огня в дирижерстве. Даже Фаминцыны и Серовы проязычили не раз кое-что об этом. Но так как Вы всякий год делали новые успехи в дирижерстве, то Вам следует нынче уничтожить и последние барьеры, и штурмом взять окончательно публику и прочих разных других. Вам надо всего больше налечь нынче на &lt;u&gt;тонкости, деликатности и нежности&lt;/u&gt;. Таким образом я Вас жду в хоре &lt;u&gt;Эльфов&lt;/u&gt;, в хоре &lt;u&gt;Рогданы&lt;/u&gt; и в &lt;u&gt;мистическом&lt;/u&gt; Adagio 9-й симфонии. Чем важнее художник, тем больше он отличается в &lt;u&gt;тонких&lt;/u&gt; оттенках. Крупные почти всегда &lt;u&gt;легче и доступнее&lt;/u&gt; для достижения.

{{right|В. С.}}

Смотрите же не подгадьте в пятницу, и не отказывайтесь от шиньонов с Пурганцой.

Дата «Вторник. 31 сентября 1869.» проставлена рукой Стасова впоследствии, причем он, очевидно, повторил ошибку в дате следующего письма, в рассеянности датированного Балакиревым вместо «30 сентября» — 31 сентября.

«Когда Вам принесут корректуру программы, не забудьте поправить в двух местах афиши фамилию. Нашего фортепьяниста… хотя он м. б. и в самом деле происходит от лешего… но надо писать Лешетицкий, а не Лѣшетицкий» — из ответного следующего письма Балакирева видно, почему он полагал, что фамилию известного пианиста, профессора консерватории Ф. О. Лешетицкого, надо писать через ѣ.

Ф. О. Лешетицкий играл в концерте БШ 16 ноября 1869 г. — 3-й («голландский») концерт Литольфа с оркестром. В этом концерте 16 ноября Балакирев дирижировал еще несколькими частями из оратории Листа «Легенда о св. Елизавете», «Садко» Римского-Корсакова и 1-й (В dur-ной) симфонией Шумана.

«…Вам надо больше всего налечь нынче на тонкости, деликатности и нежности. Таким образом, я Вас жду в хоре эльфов, хоре Рог даны м мистическом Adagio из 9-й симфонии…», т. е. что Стасов с особенным интересом ожидает, как Балакирев продирижирует &quot;хор эльфов из «Оберона» Вебера (исполнен был в концерте БШ 26 октября 1869 г.), в хоре волшебных дев из «Рогданы» (неоконченной оперы Даргомыжского; два хора из этой оперы исполнялись в концерте БШ 30 ноября 186У г.) и в мистическом Adagio, т. е. в 3-й части 9-й симфонии Бетховена (шла в концерте БШ 2 марта 1870 г.).

«Смотрите же не подгадьте в пятницу, не отказывайтесь от шиньонов с Пурганцой&gt;, т. е. чтоб Балакирев не отказался быть на музыкальном собрании у Пургольл; двух сестер Пургольд Стасов и Мусоргский называли: Александру Николаевну — «Шаша с шиньоном» и Надежду Николаевну — «Шаша без шиньона», так как Ал. Ник. носила более сложную прическу, по моде того времени, с буклями и шиньоном, а Над. Ник., у которой были прекрасные волосы, просто заплетала их в косы и укладывала вокруг головы.

==== 223. ====

{{right|31 сент. 69}}

Очень прошу Вас быть завтра непременно дома от 6 часов. С этого времени ждите меня с корректурой афишки, которую тотчас же нужно отправить обратно к Вольфу, чтобы она вышла в &lt;u&gt;Четверг&lt;/u&gt;. Что касается до Лешетицкого, то я все-таки того мнения, что его нужно писать через ѣ, ибо корень его фамилии, как и лѣшего, есть лѣс, равно как и Вѣнявский от вѣн, вѣнец. Чехи и другие славяне строго…

''Дальше рукой Стасова красным карандашом'' — (в это время я пришел домой и застал Милия за этим письмом у моего стола).

На этом письме опять стоит ошибочная дата 31 сентябрям вместо 30 сентября.

«… с корректурой афиши, которую нужно тотчас же отослать обратно к Вольфу чтоб она вышел в четверг» — у Вольфа печатались тогда афиши концертов БШ, а в данном случае афиша относительно всех 5-ти абонементных концертов сезона 1869/70 г.

О правописании имени Лешетнцкого Стасов писал Балакиреву в предыдущем письме, а Балакирев сохраняет свое мнение о написании этого имени через ѣ; вообще в это время Балакирев стал очень часто злоупотреблять этой буквой в разных случаях. Мы не воспроизводим, как уже сказано в предисловии, особенностей правописания Балакирева или описок Стасова, точно так же, как пунктуацию везде ставим общепринятую.

==== 224. ====

{{right|Четв. 9 окт. 69.}}

Милий, я вчера был в &lt;u&gt;«Русалке»&lt;/u&gt;, и ужасно сердит на Кюи. Что это, право, он нынче пишет — просто уму непостижимо. После первого дебюта Меньшиковой, он напечатал, что у ней &lt;u&gt;«голос феноменальный»&lt;/u&gt;, что она &lt;u&gt;«превосходная оперная артистка»&lt;/u&gt;, что это «удивительнейшее &lt;u&gt;приобретение для нашей сцены»&lt;/u&gt;, что &quot;у ней игра &lt;u&gt;«осмыслена»&lt;/u&gt; в высшей степени, что она &lt;u&gt;«продумывает&lt;/u&gt; свою роль от первой и до последней нотки», и т. д. и т. д. Я привожу Вам буквально слова из его удивительного фельетона. После таких слов, а также слышавши намеднись от Платоновой, что Меньшиковой прибавили вдруг 2000 р. после первого ее дебюта — так она хороша, так понравилась публике и так нужна дирекции — тут-то я и пошел в &lt;u&gt;«Русалку»&lt;/u&gt; и — жестоко попался!!

Вообразите себе, что эта Меньшикова — болван болваном, такая же дура по музыке и пению, как Федор Калиныч наш любезный. Иные ноты ее голоса (верхние) в самом деле хороши, но большинство их — довольно неважного разбора, и не только тут нечего понимать о &lt;u&gt;феноменальности&lt;/u&gt;, да вообще она не равняется, по красивости, даже с этим Никольским. По &lt;u&gt;глупости&lt;/u&gt; пения, они могут подать друг другу руку. И этакую-то хвалить! Я просто не понимаю, что это с Кюи делается. Что до меня касается, то я больше не намерен ее слушать. Чорт с ней, с этой дурой, с этой толстой и неуклюжей поломойкой.

Кюи в одном месте сам себя спрашивает: «Чего же еще недостает Меньшиковой?» — Как чего? Да всего, всего.

Тут ровно ничего нет. Какова ни есть Лавровская — а что у этой найдешь, кроме отличного голоса — да и та просто гений против нее; то же, что Берлиоз против Вильбуа.

Меньшикова до того болван, что кроме тянутых &lt;u&gt;по-итальянски нот&lt;/u&gt;, равно ничего не разумеет, да и разуметь не желает. Оттого так она и нравится публике.

Нет, эту Авдотью толстопузую я больше не намерен слушать.

Вот как скверно оставлять Кюи одного, без надзора. Он один не может. В прошлом году он приходил черт знает в какой восторг от Марио, и находил его &lt;u&gt;высоким художником&lt;/u&gt;, потом и от маленькой блошки Лукки — все это великие артисты; нынче пишет, что Федор Калиныч был &lt;u&gt;«бесподобен»&lt;/u&gt; (?!1) в 1-й картине 3-го акта &lt;u&gt;Русалки&lt;/u&gt;. Я слушал — слушал, вчера, где же бесподобное? Деревянный болван с красивым голосом, как всегда — и больше ничего. Наконец уж и Меньшикова попала в феномены и великие артистки!!!

Ой, Милий, возьмите Кюи в руки, а то скоро он допишется чорт знает до чего. Вы знаете басню Крылова «Оракул». Какой засядет туда внутрь жрец, то оракул и будет говорить. Нынче оракул говорит все вздор. А это жалко. Он легкая кавалерия, гусар или улан в золотом мундире, на легком жеребчике. Но не следует, чтобы эта легкая кавалерия действовала навыворот. Теперь она начинает гладить по головке всякую дрянь у неприятеля: смотрите, чтоб она не начала раз в легком налете — рубить своих. Ой, возьмите в руки.

Александра Григорьевна Меньшикова (1840—1902) — примадонна Мариинского театра, обладательница выдающегося по диапазону сопрано, но, действительно, мало талантливая в драматическом отношении.

Елизавета Андреевна Лавровская тоже оперная певица, славившаяся своим редким по красоте контральто.

Федор Калиныч — Ф. К. Никольский — певец русской оперы, тенор, любимец тогдашней публики.

Марио — знаменитый итальянский тенор, граф Джузеипе ди Кандиа (1810—1883), певший под псевдонимам Марио, обладатель великолепного голоса, пел несколько сезонов в Итальянской опере в СПб.

«…приходил в восторг …потом от маленькой блошки Лукки» — Полина Лукка, знаменитая итальянсктя певица, была небольшого роста и очень миниатюрная по фигуре, н.) артистка была большая, и ею восхищался не только один Кюи, но и Мусоргский и Д. В. и А. В. Стасовы.

Опасения Стасова, что Кюи, чего доброго, будет однажды «рубить своих», оправдались через 19 лет, когда в 1888 г. Кюи напечатал ряд статей, в которых неодобрительно отозвался и о Глазунове и о других членах Беляевского кружка, что вызвало Стасов! на полемическую против своего бывшего соратника статью «Печальная катастрофа».

==== 225. ====

{{right|Субб. 11 окт. 69.&lt;br&gt;
утро.}}

Вот, Милий, мне пришлось опять писать к вам скорее, чем я думал.

&lt;u&gt;Первое&lt;/u&gt; дело — Вы мне не написали вчера, пишет ли уже Кюи рекламу про концерты Беспл. школы? Если да, то значит моей не будет. В «Голос» я &lt;u&gt;не могу&lt;/u&gt; попасть никоими судьбами. Если же Кюи не пишет, то дня через два моя будет напечатана. Уведомьте меня поскорее. Да не забежите ли Вы сами к нам в Воскрес.[енье] — никого особенного не будет, даже скорее и вовсе никого.

Но это не главная еще причина теперешнего письма моего. А вот в чем дело: Вы знаете, что когда я читаю что новое, то часто о Вас думаю, и тороплюсь передать Вам, что Вам бывает пригодно. Так и теперь. Тоже сию минуту прочел (в &lt;u&gt;Отеч. записках&lt;/u&gt; за Сентябрь) одну вещь, которую хочу чтоб Вы знали.

Мне случилось два раза предлагать Вам темы для сочинений, и они Вам пригодились: один раз Лир, другой раз (впрочем пополам с Вами самими) — 1000 лет; помните, это случилось, после чтения нами вместе &lt;u&gt;«Богатырь просыпается»&lt;/u&gt; в «Колоколе», где меня так поразила &lt;u&gt;«подымающаяся волна»&lt;/u&gt;. Представьте себе, что сегодня я наткнулся и еще на сюжет, который — по моему — как раз для Вас &lt;u&gt;вылит&lt;/u&gt;. Вы славянофил, и я не разделяю Ваших убеждений. Но каждому свое, и всякий силен только в том, что составляет самые корни его души. Мой новый сюжет для Вас — дышит страстною любовью к торжеству славянского народа, дышит ненавистью к немцам-притеснителям, наконец дышит фанатическим отречением от любви, от покоя, от красоты жизни — только бы достигнуть апофеоза мучащей и наполняющей мысли. Скажите, все это не Ваши-ли элементы, не картина-ли Вас самих? Навряд-ли я ошибся, предлагая Вам этот сюжет. И если у Листа так велико все то, что выражает самую глубину его души, его искреннейшее настроение (наприм. плач Фауста, когда он подумал о преходящности всего в мире и о чудесном монашеском житье, чудесных монашеских возношениях к небу — вот самый корень нынешнего Листа), то и у других &lt;u&gt;нынешних&lt;/u&gt; сочинителей должно быть в их сочинениях только то, что живет в самых тайниках их души.

Новая тема, в добавок ко всему, сочинена даже тем самым &lt;u&gt;Ленау&lt;/u&gt;, который так понравился Листу.

Моя тема — &lt;u&gt;«Иван Жижка»&lt;/u&gt;. Вот послушайте, какую &lt;u&gt;музыкальную картину&lt;/u&gt; я Вам предлагаю нарисовать в музыке, — впрочем про &lt;u&gt;констанцский собор&lt;/u&gt; там ничего нет, я прибавляю от себя, другое изменяю. Слушайте. Сначала лагерь гусситов, — они весело сидят при огнях, пьют, шумят, кричат, один Жижка, мрачный и сосредоточенный в свои мысли, сидит один у подножия знаменитой горы Табора. Он думает про Гусса, великого своего учителя и пророка, веселие товарищей возмущает, когда он вспоминает про положение своего народа, про ужасы, совершаемые над соплеменниками — гонителями немцами.

Вдруг гонец. Он является от королевы Софии, жены короля Венцеля. Она умоляет его остановить свою войну, свою непримиримую военную бурю, она призывает его домой, к своему двору, напоминает ему про Изабеллу, которую он прежде любил, которая сама и теперь его любит, которая зовет его. Одну минуту поэтические образы любви проносятся в его воображении, но это одна секунда, перед ним восстает образ Гусса, измученного попами, схваченного и стоящего перед своими судьями на констанцском соборе, — потом картина Гусса, сожигаемого на костре, словно он какой-то злодей своего отечества — он, высший его цвет, пророк и благодетель; потом проносятся перед его воображением картины несчастной Чехии, со всеми их пожарами, муками, гонениями, изнасилованными и зарезанными женщинами, мучительски казненными героями, потоптанными и разоренными полями, задавленными маленькими детьми — и он отвергает предложение Софии и велит ей сказать все, что он помнит из несчастий своего народа, и что он не остановит меча своего, пока не избавит отечество и не отомстит за него. Не знает он больше ни Изабеллы, ни радостей жизни.

Война. Кровавое, неумолимое сражение, с дикими ужасами и беспощадными зверствами. Поминутно слышатся среди битвы духовные гимны гусситов.

Берег ручья. Жижка лежит, лишенный в сражении одного глаза, и умирающий от страшной немочи — чумы. Кругом его стоят его сподвижники, слышатся по временам их клики победы; он, умирая, не жалеет своей жизни, завещает всем остальным свою непримиримую вражду, ненависть и месть, и велит натянуть кожу свою на барабан. Прелестная сельская картина природы, тихой и улыбающейся, должна составлять контраст с погасанием великого и сурового духа человеческого. В конце — песнь гуситов, мрачная, фанатическая, — но полная глубокой силы. Как видите, как раз 4 части симфонии сами собой нарисовались из этого сюжета. Это сюжет такой, что касается не одних чехов, но &lt;u&gt;всякого&lt;/u&gt; народа новой Европы, где масса идет или хочет итти вперед и освобождаться, и одна &lt;u&gt;могучая&lt;/u&gt; личность &lt;u&gt;ото всего&lt;/u&gt; отказывается, чтоб только другим доставить торжество.

Это тема — нынешняя, и повыше Эгмонтов, Манфредов, Антаров и Фаустов. Возьмите ее.

Уже в письме 30 сентября Стасов говорил, что хочет написать «рекламу» концертам Бесплатной школы, не скрывая, а прямо говоря, что «пишет рекламу», так как считал это дело правым и необходимым. Теперь он опять возвращается к этому вопросу и сообщает, что если не будет статьи Кюи (в «СПб. Вед.»), то тогда будет напечатана статья его, Стасова.

Даже в этом письме Стасов отметил, что дважды дал Балакиреву темы или сюжеты для его произведений: «Лира» и «1000 лет». В последние годы своей жизни Стасов нам лично сообщил целый список тех тем или «внушений», которые он дал разным музыкантам и художникам (Чайковскому, Серову, Мусоргскому, Римскому-Корсакову, Кюи) и дает ему очень интересную программу для 4 частей симфонии на сюжет из истории Чехии, Ивана Жижки и гусситских войн, отмечая, что «Балакирев — славянофил, а он, Стасов — нет», но что «каждый силен только в том, что составляет самые корни его души», а потому он и предлагал Балакиреву сюжет, который близок его симпатии к чешскому народу (Балакирев только что за 2 года перед тем написал свою увертюру на чешские темы), но в конце указывает, что «сюжет этот такой, что касается не одних чехов, но всякого народа новой Европы, где масса идет или хочет идти вперед и освобождаться, и одна могучая личность ото всего отказывается, чтобы только другим доставить торжество…» Мысль весьма замечательная и объясняет, почему и совет Балакиреву написать увертюру «Тысяча лет» возник у Стасова под впечатлением прочтения фразы из статьи «Колокола» Герцена «Богатырь просыпается» — «подымающаяся волна», аналогичной этой основной идее Стасова.

«…повыше Эгмонтов, Манфредов, Антаров и Фаустов» — «Эгмонт» — трагедия Гете из эпохи борьбы Нидерландов против испанского владычества; &quot;Манфред — поэма Байрона, сюжет, который Балакирев, как мы видел выше, предлагал Берлиозу, а позднее подсказал Чайковскому для его симфонии; &quot;Антару — симфония Римского-Корсакова на сюжет арабской сказки Сенковского; «Фауст» — философская поэма Гете

Надо сказать, что если последние три произведения и не имели ничего общею с темой об освобождении народа и великой личности, самоотверженно приносящей себя в жертву ради н &quot;рода, то в «Эгмонте» мы, как раз, встречаем эту самую тему: восстающего народа и героической личности, жертвующей собою для его свободы и блага.

==== 226. ====

''На конверте:''

Владимиру Васильевичу Стасову.

{{right|[Вторник, 2S октября 1869.)}}

Бах. Вы мне очень нужны. Приходите пораньше и разбудите меня. Я дома могу быть только до 104, часов. Пожалуйста приходите завтра.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

Вторник.

(28 окт. 1869).

''Красным карандашом рукой Стасова:''

Программа 2-го концерта Беспл. школы.

Вероятно. Балакиреву Стасов был нужен для редактирования и составления программы 2-го из пяти абонементных концертов, объявленных Бесплатной школой в сезон 1869/170 г. В этом концерте, состоявшемся 2 ноября в зале Дворянского собрания в {{дробь|1|1|2}} м. пополудни, исполнены были увертюры: Глюка — «Ифигения в Авлиде» (с окончанием Рих. Вагнера) и Мендельсона к «Сну в летнюю ночь», отрывки из монодрамы Берлиоза «Лелио» («Эолова арфа» и «Буря»), концерт для виолончели с оркестром Шумана (играл К. Ю. Давидов), ряд вокальных номеров, исполненных А. А. Хвостовой, и «музыкальная картина для оркестра» «Иван Грозный» А. Г. Рубинштейна — в 1-й раз. что показывает, что Балакирев, несмотря на прежнее свое враждебное отношение к Антону Григорьевичу, в это время, когда консерваторская партия разошлась с ним, считал своим долгом исполнить новое произведение своего принципиального антагониста, как уже и ранее, в концерте РМО 23 января этого года, продирижировал симфонией Рубинштейна «Океан». Это характеризует благородное беспристрастие его, как артиста, к артисту.

==== 227 ====

''На конверте:''

Владимиру Васильевичу Стасову.

Моховая, дом Мелиховой.

{{right|[2 ноября 1869.]

Милый Бах.}}

Я очень нездоров, и никуда не гожусь. Тем не менее мне прилезла в голову фантазия во что бы то ни стало видеть Вас — Знаю что по воскресеньям Вы всегда дома, и знаю, что в настоящем я никуда не годен и Вам бы пришлось только говорить, а я бы только слушал. Все сие знаю, но Вы мне так приятны все последнее время, что если Вам действительно была бы возможность притти ко мне сейчас, то Вы бы меня &lt;u&gt;обрадовали до нельзя&lt;/u&gt;.

{{right|Ваш М. Балакирев.}}

2-е ноябр. (1869) (в день-2-го конц. Бесплатной школы).

Сестра куда-то ушла, я совсем один, и долго спать не лягу.

Письмо это написано вечером после того 2-го концерта БШ, о котором говорилось в комм. к предыдущему письму — как это отмечено и Стасовым в приписке в скобках после даты, стоящей под этим письмом.

«Я знаю, что по воскресениям Вы всегда дома» — см. №№ 47, 140, 141 и комм. к ним.

В это время у Балакирева временно жила сестра его, Анна Алексеевна.

==== 228. ====

{{right|Среда, 12 ноября 69.}}

Милий, я пишу к Вам для того только, чтобы сказать Вам весь мой энтузиазм к Вам, все мое удивление и восторг, от того, что давеча я от Вас слышал. Это по случаю Орлова. Я желаю, чтобы это не состоялось, чтоб Вы никому ничего не передавали, чтоб Вы даже и &lt;u&gt;временно&lt;/u&gt; не ставили никого на свое место, потому что это может вредить и Вам самим, и Институту, и даже Ольхиной, как директрисе, слишком много попускающей, из любви и уважения к Вам. Я твердо надеюсь, что этой передачи (временной даже) &lt;u&gt;не состоится&lt;/u&gt;. Но не в факте дело, а в Вашей чудесной, золотой душе, в Вашей никогда несытой потребности делать другим добро, пользу, и не останавливаться, пока не поможете тому, кому нужна Ваша помощь — все равно материальная или интеллектуальная. Таких людей не много на свете. И от этого я не представляю себе несчастья больше для себя, как если бы мне когда-нибудь привелось разойтись с Вами.

Я помню, во времена оны, меня тоже приводил в энтузиазм другой человек, про которого мне тогда случилось тоже слышать столько же &lt;u&gt;благородного, чудесного и высокого&lt;/u&gt;, как нынче про Вас: Это Лист, наследник глубокой и страстной души Бетховена — помните, что делал постоянно на своем веку Бетховен для других? И вот в те времена, я сто раз говорил Серову: Неужели эта чудесная душа, этот чудесный человек весь свой век только бесплодно промучится в стремлении к неуловимому для него, постоянно ускользающему от него искусству? — Как я потом стал радоваться, когда начались первые его композиторские успехи, и я говорил себе, что он наконец &lt;u&gt;добился&lt;/u&gt; своего, и стал тем художником, которым хотел быть, и так долго не мог.

Вот, мне кажется, с человечной стороны — Вы его наследник, и не может быть, чтоб после Вас тоже не осталось &lt;u&gt;много и больших&lt;/u&gt; вещей. Не может быть, чтоб большая душа не родила их.

{{right|В. С.}}

Как видно, желая помочь некоему Орлову, учителю музыки, Балакирев хотел в пользу его отказаться от своего места преподавателя фортепианной игры в Мариинском женском институте в СПб., где директриссой была Марья Сергеевна Ольхина, но повидимому это не состоялось. Стасов же справедливо пришел в восхищение от постоянного, непосредственного и быстрого у Балакирева побуждения чем только можно помочь людям, нуждавшимся и моральной и материальной поддержке и помощи, и в этом отношении припомнил аналогичную черту Бетховена, известную из его биографии, и о проявлении такой же «великой души у его „наследника“ — Листа.

==== 229. ====

''Начало письма оторвано''

{{right|[1868 г.]}}

…Но мы говорили с Кюи и про другое дело, где мы совершенно сходились: это &lt;u&gt;негодование&lt;/u&gt; против концерта Беспл. школы, где должна петь &lt;u&gt;Патти&lt;/u&gt;. Ему столько же, сколько и мне, просто &lt;u&gt;невыносимо, отвратительно&lt;/u&gt; это выпрашивание милостыни у певуньи, и, признаюсь, я буду &lt;u&gt;очень&lt;/u&gt; рад, если Кюи исполнит свое намерение, и печатно выбранит как только можно Бесплатную школу за это &lt;u&gt;постыдное дело&lt;/u&gt; — если оно только в самом деле совершится.

Как! Бесплатная школа стояла несокрушимым столбом в самые трудные времена, а теперь вдруг, когда дела ее поправляются, бежит в виде подлой нищей и канючит милостыню у какой-то Патти!!!! Что за подлость, что за мерзость, что за славянская &lt;u&gt;тряпичность&lt;/u&gt;!!!!! И знаете, что ведь и публика Вам спуску не дасг, она этого не простит и не забудет — никогда, никогда. И еще так недавно хохотали и глумились над Филармонич. обществом с итальянцами, над Русск. Музык. Общ. с Арто, над &lt;u&gt;бесхарактерностью и податливостью&lt;/u&gt; Направника. А это что такое? Что за пример другим всем! Вот они русские: два-три шага способны сделать твердо, самостоятельно, — а на 4-м — прощайте, опять тотчас свалятся во всеобщую плоскую грязь и &lt;u&gt;уступки&lt;/u&gt;. Уж будто из-за денег и в самом деле можно уступать и соглашаться на что угодно, и отступаться от всегдашнего образа мыслей?!

Пускай Патти у Вас поет и вручает школе постыдную свою &lt;u&gt;милостыню&lt;/u&gt;, но помните, что этого пятна никогда не сотрете.

Уж если нельзя ничего другого сделать, то пусть по крайней мере дирижирует &lt;u&gt;концертом-милостыней&lt;/u&gt; — Вианези, пусть весь концерт будет из итальянцев, певунов и певуний. Все-таки стыда будет тогда меньше.

{{right|В. С.}}

Но все-таки я еще надеюсь, что дело расстроится, и этого &lt;u&gt;позора&lt;/u&gt; для школы не состоится.

Знаете ли: Вы теперь уперлись, точно Мусоргский со своим &lt;u&gt;Борисом&lt;/u&gt;. Хорошо, говорит, да и только, хоть кол на голове теши.

Письмо это, без даты и числа, относится к концу 1869 г. Это была трагическая эпоха в жизни Балакирева. Его преследовали моральные и материальные несчастья и неудачи. Умер его отец, Алексей Константинович. Ему пришлось взять на свое попечение сестер. В это самое время дирекция РМО только что „отступил“ его от дирижирования симфоническими концертами. Балакирев направил всю свою даром пропадавшую энергию, весь свой запас сил на Бесплатную музыкальную школу, но ее существование было не обеспечено; средств нехватало. М. А. задумал сначала устроить концерт, где исполнился бы Requiem с участием итальянцев, а главное — Патти. Хлопотали об этом, чрез посредство приятеля Балакирева, Вл. М. Жемчужникова, Крузе, Звенигородский, Зиновьев и Оом. Но после долгих переговоров и перемен дня концерта и т. д. это дело не состоялось по болезни Патти. Хотел Балакирев дать концерты в Москве, о чем очень хлопотали сердечно сочувствовавшие ему и возмущавшиеся отношением к Балакиреву петербургской дирекции Ник. Гр. Рубинштейн и Чайковский. Концерт был назначен на 9 января 1870 г., но опять вследствие стечения разных неблагоприятных обстоятельств его пришлось несколько раз откладывать и, наконец, отменить. Задумал тогда Балакирев дать грандиозный общедоступный концерт в манеже в Петербурге, во время художественно-промышленной выставки, бывшей тогда в Соляном городке, и даже программа его уже была составлена, но и этот концерт не состоялся. „Простой“ концерт с участием Ник. Рубинштейна тоже не состоялся за отъездом Рубинштейна в Кенигсберг.

Все эти неудачи довели М. А. до нервного расстройства. (Обо всем этом можно прочесть интереснейшие подробности в „Переписке Балакирева с Чайковским“, в неизданной его переписке с В. М. Жемчужниковым, в статье Чайковского, напечатанной в „Современной летописи“ и, наконец, в Собр. соч. В. Стасова, тт. I и IV).

Письмо Стасова М. А. переслал для прочтения другому своему приятелю, В. М. Жемчужникову, помогавшему в переговорах с Патти, и вот что Жемчужников писал M. А.-чу, возвращая ему письмо Стасова: 28 декабря 1869.

Вот мой ответ Вам, Милий Алексеевич, вполне обдуманный. Чтобы проверить свое мнение, я нарочно не ответил Вам вчера и вновь перечитал письмо (ваше и В. Стасова) сегодня.

1) Если б все смотрели на приглашение Патти просто, как на средство прибавить сил для целей противных Патти, то было бы ошибкой не звать ее.

2) Но коли ближайшие к Вам и к Школе люди не могут понять и видеть дело просто, но горячатся до безумия, напоминая блаженной памяти преувеличенную горячность нашего юного общества до кризиса университетской молодежи и Чернышевского, — коли такова раздраженность их, то звать не следует, потому что дело — по их вине — совершенно меняет значение.

3) Если бы можно было, чтобы Патти участвовала в Requiem, то следовало бы решительно не слушать оппозиции; но как она самая требует „легкого“, и для нее надо сделать весь концерт легким, то, при нерасположении союзников Школы смотреть на это дело просто, необходимо отказаться от Патти. — Дайте Requiem без нее, а коли соберете довольно, то, конечно, заслужите похвалы.

4) Если решитесь обойтись без Патти, то постарайтесь не обидеть Оома и Зиновьева, которые в этом нисколько не виноваты: представьте побольше сожаления, что Патти не согласилась участвовать в Requiem, a составить другой концерт уже трудно и т. п.

5) Что касается Стасова, Кюи, то как они сами не видят противоречия в нынешнем своем гневе с другими своими действиями…»


{{примечания|title=}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-заголовками]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Переписки]]
[[Категория:Эпистолярий]]
[[Категория:Владимир Васильевич Стасов]]
[[Категория:Литература 1869 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Владимир Васильевич Стасов]]</text>
      <sha1>4i6ddcn7yt77v0e2a665s2daj0hdanh</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Письмо О. Н. Черносвитовой Т. Н. Чеботаревской (Сологуб)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1007359</id>
    <revision>
      <id>5743334</id>
      <parentid>5342468</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:06Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Письмо О. H. Черносвитовой Т. Н. Чеботаревской (Сологуб)]] в [[Письмо О. Н. Черносвитовой Т. Н. Чеботаревской (Сологуб)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5342468</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="16070" sha1="ddysug8rn859zres8enedwr7lhawtg5" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Федор Кузьмич Сологуб
| НАЗВАНИЕ              = Письмо О. Н. Черносвитовой Т. Н. Чеботаревской
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1928
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/s/sologub_f/text_1928_pismo_chernosvitovoy.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
Ежегодник рукописного отдела Пушкинского дома на 1990 год

Гуманитарное агентство «Академический проект», Санкт-Петербург, 1993

=== ПИСЬМО О. Н. ЧЕРНОСВИТОВОЙ Т. Н. ЧЕБОТАРЕВСКОЙ ===
&lt;center&gt;''Публикация М. М. Павловой''&lt;/center&gt;

Публикуемое письмо принадлежит Ольге Николаевне Черносвитовой (урожд. Чеботаревской; 1872—1943), в семье которой провел последние годы жизни выдающийся поэт-символист Федор Сологуб. Со времени болезни и трагической гибели жены писателя, Анастасии Николаевны Чеботаревской-Сологуб, Ольга Николаевна добровольно взяла на себя заботы о Федоре Кузьмиче, проявляя к нему исключительное внимание и искреннее сочувствие. Во время предсмертной болезни Сологуба О. Н. Черносвитова вела тетрадь, куда записывала свои беседы с ним, с его слов она составила ценную биографическую справку, переписала некоторые из бумаг, ныне находящиеся в архиве Сологуба (ф. 289).

В письме Черносвитовой сестре Татьяне&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; содержится подробная история передачи архива писателя в Рукописный отдел Пушкинского Дома, дана высокая оценка как самому хранилищу, так и работе его научных сотрудников. Помимо этих сведений Ольга Николаевна хорошо передает атмосферу дома, в котором довелось прожить Сологубу несколько лет; ее рассказ вносит также дополнительные штрихи к облику писателя, творчество и биография которого в настоящее время недостаточно изучены.

Текст письма печатается по рукописи (ИРЛИ, Поступление № 16 за 1988 г.). Допущенные в начале и в конце текста сокращения содержат факты, непосредственно касающиеся только семьи Черносвитовых.

В семье Чеботаревских было три брата и четыре сестры: Александра, Татьяна, Анастасия и Ольга.

{{right|13-4-&lt;19&gt;28.

Дорогая Танюша!}}

Вчера отправила тебе открытку, а сегодня хочу чиркнуть неск&lt;олько&gt; слов. Давно не имею от тебя сведений ни прямо, ни косвенно, как прежде через Ф&lt;едора&gt; К&lt;узьмича&gt;, которому ты писала. Сама тоже не писала, как всегда, когда неважно живется… Ко всему постоянная мысль о Ф&lt;едоре&gt; К&lt;узьмиче&gt;, я и не думала, что так тоскливо без него мне будет. Помимо соображений общего характера, не хватает его как друга, который все эти годы неизменно был так доброжелателен ко мне, так вникал во все мои дела, делишки и интересы. Чем дальше отходило время от его кончины,&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; тем больше вспоминалось из прошлого, хорошего, милого с его стороны. Очень долго работали мы над его перепиской и вообще бумагами, бывшими у меня наверху. Все разобрали, привели в порядок (с Дм&lt;итрием&gt; Михайловичем&quot; Пинесом), одних писем оказалось около 3 1/2 тысяч. Составили всему точнейшие списки, также и всем мелким предметам из кабинета Ф&lt;едора&gt; К&lt;узьмича&gt;, которые брали наверх, и все это передали с соблюдением полной формальности в Пушк&lt;инский&gt; Дом. Сношения с ним приходилось вести через Модзалевского, и за это время я вполне убедилась, что этот милый, ласковый и любезный человек до фанатизма предан литературе и собиранию ее архивов и памятников. Ни о какой компенсации материальной не могло быть и речи, п&lt;отому&gt; ч&lt;то&gt; Пушк&lt;инский&gt; Дом и не в состоянии был бы таковую предоставить, да и не уместно это, а в смысле ценности и сохранности это лучшее место для хранения. Я обещала Модзалевскому, что я и ты непременно придем в Пушк&lt;инский&gt; Дом и дополним кое-какие сведения о карточках и проч&lt;ем&gt;, ему переданных. К несчастью, как, может быть, ты читала в газетах, Б. Л. Модзалевский недели 3 тому назад заболел припадком грудн&lt;ой&gt; жабы и на днях скончался. Это был один из самых больших знатоков Пушкина, много работавший для издания его переписки, организации дома и т. д., и в последние годы присоединивший к Пушкину и др&lt;угих&gt; писателей вплоть до Блока. Все архивы также хранятся у него в образцовом порядке. Для приемки всего этого, приезжал от него научн&lt;ый&gt; сотрудник — Ник&lt;олай&gt; Вас&lt;ильевич&gt; Измайлов, тоже в высшей степени культурный и симпатичный, заведующий архивом. Переписка Ф&lt;едора&gt; К&lt;узьмича&gt; вся подложена по алфавиту, т. е. в том порядке, которого он сам всегда держался в своем архиве рукописей и в библиотеке. Переписка большей частью делового характера, устройство лекций по всей России, издатели, редакторы, по частным объявлениям (целые годы — о переписчицах, натурщицах, домах, дачах), и конечно много также от товарищей но перу (Мережковские, Андреев, Блок и т. д.) — не особенно интересно, т. е. не так интересно, как можно было бы ожидать, потом большое количество от читателей и почитателей обоего пола, и наконец от родных. Переписку с Настей я не дала пока совсем, а все письма просмотрены: близкие — мной, а более далекие — Пинссом и мной (более поверхностно мною). Та же работа проделана с письмами Насти, их оказалось тоже около 2000, они в полном порядке находятся у меня, причем близкие письма отложены. Есть письма от литераторов, причем к Насте они интереснее, пожалуй, т&lt;ак&gt; к&lt;ак&gt; более жизненны, там у Ф&lt;едора&gt; К&lt;узьмича&gt; всегда носят характер холодноватого преклонения. Думаю, что разберу ''еще'' и рукописный ее архив и тогда, посоветовавшись с. тобой, тоже можно отдать на хранение в П&lt;ушкинский&gt; Д&lt;ом&gt; с условием, чтобы в ближайшие столько-то лет они никому не выдавались, кроме нас, поместивших туда эти рукописи, но во всяком случае эти дорогие бумаги дома хранить не безопасно — могут пропасть, могут быть отобраны при шальном случае и т. д. Когда увидимся — поговорим.

Что же. касается нижних вещей и архива,&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; то все затормозилось, не знаю, то ли от финотдела, то ли за болезнью Модзалевского. Не знаю, благодаря ли моему письму к Л&lt;уначарскому&gt;&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; или просто так, но дело это имело такие перипетии. Накануне своего припадка Ь. Л. Модзалевский как раз мне звонил и говорил, что дело обстояло гак. Сначала пришла телеграмма от А&lt;натолия&gt; В&lt;асильевича&gt; Л&lt;уначарского&gt;, чтобы не распылять архива Ф&lt;едора&gt; К&lt;узьмича&gt;. Потом Пушкинский Дом вошел в соглашение с представителями Паркомнроса (кажется и от Главнауки), что обстановка комнат Ф&lt;едора&gt; К&lt;узьмича&gt; не будет продаваться Собесом, а вся по истечении законного срока передается на хранение П&lt;ушкинскому&gt; Дому, туда же передается на хранение и наиболее ценное — нижний архив рукописей. Теперь Пушк&lt;инский&gt; Дом, зная, что на некоторые вещи претендовала я, хотел на другой день прислать мне сотрудника с официальным письмом, в котором бы собирался передоверить и просить меня принять на хранение те вещи, котор&lt;ые&gt; я хотела. Все отпало вследствие внезапной болезни Б&lt;ориса&gt; Л&lt;ьвовича&gt;, случившейся тогда же, и на другой день его уже не было на работе. На Пасхальной неделе они все же хотят вывозить вещи, не знаю, что теперь будет без Б&lt;ориса&gt; Л&lt;ьвовича&gt; М&lt;одзалевского&gt;. Хотелось бы знать, как ты думаешь, Ганюша, когда Пушкинский Дом получит на хранение до ''истечения законного срока'', т. е. в ''6'' месяцев, следует ли еще куда-нибудь что-либо заявлять или довольно того письма А&lt;натолия&gt; В&lt;асильевича&gt; Л&lt;уначарского&gt;, которое ты пересылала. Не слыхала ли ты каких-либо указаний на этот счет, когда бывала там в Главнауке у секретаря? Буду ждать твоего мнения. &lt;…&gt;

Составляю кое-какие заметки о Ф&lt;едоре&gt; К&lt;узьмиче&gt; (хотя работаю слабо). А тебе очень бы советовала написать о его летах в Эстляндии все, что помнишь. Ну вот подробно о нас написала, напиши и ты о себе, если не приедешь. &lt;…&gt;

{{right|''Оля.''}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Ф. Сологуб скончался 5 декабря 1927 г.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; С 1922 по 1927 г. писатель жил по адресу: Ждановская набережная, д. 3/1, кв. 22. На четвертом этаже в этом же доме жили Черносвитовы, к ним и переехал Сологуб во время болезни (из квартиры во втором этаже). «Нижний архив», т. е. вещи и бумаги, находившиеся в квартире второго этажа.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Брат А. В. Луначарского, Платон Васильевич, был женат на сестре мужа Ольги Николаевны, Н. Н. Черносвитова — Татьяне Николаевне (во втором браке Смидович — ее мужем стал П. Г. Смидович, брат В. В. Вересаева).

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Переписки]]
[[Категория:Эпистолярий]]
[[Категория:Фёдор Кузьмич Сологуб]]
[[Категория:Литература 1928 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Федор Кузьмич Сологуб]]</text>
      <sha1>ddysug8rn859zres8enedwr7lhawtg5</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Последние дни жизни Н. В. Гоголя. Записки его современника, доктора А. Тарасенкова/РБ 1902 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1007570</id>
    <revision>
      <id>5743348</id>
      <parentid>5706526</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:20Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Последние дни жизни H. В. Гоголя. Записки его современника, доктора А. Тарасенкова. Изд. 2-е, дополненное по рукописи/РБ 1902 (ДО)]] в [[Последние дни жизни Н. В. Гоголя. Записки его современника, доктора А. Тарасенкова/РБ 1902 (ДО)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5706526</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="8890" sha1="dw7jvxyzzc1yxltylq2bbhucvmr8yu2" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = 
| НАЗВАНИЕ              = [[Последние дни жизни Н. В. Гоголя (Тарасенков)|Последние дни жизни Н. В. Гоголя]]. Записки его современника, доктора [[Алексей Терентьевич Тарасенков|А. Тарасенкова]]. Изд. 2-е, дополненное по рукописи. М. 1902 г
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = Русское Богатство, 1902, № 6
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/g/gogolx_n_w/text_1902_poslednie_dni_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 3
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== Послѣдніе дни жизни Н. В. Гоголя. Записки его современника, доктора А. Тарасенкова. Изд. 2-е, дополненное по рукописи. М. 1902 г. ===
А. Т. Тapaceнковъ, довольно извѣстный въ свое время московскій докторъ и почитатель Гоголя, мало зналъ великаго писателя лично. Онъ встрѣчался съ нимъ нѣсколько разъ въ годъ его смерти, а затѣмъ за недѣлю до смерти былъ приглашенъ посмотрѣть больного. Лѣченіемъ Гоголя завѣдывали другіе врачи, и Тарасенкову пришлось быть только зрителемъ того, что они продѣлывали надъ больнымъ. Конечно, медицинская наука 50 лѣтъ тому назадъ стояла на низкой ступени развитія, но, читая записки Тарасенкова, приходишь къ мысли, что въ процессѣ лѣченія Гоголя очень многое нужно поставить не за счетъ состоянія науки, а за счетъ врачей, лѣчившихъ его. Тарасенковъ старается выражаться о дѣйствіяхъ своихъ коллегъ возможно мягче, но настоящее названіе этимъ, дѣйствіямъ — истязаніе. Достаточно перечислить средства, которыми пользовали Гоголя: тутъ было кровопусканіе, завертываніе въ мокрыя холодныя простыни, клизмы, магнетизированіе, холодное обливаніе головы въ теплой ваннѣ, піявки къ носу, горчичники на конечностяхъ, мушка на затылокъ, ледъ на голову, каломель, горячій хлѣбъ вокругъ всего тѣла… и все это въ теченіе двухъ дней и противъ желанія больного, который безпрерывными стонами и криками отвѣчалъ на это лѣченіе. Прибавьте еще необыкновенную «дерзость обращенія», какъ выражается Тарасенковъ. Доктора «кричали съ больнымъ, какъ съ глухимъ и безпамятнымъ, распоряжались съ нимъ, какъ съ сумасшедшимъ, кричали передъ нимъ, какъ передъ трупомъ»; докторъ Клименковъ «приставалъ къ нему, мялъ, ворочалъ, поливалъ на голову какой-то ѣдкій спиртъ» и т. д.; нашелся только одинъ медикъ, который сказалъ: «врядъ ли что успѣете сдѣлать при такомъ положеніи больного», но его слова остались гласомъ вопіющаго. Тщательно наблюдая за ходомъ болѣзни, Тарасенковъ въ своихъ запискахъ старается дать описаніе и исторію болѣзни Гоголя и поставить свой діагнозъ, не отличающійся, однако, опредѣленностью. Впрочемъ, такая сложная болѣзнь, какъ недугъ Гоголя, при невыработанности тогдашней терминологіи и при тогдашнемъ состояніи медицинскихъ знаній, и не могла быть точно опредѣлена; въ послѣднее время докторъ Баженовъ сдѣлалъ попытку объяснить болѣзнь и смерть Гоголя (въ «Русской Мысли» 1902 года), но современная медицина требуетъ такихъ данныхъ по исторіи болѣзни, которыхъ мы не имѣемъ. Поэтому, опыты діагноза болѣзни оказываются только гипотезами, но цѣнность воспоминаній Тарасенкова — не въ постановкѣ діагноза и не въ попыткахъ проникнуть въ исторію болѣзни. Тарасенковъ, благоговѣйный читатель сочиненій Гоголя, счелъ своимъ долгомъ возстановить возможно тщательнѣе картину послѣднихъ дней жизни своего любимаго писателя. Онъ записалъ всѣ мельчайшія подробности этихъ дней и нарисовалъ ужасную картину послѣднихъ мученій Гоголя. Это — какой-то сплошной «надрывъ»: монахи и духовники, которые своими разсказами и наставленіями доводили Гоголя до того, что онъ прерывалъ ихъ рѣчь и говорилъ: «довольно, оставьте, не могу болѣе слушать: слишкомъ страшно»; сожженіе рукописей и потомъ плачъ, горькій плачъ о нихъ; необыкновенное истощеніе тѣла и ужасающія душевныя муки; мысль о смерти и о томъ, что за гробомъ; молитвы о томъ, чтобы «Господь связалъ сатану вновь». Ужасное впечатлѣніе производятъ эти воспоминанія о послѣднихъ дняхъ жизни, написанныя чрезвычайно просто, рукой медика, привыкшаго наблюдать предсмертныя страданія! Въ гоголевской литературѣ записки Тарасенкова — не новость: онѣ были напечатаны въ «Отеч. Зап.» въ 1856 году; затѣмъ вышли въ 1857 г. отдѣльнымъ изданіемъ. Правда, новое изданіе дополнено по рукописи Тарасенкова и въ немъ возстановлены факты и имена, пропущенныя въ первомъ изданіи, но и въ такомъ видѣ большая и интереснѣйшая часть записокъ была уже напечатана въ IV томѣ «Матеріаловъ для біографіи Н. В. Гоголя» В. И. Шенрока.

[[Категория:Публикации в журнале «Русское богатство»]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Литература о Николае Васильевиче Гоголе]]
[[Категория:Алексей Терентьевич Тарасенков]]
[[Категория:Публицистика 1902 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Васильевич Гоголь]]</text>
      <sha1>dw7jvxyzzc1yxltylq2bbhucvmr8yu2</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Иллюзии поэтического творчества; эпос и лирика гр. А. К. Толстого, критич. исследование Н. М. Соколова/СВ 1890 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1008465</id>
    <revision>
      <id>5743279</id>
      <parentid>5706584</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:08Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Иллюзии поэтического творчества; эпос и лирика гр. А. К. Толстого, критическое исследование H. М. Соколова/СВ 1890 (ДО)]] в [[Иллюзии поэтического творчества; эпос и лирика гр. А. К. Толстого, критич. исследование Н. М. Соколова/СВ 1890 (ДО)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5706584</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="15345" sha1="ozuf12q9weg7q6luot5qcmfms56qw4z" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = 
| НАЗВАНИЕ              = Иллюзии поэтического творчества; эпос и лирика гр. [[Алексей Константинович Толстой|А. К. Толстого]], критическое исследование [[Николай Матвеевич Соколов|Н. М. Соколова]]
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = Сѣверный Вѣстникъ, 1890, № 7
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/s/sokolow_n_m/text_1890_illuzii_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 3
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== Иллюзіи поэтическаго творчества; эпосъ и лирика гр. А. К. Толстого, критическое изслѣдованіе ''Н. М. Соколова'', Спб. 1890 г. ===
Простота и ясность изложенія не входятъ въ число достоинствъ книги г. Соколова. Когда вы начинаете ее читать, вамъ кажется, какъ будто невидимая рука подхватила васъ, подняла отъ земли и закружила въ необъятномъ хаосѣ. Тутъ нечего ужъ и помышлять о томъ, что въ книгѣ истинно, что ложно, соглашаться съ авторомъ или опровергать его. Вамъ остается только нестись, невѣдомо куда и зачѣмъ, среди бурнаго потока мыслей автора, которыя крутятся, какъ снѣжные буруны въ степи во время бурана:

Сколько ихъ, куда ихъ гонятъ?

Что такъ жалобно поютъ?

Домового-ли хоронятъ?

Вѣдьму-ль замужъ отдаютъ?

Въ самомъ дѣлѣ, домового ли хоронитъ или вѣдьму замужъ отдаетъ г. Соколовъ, представляя вамъ цѣлыя страницы разсужденій о прекрасномъ, о Лессингѣ и Шопенгауерѣ, въ которыхъ тщетно до головной боли будете вы отыскивать какой-бы то ни было смыслъ и въ концѣ концовъ съ грустью должны будете сознаться, что книга написана не про васъ. Очевидно, — это критика будущаго и лишь наши потомки ее оцѣнятъ.

Вслѣдствіе этого, какъ мы ни старались, никакъ не могли усвоить тѣ общія положенія, какія составляютъ сущность книги. Смутно только поняли, что г. Соколовъ очень сердитъ на всю современность. Логика, по его мнѣнію, сошла въ настоящее время незамѣтно, сама собою, безъ борьбы и безъ тризны. Интеллигентное общество совсѣмъ перестало интересоваться широкими обобщеніями и попытками дать отвѣтъ на вопросы философіи. Когда-то вопросъ о смыслѣ и цѣли жизни казался очень неотложнымъ и жгучимъ; теперь онъ забытъ и общее вниманіе съ ненасытнымъ любопытствомъ обратилось къ формамъ и проявленіямъ жизни; такъ и во всѣхъ отрасляхъ знанія на первый планъ выступили частности и детали. Во всѣхъ современныхъ теоріяхъ мало серьезности и искренности; онѣ стоятъ внѣ дѣйствительныхъ интересовъ общества; онѣ не возбуждаютъ споровъ и спокойно прозябаютъ среди почти всеобщаго равнодушія. Ежедневная газета — необходимая принадлежность современнаго комфорта я часто единственная книга современной любознательности. Наука во всѣ вѣка владѣла тайною говорить болѣе или менѣе осторожно и сдержанно; она всегда умѣла ждать и медлить; она по необходимости на каждомъ шагу сталкивается съ общими вопросами. Но отъ газеты ежедневно ждутъ рѣшительныхъ приговоровъ, безапелляціонныхъ сужденій и готовыхъ мнѣній. Тутъ ждать некогда, тутъ надо ловить моментъ, угадывать вкусы и интересы общества, говорить во весь голосъ. Публика скорѣе проститъ журналисту постоянную перемѣну мнѣній и рѣзкія противорѣчія, чѣмъ сомнѣнія и нерѣшительность. И здѣсь въ разгарѣ конкурренціи успѣхъ выпадаетъ на долю тѣхъ антрепренеровъ печати, которые, оставивъ теоріи, умѣютъ особенно подробно и ярко описывать пикантныя мелочи жизни. Лучшіе русскіе романисты мало по малу становятся классиками; въ нихъ слишкомъ много искусства, «выдумки», теоріи, а это скучно. Герой съ оттѣнкомъ идеальности и умственной законченности возбуждаетъ какое-то недовѣріе. Общество хочетъ видѣть человѣка au naturel. Цвѣтъ и длина волосъ, бородавки и шрамы на лицѣ, покрои костюма и мелочи обстановки, — необходимые аттрибуты современной жизненности и типичности. Романъ перестаетъ быть исторіею только человѣка. Человѣческій характеръ изучается прежде всего въ условіяхъ земледѣльческаго труда, ремесла, цеха, сословія и т. п. Недавно одинъ романистъ такъ искусно оживилъ свои разсказъ реальными сценами изъ быта лошадей, кучеровъ и конюховъ, что «мѣстный колоритъ» конюшни почти заслонилъ отъ вниманія читателя личность героя и любовь героини… И современная поэзія, по мнѣнію автора, не избѣжала общей участи; и на ней замѣтны слѣды такой-же случайности, незаконченности и недолговѣчности, какими отличается наша періодическая проза. Наши поэты чаще всего — пріемыши газетъ и журналовъ; многіе изъ нихъ только перелагаютъ въ стихи тѣ великія «идеи», которыя они вычитываютъ въ передовыхъ статьяхъ своего органа. Можно смѣло сказать, что съ паденіемъ нѣкоторыхъ большихъ газетъ и толстыхъ журналовъ, поблекнутъ и многія звѣзды нашей молодой поэзіи; судъ надъ ними будетъ не тотъ, когда отъ нихъ отнимутъ тѣ газетные фиговые листы, которые оберегаютъ ихъ цѣломудріе…

Но болѣе всего г. Соколовъ сердитъ на критиковъ. Мало того, что современная критика, по его мнѣнію, утратила интересъ къ обобщеніямъ и теоріи, что цѣликомъ отдается каждому новому впечатлѣнію и готова для каждаго отдѣльнаго случая изобрѣтать совершенно новые способы аргументаціи, но критики не обнаруживаютъ особыхъ стараній, чтобы завоевать общее довѣріе къ своей искренности. Чаще всего, это люди долгой журнальной опытности. И для кого секретъ, что слишкомъ часто они дѣлаютъ не свое, а чужое дѣло? Изъ вольнонаемнаго мыслителя мало по малу критикъ становится поденщикомъ и рабомъ газеты, тѣмъ сторожевымъ псомъ при изданіи, который съ годами все больше и больше входитъ во вкусъ своей профессіи, звонко лязгаетъ издательскою цѣпью и громко лаетъ на «чужихъ», защищая свой гонораръ и хозяйское добро.

Далѣе затѣмъ, по мнѣнію г. Соколова, извращеніе художественныхъ инстинктовъ, которое даетъ долю популярности нашимъ молодымъ поэтамъ, не могло быть создано усиліями одного поколѣнія. Родникъ творчества русской поэзіи изсякъ давно, и еще раньше Фофановыхъ и Минскихъ вдохновлялись чужою красотою гр. А. Толстой, Фетъ и другія звѣзды «пушкинской плеяды». По странной непослѣдовательности современная критика восторженно привѣтствуетъ произведенія нашихъ «старцевъ-поэтовъ» и презрительно смотритъ на самыхъ юныхъ жрецовъ Аполлона, которые въ сущности плоть отъ плоти и кость отъ костей предшествующаго поколѣнія. Говорить о современныхъ поэтахъ, не касаясь ихъ предшественниковъ, нельзя. Иллюзіи современной красоты и искусства возникли давно; онѣ уже успѣли пріобрѣсти устойчивость и признаніе, прежде чѣмъ наши юные поэты выступили на арену поэтическаго творчества.

И вотъ г. Соколовъ посвящаетъ свою книгу разоблаченію величія А. Толстого. Доказать, что гр. А. Толстой вовсе не поэтъ въ истинномъ смыслѣ этого слова, что его стихи при всей ихъ эластичности, обличающей въ авторѣ скорѣе живописца, чѣмъ поэта и при всей пѣвучести, вовсе не поэзія, а только поддѣлка подъ поэзію и ея искаженіе, — дѣло вовсе не хитрое и для него вполнѣ было-бы достаточно двухъ-трехъ печатныхъ листовъ; но г. Соколову понадобилось 300 страницъ такого головоломнаго текста, что, еще разъ повторяю, читаете вы иную страницу и ровно ничего не понимаете, о чемъ говоритъ авторъ; и къ чему тутъ Лессингъ со своимъ Лаокоономъ, и Гете съ Фаустомъ, и Иффландъ, и Коцебу, и Леопарди. Даже г. Страхова — и того г. Соколовъ въ покоѣ не оставилъ, и цитируя его, ставитъ чутьчто не на одномъ ряду съ Лессингомъ, какъ столь-же компетентнаго судью по эстетическимъ вопросамъ. Вотъ это, дѣйствительно, настоящая критика, не то что щелкоперистые фельетончики газетныхъ рецензентовъ, пишущихъ по заказамъ своекорыстныхъ издателей. Прочитаете вы такой фоліантъ, останетесь довольны; глаза у васъ подъ лобъ закатятся. И радуйтесь, это лишь начало: г. Соколовъ обѣщаетъ подарить насъ еще такою-же книгою, которую посвятитъ онъ разбору стихотвореній А. Фета, такъ какъ, по мнѣнію г. Соколова, иллюзіи современной лирики наиболѣе прозрачны и ярки въ его стихотвореніяхъ. Г. Соколовъ не думаетъ о томъ, что его вторая книга можетъ если не уморить, то свести съ ума читателя, который дерзнетъ одолѣть оба тома.

[[Категория:Публикации в журнале «Северный вестник»]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Публицистика 1890 года]]
[[Категория:Николай Матвеевич Соколов]]
[[Категория:Литература об Алексее Константиновиче Толстом]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Матвеевич Соколов]]</text>
      <sha1>ozuf12q9weg7q6luot5qcmfms56qw4z</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Иллюзии поэтического творчества. Эпос и лирика гр. А. К. Толстого. Критич. исследование Н. М. Соколова/РМ 1890 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1008466</id>
    <revision>
      <id>5743278</id>
      <parentid>5706585</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:07Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Иллюзии поэтического творчества. Эпос и лирика гр. А. К. Толстого. Критическое исследование H. М. Соколова/РМ 1890 (ДО)]] в [[Иллюзии поэтического творчества. Эпос и лирика гр. А. К. Толстого. Критич. исследование Н. М. Соколова/РМ 1890 (ДО)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5706585</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="12406" sha1="7cx2wlkg0qgbk59ydxbvmt2djxurwws" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = 
| НАЗВАНИЕ              = Иллюзии поэтического творчества. Эпос и лирика гр. [[Алексей Константинович Толстой|А. К. Толстого]]. Критическое исследование [[Николай Матвеевич Соколов|Н. М. Соколова]]
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = Русская Мысль, 1890, кн. XI
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/s/sokolow_n_m/text_1890_tolstoy_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 3
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
'''Иллюзіи поэтическаго творчества. Эпосъ и лирика гр. А. К. Толстаго. Критическое изслѣдованіе Н. М. Соколова'''. Спб., 1890 г. Ц. 2 р. Странную книгу написалъ г. Соколовъ. Въ ней онъ обнаружилъ и начитанность, и выдающуюся способность анализа, развилъ нѣсколько правильныхъ мыслей; но на ряду съ этимъ мы встрѣчаемъ въ книгѣ крайнюю придирчивость въ разборѣ произведеній гр. А. К. Толстаго и нѣсколько парадоксовъ и противорѣчій, соединенныхъ съ довольно сбивчивыми утвержденіями. На страницѣ 4-й авторъ говорить, что такъ называемое интеллигентное общество совсѣмъ перестало интересоваться широкими обобщеніями и попытками дать отвѣты на вопросы философіи. Въ концѣ той же страницы сказано, однако, слѣдующее: «Несомнѣнно, что современный научный экспериментъ, можетъ быть, вполнѣ достигающій своей непосредственной цѣли, часто не лишенъ своеобразной мечтательности и склонности къ широкимъ гипотезамъ». Во всѣхъ современныхъ теоріяхъ, по довольно странному мнѣнію автора, мало серьезности и жизненности; онѣ будто бы не возбуждаютъ споровъ и спокойно прозябаютъ среди тоже всеобщаго равнодушія. Если читатель припомнитъ, какіе страстные споры и толки возбуждали у насъ, напримѣръ, идеи народничества, непротивленія злу и т. п., если онъ сколько-нибудь знакомъ съ бьющею ключомъ жизнью Запада, то безъ труда признаетъ неосновательность утвержденія г. Соколова.

Вся характеристика современной нашей поэзіи, заключая въ себѣ нѣсколько вѣрныхъ частностей, грѣшитъ въ основаніи. Г. Соколовъ упрекаетъ современныхъ поэтовъ за то, что они не любятъ воспѣвать природу такъ ''(такою!)'', какъ она существовала и существуетъ на памяти людей.

Первый и послѣдній день міра, — говоритъ онъ, — тайны первобытнаго хаоса и страшный часъ ''великаго крушенія'' сильнѣе всего затягиваютъ ихъ воображеніе. На это можно возразить, что многіе поэта и теперь воспѣваютъ природу такъ, какъ этого желаетъ г. Соколовъ, я съ другой стороны ''великое крушеніе'' привлекало къ себѣ и прежнихъ поэтовъ. Одна ''Тьма'' Байрона чего стоитъ.

Отчего, — спрашиваетъ авторъ, — въ русской пессимистической поэзіи печали больше, чѣмъ у западныхъ первоучителей, а основанія для нея меньше? Будто бы меньше? — спросимъ мы въ свою очередь. «Кантъ, — пишетъ г. Соколовъ, — скорбѣлъ о томъ, что вещь въ себѣ непознаваема. Шопенгауэръ сердился на людей, потому что они глупы и не понимаютъ призрачности своихъ желаній. Леопарди тосковалъ о прежней славѣ своей родины. Но о чемъ плачутъ гг. Минскіе?» Нельзя позавидовать въ данномъ случаѣ проницательности г. Соколова, особенно, если сопоставить это мнѣніе съ слѣдующими словами автора: «Современные критики слишкомъ раздражительны и сердиты; они почти всегда говорятъ такимъ ожесточеннымъ и язвительнымъ языкомъ, какимъ никогда не говорятъ спокойные и разсудительные люди». Этимъ довольно правильнымъ утвержденіемъ г. Соколовъ нанесъ сильный ударъ собственной разсудительности.

Не будемъ останавливаться на крайне мрачномъ и черезъ-чуръ одностороннемъ изображеніи современной періодической печати вообще и литературной критики въ частности. Самъ авторъ въ одной изъ газетъ давалъ по этому поводу объясненія, въ которыхъ смягчается смыслъ выходокъ, напечатанныхъ въ его книгѣ. Нельзя признать правильными нѣкоторыхъ теоретическихъ положеній автора. «Красиво только то, что можно видѣть. Красота всегда конкретна или, по терминологіи искусства, пластична. Въ искусствѣ красота передается рѣзцомъ или кистью» (стр. 59). Это опредѣленіе отличается узкостью. Невозможно отрицать красоты, напримѣръ, въ увертюрѣ къ ''Лоэнірину'' или въ Шекспировской ''Корделіи.'' «Быть только красивымъ, — говоритъ авторъ въ другомъ мѣстѣ, — не много» (стр. 66). Это справедливо, поэтому-то въ искусствѣ, даже въ пластическомъ, все больше и больше мѣста начинаетъ занимать идея. Напрасно утверждаетъ г. Соколовъ, что «все исключительное и рѣдкое, каковъ идеалъ въ жизни, не входитъ и не должно входить въ содержаніе жизненнаго характера» (стр. 71). Но если ''идеалъ въ жизни'', то какимъ образомъ его художественное изображеніе будетъ лишено ''жизненнаго характера?''

Мы сказали выше, что разборъ произведеній гр. А. К. Толстаго написанъ г. Соколовымъ придирчиво и односторонне, но въ разборѣ этомъ встрѣчаются правильныя замѣчанія и вообще онъ читается съ интересомъ. По мнѣнію автора, гр. А. Толстой искалъ красоты внѣ своихъ личныхъ художественныхъ инстинктовъ и думалъ, что она придетъ къ нему извнѣ, изъ очертаній внѣшней природы и пластическихъ элементовъ человѣческой фигуры (стр. 299). Въ этомъ есть частица истины, но односторонность приведеннаго сужденія еще усиливается, когда мы сопоставимъ съ нимъ слѣдующее утвержденіе г. Соколова: «Живописецъ не можетъ уйти за предѣлы одного момента; если онъ ищетъ въ жизни красоты, то онъ выберетъ то, что почти останавливаетъ дѣятельность мысли и даетъ пищу только глазу» (стр. 169). На самомъ дѣлѣ, нѣтъ ни одной талантливо нарисованной картины, которая не возбуждала бы дѣятельности мысли, — даже такія произведенія, какъ ''Фрина'' Семирадскаго, возбуждаютъ разныя мысли и разсужденія.

Г. Соколовъ утверждаетъ, что онъ не нашелъ у гр. А. Толстаго ни одного стихотворенія, которое пробудило бы въ насъ мысль о безграничности и самоотверженности сочувствія. Это, конечно, дѣло субъективное. Многія стихотворенія Толстаго на насъ лично производятъ подобное впечатлѣніе, напримѣръ, въ ''Іоаннѣ Дамаскинѣ:'' «Благословляю васъ, лѣса», или: «Средь шумнаго бала случайно», или: «Западъ гаснетъ въ дали блѣднорозовой», или, наконецъ, чтобъ не умножать примѣры, стихотвореніе, начинающееся словами:

«Меня, во мракѣ и пыли

Досель влачившаго оковы,

Любови крылья вознесли

Въ отчизну пламени и слова»?

Не будемъ настаивать собственно на этихъ примѣрахъ, скажемъ только, что съ анатомическимъ ножомъ, которымъ вооружается г. Соколовъ противъ гр. А. Толстаго, можно изувѣчить и Пушкина, и Лермонтова.

[[Категория:Публикации в журнале «Русская мысль»]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Публицистика 1890 года]]
[[Категория:Николай Матвеевич Соколов]]
[[Категория:Литература об Алексее Константиновиче Толстом]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Матвеевич Соколов]]</text>
      <sha1>7cx2wlkg0qgbk59ydxbvmt2djxurwws</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Н. К. Михайловский (Гиппиус)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1008877</id>
    <revision>
      <id>5743253</id>
      <parentid>5590241</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:40Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[H. К. Михайловский (Гиппиус)]] в [[Н. К. Михайловский (Гиппиус)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5590241</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="7525" sha1="hdafoo46g9590yj7h8qsl104mlt96yi" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Зинаида Николаевна Гиппиус
| НАЗВАНИЕ              = Н. К. Михайловский
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1904
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/g/gippius_z_n/text_1904_mikhailovsky.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;Н. К. Михайловский&lt;/center&gt;

Гиппиус З. Н. Собрание сочинений. Т. 7. Мы и они. Литературный дневник. Публицистика 1899—1916 гг.

М., «Русская книга», 2003.

Умер — в жизни своей чуждый, после смерти всем нам близкий и родной человек. С ним связаны наши лучшие юношеские воспоминания, надежды, мечтания.

Время учения — тяжелое время, но в воспоминаниях оно обыкновенно скрашивается милым и дорогим образом учителя, который обаянием своей личности, простой, но сильной и непоколебимой верою в идеалы, в счастливое, достижимое общим усилием людей будущее — окрылял молодые души и вселял в них бодрость и силу.

Таким учителем юности был Н. К. Михайловский.

Всегда на своем посту, он, как истый подвижник, из года в год обращался к своей молодой аудитории без всякой усталости, без скуки, иногда с милой, доброй воркотней.

И русское юношество не может не быть благодарно своему руководителю. Оно всегда льнуло к нему и с горем на сердце пришло отдать последний долг своему учителю.

Это был именно учитель. В нем не было глубины мудреца, не было крайностей утописта-мечтателя; это был трезвый, спокойный, любящий свою науку и своих учеников преподаватель, не смущавшийся тем, что многие и многие из его учеников, пройдя его школу, теряли с ним духовную связь, уходили дальше его, туда, откуда он уже не казался великим мудрецом, столпом науки, — а лишь милым, добрым ворчуном-учителем.

На нас он часто и много ворчал. Но это было не по злобе, а скорее по непониманию. Ему казалось, что его питомцы, разойдясь с ним, должны непременно отрицать все то, во что он верил, — позитивизм, прогресс, науку, Спенсера.

И в этом он глубоко ошибался. Не отреклись от него его питомцы, а просто ''пережили'' его, и пошли дальше…

Всякий истинно русский, современный человек должен пройти через полосу увлечения Михайловским, но, конечно, не остановиться на ней.

Позитивизм и связанная с ним пылкая, самонадеянная вера в точную науку — есть черта глубоко русская, характерный признак нашей молодой интеллигенции, без участия которой невозможно никакое поступательное движение в русской жизни. Но точная наука — не есть ''знание.'' Этого не хотел понять Михайловский, и с враждебным недоверием относился он ко всем тем, кто, как мы, старался обратить эту школьную науку в ''точное знание'' в подлинном смысле слова

И наша молодая интеллигенция была права в своей верности к милому учителю и просветителю. Он до конца дней остался на своем посту, с неизменной бодростью отвечая по мере сил на запросы молодежи, этой будущей русской силы, которая, конечно, далеко перешагнет за слишком близкие горизонты своего учителя, но всегда будет вспоминать его с теплым чувством уважения и благодарности.

=== ПРИМЕЧАНИЯ ===

Новый путь. 1904. № 2 (в разделе «Некрологи» под псевдонимом Антон Крайний). Николай Константинович Михайловский (15 ноября 1842 — 28 января 1904) — публицист, социолог, критик. В 1893—1903 гг. неофициальный главный редактор журнала «Русское богатство», придавший журналу, по словам его соредактора В. Г. Короленко, характер «ярко радикальный».

С. 221. ''Спенсер'' Герберт (1820—1903) — английский философ и социолог, один из родоначальников позитивизма.

[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Публицистика 1904 года]]
[[Категория:Зинаида Николаевна Гиппиус]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Зинаида Николаевна Гиппиус]]</text>
      <sha1>hdafoo46g9590yj7h8qsl104mlt96yi</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>О. Х. Агренева-Славянская: Описание русской крестьянской свадьбы (Миллер)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1009497</id>
    <revision>
      <id>5743303</id>
      <parentid>5653531</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:33Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[О. X. Агренева-Славянская: Описание русской крестьянской свадьбы (Миллер)/ДО]] в [[О. Х. Агренева-Славянская: Описание русской крестьянской свадьбы (Миллер)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5653531</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="31389" sha1="l4qn2s3s5ljhlvlht81ahor1usih36w" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Орест Федорович Миллер
| НАЗВАНИЕ              = О. Х. Агренева-Славянская: Описание русской крестьянской свадьбы
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1889
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/m/miller_o_f/text_1889_opisaine_russkoi_svadby_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
О. Х. Агренева-Славянская: Описаніе русской крестьянской свадьбы, съ текстомъ и пѣснями: обрядовыми, голосильными, причитальными и завывальными. Въ 3-хъ частяхъ. Часть первая. Описаніе всѣхъ обрядовъ со дня сватовства и до дня свадьбы. Москва 1887 г. Часть вторая. Описаніе всѣхъ обрядовъ свадебнаго дня. Тверь 1887 г. Часть третья. Плачи и причитанія по умершимъ и по рекрутамъ; стихи великопостные; былины и легенды; старинныя пѣсни и величанія; сказки, загадки, пословицы и прибаутки (съ текстомъ и мелодіями). Тверь, 1889 г.

Не трудно замѣтить по заглавію, которое мы выписываемъ, со всею подробностью, что передъ нами собственно не одно, а два изданія. Первыя двѣ части составляютъ одно цѣлое — «Описаніе русской крестьянской свадьбы», но эти слова уже положительно не могутъ служить заглавіемъ и для третьей части. Эта послѣдняя имѣетъ совершенно самостоятельное значеніе, заключая въ себѣ описаніе русскихъ крестьянскихъ похоронъ съ соотвѣтственными пѣснями, а равно и собраніе различнаго рода пѣсенъ и даже инаго устно-словеснаго матерьяла. Надо, съ другой стороны, замѣтить, что мелодіи, на которыя указано только въ заглавіи третьей части, приложены ко всѣмъ пѣснямъ и въ первыхъ двухъ частяхъ, что и составляетъ особенно цѣнное достоинство настоящаго труда. А затѣмъ между двумя первыми частями (которыя положительно слѣдовало бы соединить въ одну, что вполнѣ подходило бы и къ ихъ объему), и вполнѣ самостоятельною третьею замѣчается опять и та разница, что весь пѣсенный матеріалъ двухъ первыхъ, какъ и самое описаніе обрядовъ, заимствованы исключительно у крестьянки Олонецкой губ. Ирины Андреевой Ѳедосовой (портретъ которой приложенъ къ той части вмѣстѣ съ портретомъ г-жи Агреневой-Славянской), матеріалъ же третьей части, кромѣ того, и отъ нищей Ульяны изъ Петрозаводска, мѣщанки Чуевой родомъ изъ Шуи, Натальи Семеновой, крестьянки Тверской губерніи, Осташковскаго уѣзда, отъ няни Марьи Ивановны и другихъ.

Главною вкладчицею всѣхъ трехъ книгъ остается Ирина Ѳедосова, и въ лицѣ ея тотъ отдаленный сѣверный край, котораго народно-поэтическія сокровища были открыты покойнымъ П. Н. Рыбниковымъ, составившимъ, можно сказать, эпоху въ изученіи русскаго устно-словеснаго творчества своимъ знаменитымъ сборникомъ (по преимуществу былинъ), вышедшимъ въ 4 частяхъ въ 1861—1867 гг. Сокровищъ Олонецкаго края хватило и на громадный сборникъ покойнаго А. Ѳ. Гильфердинга, появившійся въ 1872 г. подъ заглавіемъ «Онежскія былины»; изданъ подъ редакціей П. А. Гильтебрандта. Этими сокровищами воспользовался и многоуважаемый Е. В. Барсовъ для своего превосходнаго сборника «Причитаній сѣвернаго края», одною изъ главныхъ вкладчицъ котораго была та-же самая Арина Ѳедосова. Слѣдуетъ замѣтить, что Е. В. Барсовъ воспользовался богатымъ запасомъ ея памяти ранѣе (т. е. когда и самая диковинная ея память была еще свѣжѣе и крѣпче). Преимущество сборника г-жи Славянской заключается въ размѣщеніи пѣсенъ, перемежающихся у нея соотвѣтственными обрядами, такъ что въ итогѣ получается цѣлая свадебная драма, а главнымъ образомъ въ приложеніи къ нимъ мелодій. Мы полагаемъ, что и для самой издательницы эти послѣднія представлялись главнымъ дѣломъ, а потому она и не нуждалась въ томъ изобиліи всевозможныхъ варіянтовъ, къ какому должны стремиться изданія, предпринятыя съ иною цѣлію.

Въ свадебныхъ пѣсняхъ, помѣщенныхъ у О. Х. Славянской, преобладающею остается стародавняя основа, напоминающая о той порѣ, когда бракъ былъ вполнѣ подневольнымъ. Во многомъ ясно слышатся тутъ еще отзвуки насильственнаго увоза невѣсты, во многомъ той сдѣлки между женихомъ и ея родителями, которая выражалась выкупомъ ея у нихъ, являющимся дальнѣйшею формою развитія брака «звѣринской» поры, такъ возмущавшей Нестора, но до сихъ поръ сохраняющей свой глубокій слѣдъ и въ пѣснѣ, и въ обрядѣ. Это тѣмъ болѣе замѣчательно, что въ дѣйствительности бракъ въ той мѣстности, гдѣ записаны пѣсни, совершается по обоюдному соглашенію жениха съ невѣстою. (Стр. 83 части 2-ой).

Указавъ на это послѣднее обстоятельство, издательница, кажется намъ, нѣсколько противорѣчитъ себѣ, объясняя въ концѣ 2ой части «тѣ чувства ужаса дѣвушки при намекѣ на замужество, которыя цѣликомъ вылились въ свадебныя пѣсни», тяжелымъ положеніемъ, въ самомъ дѣлѣ ее ожидающимъ въ семьѣ «богоданныхъ» родителей, т. е. родителей жениха. Такое положеніе, конечно, можетъ быть, но его можетъ и вовсе не быть, а пѣсня должна обязательно на него указывать. Подобное несоотвѣтствіе обрядовой старины съ жизнію чувствуется самимъ народомъ. Сознаніе его и заставляетъ гостей прерывать продолжительное голошеніе передъ самымъ отправленіемъ невѣсты къ вѣнцу неоднократно повторяемыми словами: «полно ужъ тебѣ томить-то насъ». Но это не помогаетъ и обрядовое голошеніе продолжается.

Какая отдаленная старина выступаетъ передъ нами въ обращеньи невѣсты къ причесывающимъ ее подругамъ! Приведемъ, напримѣръ, слѣдующую ея просьбу:

Ужъ ты вплети, сестриценька родиная,

Вплетите пятьдесятъ мнѣ ножичковъ булатныихъ,

Ты шестьдесятъ вплети булавочекъ каленыихъ;

Кто вѣдь принется тогда за вольну мою волюшку,

Принаколетъ тотъ себѣ да бѣлы свои рученьки;

Расплетать станутъ мою русу густу косыньку

И отрѣжутъ свои бѣлые то палечки —

И отступятся отъ вольной моей волюшки. (Ч. II, стр. 23).

Оригинальнымъ видомъ острастки жениху съ его «хоробрымъ» поѣздомъ (какъ нерѣдко называется онъ въ свадебныхъ пѣсняхъ другихъ сборниковъ), видомъ, отзывающимся уже не доисторическою стариною (какъ многое въ обрядовой поэзіи), а позднѣйшею историческою жизнію, является въ другой пѣснѣ обращеніе невѣсты къ подруженькамъ:

…повышейте вы синюю мнѣ завѣску…

Вы повышейте-тко красныимъ вотъ золотомъ…

Вы повышейте царя да со царицею…

Устрашится тотъ злодѣй нашъ большій сватъ.

И тутъ же, въ томъ же самомъ варьянтѣ, являются, даже еще ранѣе, на той же самой занавѣскѣ «земская изба со старостой» въ одномъ уголочкѣ, «управа со исправникомъ» въ другомъ (ч, II, стр. 87), т. е. принадлежности уже новѣйшей лоры, примкнувшія къ стародавней основѣ, вполнѣ сохранившей, однако, основной свой смыслъ.

Въ высшей степени характерны и тѣ пѣсни, которыми обмѣниваются между собою староста со стороны невѣсты и жениховъ дружка. Первый указываетъ на то, что невѣста «повернулась бѣлой колпицей», а второй замѣчаетъ на это про жениха, что онъ «повернулся яснымъ соколомъ».

Староста: Повернулась она бѣлой горностаюшкой.

Дружка: Стрѣлялъ онъ тамъ по горностаюшкѣ.

Староста: Повернулась она уловной рыбинькой.

Дружка: Бралъ онъ плутьевки серебряны

Изловить да бѣлу рыбиньку.

Староста: Обернулась она лебедушкой.

Дружка: Снаряжался онъ скорешенько

Изловить хотѣлъ лебедь бѣлую…

Какъ пустилъ въ нее онъ тятевкой,

Пустилъ пухъ ея по поднебесью,

Ранилъ въ сердце свою лебедь бѣлую &lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;). (II, 42—45).

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;) Мы приводимъ только самыя основныя черты, опуская эпическія подробности пѣсенъ. О. М,

Положеніе какъ женихова поѣзда, такъ и самого жениха (не говоря уже о сватѣ), при господствующемъ характерѣ пѣсенъ, становится иногда просто критическимъ, когда, напримѣръ, поется въ его же присутствіи:

У остудника чужайника

Во избѣ нѣтъ рукомойничка,

На стѣнѣ нѣтъ Богородицы.

На болота ходя, моются,

На лопату Богу молятся,

Они пнямъ да прилагаются (прикладываются, II, 50).

Не особенно ловко жениху и въ ту минуту, когда невѣста такимъ образомъ описываетъ жениху его мать:

Быдто свирѣпо-свирѣпая,

Быдто ладожко сердитая.

Или же когда она грозитъ:

Я не буду тебя слушаться

Почитать твоихъ родителевъ;

Я вѣдь дѣвушка да не дешовая,

Моя волюшка вѣдь не грошовая;

Я вѣдь дѣвушка въ пятьсотъ рублей,

Моя воля въ цѣлу тысячу.

Тутъ своего рода эпическое преувеличеніе. На самомъ дѣлѣ, по свидѣтельству Ирины Ѳедосовой, выкупъ, который, по стародавнему обычаю и до сихъ поръ платится женихомъ за невѣсту, сводится на сумму отъ 25 до 100 р., сумму, служащую затѣмъ родителямъ невѣсты для угощенія свадебныхъ гостей. Нѣсколько инымъ характеромъ отличается тотъ добровольный сборъ съ поѣзжанъ жениха, на который отвѣчаютъ соотвѣтственными размѣру пожертвованнаго подарками со стороны невѣсты, и совершенно уже особымъ сборъ съ жителей той деревни, въ которой живетъ невѣста, производимый во время гулянья ея съ подружками передъ свадьбою. Этотъ послѣдній имѣетъ значеніе мірской подмоги, т. е. отзывается уже общиннымъ бытомъ. Замѣчательна въ совершенно опять особомъ смыслѣ черта, приводимая въ самомъ началѣ изданія: «высмотритъ парень дѣвушку, поиграетъ съ ней на бесѣдкахъ, сговорится и возьметъ съ нея, какъ залогъ, въ знавъ того, что она пойдетъ за него замужъ: серьги, бусы или какую нибудь другую ея вещь. Если дѣвушка парню залога не дастъ, онъ и свататься не станетъ». Это отзывается уже совсѣмъ измѣнившимся строемъ жизни — добровольнымъ согласіемъ невѣсты.

При преобладаніи того матеріала, который записанъ отъ Ирины Ѳедосовой, издательница очень кстати помѣстила, въ концѣ третьей части своего труда, краткую характеристику этой любопытной личности, относящуюся къ той поздней порѣ ея жизни, когда г-жа Славянская съ нею познакомилась. «Ирина Ѳедосова, сказано тутъ, — женщина за 80 лѣтъ, совершенно сѣдая и сгорбленная, но полная энергіи и ума. Живетъ она дома тѣмъ, что поетъ на свадьбахъ, голоситъ на похоронахъ и тѣшитъ молодежь на сговорахъ и въ праздничные дни. Память у этой старухи изумительная и рѣчь красивая и оживленная. Она до такой степени проникнута духомъ старинной поэзіи, что при всякомъ удобномъ случаѣ говоритъ экспромты, складъ которыхъ совершенно напоминаетъ распѣваемыя ею старинныя пѣсни». Для образца вслѣдъ затѣмъ и приводятся такіе экспромты Арины Ѳедосовой, пропѣтые ею въ домѣ Славянскихъ въ видѣ величанія отдѣльныхъ членовъ ихъ семьи. Они въ своемъ родѣ любопытны, какъ свидѣтельство объ умѣніи народныхъ пѣвцовъ пользоваться старымъ поэтическимъ запасомъ для всевозможныхъ примѣненій къ современной дѣйствительности.

Похоронные и рекрутскіе плачи, помѣщенные у г-жи Славянской, еще менѣе, чѣмъ ея плачи свадебные, не только по количеству, но большею частью и по качеству могли-бы соперничать съ тѣми, которые напечатаны были Е. В. Барсовымъ (на сборникъ котораго мѣстами и попадаются у г-жи Славянской ссылки). И тутъ опять все преимущество изданія, нами теперь разбираемаго, — въ мелодіяхъ.

Особый отдѣлъ составляютъ у г-жи Славянской «великопостные стихи», къ которымъ не безъ основанія относитъ она и былины, такъ какъ пѣніе ихъ дѣйствительно допускается народомъ и въ великомъ посту. Но на первомъ планѣ должны быть тутъ поставлены такъ называемые «духовные стихи» (не легенды, подъ которыми собственно разумѣется уже прозаическая передача духовныхъ сюжетовъ народной поэзіи). Къ нимъ, т. е. духовнымъ стихамъ, должны быть отнесены у г-жи Славянской первые NoNo занимающаго насъ теперь отдѣла (3-го въ 3-ей части). Подъ № 1 помѣщенъ стихъ, представляющій нѣкоторое смѣшеніе «Сна Богородицы» съ «Милосливою женою», при преобладаніи первой темы; стихъ своднаго характера, изобилующій эпическими анахронизмами. Подъ № 2 находимъ мы довольно замѣчательный по своимъ особенностямъ, хотя и не очень подробный и не вездѣ точный, варьянтъ стиха «о голубиной книгѣ». Не особенно важны варьянты стиховъ о двухъ Лазаряхъ, Егоріи храбромъ и змѣѣ, Царѣ Кудріянищѣ и Егріѣ, объ Алексѣѣ человѣкѣ Божіемъ, о Пустынѣ, помѣщенные подъ № 3, 4, 5, 8 и 11-мъ. Заслуживаетъ вниманія довольно загадочный по своему содержанію стихъ о Праведномъ Василіи (№ 6), отчасти же и стихъ о происхожденіи поста въ пятницу (№ 7), еще же болѣе не то стихъ, не то былевая пѣсня «Изъ временъ татарскаго полона» (№ 9), съ которою тѣсно связана и другая, являющаяся своеобразнымъ отрывкомъ пѣсни довольно распространенной и обыкновенно печатаемой въ сборникахъ подъ заглавіемъ «Татарскій полонъ» «(Доставалася теща зятю». У г-жи Славянской она начинается иначе; помѣщена подъ № 10). Несомнѣнную цѣну имѣетъ варьянтъ стиха объ Аникѣ воинѣ и смерти, въ которомъ эта послѣдняя называетъ себя прекрасною — совершенно соотвѣтственно-приданному ей тутъ образу, который выдерживается до конца (№ 13).

Затѣмъ слѣдуютъ двѣ большихъ былины о Добрынѣ съ Алешей Поповичемъ и о Чурилѣ съ женой Бермяты (№ 14 и 15). Варьянтъ объ извѣстномъ похожденіи Добрыни, записанный, какъ и большая часть пѣсенъ этого отдѣла, все отъ той же неистощимой Ирины Ѳедосовой, замѣчателенъ многими чертами, особенно же тѣмъ, что слѣдуетъ тутъ за проходящею черезъ множество и другихъ варьянтовъ жалобою Добрыни на свое богатырское призваніе. Тутъ эта жалоба смѣняется вотъ какими гуманными соображеніями:

Какъ же мнѣ не заступиться за родныхъ своихъ,

За родныхъ собратьевъ, сердцу близкихъ,

За своихъ братьевъ, за весь бѣлый свѣтъ.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Какъ наѣхали поганы люди супостатные,

Они рѣжутъ, бьютъ моихъ собратіевъ......

Не сидится мнѣ здѣсь безъ работушки,

Имъ помочь идти — одна заботушка.

Черта, прекрасно дорисовывающая образъ богатыря, наиболѣе близкаго по характеру къ Ильѣ Муромцу. Жаль только, что стихъ тутъ, какъ и кое гдѣ еще, не совсѣмъ выдержанъ, потому ли, что память измѣнила пѣвицѣ, потому ли, что пѣсня не довольно точно записана. Довольна интересна сибирская быль о Ермилѣ Тимофеичѣ, сохранившаяся въ видѣ уже не пѣсни, а прозаическаго сказа и записанная на Уралѣ отъ дружковъ&lt;ref&gt;Ямщиковъ, какъ пояснено въ примѣчаніи. Замѣтимъ, что б''о''льшая часть мѣстныхъ малопонятныхъ словъ объяснена у г-жи Славянской, нѣкоторыя, однако же, оставлены безъ объясненій, а именно: тарица, чваковатый, пятничка.&lt;/ref&gt;. Знаменитый покоритель Сибири, являющійся, какъ извѣстно, и въ былинахъ въ качествѣ богатыря малолѣтка, представителя совсѣмъ новаго богатырскаго поколѣнія, въ нашемъ сказѣ представляется колдуномъ (чѣмъ и объясняется тутъ его успѣхъ въ Сибири). Сдѣлавшись сибирскимъ царемъ, онъ бьетъ челомъ Ивану Васильевичу Грозному и обязывается выплачивать ему дань; скорая же измѣна Ермаку судьбы, до сихъ поръ ему ворожившей, и объясняется именно тѣмъ, что «не дѣло вольному казаку въ холопство идтити». Въ слѣдующемъ отдѣлѣ третьей части (IV-мъ) подъ общимъ заглавіемъ Старинныя народныя пѣсни, помѣщены пѣсни самаго различнаго рода и содержанія, нѣкоторыя изъ нихъ, правду сказать, оказываются совсѣмъ не старинными, а носящими на себѣ уже видимый отпечатокъ такъ называемой «Городской цивилизаціи» (№ 6, 7, 8, 10, 13, 15, 20, 23, 28, 29). Таковы-же, замѣтимъ тутъ кстати, и нѣкоторыя изъ пѣсенъ, распѣваемыхъ передъ свадьбою во время хороводовъ, въ которыхъ принимаютъ участіе женихъ съ невѣстою. (Часть I, №№ 10—17).

Къ отдѣлу V-му отнесены всего двѣ пѣсни — волочебная и величальная, Про первую въ скобкахъ почему-то сказано: колядовская бѣлорусская, тогда какъ, сколько намъ извѣстно, колядки строго отличаются въ Бѣлоруссіи отъ волочебныхъ пѣсенъ: первыя поются на Рождество, вторыя на Пасху. Что касается пѣсни, озаглавленной величальною, то она и по содержанію, и по формѣ представляется намъ какою-то загадочною, полукнижною. Гдѣ именно и отъ кого записаны эта и волочебная пѣсни, не сказано.

Послѣдній отдѣлъ (VI), заключающій въ себѣ различную смѣсь: сказки, (т. е. собственно тутъ одна въ протяжной пѣсенной формѣ и этимъ интересная), загадки, пословицы и прибаутки, по нашему мнѣнію, могъ-бы и не входить въ изданіе О. Х. Агреневой Славянской, — уже по одному тому, что въ этомъ отдѣлѣ нѣтъ проходящей черезъ всѣ остальные характерной особенности этого изданія, придающей ему главную цѣну — мелодій.

Объ этихъ послѣднихъ вообще мы, къ сожалѣнію, не судьи. Между тѣмъ эта сторона изданія находится въ связи съ тѣмъ, въ чемъ заключается сущность народно-артистической дѣятельности О. Х. Агреневой-Славянской и ея вполнѣ заслуженнаго передъ русскимъ обществомъ мужа, которому и посвящено настоящее изданіе, предпринятое въ ознаменованіе его 25-тилѣтняго юбилея&lt;ref&gt;Отпразднованнаго въ Москвѣ, съ большимъ торжествомъ, въ апрѣлѣ 1887-го года; тогда вышли въ свѣтъ и двѣ первыя части изданія О. Х. Агреневой-Славянской. О. М.&lt;/ref&gt;. Впрочемъ, эта сторона ихъ совмѣстной дѣятельности давно уже нашла себѣ настоящихъ цѣнителей.

{{right|Ор. Ѳ. Миллеръ.}}

Спб., май 1889 г.

{{right|''«Русская Старина», 1889 г. Томъ LXIII, кн. IX, сентябрь.''}}


{{примечания|title=}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Орест Фёдорович Миллер]]
[[Категория:Литература 1889 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Орест Федорович Миллер]]</text>
      <sha1>l4qn2s3s5ljhlvlht81ahor1usih36w</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Эпиграммы на Н. А. Полевого</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1009721</id>
    <revision>
      <id>5743394</id>
      <parentid>5659814</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:59:06Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Эпиграммы на H. A. Полевого (Полевой)]] в [[Эпиграммы на Н. А. Полевого]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5659814</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="13272" sha1="7auv67dxhh9b0os1mg414x42viuicln" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Алексеевич Полевой
| НАЗВАНИЕ              = Эпиграммы на Н. А. Полевого
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1846
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/p/polewoj_n_a/text_0380.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;pre&gt; Н. А. Полевой

----------------------------------------------------------------------------
 Эпиграмма и сатира: Из истории литературной борьбы XIX века.
 М.; Л.: Academia, 1931-1932.
----------------------------------------------------------------------------

 Нет подлее до Алтая
 Полевого Николая.
 И глупее нет от Понта
 Полевого Ксенофонта.
 С. Соболевский

{{***}}

 Глаголет смело &quot;Телеграф&quot;:
 Ч_т_о з_а_х_о_ч_у - м_о_г_у! Судить не будем строго
 Его ни целей мы, ни прав:
 Что хочет он - невесть, а может он немного.

 [Е. Розен]

{{***}}

 - Ты видел &quot;Телеграф&quot;? - Во Франции видал,
 - Читал-ли? - Нет. - А что ж тому причина?
 - Как что? - Ведь &quot;Телеграф&quot; - журнал!
 - Пустое! Телеграф - машина!

 А. Писарев

{{***}}

 Незванные Парнаса гости,
 Марайте вы собой журнальные листы;
 Вам отвечать у нас достанет злости.
 Достанет ли у вас-то остроты?


 А. Писарев

{{***}}

 Он званием своим Парнаса гражданин.
 Но гражданин не именитый;
 Он Мому первый друг, но друг не з_н_а_м_е_н_и_т_ы_й,
 А родом - сукин сын.

 А. Писарев

{{***}}

 Отродие купечества, -
 Изломанный аршин.
 Какой ты Сын отечества? -
 Ты просто сукин сын!

 [Аноним]

{{***}}

 Он вечно-цеховой Мишурского приятель,
 Он первой гильдии подлец,
 Второй он гильдии купец
 И третьей гильдии писатель.

 А. Писарев

{{***}}

 Торгуй, о Полевой, журнальными листами,
 Изволь Мишурского и Грибуса хвалить!
 Когда издатели бывают торгашами,
 Зачем же торгашу издателем не быть?

 А. Писарев

{{***}}

 Хвали Мишурского и поноси Капниста,
 Соедини в себе два разные лица:
 В торговле ты имей всю честность журналиста,
 В словесности - расчетливость купца.

 А. Писарев

 ВОДЕВИЛЬНЫЕ КУПЛЕТЫ А. ПИСАРЕВА.

{{***}}

 В наш век - на дело не похоже -
 Из моды вышла простота,
 И без богатства ум - все тоже,
 Что без наряда красота.
 У нас теперь народ затейный,
 Пренебрегает простотой!
 Всем мил цветок оранжерейный
 И всем наскучил п_о_л_е_в_о_й.

{{***}}

 Журналист без просвещенья
 Хочет умником прослыть,
 Сам не кончивши ученья,
 Всех пускается учить;
 Мертвых и живых тревожит…
 Не пора ль ему шепнуть,
 Что учить никак не может
 Кто учился как-нибудь?!..

{{***}}

 Гнавши водку для желудка,
 Гнать писателей он стал,
 И - хоть не догнал рассудка -
 Здравый смысл он перегнал;
 Издает журнал без толку,
 Но с расчетом подл иль груб;
 Прежде глуп был втихомолку,
 А теперь публично глуп.

{{***}}

 Да нынче кто ж в своей тарелке?
 Поэты пишут на заказ.
 Судьи ударились в безделки,
 Купцы полезли на Парнас…

{{***}}

 Ширяев нанял Полевого,
 Володю нанял Полевой;
 Один безграмотней другого,
 И всем троим барыш плохой.
 Писцам насмешки достаются,
 Они все жилятся писать,
 А над Ширяевым смеются:
 «Вольно же деньги в печь бросать!&quot;

 А. Писарев

{{***}}

 Обритый сын брадатого отца,
 В статьях своих, прескучных и предлинных
 Толкует все, без меры и конца,
 О балах и г_о_с_т_и_н_н_ы_х; {*}
 Так и Вольтер об рае пел,
 Хотя войти в него надежды не имел. -

 К[нязь] H[иколай] Г[олицын]
 {* Орфография г. Полевого. (Примечание князя Н. С. Голицына).}

{{***}}

 К портрету N N

 Мольеров мещанин забавен во Дворянстве,
 Забавней в авторстве московский наш купец.
 Тому был шарлатан - в науках образец;
 А наш - образчик в шарлатанстве!

 Б. Федоров

 «Болотные соловьи&quot;

 . . . . . . . . . . . . .
 Так иногда, прибавлю я,
 Поэты-самохвалы
 И их лукавые друзья
 Кричат, что не дают свободы нам Журналы.
 «Дай станем выдавать мы от себя листки!
 Найдем издателя, который нам с руки!
 Докажем, сколько мы талантами богаты!&quot;
 Нашли - и квакают, как те же лягушаты.

 М. Дмитриев

{{***}}

 Не умер я, хвала судьбе;
 Могу я быть полезным снова:
 Быть в явной с Вяземским борьбе
 И молча плюнуть в Подлецова.

 М. Дмитриев

{{***}}

 Однажды попугай простой, -
 Ведь есть и не простые,
 Ученые и дорогие,
 А это - неучь п_о_л_е_в_о_й -
 Напал на певчих птиц,
 И ну кричать, и ну свистать,
 Чтоб только заглушить их пенье;
 Петь не умел так чем-нибудь да взять.
 Но птицы дерзкого презрели
 И к удовольствию прохожих громко пели
 Так точно самохвал иной.
 Как попугай наш п_о_л_е_в_о_й,
 Кричит да свищет без умолку, -
 А что в нем толку?

 [Аноним]

 Надпись к некоторому журналу

 Он до того разнообразен,
 Что уж ни с чем не сообразен.

 [Аноним]

 Купец-поэт

 Меркул старается весь свет переуверить.
 Что он заботится о честности одной, -
 И что же? Все таки, хоть мыслью, хоть стопой
 Читателей в стихах не может не обмерить.

 Ив. Бравин

 Рондо

 Картинки дамских мод
 Журналу Дамскому всегда принадлежали;
 Но в журналистах есть бессовестный народ:
 Ч_е_р_в_я_к и К_а_л_а_н_ч_а вас нагло притязали,
 Картинки дамских мод.

 [Аноним]

 Санскритская эпиграмма

 «Парлевздору&quot; грозил науку бить сплеча,
 Но щелкнула его в Бомбае каланча
 И наш Парлевздору обоими плечами
 Не сладил со щелчками!
 Язык хвастливого возможно ли понять?
 Иной похвалится рукою солнце снять,
 Согнется, вспрыгнет он - и что же? Обожжется!
 Бог Вишну хвастунам смеется.

 [М. Макаров?]

 НА ПОЛЕВОГО-ИСГОРИКА

{{***}}

 Есть Карамзин, есть Полевой,
 В семье не без урода.
 Вот вам в строке одной
 И_с_т_о_р_и_я р_у_с_с_к_о_г_о н_а_р_о_д_а.

 П. Вяземский

{{***}}

 Увы! Российский наш Леклерк
 Упал, смутился и померк -
 За то, что посвятил Нибуру
 Двенадцать книг… Чего? - Сумбуру.

 [Аноним]

 Два разговора в книжной лавке

 «Чем занимается теперь Гизо Российский?&quot;
 - &quot;Да видно тем же все: какой-нибудь подпиской
 На книгу новую, которую - бог даст -
 Когда-нибудь и он напишет да издаст!&quot;
 «Пусть говорят, что он сплетатель скучных врак;
 Но публики н_и_к_т_о, к_а_к о_н н_е з_а_н_и_м_а_е_т!&quot;
 - &quot;Как, публики? Бог весть, кто вкус ее узнает?
 У п_у_б_л_и_к_и - вот это так!

 П. Вяземский

 «Да, как бы не так…&quot;

 . . . . . . . . . . . . . .
 Секрет подписок и программ
 Есть высший взгляд литературы;
 Все деньги прибери к рукам.
 А публика? - жди корректуры.
 Когда народ наш был простак,
 Честь авторства ценилась строже.
 Честь денег каждому дороже?
 «Да, как бы не так&quot;.

 П. Вяземский

{{***}}

 Кто непременный мой ругатель?
 Необходимый мой предатель?
 Завистник непременный мой?
 Тут думать нечего - родной.
 Нам чаще друга враг полезен, -
 Подлунный мир устроен так.
 О, как же дорог, как любезен
 Самой природой данный враг!

 Е. Боратынский

{{***}}

 Что пользы в том, что ты речист,
 Что корчишь важную осанку?
 Историк ты и журналист,
 Панегирист и пародист,
 Ты все… и все ты наизнанку!

 П. Вяземский

{{***}}

 Бессильный враг, ты тупо жалишь:
 Раздолье, смех твоим врагам;
 Бездушный друг, ты глупо хвалишь:
 Беда и страх твоим друзьям

 П. Вяземский

{{***}}

 Как спорить с Полевым, когда сей критик чуткий
 Рассудит, охая, что я тяжел на шутки?
 Быть может… Тяжела ль иль нет моя рука,
 Вернее знают всех про то его бока.

 П. Вяземский&lt;/pre&gt;

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с тегами pre]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Поэзия 1846 года]]
[[Категория:Николай Алексеевич Полевой]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Алексеевич Полевой]]</text>
      <sha1>7auv67dxhh9b0os1mg414x42viuicln</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Митрополит Серафим — А. Х. Бенкендорфу (Глаголевский)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1010256</id>
    <revision>
      <id>5743297</id>
      <parentid>5742710</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:27Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Митрополит Серафим — A. X. Бенкендорфу (Глаголевский)]] в [[Митрополит Серафим — А. Х. Бенкендорфу (Глаголевский)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5742710</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="8425" sha1="jk8zb7uagsoje080sigilcawjkilcbo" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = ~митрополит [[Автор:Серафим (Глаголевский)|Серафим]]
| НАЗВАНИЕ              = [[Автор:Александр Христофорович Бенкендорф|А. Х. Бенкендорфу]]
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1836
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = [[Русская старина]]. 1870. Т. 1. № 3. С. 291—293. 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [[Автор:Пётр Яковлевич Чаадаев|П. Я. Чаадаев]]: pro et contra. Личность и творчество Петра Чаадаева в оценке русских мыслителей и исследователей. Антология. СПб.: Изд-во РХГИ, 1998. [http://az.lib.ru/c/chaadaew_p_j/text_1836_serafim_benkendorfu.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = Печатается по: ''Чаадаев П. Я.'' Сочинения. М., 1989. С. 531—532.
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;Ваше сиятельство, милостивый государь!&lt;/center&gt;

В январе месяце 1835 года Ваше сиятельство объявили мне лично Высочайшую Его Императорского Величества волю, чтоб в таких случаях, когда в издаваемых для всеобщего употребления сочинениях усматриваемы будут противные вере, нравственности и общественному устройству суждения либо неблагонамеренности, сообщал я замечания свои на то Вашему сиятельству для доведения до Высочайшего сведения.

Обращая на таковой предмет внимание свое, усмотрел я, что в пятнадцатой книжке периодического издания под названием «Телескоп», вышедшей в Москве из печати в сентябре сего 1836 года, помещены две такие статьи, в коих все, что для нас, россиян, есть священного, поругано, уничижено, оклеветано с невероятною предерзостию и с жестоким оскорблением как для народной чести нашей, так для правительства и даже для исповедуемой нами православной веры. ''Первая'' из таковых статей есть ''философическое письмо'', сочиненное, как сказано в примечании издателя, одним из наших соотечественников на французском языке и предлагаемое в русском переводе с обещанием дальнейшего продолжения. Суждения о России, помещенные в сей негодной статье, столько оскорбительны для чувства, столько ложны, безрассудны и преступны сами по себе, что я не могу принудить себя даже к тому, чтоб хотя одно из них выписать здесь для примера. Они, в особенности, заключаются на страницах 280, 281, 282, 284, 285, 286, 287, 288, 289, 290, 291, 292, 293, 294, 295, 296, 297, 299&lt;ref&gt;''Чаадаев П. Я.'' Полн. собр. соч. и избр. письма: В 2 т. М., 1991. Т. 1. С. 323—324, 325, 326—332, 333.&lt;/ref&gt;.

Всего удивительнее, что издатель «Телескопа», отважившийся напечатать во всеобщее известие столь негодную, безрассудную и наполненную самою наглою ложью статью, почитает оную, как значится из собственного его на первом листке примечания, украшением своего журнала, находит в ней возвышенность предмета вместе с глубиной и обширностью взглядов и поставляет на особенное внимание читателей.

В другой статье, под заглавием «Мнение иностранца о русском правлении», на странице 386 сказано: «у них русских, есть (что требуется в политике точно также как и в математике) свой центр, и этот центр их император! Учреждение совещательного сейма, составление общего законоположения, одной церкви для всей российской империи и для всех ее народов, все это — и подобное тому, безумно и невозможно».

Не могши представить себе, как возможно русскому издателю журнала дойти до такой дерзости, чтоб распространять между соотечественниками столь преступные хулы на отечество, веру и правительство свое, я долгом поставляю препроводить при сем к Вашему сиятельству в подлиннике вышеозначенную пятнадцатую книжку «Телескопа» и прошу покорнейше все замеченные в ней места довести до Высочайшего Государя Императора сведения. С истинным высокопочитанием и совершенною преданностию имею честь быть Вашего сиятельства, милостивого государя…

&lt;Подлинное отправлено за подписанием Его Высокопреосвященства&gt;

{{right|''Октября 27-го дня, 1836.''}}

Его сиятельству г. генерал-адъютанту и кавалеру графу Александру Христофоровичу Бенкендорфу.

{{right|Сообщ. изъ бумаг Павлова о. М. Я. Морошкин.}}

{{примечания|title=}}

[[Категория:Переписки]]
[[Категория:Эпистолярий]]
[[Категория:Пётр Яковлевич Чаадаев]]
[[Категория:Литература 1836 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Петр Яковлевич Чаадаев]]
[[Категория:Александр Христофорович Бенкендорф]]
[[Категория:Серафим (Глаголевский)]]
[[Категория:Публикации в журнале «Русская старина»]]</text>
      <sha1>jk8zb7uagsoje080sigilcawjkilcbo</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Письмо М. Л. Воронцову (Веселовский)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1012575</id>
    <revision>
      <id>5743332</id>
      <parentid>5594999</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:04Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Письмо M. Л. Воронцову (Веселовский)]] в [[Письмо М. Л. Воронцову (Веселовский)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5594999</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4581" sha1="f99aib87kc5a402fy8lmiyjc7zikv6f" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Исаак Павлович Веселовский
| НАЗВАНИЕ              = Письмо М. Л. Воронцову
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1753
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/w/weselowskij_i_p/text_1753_pismo_vorontzovu.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== Письмо М. Л. Воронцову ===
Серия «Русский путь»

Ж.-Ж. РУССО: PRO ET CONTRA

С.-Пб., Издательство Русской Христианской гуманитарной академии, 2005

{{right|''25 октября 1753 г., Санкт-Петербург''}}

На прошедшей почте обещал я Вашему Сиятельству услужить новою книгою, бывшею тогда еще не в переплете, ныне имею честь для одного толко любопытства оную при сем вам Милостивому Государю моему адресовать, в которой изволите найти женевского гражданина M&lt;sup&gt;r&lt;/sup&gt; Rousseau, правда, о науках и художествах мнение и совсем парадокс, однако, уважая pour et contre, не без труда на которую сторону почитать перевес, присовокупя при том же покорное мое прошение, дабы Ваше Сиятельство соизволили приказать, по прочтении оной, не удержав обратно ко мне прислать, ибо наперед ведаю, что оная не всем, не всякому читателю по нраву будет.

=== ПРИМЕЧАНИЯ ===
Впервые: Письма к Вольтеру. Л., 1970. С. 221. Публикация В. С. Люблинского. Печатается по тому же изданию. Письмо представляет собой один из первых отзывов на «Рассуждение о науках и искусствах» Руссо.

''Веселовский Исаак Павлович'' (ум. 1754) — русский государственный деятель, при Петре I служил в Посольском приказе, в царствование Елизаветы был учителем русского языка у наследника престола вел. кн. Петра Федоровича, был членом государственной Коллегии иностранных дел.

''Воронцов Михаил Илларионович'' (1714—1767) — граф, государственный канцлер, был другом и покровителем М. В. Ломоносова, проявлял живой интерес к литературе и культуре.

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Переписки]]
[[Категория:Эпистолярий]]
[[Категория:Исаак Павлович Веселовский]]
[[Категория:Литература 1753 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Исаак Павлович Веселовский]]</text>
      <sha1>f99aib87kc5a402fy8lmiyjc7zikv6f</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Н. Р. Цебриков (Герцен)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1012989</id>
    <revision>
      <id>5743251</id>
      <parentid>5342938</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:37Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[H. P. Цебриков (Герцен)]] в [[Н. Р. Цебриков (Герцен)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5342938</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="11786" sha1="mvka1qdvbuonimh6k3x2zv7nl0y27hd" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Александр Иванович Герцен
| НАЗВАНИЕ              = Н. Р. Цебриков
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1862
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/g/gercen_a_i/text_1862_tzebrikov.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== H. P. ЦЕБРИКОВ ===
Мы недавно узнали о кончине ''Николая Романовича Цебрикова'', скончавшегося нынешней весною близ Житомира. Цебриков не принадлежал к главным деятелям между декабристами, но и в нем, как в них во всех, какая-то античная простота преданности была главным характером. Еще ребенком Цебриков бежал из горного корпуса, в 1812 году, с несколькими товарищами, чтоб записаться в волонтеры; мальчиков воротили и ''наказали'' за порыв патриотизма. 14 декабря он пришел с ротой на площадь и был арестован с многими товарищами Финляндского полка, в котором служил. Николай, знавший Цебрикова лично, перевел его в ''высшую категорию'' виновности из низшей. Цебриков четырнадцать лет прослужил солдатом на Кавказе, делал персидскую кампанию и, наконец произведенный в офицеры, вышел в отставку. Он только при Александре II получил право приехать в Петербург; знакомые Цебрикова говорят, что он сохранил — и это черта, общая декабристам, — необыкновенную молодость и свежесть убеждений. &quot;Несмотря на свои седые волосы, — пишут нам, — он остался юношей между благоразумной молодежью, которая не хочет ''гибнуть даром.''На просьбу родственников, чтоб он остерегался шпионов, Цебриков отвечал всегда, что смешно в шестьдесят лет щадить остаток жизни, когда он не щадил ее в двадцать пять.

=== Примечания ===
Печатается по тексту ''К'', л. 147 от 15 октября 1862 г., стр. 1215—1216, где опубликовано впервые, без подписи. Автограф неизвестен.

Некролог декабриста Н. Р. Цебрикова написан от имени редакции «Колокола» («Мы недавно узнали о кончине Николая Романовича Цебрикова…», «пишут нам»). Герцен обычно сам писал в «Колоколе» некрологи (см. в т. XIII—«Кончина И. Д. Якушкина», «А. А. Иванов», в т. XIV— «Кончина Пущина», в т. XV — «Кончина Басаргина», «Кончина Добролюбова» и т. д.). Содержащиеся в заметке высказывания о декабристах свидетельствуют о том, что она была написана Герценом. Ср. в настоящей заметке: «Цебриков не принадлежал к главным деятелям между декабристами, но и в нем, как в них во всех, какая-то античная простота преданности была главным характером» со следующим высказыванием о М. Ф. Орлове и П. Я. Чаадаеве: «В тридцатых годах меня поразили две личности, две уцелевшие античные колонны…» (см. «Письма к будущему другу» — 1864 г., т. XVIII наст. изд.). В заметке говорится, что Цебриков сохранил «необыкновенную молодость и свежесть убеждений», при этом отмечается, что «это черта, Общая декабристам». Рассказывая о декабристах, возвратившихся из ссылки, Герцен в очерке «Император Александр I и В. Н. Каразин» также особенно подчеркивал характерную для них ''«юность'', сохранившую в казематах, рудниках и Сибири прежний жар сердца, молодое упованье, несокрушимую волю, непреклонные убеждения» (см. наст, том, стр. 72). Ту же черту Герцен отмечал и в декабристе И. Д. Якушкине («Якушкин приехал из Сибири с молодым сердцем» — см. т. XIV наст. изд., стр. 329).

Поручик лейб-гвардии Финляндского полка Н. Р. Цебриков не был членом ни одного из тайных обществ декабристов, однако принял участие в восстании на Сенатской площади. На следствии по делу декабристов А. А. Бестужев показал, что Цебриков, не принадлежа к Северному обществу, «действовал в его видах» (см. «Восстание декабристов», т. II, М. —Л., 1926, стр. 320).

Осужденный по XI разряду государственных преступников, Цебриков был приравнен Николаем I к X разряду, сослан в Сибирь, а затем переведен солдатом на Кавказ, где прослужил десять лет. После амнистии 1856 г. он поселился в Петербурге.

Цебриков принадлежал к числу тех немногих декабристов, которые по возвращении из ссылки не примирились с правительством Александра II. В начале 1860-х годов Цебриков принял участие в студенческом движении, проповедуя на сходках «гуманность, в смысле любви к человеку вообще и благородного патриотизма, в смысле желания материального и духовного блага, счастья родной стране» (В. Острогорский. Из истории моего учительства, СПб., 1895, стр. 97). В своих «Воспоминаниях старого студента» В. Сорокин пишет, что Цебриков очень часто бывал на заседаниях их студенческого кружка, иа которых читался «Колокол» (см. «Русская старина», 1888, № 12, стр. 619).

В Вольной русской типографии печатались некоторые сочинения Цебрикова. В «Полярной звезде» на 1861 год, кн. VI, были опубликованы анонимно его «Воспоминания о Кронверкской куртине» и «Анна Федоровна Рылеева (из записок декабриста)». В «Историческом сборнике Вольной русской типографии в Лондоне» за 1861 год был напечатан очерк Цебрикова «Алексей Петрович Ермолов».

Из друзей Герцена Цебриков хорошо знал И. С. Тургенева, с которым состоял в переписке. Тургенев неоднократно рекомендовал Цебрикова графине Е. Е. Ламберт в управляющие ее имения, характеризуя его при этом, как «отлично-честного и деятельного человека» («Письма И. С. Тургенева к графине Е. Е. Ламберт», М., 1915, стр. 100 и 187). В последние годы жизни Цебриков служил управляющим в имении графини Ламберт.

В неопубликованном письме к Тургеневу от 8 (20) апреля 1862 г. (подлинник его хранится в Париже в Национальной библиотеке) Е. Е. Ламберт писала ему о «скоропостижной смерти» Цебрикова (сообщено акад. М. П. Алексеевым). На основании этого письма, а также упоминания о том, что Тургенев имел у себя послужной список Цебрикова (см. письмо к Ламберт, там же, стр. 187), можно предположить, что данные о жизни и смерти Цебрикова сообщил в редакцию «Колокола» Тургенев. Некролог в «Колоколе» и письмо гр. Ламберт позволяют установить год смерти Цебрикова (в исторической литературе указывается неверно 1866 г.).

[[Категория:Публицистика 1862 года]]
[[Категория:Очерки]]
[[Категория:Александр Иванович Герцен]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Александр Иванович Герцен]]</text>
      <sha1>mvka1qdvbuonimh6k3x2zv7nl0y27hd</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>А. П. Чехов и русская интеллигенция (Воровский)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1013203</id>
    <revision>
      <id>5743242</id>
      <parentid>5590905</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:28Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[A. П. Чехов и русская интеллигенция (Воровский)]] в [[А. П. Чехов и русская интеллигенция (Воровский)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5590905</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="11765" sha1="cnpp9qn42mx049fe43u3f36njjt4y81" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Вацлав Вацлавович Воровский
| НАЗВАНИЕ              = А. П. Чехов и русская интеллигенция
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1910
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/w/worowskij_w_w/text_1910_chekhov_i_russkaya_intelligentzia.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== [http://az.lib.ru/c/chehow_a_p/ А. П. Чехов] и русская интеллигенция ===
Если Гаршину и Надсону приходилось жить и работать в обстановке, доведшей одного до крайнего пессимизма и преждевременной смерти, другого до умопомешательства и самоубийства, то в эпоху Чехова эта обстановка стала еще пошлей, еще гаже.

Общественная атмосфера, в которой складывалось миросозерцание Чехова и рос его талант, ярко обрисована Гаршиным в письме к Латкину (декабрь 1883 г.): «Собралось на именины, человек пятнадцать молодых учителей, адъюнктов, лаборантов и прочей ученой братии. Нехорошее я вынес впечатление. Разговоры об единицах, решении геометрических курьезов, разговоры о трихлорметилбензоломилоидном окисле какой-то чертовщины — это часть первая. Гнуснейшие в полном смысле слова анекдоты, соединение ужасной чепухи с бесцельной и неостроумной похабщиной (какая-то турецкая или ташкентская) — это второе. Основательная выпивка — третье. И больше ничего. Ни одного не только разумного, но хоть сколько-нибудь интересного слова. Право, какое-то одичание».

Здесь даны уже и Ионыч, и Человек в футляре, и все прочие герои «проклятого поколения». Не удивительно, что, выросши в этой среде, Чехов сделал ее главным объектом своего творчества. Не удивительно, что он сам многое перенял от нее: ее пессимизм, политический индиферентизм, наконец, даже некоторую нежность к ней.

Пессимизм и апатия — вот основная психологическая черта героев чеховских драм. «С тяжелой головой, с ленивой душой, утомленный, надорванный, надломленный, без веры, без любви, без цели, как тень, слоняюсь я среди людей и не знаю, кто я, зачем живу, чего хочу?» (Иванов).

«Ничего я не хочу, ничего мне не нужно, никого я не люблю» (Астров).

«Отчего мы, едва начавши жить, становимся скучны, стары, неинтересны, ленивы, равнодушны, бесполезны, несчастны?» (Андрей Прозоров).

И таких признаний можно набрать сколько угодно. Чеховская интеллигенция — типично вырождающаяся как самостоятельный общественный слой. Ее горести и ее неприспособленность — только субъективное выражение объективного процесса: открытого расслоения интеллигенции по классам современного буржуазного общества. Нельзя отрицать, что Чехов при всем своем критическом отношении питал некоторую симпатию к этой интеллигенции. Ему было жаль ее. Ему было жаль этой доброй, чуткой, отзывчивой на человеческие страдания и горести, этой «единственной» русской интеллигенции. Ему хотелось бы, чтобы она сохранилась — не такой слабой, безвольной, а прежней, живой и деятельной.

Чехов видел ее упадок, но не понимал его объективного, исторического значения. Подобно самой интеллигенции, он готов был объяснить его исключительно тяжелыми внешними условиями. Последующие годы — период подъема — показали, насколько он заблуждался. Интеллигенция не могла уже вернуться к прежнему положению идеолога народных масс. Она могла только эволюционировать в сторону буржуазного самоопределения, что она и сделала под знаком кадетизма.

Но если Чехов разделял- с этой интеллигенцией некоторые упадочные, психологические черты ее, все же он как даровитый художник, а это значит, как человек, способный видеть, чувствовать и прозревать многое, недоступное средним людям, стоял на десять голов выше ее.

Не говоря уже о том, что он хорошо знал общественную ценность этой ни на что не способной интеллигенции, умевшей только ныть и любоваться своими страдальческими позами, — он в последние годы своей жизни и творчества прозрел надвигающееся новое. Не в словах Тузенбаха и Вершинина о том, что «через двести — триста лет жизнь на земле будет прекрасна», следует искать пророчества новых времен, а в тех робких, полууродливых еще, совсем новых для самого Чехова типах, которые он рискнул вывести в своих последних трудах. Например, «вечный студент» и Аня в «Вишневом саде».

В первый и последний раз — ибо скоро пришла смерть — промелькнули перед Чеховым эти новые люди. Но они промелькнули не бесследно. Лет пять — десять перед тем он, быть может, прошел бы мимо, не замечая их; наверное, прошел бы мимо, да и проходил, ибо такие ищущие и рвущиеся типы были и тогда, но они не укладывались в рамки его мышления, они были для него «иррациональными» величинами. Но теперь, накануне громадных событий, что-то новое открылось в мозгу бытописца «лишних людей», открылся какой-то новый уголок, и он вдруг постиг всю важность и все значение для грядущего этих новых людей. Представить себе ясно, конкретно это грядущее и роль этих людей он не мог — ему мешало все его прошлое. И он дал только неуверенные, робкие контуры, дал их дрожащей рукой, но дал потому, что верил в их реальность.

«Если у вас есть ключи от хозяйства, то бросьте их в колодец и уходите. Будьте свободны, как ветер». Вот та общая, смутная, но уже понятная, уже жизненная формула новых задач, которую дает Чехов в своей лебединой песне устами Трофимова: «Будьте свободны, как ветер». А в логической последовательности это значит: будьте свободны от мещанства буржуазного строя, будьте свободны от веры в идеологию этого строя, ищите свободно ту стихию, в которой и с которой вы сможете жить и развиваться свободно, «как птица».

''Впервые опубликовано в газете «Бессарабское обозрение», 1910, 17 января, за подписью «П. Орловский».''

''Оригинал здесь: http://dugward.ru/library/chehov/vorovskiy_chehov_intel.html''

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с внешними ссылками]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Вацлав Вацлавович Воровский]]
[[Категория:Литература 1910 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Вацлав Вацлавович Воровский]]
[[Категория:Литература об Антоне Павловиче Чехове]]</text>
      <sha1>cnpp9qn42mx049fe43u3f36njjt4y81</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>А. Н. Островский (Бураковский)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1013533</id>
    <revision>
      <id>5743237</id>
      <parentid>5516210</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:23Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[A. H. Островский (Бураковский)/ДО]] в [[А. Н. Островский (Бураковский)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5516210</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="299017" sha1="1yr5lhdc4nntzjfvax160qe0e68nbm5" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Александр Захарович Бураковский
| НАЗВАНИЕ              = А. Н. Островский
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1904
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/b/burakowskij_a_z/text_1904_ostrovsky_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = ''Биографические сведения и разбор его произведений для учащихся''.&lt;br&gt;
С.-Петербург, типографія и литографія В. А. Тиханова, 1904.
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== A. H. ОСТРОВСКІЙ. ===
&lt;center&gt;Біографическія свѣдѣнія и разборъ его произведеній для учащихся.

СОСТАВИЛЪ&lt;br&gt;
С. БУРАКОВСКІЙ.

ИЗДАНІЕ ТРЕТЬЕ.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.&lt;br&gt;
Типографія и Литографія В. А. Тиханова, Садовая, № 27.&lt;br&gt;
1904.&lt;/center&gt;

=== 1. Біографическія свѣдѣнія. ===
Александръ Николаевичъ Островскій родился въ Москвѣ 81 марта 1823 года. Отецъ его, дворянинъ, служилъ сначала въ Московской палатѣ Гражданскаго Суда, но потомъ, оставивъ службу, занимался адвокатурой, благодаря которой пріобрѣлъ порядочныя средства и небольшой домикъ въ довольно глухой тогда части города, въ Замоскворѣчьи. Въ 1835 году Островскій былъ помѣщенъ въ первую московскую гимназію и по окончаніи въ ней курса получилъ право поступить въ университетъ, безъ предварительнаго экзамена. Еще во время пребыванія въ гимназіи Островскій пристрастился къ театру, часто посѣщалъ его и съ восторгомъ разсказывалъ своимъ товарищамъ объ игрѣ знаменитыхъ артистовъ, которыми славилась въ тѣ времена московская драматическая сцена. Выйдя изъ университета, по какимъ-то непріятностямъ, до окончанія курса, Островскій, въ 1843 году, поступилъ на службу канцелярскимъ служителемъ въ Московскій Совѣстный Судъ, который былъ учрежденъ еще Императрицею Екатериной II для рѣшенія по совѣсти уголовныхъ и гражданскихъ дѣлъ, возникавшихъ между родителями и дѣтьми. Въ этомъ Судѣ будущій драматургъ имѣлъ возможность впервые ознакомиться со многими отрицательными явленіями нашего семейнаго и общественнаго быта. Черезъ два года Островскій перешелъ на службу въ канцелярію Московскаго Коммерческаго Суда. Знакомство съ дѣлами этого Суда, постоянныя наблюденія за тѣми людьми, которые являлись по дѣламъ къ отцу въ качествѣ кліентовъ, наконецъ долгая жизнь въ той части города, гдѣ населеніе состояло преимущественно изъ купцовъ, жившихъ по старинѣ, — все это давало нашему писателю весьма обильный матеріалъ для изученія понятій и нравовъ замоскворѣцкаго купечества, которое онъ такъ правдиво и художественно изображалъ въ своихъ комедіяхъ и драмахъ. Литературная извѣстность Островскаго началась съ 1847 года: въ этомъ году онъ написалъ первую свою пьесу «''Картины семейнаго счастья»'', которая была напечатана въ «Московскомъ Городскомъ Листкѣ» и обратила на себя вниманіе общества и литературныхъ кружковъ. До напечатанія пьесы Островскій читалъ ее у профессора С. П. Шевырева въ присутствіи Хомякова, А. Григорьева и другихъ писателей, и всѣ были отъ нея въ восторгѣ. «Съ этого дня», говоритъ онъ въ своей автобіографической замѣткѣ, «я сталъ считать себя русскимъ писателемъ, и уже безъ сомнѣній и колебаній повѣрилъ въ свое призваніе». Вскорѣ послѣ этого Островскій написалъ новую большую комедію ''«Банкроть»'', которая была напечатана подъ названіемъ ''«Свои люди — сочтемся''», во на сценѣ появилась только въ 1861 году. Оставивъ службу, Островскій вступилъ въ число сотрудниковъ журнала «Москвитянинъ» и всецѣло предался литературѣ. До 1853 года пьесы Островскаго не появлялись на нашихъ театрахъ. Комедія ''«Не въ свои сани не садись»'', написанная въ этомъ году, была первымъ произведеніемъ, поставленнымъ на сценѣ. Благодаря художественной обработкѣ характеровъ, а также ихъ талантливому возсозданію первоклассными артистами, пьеса эта имѣла огромный успѣхъ въ Москвѣ и Петербургѣ и выдержала въ короткое время огромное число представленій. Въ слѣд. году была представлена на сценѣ комедія ''«Бѣдность не порокъ»'', которая окончательно упрочила за Островскимъ славу замѣчательнаго драматурга. Съ той поры и почти до самой смерти, Островскій ежегодно дарилъ публику одной, а то и двумя пьесами, такъ что всѣхъ пьесъ имъ было написано до 50, кромѣ переводовъ съ испанскаго и итальянскаго языка. Въ 1860 году появилась драма ''«Гроза»'', которая, какъ по обрисовкѣ характеровъ, такъ и по своему глубокому общественному значенію, по справедливости считается не только замѣчательнымъ произведеніемъ въ репертуарѣ Островскаго, но и вообще выдающимся явленіемъ во всей новѣйшей русской литературѣ. Вскорѣ послѣ появленія ''Грозы'', въ творчествѣ вашего драматурга, совершается поворотъ: отъ современныхъ пьесъ онъ переходитъ къ изученію историческаго прошлаго Россіи, и плодомъ этого изученія является цѣлый радъ историческихъ хроникъ: ''Козьма Захарьичъ Мининъ Сухорукъ'' (1862 г.), ''Воевода'' (1865 годъ), ''Дмитрій Самозванецъ и Василій Шуйскій'' (1867 г.), ''Тушино'' (1867 г.), ''Василиса Мелентьева'' (1868 г.). Но работа Островскаго надъ созданіемъ историческихъ пьесъ продолжалась только до начала семидесятыхъ годовъ: съ этого же времени, онъ снова начинаетъ анализовать современную русскую жизнь и пишетъ рядъ пьесъ, въ которыхъ живо и съ свойственною ему правдивостью обрисовываетъ безпочвенные слои русскаго общества. Таковы его пьесы; ''Поздняя любовь, Невольницы'', ''Трудовой хлѣбъ'', ''Бѣшеныя деньги'', ''Сердце не камень'' и другія.

Когда возникло «Общество русскихъ драматическихъ писателей и оперныхъ композиторовъ», Островскій былъ избранъ его предсѣдателемъ и занималъ эту должность до самой своей кончины. Почти всю жизнь Островскій прожилъ въ любимой имъ Москвѣ, гдѣ у него много было друзей, къ числу которыхъ принадлежалъ и знаменитый артистъ П. М. Садовскій, геніальный создатель его типовъ. Зимою драматургъ жилъ обыкновенно въ городѣ, а лѣтомъ проводилъ время вмѣстѣ съ своимъ семействомъ въ небольшомъ имѣніи Щелыковѣ Костромской губерніи, Кинешемскаго уѣзда, которое пріобрѣлъ онъ по смерти отца отъ мачихи. Съ 1878 г. Островскій вводитъ въ свою литературную работу новую отрасль. Съ цѣлью руководить дарованіемъ начинающихъ писателей, онъ сотрудничаетъ съ ними въ общемъ дорогомъ для него дѣлѣ: въ сострудничествѣ съ Н. Я. Соловьевымъ печатаетъ и ставитъ на сцену четыре пьесы: ''Счастливый день, Женитьба Бѣлугина, На порогѣ къ дѣлу'' и ''Дикарку'', а съ П. М. Невѣжинымъ комедію ''Блажь.'' Послѣднимъ оригинальнымъ произведеніемъ Островскаго были семейныя сцены въ трехъ дѣйствіяхъ ''«Не отъ міра сего».'' Въ 1883 г. Государь Императоръ Александръ III пожаловалъ Островскому ежегодную пенсію въ 8000 р. за заслуги отечеству, въ качествѣ драматическаго писателя.

Незадолго до смерти Островскій назначенъ былъ управляющимъ московскими театрами. Онъ горячо принялся за любимое имъ дѣло, мечтая сдѣлать московскіе театры образцовыми для всей Россіи и поднять вкусъ публики. Но, къ сожалѣнію, нашему драматургу не удалось привести въ исполненіе всѣхъ своихъ широкихъ замысловъ: онъ неожиданно скончался 2-го іюня 1886 года, въ своемъ имѣніи, гдѣ и похороненъ.

=== 2. Разборъ сочиненій Островскаго. ===
Литературную дѣятельность Островскаго можно раздѣлить на три періода: къ первому относятся его бытовыя комедіи и драмы; ко второму историческія хроники и пьесы, изображающія древнюю русскую жизнь; къ третьему — пьесы, рисующія культурные и безпочвенные слои современнаго поэту русскаго общества. Остановимся на разборѣ болѣе крупныхъ и характерныхъ произведеній, которыя особенно ярко выражаютъ сущность каждаго изъ указанныхъ моментовъ творчества нашего драматурга&lt;ref&gt;При составленіи настоящаго очерка авторъ пользовался сочиненіями и критическими статьями А. Григорьева, Ор. Миллера, Скабичевскаго, А. И. Незелепова, Анненкова, Е. Утина и друг.&lt;/ref&gt;.

&lt;center&gt;I.&lt;/center&gt;

Первымъ крупнымъ произведеніемъ Островскаго, въ которомъ выразилась самобытность его таланта, была комедія ''«Свои люди — сочтемся»'', появившаяся въ печати въ 1850 году. Укажемъ вкратцѣ ходъ дѣйствія въ этой пьесѣ.

Первое дѣйствіе комедіи происходитъ въ гостиной богатаго купца Самсона Силыча Большова и начинается монологомъ его дочери Липочки, въ которомъ она восхищается танцами и мечтаетъ выйти замужъ за офицера. Далѣе появляются на сценѣ мать Липочки Аграфена Кондратьевна, потомъ нянька Ѳоминична и сваха Устинья Наумовна. Изъ разговоровъ этихъ лицъ мы узнаемъ, что Липочка очень недовольна своимъ положеніемъ. Завидуя подругамъ, она жалуется на свою судьбу и настоятельно выражаетъ желаніе выйти замужъ не за купца, какъ хочетъ мать, а непремѣнно за благороднаго. Приходитъ стряпчій Ризположенскій, затѣмъ самъ хозяинъ и его приказчикъ Подхалюзинъ. Ризположенскій лебезитъ передъ Большовымъ, спокойно выноситъ всѣ оскорбленія въ томъ разсчетѣ, что у богатаго купца не мало разныхъ дѣлъ, за веденіе которыхъ и ему кое-что перепадетъ. И онъ неошибается. Дѣйствительно, Большову пришла въ голову мысль не платить долги кредиторамъ. Онъ намекаетъ объ этомъ Ризположенскому, который, сообразивъ, въ чемъ дѣло, совѣтуетъ Большову заложить сначала домъ и лавки кому-нибудь изъ чужихъ, но вѣрныхъ людей, а потомъ и предъявить кредиторамъ объ уплатѣ двадцати пяти копѣекъ за рубль. По уходѣ Ризположенскаго, Большовъ объявляетъ о своемъ намѣреніи Подхалюзину и рѣшается заложить ему домъ и лавки. Задумавъ такое дѣло, Большовъ вполнѣ разсчитываетъ на успѣхъ, будучи увѣренъ въ расположеніи къ себѣ приказчика, и, отуманенный пришедшей ему въ голову блажью, забываетъ, что въ его намѣреніи лежитъ преступленіе, которое называется злостнымъ банкротствомъ.

Второе дѣйствіе комедіи происходитъ въ торговой конторѣ. Изъ монолога Подхалюзина мы узнаемъ, что онъ въ свою очередь рѣшилъ обмануть хозяина, завладѣть его состояніемъ и жениться на его дочери. Съ этою цѣлью онъ подкупаетъ стряпчаго Ризположенскаго, а потомъ и сваху, которой обѣщаетъ двѣ тысячи рублей и соболью шубу, если только она поможетъ ему жениться на Липочкѣ. Приходитъ въ контору хозяинъ. Прогнавъ мальчика Тишку, Подхалюзинъ въ льстивыхъ выраженіяхъ говоритъ Большову о своемъ къ нему расположеніи, со слезами на глазахъ заявляетъ ему о любви къ Липочкѣ, находя въ ней всевозможныя совершенства, и въ концѣ концовъ, разумѣется, добивается своей цѣли. Убѣдившись еще разъ въ привязанности къ себѣ Подхалюзина, Большовъ окончательно рѣшаетъ перевести на него все имѣніе и женить его на своей дочери.

Въ третьемъ дѣйствіи мы опять въ гостиной Большова. Разряженная Липочка въ веселомъ настроеніи: она ожидаетъ прихода жениха изъ благородныхъ, котораго пообѣщала ей Устинья Наумовна. Между тѣмъ Большовъ, въ присутствіи Ризположенскаго и свахи, объявляетъ, что онъ самъ нашелъ жениха для дочери, и что женихъ этотъ — Лазарь Подхалюзинъ. Мать и дочь удивлены такимъ неожиданнымъ для нихъ оборотомъ дѣла, но тѣмъ не менѣе, покоряются требованію хозяина, зная хорошо его крутой нравъ. Оставшись наединѣ съ Липочкой, Подхалюзинъ объясняетъ ей, что у ея тятеньки капиталовъ нѣтъ, что всѣ они въ его рукахъ; затѣмъ представляетъ ей заманчивую картину будущей ихъ роскошной жизни, если только она дастъ согласіе быть его женою. Перспектива нарядовъ, ѣзды въ дорогихъ экипажахъ, соблазняетъ Липочку, и она соглашается обвѣнчаться съ Подхалюзинымъ.

Четвертое и послѣднее дѣйствіе происходитъ уже въ богато украшенномъ домѣ Подхалюзина. Онъ и молодая жена его въ полномъ довольствѣ. Между тѣмъ Большовъ посаженъ въ «яму», т. е. находится подъ арестомъ, а для приведенія въ порядокъ его дѣлъ, какъ это обыкновенно бываетъ въ подобныхъ случаяхъ, назначено конкурсное управленіе. Кредиторы согласны удовлетвориться 25 копѣйками за рубль, и Большовъ, выпущенный изъ ямы, идетъ къ Подхалюзину просить, чтобы тотъ помогъ ему расплатиться. Подхалюзинъ соглашается помочь, но рѣшительно отказывается вполнѣ удовлетворить требованія кредиторовъ, говоря, что онъ самъ заводитъ торговлю, что ему самому нужны деньги. По уходѣ Большова, Подхалюзинъ приказываетъ Тишкѣ подать себѣ старый сюртукъ и собирается ѣхать къ кредиторамъ торговаться. Въ это время является Ризположенскій; не получивъ обѣщанныхъ денегъ, онъ ругаетъ Подхалюзина грабителемъ и уходитъ, угрожая ему судомъ и Сибирью. Комедія оканчивается словами Подхалюзина, обращенными къ публикѣ: «Вы ему не вѣрьте, это онъ, что говорилъ-съ, — это все вретъ. Ничего и не было. Это ему должно быть, во снѣ приснилось. А вотъ мы магазинчикъ открываемъ: милости просимъ! Малаго ребенка пришлете — въ луковицѣ не обочтемъ».

Таково содержаніе пьесы Островскаго. Обратимся къ характеристикѣ главныхъ дѣйствующихъ лицъ комедіи. Въ фигурѣ Большова писатель изображаетъ типическія черты того разряда людей, которымъ со времени Островскаго присвоено характерное названіе «самодуровъ»&lt;ref&gt;Первый разъ употреблено это слово въ драмѣ «Въ чужомъ пиру похмелье», написанной Островскимъ въ 1856 году.&lt;/ref&gt;. Самодуръ — это человѣкъ, который пропитанъ грубымъ и отвратительнымъ эгоизмомъ, въ душѣ котораго заглушено нравственное чувство. Проникнутый сознаніемъ своей силы какъ капиталиста, Большовъ только свою волю считаетъ единственнымъ закономъ для всѣхъ зависящихъ отъ него людей. Въ семействѣ онъ грубъ и деспотиченъ. Жену онъ въ глаза называетъ старой «каргой»; а дочери говоритъ: «мое дѣтище, хочу съ кашей ѣмъ, хочу — масло пахтаю», и на выдачу ея, противъ воли, замужъ за Подхалюзина смотритъ какъ на занимательную шутку. Шутка эта состоитъ въ томъ, что онъ внезапно объявляетъ Лазаря и Липочку женихомъ и невѣстой. Когда Липочка начинаетъ выражать нежеланіе выходить замужъ за приказчика и когда Подхалюзинъ, поджигая самодура-хозяина, коварно ему говоритъ; «видно, тятенька, не бывать по вашему желанію», то Большовъ насильно соединяетъ руки жениха и невѣсты и возражаетъ такъ: «Какъ же не бывать, коли я того хочу? На что-жъ я и отецъ, коли не приказывать? Даромъ, что-ли, я ее кормилъ?» Такимъ образомъ Большовъ изъ всѣхъ обязанностей отца усвоилъ только одну: давать приказанія дѣтямъ. Низкій уровень нравственности Большова выражается и въ его отношеніяхъ къ людямъ постороннимъ, но такъ или иначе зависимымъ отъ него. Глубоко вѣруя въ свою денежную силу, онъ съ презрѣніемъ относится къ бѣдному чиновнику даже и тогда, когда нуждается въ немъ. «А что, Сысой Псоичъ», говоритъ онъ: «чай ты съ этимъ крючкотворствомъ на своемъ вѣку много чернилъ извелъ?» Стряпчій замѣчаетъ, что онъ пришелъ понавѣдаться. «То-то вотъ вы», кричитъ самодуръ: «подлый народъ такой, кровопійцы какіе-то: тоъко-бь вамъ пронюхать что-нибудь эдакое, такъ ужъ вы и вьетесь тутъ съ вашимъ дьявольскимъ наущеніемъ». Даже сваха, женщина бывалая и разбитная, сама сидитъ на четырнадцатомъ классѣ, и та преклоняется передъ Большовымъ: «съ богатымъ мужикомъ», говоритъ она, «что съ чортомъ не сообразишь». Избалованный довольствомъ и богатствомъ, Большовъ забылъ даже о Богѣ, а если и обращается къ Нему, то съ видомъ кощунства. Когда Подхалюзинъ совѣтуетъ совсѣмъ не платить кредиторамъ, то Самсонъ Силычъ говоритъ: «А что, вѣдь и правда, храбростью то никого не удивишь, а лучше тихимъ-то манеромъ дѣльце обдѣлать. Тамъ послѣ суди Владыко на второмъ пришествіи». Мало того, омраченный страстью, Большовъ забывается до того, что призываетъ на помощь Бога въ своемъ нечистомъ дѣлѣ, «Чорта ли тамъ», говоритъ онъ съ наглою ироніею цинизма, «по грошамъ то наживать! Махнулъ сразу да и шабашъ. Только напусти Богъ смѣлость». Большовъ, главнымъ образомъ, заботится о томъ, какъ бы самому лучше устроиться, а какое зло и страданіе причинитъ онъ другимъ, вслѣдствіе своихъ стремленій къ наживѣ, это его нисколько не безпокоитъ. Онъ рѣшаетъ объявить себя несостоятельнымъ должникомъ. Само собою разумѣется, что въ рѣшеніи этомъ большую роль играетъ самодурство Большова, его упрямство. Но можно указать и на другія причины. Большовъ зараженъ болѣзнью стяжанія — онъ чувствуетъ страхъ даже при одной мысли, что ему придется своими руками отдавать деньги кредиторамъ. «Ботъ теперь», говоритъ онъ стряпчему, «приходится много денегъ платить, и не то, чтобы у меня ихъ не было, а признаться тебѣ сказать, не хочется. Пожалуй расплатиться можно, да себѣ-то, глядишь, ничего и не останется. Вотъ какъ теперь деньги-то всѣ въ рукахъ, такъ отдавать-то и жалко… Какъ вспомню, что отдавать надобно, такъ вотъ-за сердце и схватитъ, — индо нездоровъ сдѣлался. Тьфу вы, окаянныя! Кажется вотъ… ну вотъ… задушилъ бы кого-нибудь». Окружающая среда въ свою очередь наталкиваетъ Большова не покидать замысла, и указаніемъ на нее онъ старается оправдать себя передъ своею совѣстью. «И другіе дѣлаютъ», говоритъ онъ. «Да еще какъ дѣлаютъ-то: безъ стыда, безъ совѣсти! На лежачихъ лесорахъ ѣздятъ, въ трехъ-этажныхъ домахъ живутъ… а тамъ и капутъ, и взять съ него нечего. Коляски эти разъѣдутся неизвѣстно куда, дома всѣ заложены, останется-ль, нѣтъ-ли кредиторамъ-то старыхъ сапоговъ пары три. Вотъ тебѣ вся недолга. Да еще обманетъ-то кого: такъ бѣдняковъ какихъ-нибудь пуститъ въ одной рубашкѣ по міру. А у меня кредиторы всѣ люди богатые, что имъ сдѣлается?» Наконецъ Большовъ, по своей глупости, неразлучной вообще съ самодурствомъ, поддается вліянію двухъ искусителей, стряпчаго Ризположенскаго, который обѣщаетъ ему устроить все дѣло и приказчика Лазаря, который, проникнувъ въ замыселъ хозяина, незамѣтно увлекаетъ и опутываетъ его до того, что получаетъ закладную на домъ и лавки. Таковы причины, побудившія Большова на преступленіе. Но послѣдствія этого преступленія отрезвляютъ Большова: въ душѣ его пробуждается совѣсть, онъ сознаетъ преступность своего дѣянія. «А вы подумайте», говоритъ онъ роднымъ, «каково мнѣ теперь въ яму-то идти. Что-же мнѣ зажмуриться что ли? Вы подумайте только, каково по Ильинкѣ-то идти. Это все равно, что грѣшную душу дьяволы, прости Господи, по мытарствамъ тащатъ. А тамъ икона Иверской: какъ мнѣ взглянуть-то на Нее, на Матушку? Знаешь, Лазарь, Іуда, вѣдь онъ тоже Христа за деньги продалъ, какъ мы совѣсть за деньги продаемъ… А что ему за это было? А тамъ Присутственныя мѣста, Уголовная палата… Вѣдь я злостный — умышленный… Вѣдь меня въ Сибирь сошлютъ. Господи! Коли такъ не дадите денегъ, дайте Христа-ради. (Плачетъ)». Слова эти возбуждаютъ чувство сожалѣнія къ Большову, не только какъ къ страдающему человѣку, жестоко наказанному грубымъ безсердечіемъ дѣтей, но и какъ къ человѣку, у котораго проснулась совѣсть. По мнѣнію Добролюбова, Большовъ будто бы вовсе не выражаетъ въ своемъ монологѣ чувства самосознанія, что будто бы совѣсть у него является не во внутреннемъ голосѣ, а въ насмѣшкахъ прохожихъ, во взглядѣ на Иверскую и т. д. «Но именно этимъ-то самымъ (слова Е. Маркова) и подтверждается, что въ Большовѣ заговорилъ внутренній голосъ. Взглядъ на Иверскую можетъ смущать Большова только потому, что съ этимъ взглядомъ неразрывно связанъ цѣлый міръ вѣрованій и ожиданій, часто, правда, полуязыческаго характера, но тѣмъ не менѣе глубоко дѣйствующій на нравственное существо грубаго человѣка. И насмѣшки прохожихъ далеко не одна внѣшняя вещь; насмѣшки прохожихъ, — это презрѣніе того общества, среди котораго живетъ человѣкъ, это нравственное отлученіе своего рода, которое только тогда больно для человѣка, когда онъ самъ внутренно сознаетъ себя нарушителемъ признаваемыхъ имъ законовъ нравственности. Конечно, люди часто заглушаютъ въ себѣ этотъ внутренній голосъ, и если ничто извнѣ не напоминаетъ имъ о безнравственности ихъ поступковъ, довольно спокойно продолжаютъ ихъ. Въ этомъ собственно и состоитъ нравственная слабость подобныхъ людей. Но разъ какой-нибудь рѣдкій случай потрясаетъ ихъ и раскрываетъ имъ глаза на дѣйствительную сущность ихъ поступковъ, въ нихъ, какъ и во всѣхъ людяхъ, возмущается ихъ человѣческая совѣсть».

Еще ниже Большова въ нравственномъ отношеніи стоятъ приказчикъ Подхалюзинъ и въ особенности Олимпіада Самсоновна. Подхалюзинъ вполнѣ сознательный плутъ: онъ серьезно обдумываетъ свое предпріятіе, а не дѣйствуетъ очертя голову. Онъ по своему очень умный и хитрый человѣкъ и отлично знаетъ характеръ и слабыя стороны окружающихъ его людей: во время разжигаетъ самолюбіе хозяина, ласковыми словами ублажаетъ Аграфену Кондратьевну, обѣщая покоить ея старость, наконецъ ловко подкупаетъ въ свою пользу стряпчаго Ризположенскаго и сваху. Притворство и хитрость Подхалюзина особенно хорошо выражаются въ той сценѣ, гдѣ онъ признается въ любви къ Большову. Конечно, и въ Подхалюзипѣ замѣтны иногда искры человѣческаго чувства: онъ, напримѣръ, искренно любитъ Липочку, выражаетъ нѣкоторое чувство жалости къ тестю. Но плутовство пересиливаетъ въ немъ хорошіе порывы; когда Большовъ отдаетъ ему все свое имущество и проситъ заплатить кредиторамъ по десяти копѣекъ, то онъ, уже, порѣшивъ обмануть и нагрѣть хозяина, тѣмъ не менѣе безъ всякаго смущенія, какъ вполнѣ сознательный плутъ отвѣчаетъ: «да ужъ тамъ, тятенька, какъ нибудь сочтемся; помилуйте, свои люди». Если въ Подхалюзинѣ изрѣдка проявляются сердечные порывы, то ничего подобнаго мы не видимъ въ Липочкѣ, характеръ, которой просто возмущаетъ нравственное чувство. Подхалюзинъ, самъ хватившій верхушекъ образованія, называетъ Липочку образованною барышнею, какихъ въ свѣтѣ нѣтъ. Но вѣрнѣе смотритъ на нее сваха: «воспитанія», говоритъ она, «не Богъ знаетъ какого; пишетъ, какъ слонъ брюхомъ ползаетъ; по французскому, али фортопьянахъ, тоже сямъ, тамъ, да и нѣтъ ничего». Считая себя, тѣмъ не менѣе, образованною, Липочка находитъ устарѣлыми такія чувства, какъ стыдъ, уваженіе и любовь къ родителямъ, называя ихъ, по своей глупости, предразсудками. Она нисколько не уважаетъ родителей: съ презрѣніемъ относится къ отцу, матери въ глаза говоритъ, что она для нея не очень значительна, что ей приходится краснѣть отъ словъ матери. Желая выйти замужъ за благороднаго, Липочка съ презрѣніемъ относится къ Подхалюзину, когда отецъ объявляетъ, что Лазарь ея женихъ. Но когда Подхалюзинъ открываетъ ей, что все богатство ея отца въ его рукахъ и рисуетъ ей картину будущей ихъ роскошной жизни, то она соглашается быть его женою въ томъ расчетѣ, что она будетъ жить тогда отдѣльно отъ несносныхъ ея родителей, будетъ ходить въ шелковыхъ платьяхъ, ѣздить по гостямъ и въ театръ. Безсердечіе Липочки, возмутительная холодность ея души особенно ярко выражаются въ той сценѣ четвертаго дѣйствія, когда, посаженный въ долговое отдѣленіе, ея отецъ является въ домъ своего зятя съ просьбою о спасеніи. Она, не только съ полнымъ равнодушіемъ, относится къ слезамъ бѣдной матери, но и рѣшительно отказывается изъ захваченныхъ ея мужемъ денегъ помочь опозоренному отцу. Въ старой нашей литературѣ есть типъ, похожій на фигуру Липочки: это — Иванушка въ комедіи ''Бригадиръ'' Фонвизина. Но Иванушка кажется намъ только смѣшнымъ и жалкимъ, достойнымъ одного лишь презрѣнія, между тѣмъ, какъ Липочка возмущаетъ, какъ мы сказали, наше нравственное чувство.

Совершенную противоположность представляетъ собою мать Липочки Аграфена Кондратьевна. Прекрасную характеристику этого типа комедіи мы находимъ въ одномъ изъ сочиненіи профессора Селина. «Вопреки мужу», говоритъ онъ, &quot;Аграфена Кондратьевна отличается набожностью: вотъ отчего она вышла изъ себя, когда увидѣла, что дочь, ни свѣтъ ни заря, не поѣвши хлѣба Божьяго, грѣховодничаетъ: принялась за пляску. Богатство не измѣнило ея прежнихъ привычекъ и обычаевъ, занятыхъ у русскихъ французовъ, она ихъ не знаетъ. Очень естественно, поэтому ея смущеніе и безпокойство въ ожиданіи благороднаго жениха: «Сама ты, мать, посуди, что я буду съ благороднымъ-то зятемъ дѣлать? Я я слова-то сказать съ нимъ не умѣю, точно въ лѣсу». Она буквально послушна слову апостола: «жена да боится своего мужа»; особенно она боится его тогда, когда онъ въ гнѣвѣ или нетрезвъ. Только за дочь не смолчитъ она, и подчасъ возноситъ голосъ передъ мужемъ. Большовъ не велитъ приставать съ дочерью; по его мнѣнію, нечего ей хотѣть, когда она обута, одѣта, накормлена. Совершенно справедливо возстаетъ мать противъ такого грубаго понятія о чадолюбіи, и очень рѣзко, чуть не съ бранью, выговариваетъ мужу: «Да ты, Самсонъ Силычъ, очумѣлъ что ли? По христіанскому закону всякаго накормить слѣдствуетъ… а вѣдь это родное дѣтище… Разставаться скоро приходится, а ты и слова добраго не вымолвишь… долженъ бы на пользу посовѣтовать что-нибудь такое житейское». Но когда преступникъ Большовъ, несчастный отецъ, сидитъ между двухъ коршуновъ, между зятемъ и дочерью, тогда эта ограниченная женщина дѣйствуетъ на васъ, какъ теплое дыханіе любви въ ледяной атмосферѣ эгоизма. Безсердечіе дочери, возмутительная неблагодарность зятя, въ этой кроткой душѣ подняли страшную бурю. Тутъ только она высказала, что давно уже у ней лежало камнемъ на сердцѣ: одну дочь Богъ далъ, и ту послалъ въ наказаніе. За кровную обиду мужа, безжалостно наносимую неблагодарными дѣтьми, она снимаетъ материнское благословеніе съ зятя, и дочь, свою кровь, готова проклясть на всѣхъ соборахъ: «умрешь, не сгніешь!» восклицаетъ она въ изступленіи, отрекаясь отъ своего рожденія. Самая простая, обыденная женщина внезапно передъ вами преображается горемъ, какъ ударомъ молніи, и васъ уже невольно поражаетъ величавый образъ матери, одушевленный праведнымъ гнѣвомъ и вооруженный проклятіемъ на дѣтей за нечестіе къ родителямъ. Совершенно чуждая вамъ по своимъ понятіямъ и интересамъ, она становится близкимъ, родственнымъ вамъ существомъ, какъ человѣкъ, какъ женщина, облагороженная состраданіемъ, любовью и праведнымъ негодованіемъ за поруганіе святѣйшихъ правъ человѣческихъ &quot;.

Въ исторіи творчества Островскаго комедія «Свои люди» имѣетъ весьма большое значеніе. Во-первыхъ, она показываетъ, насколько сильное вліяніе имѣетъ та или другая среда для развитія отдѣльной личности, и въ этомъ заключается общественное значеніе комедіи. Во-вторыхъ, изъ анализа характеровъ, представленныхъ въ комедіи, видно, что Островскій отнесся къ изображенному имъ быту вполнѣ объективно, а не какъ сатирикъ обличитель. Безъ сомнѣнія, онъ не сочувствуетъ дурнымъ дѣяніямъ Большова и Подхалюзина, черствости натуры Липочки, и казнитъ ихъ своимъ смѣхомъ; но въ то же время онъ умѣетъ подмѣтить и въ павшихъ людяхъ, какъ, напримѣръ, въ томъ-же Подхалюзинѣ, остатки сердечныхъ порывовъ, и это показываетъ, что поэтъ далекъ отъ какихъ-бы то ни было сатирическихъ цѣлей.

Послѣ комедіи «''Свои люди сочтемся»'' Островскій въ цѣломъ рядѣ пьесъ изображаетъ народный русскій бытъ со всѣми его свѣтлыми и темными сторонами. Къ лучшимъ изъ этихъ пьесъ надо отнести двѣ комедіи ''«Не въ свои сани не садись»'' и ''«Бѣдность не порокъ»'' и ''Драму «Гроза».''

Мы видѣли, что въ фигурѣ Большова, драматургъ изобразилъ типъ самодура. Совершенно инымъ характеромъ отличается главное дѣйствующее лицо въ комедіи ''«Не въ свои сани не садись''». Русаковъ вовсе не самодуръ: въ немъ поэтъ олицетворяетъ тѣ начала жизни и религіозной нравственности народа, которыя укоренились въ его бытѣ издавна и сохраняются до настоящаго времени. Въ Русаковѣ, мы видимъ прежде всего добрую, любящую натуру. Онъ безпредѣльно любитъ свою дочь Авдотью Максимовну. Тихая семейная жизнь, основанная на взаимномъ довѣріи и любви, является, по взгляду Русакова, идеаломъ, къ осуществленію котораго должны стремиться люди. &quot;Что есть, дѣтушки (говоритъ онъ дочери и Бородкину), лучше того на свѣтѣ, какъ жить своей семьей въ мирѣ да въ благочестіи — и самому весело, и люди на тебя будутъ радоваться. А врагу рода человѣческаго это досада не малая; онъ тебя будетъ всякимъ соблазномъ соблазнять, всякимъ прельщеніемъ. Поддался ты ему, ну и пошла брань да нелюбовь въ семьѣ, и еще того хуже бываетъ. Не поддался ну и онъ бѣжитъ далеко, потому ему смерть смотрѣть на честное житье. Какія бываютъ дѣла, Иванушка! Поживешь-то, всего насмотришься. Дѣти-ли не почитаютъ родителей, жены-ли живутъ съ мужьями неладно — все это дѣло вражье. Всякій часъ отъ него берегись! Эхе хе! Не даромъ пословица говорится: «не бойся смерти, а бойся грѣха». Въ комедіи представлено, какъ дочь Русакова, Авдотья Максимовна, влюбляется въ промотавшагося помѣщика Вихорева, который, увлекши ее своими внѣшними манерами и притворно страстными рѣчами, разсчитываетъ жениться на ней, чтобы поправить растроенные финансы. Когда дочь откровенно признается отцу въ своей любви къ Вихореву и проситъ согласія на бракъ съ нимъ. Русаковъ, какъ извѣстно, отказываетъ. Имъ руководятъ здѣсь не личный произволъ и капризъ, свойственные самодурамъ, а любящее сердце, здравый умъ и глубокое сознаніе важности родительскаго указанія и совѣта въ подобныхъ случаяхъ жизни. Благодушный старикъ, безпредѣльно любя свою дочь, заботится о ея счастьѣ; онъ даже не прочь былъ бы отдать ее и за Вихорева, если бы убѣжденъ былъ, что тотъ искренно любитъ ее. Но Русаковъ, благодаря своему здравому уму, отлично видѣлъ, что Дуня любитъ Бородкина, что любовь ея къ Вихореву есть только увлеченіе, и вотъ, чтобы спасти отъ гибели дочь, онъ рѣшается прежде испытать барина, каковъ онъ. Изъ короткаго разговора съ Вихоревымъ, когда тотъ явился просить руки Авдотьи Максимовны, Русаковъ узнаетъ, что это за гусь, и отказываетъ ему. Несмотря на увѣщанія отца, считавшаго своимъ родительскимъ долгомъ предостеречь неопытную дочь отъ бѣды, Авдотья Максимовна убѣгаетъ изъ дома съ Вихоревымъ, но въ концѣ концовъ возвращается опять въ свою семью, обманутая Вихоревымъ, который просто прогналъ ее, узнавъ, что старикъ не намѣренъ давать денегъ за дочерью. Когда Русаковъ узнаетъ о бѣгствѣ Дуни, онъ сначала жалѣетъ ее, со слезами говоритъ о предстоящей ей горькой жизни въ чужихъ людяхъ, но потомъ имъ овладѣваетъ гнѣвъ, весьма естественный въ человѣкѣ, у котораго заговорило въ душѣ чувство отвергнутой отцовской любви. «Я ее теперь», говоритъ онъ, «и видѣть не хочу, не велю и пускать къ себѣ, живи она, какъ хочешь. Я уже не увижу ее… Коли кто изъ васъ увидитъ ее, такъ скажите ей, что отецъ ей зла не желаетъ, что коли она, бросивши отца, можетъ быть душой покойна, жить въ радости, такъ Богъ съ ней! Но за поруганіе мое, моей сѣдой головы, я видѣть ее не хочу ни когда. Дуня умерла у меня! Нѣтъ, не умерла, ее и не было никогда! Имени ея никто не смѣй говорить при мнѣ!» Въ это время входитъ Авдотья Максимовна и останавливается на порогѣ. Русаковъ встрѣчаетъ ее сурово, грозитъ запереть ее, но когда Бородкинъ проситъ отдать Дуню ему, и когда Авдотья Максимовна высказала откровенно о своихъ душевныхъ мукахъ, тяготившихъ ее во время безумнаго увлеченія Вихоревымъ, то Русаковъ, пораженный всѣмъ этимъ, опять становится добрымъ и любящимъ отцомъ; подъ вліяніемъ пробудившейся въ его душѣ горячей любви къ своему дѣтищу, онъ не только прощаетъ Дуню, но и сознается въ несправедливости своего гнѣва и самъ проситъ прощенія у дочери. Такимъ является въ комедіи Русаковъ, какъ отецъ, и въ его характерѣ нѣтъ рѣшительно ни одной черты, которая дѣлала бы его похожимъ на самодура. Но въ немъ Островскій изображаетъ еще одну черту, которую слѣдуетъ отмѣтить; Русаковъ является въ комедіи представителемъ людей стараго уклада народной жизни, онъ врагъ всякаго рода новомодныхъ обычаевъ. «Что это, Иванушка (говоритъ онъ Бородкину) „какъ я погляжу, народъ-то все хуже и хуже дѣлается; и что это будетъ, ужъ и не знаю… Нѣтъ, мы, бывало, страхъ имѣли, старшихъ уважали. Опять эту моду выдумали! Прежде ее не было, такъ лучше было, право. Проще жили; ну, и народъ честнѣй былъ. А то — я, говоритъ хочу въ домѣ жить, по нынѣшнему, а гляль, тому не платитъ, другому не платитъ“. Въ лицѣ Вихорева, напротивъ, изображенъ совершенно противоположный элементъ русской жизни, явившейся въ ней подъ вліяніемъ западно-европейскихъ нравовъ. Рѣзкій контрастъ между Русаковымъ и Вихоревымъ прекрасно изображенъ въ слѣд. сценѣ, въ которой заключается и весь внутренній смыслъ комедіи.

'''Вихоревъ'''. Скажите, сдѣлайте одолженіе, Максимъ Ѳедотычъ, бывали вы въ столицахъ?

'''Русаковъ'''. Какъ, батюшка, не бывать: въ Москву по дѣламъ ѣзжалъ.

'''Вихоревъ'''. Не правда ли, тамъ жизнь совсѣмъ другая: больше образованности, больше развлеченія. Я думаю, посмотрѣвши на столичную жизнь, довольно скучно жить въ уѣздномъ городѣ.

'''Русаковъ'''. Не всѣмъ же жить въ столицахъ, надобно кому-нибудь жить и въ уѣздномъ городѣ.

'''Вихоревъ'''. Я съ вами согласенъ; но впрочемъ, Максимъ Ѳедоровичъ, вы, вѣдь, не такой купецъ, какъ прочіе уѣздные купцы: вы составляете нѣкоторымъ образомъ исключеніе. Но что-жъ я говорю! Вы сами это очень хорошо знаете. Я думаю, вы съ вашимъ капиталомъ были бы и въ Москвѣ одинъ изъ первыхъ.

'''Русаковъ'''. Какъ знать чужой капиталъ! Нѣтъ, мнѣ и здѣсь хорошо.

'''Вихоревъ'''. Я понимаю, что вамъ здѣсь хорошо: вы здѣсь родились, привыкли, вамъ весь городъ знакомъ, — конечно, привычка много значитъ; но у васъ есть дочь?

'''Русаковъ'''. Такъ что жъ, что дочь?

'''Вихоревъ'''. Вы, вѣроятно, захотите ей дать нѣкоторое образованіе, показать ей людей… наконецъ, найти хорошую партію. А гдѣ это здѣсь найдете.

'''Русаковъ'''. Да что жъ, развѣ здѣсь звѣри живутъ? чай, тоже люди.

'''Вихоревъ'''. Да развѣ здѣсь васъ могутъ оцѣнить, Максимъ Ѳедотычъ, развѣ могутъ! Что вы говорите!

'''Русаковъ'''. Да что насъ цѣнить то! Намъ этого не нужно. Ну ихъ совсѣмъ и съ оцѣнкой-то! Былъ бы я самъ себѣ хорошъ, а то про меня, что хошь говори.

'''Вихоревъ'''. Нѣтъ, скажите: развѣ есть здѣсь женихи для Авдотьи Максимовны? Развѣ есть? Гдѣ это? Покажите мнѣ ихъ! Кто посмѣетъ за нее посвататься изъ здѣшнихъ? Въ васъ мало самолюбія, — а это напрасно, Максимъ Ѳедотычъ: въ человѣкѣ съ такими достоинствами и съ такими средствами, оно весьма извинительно. Я вамъ говорю безо всякой лести, я горжусь вашимъ знакомствомъ… Я много ѣздилъ по Россіи, но такого семейства, какъ ваше, я не встрѣчалъ никогда до сихъ поръ.

'''Русаковъ'''. Благодаримъ покорно.

'''Вихоревъ'''. Нѣтъ, въ самомъ дѣлѣ. Много есть купцовъ, да все въ нихъ нѣтъ того, что я вижу въ васъ — этой патріархальности… Знаете ли что, Максимъ Ѳедотычъ? Ваша доброта, ваше прямодушіе, наконецъ вашъ умъ даютъ мнѣ смѣлость говорить съ вами откровенно… Я надѣюсь, что вы на меня не обидились!

'''Русаковъ'''. Что вамъ, батюшка, угодно?

'''Вихоревъ'''. Охъ, Максимъ Ѳедотычъ, страшно! Но, во всякомъ случаѣ, такъ-ли, не такъ-лк, я надѣюсь, что мы останемся друзьями. ''(Подаетъ ему руку, тотъ кланяется, Вихоревъ подвигается къ нему).'' Влюбленъ, Максимъ Ѳедотычъ, влюбленъ… въ Авдотью Максимовну влюбленъ. Я бы свозилъ ее въ Москву, показалъ бы ей общество, разныя удовольствія… у меня есть имѣніе не очень далеко отсюда. Я думаю, что, выйдя за меня, она нисколько себя не уронитъ. А главное, мнѣ хочется породниться съ вами, Максимъ Ѳедотычъ… Ну, и чинъ у меня…

'''Русаковъ'''. Полноте, ваше благородіе, мы люди простые, ѣдимъ пряники не писаные, гдѣ намъ! Вѣдь, насъ только за карманъ и уважаютъ.

'''Вихоревъ'''. Полноте, Максимъ Ѳедотычъ! Что за идея!

'''Русаковъ'''. Право, такъ. А то за что насъ любить-то?

'''Вихоревъ'''. За добрую душу.

'''Русаковъ'''. Такъ-ли полно?

'''Вихоревъ'''. Я не понимаю, Максимъ Ѳедотычъ: у насъ какой-то странный разговоръ происходитъ.

'''Русаковъ'''. Не дѣло вы говорите. Вы люди благородные, ищите себѣ барышень воспитанныхъ, а ужъ нашихъ то дуръ оставьте намъ: мы своимъ-то найдемъ жениховъ какихъ-нибудь дешевенькихъ.

'''Вихоревъ'''. Однако, неужели-же вы своей дочери не желаете добра, что не хотите отдать ее за человѣка благороднаго и притомъ такого, который ее любитъ?

'''Русаковъ'''. Оттого и не отдамъ, что желаю добра; а вы какъ думали? Я худа, что-ль, ей желаю? Ну, какая она барышня, посудите, отецъ: жила здѣсь въ четырехъ стѣнахъ, свѣту не видала. А купцу то она будетъ жена хорошая, будетъ хозяйничать, да дѣтей няньчить.

'''Вихоревъ'''. Но, Максимъ Ѳедотычъ, я ее люблю.

'''Русаковъ'''. Эхъ! (Махнувъ рукой отворачивается).

'''Вихоревъ'''. Я васъ увѣряю, что люблю Авдотью Максимовну до безумія.

'''Русаковъ'''. Не повѣрю я вамъ.

'''Вихоревъ'''. Какъ не повѣрите?

'''Русаковъ'''. Такъ, не повѣрю, да и все тутъ.

'''Вихоревъ'''. Да какъ же вы не повѣрите, когда я вамъ даю честное слово благороднаго человѣка?

'''Русаковъ'''. Не за что вамъ ее любитъ! Она дѣвушка простая, невоспитанная и совсѣмъ вамъ не пара. У васъ есть родные, знакомые, всѣ будутъ смѣяться надъ ней, какъ надъ дурой, да и вамъ-то она опротивѣетъ хуже горькой полыни… такъ отдамъ, я свою дочь на такую каторгу!.. Да накажи меня Богъ.

'''Вихоревъ'''. Я вамъ говорю, что со мной она будетъ счастлива, я за это ручаюсь.

'''Русаковъ'''. Нечего намъ объ этомъ разговаривать. — Это дѣло несбыточное. Поищите себѣ другую, я свою не отдамъ.

Въ Дунѣ и Бородкинѣ, также какъ и въ Русаковѣ, поэтъ изображаетъ простые русскіе характеры. Несправедливо смотрѣть на дочь Русакова, какъ на личность забитую и приниженную. Если Авдотья Максимовна отвѣчаетъ отказомъ на предложеніе Вихорева обвѣнчаться потихоньку; если потомъ, уже увезенная Вихоревымъ, она проситъ его отпустить къ тятенькѣ, то вѣдь во всемъ этомъ выражается не безволіе и забитость, а сознаніе того, что дочь не должна презирать чувствомъ безпредѣльно любившаго ее отца, что грѣшно дѣлать важный шагъ въ жизни безъ совѣта и указанія родителей. Простая русская душа Авдотьи Максимовны сказалась и въ томъ чувствѣ кроткаго христіанскаго прощенія, которое выражается въ ея словахъ, обращенныхъ къ обманувшему ее проходимцу Вихореву. „Я вамъ зла не желаю (говоритъ она). Найдете себѣ жену богатую, да такую, чтобъ любила васъ такъ, какъ я; живите съ ней въ радости, а я дѣвушка простая, доживу какъ-нибудь, скоротаю свой вѣкъ въ четырехъ стѣнахъ, сидя, проклинаючи свою жизнь. Прощайте!“ Незлобивость и благородство простой русской души мы видимъ и въ Бородкинѣ. Эти черты характера Бородкина особенно являются въ концѣ пьесы, когда онъ выражаетъ желаніе взять за себя дочь Русакова, не смотря на ея бѣгство съ Вихоревымъ. Добролюбовъ находитъ этотъ поступокъ Бородкина неестественнымъ на томъ основаніи, что будто бы онъ не въ духѣ людей, добрыхъ по старинному, которыхъ представителемъ служитъ Бородкинъ. Но это несправедливо. Самъ Бородкинъ не видитъ ничего особеннаго въ своемъ дѣяніи, „помилуйте“, говоритъ онъ просто, „есть же во мнѣ какое-нибудь чувство; я вѣдь не звѣрь, и во мнѣ есть искра Божія“. Само собою разумѣется, что подобная искра Божія, являющаяся у Бородкина подъ вліяніемъ горячей любви къ дѣвушкѣ, можетъ быть свойственна и простымъ людямъ и вовсе не составляетъ привилегіи образованнаго класса общества.

Въ комедіи ''„Бѣдность не порокъ''“ Островскій изображаетъ новый видъ самодурства съ примѣсью образованности или, лучше сказать, тѣхъ случайныхъ и ничтожныхъ ея формъ, которыя могутъ восприниматься только такимъ глупымъ человѣкомъ, какимъ является въ комедіи богатый купецъ Гордѣй Карпычъ Торцовъ. Какъ Гордѣй Карпычъ понимаетъ образованіе, видно изъ его собственныхъ словъ. „Что они“, говоритъ онъ про своихъ окружающихъ, „пьютъ-то по необразованію своему? Наливки тамъ, вишневки разныя, а не понимаютъ того, что на это есть шампанское! А за столомъ-то какое невѣжество: молодецъ въ поддевкѣ прислуживаетъ, либо дѣвка!“ Гордѣй Карпычъ усвоилъ себѣ только глубоко-матеріальную, чисто внѣшнюю сторону жизни образованнаго круга общества. Желая „подражать всякую моду“ онъ заводитъ въ гостиной новую „мебель“, держитъ „фицыанта“ въ нитяныхъ перчаткахъ, презрительно относится къ стариннымъ національнымъ обычаямъ, называетъ русскія пѣсни „дурацкими“ и т. п. Несмотря, однако, на подраженіе всякой модѣ, Гордѣй Карпычъ остается все-таки грубымъ человѣкомъ и самодуромъ въ высшей степени. Отъ дочери онъ только и требуетъ, чтобы она не смѣла выходитъ изъ его воли. На мольбы ея, не выдавать ее за Коршунова, онъ глупо отвѣчаетъ: „ты дура, сама не понимаешь своего счастія. Одно дѣло — ты будешь жить на виду, а не въ этакой глуши; а другое дѣло — я такъ приказываю“. Грубость нрава Гордѣя Карпыча и отсутствіе простого здраваго смысла видны также и въ его отношеніяхъ къ другимъ окружающимъ лицамъ: отъ жены своей онъ требуетъ, чтобы она на старости лѣтъ надѣла чепчикъ, задавала модные вечера съ музыкантами; приказчика Митю ругаетъ безъ церемоніи, глумится надъ его переписываніемъ стиховъ Кольцова, видитъ преступленіе его въ томъ, что онъ посылаетъ матери деньги, а себѣ не сошьетъ новаго сюртука. Вообще грубость и необузданность проявляются въ Торцовѣ на каждомъ шагу. Входя въ комнату приказчиковъ, которые поютъ пѣсню, онъ кричитъ: что распѣлись! Горланятъ точно мужичье?» Во время вечеринки, которую устроила Пелагея Егоровна, вдругъ вбѣгаетъ Арипа, заявляя; что самъ пріѣхалъ, и всѣ присутствующіе встаютъ въ испугѣ. Дѣйствительно, входитъ Гордѣй Карпычъ и разгоняетъ всѣхъ безъ церемоніи, и если удерживается отъ обычныхъ въ подобныхъ случаяхъ ругательствъ, то только, благодаря присутствію Африкана Савича, передъ которымъ онъ старается скрыть по возможности грубость своей натуры и обвиняетъ во всемъ жену. «Мнѣ только», говоритъ онъ, «конфузно» передъ тобой! Но ты не заключай изъ этого про наше необразованіе — вотъ все жена. Ни какъ не могу вбить ей въ голову&quot;. Но при всей грубости Гордѣй Карпычъ не злодѣй: въ его душѣ, несмотря на самодурство, еще сохранились искры добра. Правдивое и смѣлое слово брата, проникнутое глубокимъ чувствомъ, разсѣиваетъ гнѣздившійся въ головѣ самодура туманъ: онъ начинаетъ сознавать всю нелѣпость своего намѣренія — выдать дочь за старика Коршунова, — называя это намѣреніе гнилою фантазіею, дѣлается великодушнымъ и въ концѣ концовъ не только благословляетъ дочь и Митю, но и велитъ имъ сказать спасибо дядѣ Любину Торцову.

Гнетъ самодурства, царившаго въ домѣ Гордѣя Карпыча, долженъ былъ, безъ сомнѣнія, отразиться на тѣхъ людяхъ, которые такъ или иначе находились въ зависимости отъ этого грубаго владыки дома. Правда, въ ихъ характерахъ мы видимъ много симпатичныхъ чертъ: Пелагея Егоровна, жена Торцова, отличается здравымъ умомъ, она сердечно любитъ свою дочь; Любовь Гордѣевна — образецъ кротости и искренности; приказчикъ Митя — человѣкъ съ нѣжнымъ сердцемъ, стремящійся къ образованію. Но всѣ эти люди отличаются однимъ нравственнымъ недостаткомъ, который воспитала въ нихъ среда: всѣ они лишены энергіи и силы воли. Пелагея Егоровна, въ случаѣ бѣды, способна только плакать и рѣшительно безсильна предъ самодурствомъ мужа. Когда Гордѣй Карпычъ приказываетъ дочери ласкать Коршунова, объявляя, что онъ ея женихъ, то Пелагея Егоровна сначала приходитъ въ ужасъ, но тотчасъ же умолкаетъ, услышавъ грозную рѣчь своего повелителя. Отпоръ со стороны Любови Гордѣевны выражается лишь въ тихой мольбѣ. &quot;Тятенька! (говоритъ она). Я изъ твоей воли ни на шагъ не выйду. Пожалѣй ты меня, бѣдную, не губи мою молодость!.. Что хочешь меня заставь, только не принуждай ты меня противъ сердца замужъ идти за немилаго. Таковъ-же и приказчикъ Митя: онъ искренно, нѣжно любитъ Любовь Гордѣевну, но не въ силахъ защитить ее и только рѣшается уѣхать къ матери, когда узнаетъ, что Любовь Гордѣевна просватана. Правда, онъ выражаетъ желаніе увезти Любовь Гордѣевну къ своей матери и тамъ повѣнчаться: «пусть выйдетъ потихоньку (говоритъ онъ Пелагеѣ Егоровнѣ): посажу ее въ саночки-самокаточки, — да и былъ таковъ! Не видать тогда ее старому, какъ ушей своихъ, а моей головѣ за одно ужъ погибать! Увезу ее къ матушкѣ — да и повѣнчаемся. Эхъ! дайте душѣ просторъ — разгуляться хочетъ! По-крайности, коли и придется въ отвѣтъ идти, такъ ужъ то и буду знать что потѣшился». Но рѣшеніе это лишено серьезно обдуманнаго плана, это — порывъ, вспышка мечтательной натуры; на самомъ же дѣлѣ, у Мити нѣтъ силъ поддержать свое требованіе, и услышавъ несогласіе на него со стороны матери и дочери, онъ самъ отказывается отъ своего намѣренія, говоря: «ну, знать, не судьба».

Основная идея комедіи «''Бѣдность не порокъ''» выражена авторомъ въ превосходно обрисованномъ типѣ бѣдняка Любима Торцова, брата Гордѣя Карпыча. Воспитанный въ одинаковыхъ съ братомъ условіяхъ, промотавшійся и спившійся подъ вліяніемъ безшабашнаго разгула, Любимъ, однако, сохранилъ въ душѣ своей много человѣческихъ чувствъ, которыя не допустили его дойти до преступленія, или сдѣлаться такимъ, какимъ является въ комедіи Африканъ Савичъ Коршуновъ. Среди безпутной жизни, среди дурныхъ привычекъ, Любимъ Торцовъ съумѣлъ сохранить въ душѣ достаточно энергіи и нравственности, чтобы выступить на защиту своей племянницы изъ желанія устроить ея счастье и жить самому не такъ, какъ хочется, а какъ Богъ велитъ. Въ этой защитѣ сказались и умъ и сердце Любима. Сначала онъ съ благородною прямотою обличаетъ Коршунова въ его продѣлкахъ, разсчитывая, что послѣдній, обнаруживъ недовольство, возбудитъ гнѣвъ самодура брата, я такимъ образомъ произойдетъ разрывъ. Такъ оно и происходитъ: разгнѣванный Коршуновъ отказывается отъ невѣсты и оставляетъ домъ Гордѣя Карпыча. Прогнавъ Коршунова, Любимъ проситъ брата устроить счастье дочери и Мити, но тутъ прибѣгаетъ уже не къ обличенію, а къ голосу человѣческой совѣсти, къ голосу правды, убѣжденный, что въ душѣ брата не исчезла безслѣдно искра Божія, присущая даже преступному человѣку. «Человѣкъ ты или звѣрь? говоритъ онъ брату, падая на колѣни. „Пожалѣй ты и Любима Торцова! Братъ, отдай Любушку за Митю — онъ мнѣ уголъ дастъ (Гордѣй Карпычъ, какъ извѣстно, отказался дать пріютъ брату). Назябся ужъ я, наголодался. Лѣта мои прошли, тяжело ужъ мнѣ паясничать на морозѣ-то изъ-за куска хлѣба; хоть подъ старость-то честно пожить. Вѣдь я народъ обманывалъ; просилъ милостыню, а самъ пропивалъ. Мнѣ работишку дадутъ; у меня будетъ свой горшокъ щей. Тогда-то я Бога возблагодарю. Братъ! и моя слеза до неба дойдетъ. Что онъ бѣденъ-то! Эхъ, кабы я бѣденъ былъ, я бы человѣкъ былъ. Бѣдность не порокъ“. Мы уже сказали, какъ подѣйствовали эти слова на тщеславнаго Гордѣя Еарпыча. Любимъ Торцовъ, справедливо говоритъ Апполонъ Григорьевъ, возбуждаетъ глубокое сочувствіе не протестомъ своимъ противъ самодурства, а могучестью натуры, соединенной съ высокимъ сознаніемъ долга, съ чувствомъ человѣческаго достоинства, уцѣлѣвшими и въ грязи, глубиною своего раскаянія, искреннею жаждою жить честно, по Божески, по людски».

Изъ комедіи « ''Бѣдность не порокъ''» видно, что Островскаго поразило (слова Эдельсона) то зло, которое нерѣдко встрѣчается въ купеческомъ быту. Это фальшивая цивилизація, подражаніе внѣшнимъ формамъ и привычкамъ образованнаго класса, въ свою очередь заимствованнымъ, разорившее и погубившее уже не мало людей. Зло это происходитъ преимущественно отъ свойственной и болѣе или менѣе всѣмъ людямъ наклонности казаться выше своего состоянія и общественнаго положенія и производить хоть чѣмъ-нибудь впечатлѣніе на себя подобныхъ; распространяется отъ заподозрѣнной довѣренности въ правотѣ и достоинствѣ старыхъ обычаевъ, отъ заманчиваго лоска и блеска жизни и привычекъ образованнаго класса. Изображеніе такого рода зла въ купеческомъ быту составляетъ предметъ комедіи Островскаго. Въ противуположной сторонѣ видится ему въ томъ же быту благодушная, простая, крѣпко связанная съ родными преданіями и обычаями жизнь и все сочувствіе его, при столкновеніи такихъ двухъ враждебныхъ началъ, естественно, склоняется на сторону послѣдняго&quot;.

Разбирая предыдущія сочиненія Островскаго, мы видѣли, что главными мотивами ихъ является не только самодурство, но и вообще живое воспроизведеніе тѣхъ бытовыхъ началъ, которыя сохранились въ русской жизни, какъ наслѣдіе старины. Эти же мотивы составляютъ основу и драмы ''«Гроза»'', но они представлены здѣсь гораздо полнѣе и рельефнѣе, въ особенности самодурство, которое является въ драмѣ въ болѣе отвратительномъ и ужасающемъ видѣ. Дѣйствіе драмы происходитъ въ уѣздномъ городѣ Калиновѣ, въ прекрасной мѣстности на берегу Волги. Изъ словъ Кулигина, одного изъ дѣйствующихъ лицъ ''Грозы'', мы узнаемъ, каковы нравы, господствовавшіе среди купечества этого города. «Жестокіе нравы, сударь (говоритъ онъ Борису) въ нашемъ городѣ, жестокіе! У кого деньги, сударь, тотъ старается бѣднаго закабалить, чтобы на его труды даровые еще больше денегъ наживать… Торговлю другъ у друга подрываютъ, и не столько изъ корысти, сколько изъ зависти». Та же дикость нравовъ господствуетъ и въ семейной жизни этого городка. Живутъ здѣсь всѣ въ заперти; но запираются, но словамъ Кулигина, не отъ воровъ, а для того чтобы люди не видали, какъ они своихъ домашнихъ ѣдятъ поѣдомъ, да семью тиранятъ&quot;. Невѣжество, царящее среди обывателей Калинова, по своей дикости, пожалуй, превосходитъ то, которое существовало въ семьѣ Простаковыхъ, изображенныхъ въ комедіи &quot;Недоросль Когда Кулигинъ предлагаетъ устроить громоотводъ, купецъ Дикой, твердо убѣжденный, что гроза посылается въ наказаніе, начинаетъ кричать на самоучку-механика, называетъ его разбойникомъ; когда же онъ въ свое оправданіе приводитъ стихи Державина, то расходившійся самодуръ грозитъ отправить его за эти слова къ городничему. Свѣдѣнія и понятія обыватели городка получаютъ отъ странницъ, въ родѣ изображенной въ драмѣ Ѳеклуши, которая сообщаетъ имъ, что есть страны, гдѣ нѣтъ православныхъ царей, а правятъ землей два салтана, — одинъ салтанъ Махнутъ-турецкій, а другой салтанъ — Махнутъ-персидскій, что есть еще земля, гдѣ всѣ люди съ песьими головами. Само собою разумѣется, что невѣжественность подобныхъ просвѣтителей должна была отразиться и на дикости понятій обывателя: онъ, напримѣръ, серьезно думаетъ, что Литва съ неба къ намъ упала, и что гдѣ былъ какой бой съ нею, тамъ для памяти курганы насыпаны.

Главными представителями дикости, невѣжества и жестокости въ обращеніи съ людьми, являются въ драмѣ двѣ превосходно обрисованныя личности: купецъ Дикой и Кабаниха. Въ личности Дикого Островскій далъ намъ полное олицетвореніе самодурства съ его, можно сказать, чудовищною грубостью и дикостью. Эгоистъ въ самомъ дурномъ значенія этого слова, Дикой не только не обращаетъ вниманія на положеніе зависимыхъ отъ него людей, но и не прочь обсчитывать ихъ, ради своей наживы. Когда городничій заикнулся было на счетъ жалобъ мужиковъ, то Дикой наивно отвѣтилъ: «Стоитъ ли ваше высокоблагородіе, намъ съ вами о такихъ пустякахъ разговаривать! Много у меня въ годъ-то мужиковъ перебываетъ; вы то поймите, не доплачу я имъ по какой-нибудь копѣйкѣ на человѣка, у меня изъ этого тысячи составляются, такъ оно мнѣ и хорошо». Самодурство Дикого особенно рѣзко выражается въ томъ, что его отношенія къ людямъ и сужденія о нихъ не имѣютъ никакого основанія, кромѣ личнаго произвола и необузданности. Онъ, напримѣръ, называетъ бѣднаго мѣщапина Кулигина воромъ и сердится на его обиду. «Хочу», говоритъ онъ, «такъ думать о тебѣ, такъ и думаю. Для другихъ ты честный человѣкъ, а я думаю, что ты разбойникъ, вотъ и все… Говорю, что разбойникъ, и конецъ! Что-жъ ты судиться что-ли со мной будешь? Такъ ты знай, что ты червякъ. Хочу — помилую, хочу — раздавлю». Жадный до денегъ, Дикой любитъ получать, а не отдавать ихъ другимъ, хотя бы и за дѣло. «Что-жъ ты мнѣ прикажешь (сознается онъ Кабанихѣ) съ собою дѣлать?.. Вѣдь ужъ знаю я, что надо отдать, а все добромъ не могу. Другъ ты мнѣ, и я тебѣ долженъ отдать, а приди ты у меня просить — обругаю. Я отдамъ, отдамъ, а обругаю. Потому только и заикнись мнѣ о деньгахъ, у меня всю нутренную разжигать станетъ; всю нутренную вотъ разжигаетъ, да и только; ну и въ тѣ поры ни за что обругаю человѣка». Такимъ образомъ, Дикой, если ему приходится отдавать деньги, приходитъ въ раздраженіе, ругается, ибо онъ «принимаетъ это какъ несчастіе, наказаніе, въ родѣ пожара, наводненія, а не какъ должную, законную расплату за то, что для него дѣлаютъ другіе». Правда, Дикому пришлось, какъ онъ самъ объ этомъ разсказываетъ, поклониться въ ноги мужику, котораго онъ изругалъ, собираясь къ исповѣди; но это уваженіе къ закону чисто внѣшнее: пройдетъ время говѣнья, и всякому мужику опять будетъ плохо отъ самодура.

Требованія и дѣйствія Дикого основаны, такимъ образомъ, на одномъ лишь личномъ произволѣ. Нѣчто иное мы видимъ въ характерѣ Кабанихи: преобладающимъ свойствомъ ея натуры является деспотизмъ, нѣсколько отличающійся отъ простого самодурства. Дѣйствительно, требованія Кабанихи вызываются не личнымъ ея произволомъ, а имѣютъ основаніемъ вѣру въ непогрѣшимость и святость тѣхъ принциповъ и понятій, которые господствовали въ старину, будучи соединены тогда въ отдѣльный нравственно-житейскій кодексъ, подъ именемъ «Домостроя», и которымъ, по ея искреннему убѣжденію, должны слѣдовать люди въ своихъ дѣяніяхъ. Слѣпо вѣруя въ домостроевскія понятія о почитаніи родителей дѣтьми, объ отношеніи жены къ мужу, Кабаниха требуетъ, чтобы дѣти не имѣли своей воли, чтобы жена боялась мужа, была его рабою. Ее возмущаетъ, что молодое поколѣніе нарушаетъ и забываетъ обычаи старины: провожая сына Тихона въ дорогу, она осуждаетъ его зато, что онъ ей въ ноги не кланяется, что не умѣетъ приказывать женѣ, какъ она должна жить безъ него, укоряетъ невѣстку Катерину въ томъ, что та, проводивши мужа, не воетъ и не лежитъ на крыльцѣ, чтобы показать свою любовь. Проводы сына вызываютъ въ душѣ Кабанихи грустныя размышленія. «Молодость-то что значитъ (говоритъ она)! Смѣшно смотрѣть то даже на нихъ! Кабы не свои, насмѣялась бы досыта: ничего-то не знаютъ, никакого порядка. Проститься-то путемъ не умѣютъ. Хорошо еще, у кого въ домѣ старшіе есть, ими домъ-то и держится, пока живы. А, вѣдь, тоже, глупые, на свою волю хотятъ, а выйдутъ на волю то, такъ и путаются на покоръ да смѣхъ добрымъ людямъ. Конечно, кто и пожалѣетъ, а больше все смѣются. Да не смѣяться-то нельзя; гостей позовутъ, посадить не умѣютъ, да еще, гляди, позабудутъ кого изъ родныхъ. Смѣхъ да и только. Такъ-то вотъ старица-то и выводится. Въ другой домъ и взойти-то не хочется. А и взойдешь-то, такъ плюнешь, да вонъ скорѣе. Что будетъ, какъ старики перемрутъ, какъ будетъ свѣтъ стоять, ужъ и не знаю. Ну, да ужъ хоть то хорошо, что не увижу ничего». Но вѣра Кабанихи въ принципы старины соединены въ ней съ изумительною суровостью и безпощадностью: она точитъ сына, какъ ржа желѣзо зато, что онъ любитъ жену больше чѣмъ мать, что онъ будто бы хочетъ жить по своей волѣ. Вотъ напримѣръ, сцена изъ перваго дѣйствія, прекрасно обрисовывающая эти качества Кабанихи.

'''Кабанова'''. Если родительница, что когда обидное, по вашей гордости, скажетъ, такъ, я думаю, можно бы перенести! А, какъ ты думаешь?

'''Кабановъ'''. Да когда же я, маменька, не переносилъ отъ васъ!

'''Кабанова'''. Мать стара, глупа; ну, а вы молодые люди, умные, не должны съ насъ, дураковъ, и взыскивать.

'''Кабановъ''' (вздыхая). Ахъ, ты, Господи! Да смѣемъ ли мы, маменька, подумать!

'''Кабанова'''. Вѣдь отъ любви родители и строги то къ вамъ бываютъ, отъ любви васъ и бранятъ-то, все думаютъ добру научить. Ну, а это нынче не нравится. И пойдутъ дѣтки-то по людямъ славитъ, что мать ворчунья, что мать проходу не даетъ, со свѣту сживаетъ. А, сохрани Господи, какимъ нибудь словомъ снохѣ не угодить, ну и пошелъ разговоръ, что свекровь заѣла совсѣмъ.

'''Кабановъ'''. Нешто маменька кто говоритъ про васъ.

'''Кабанова'''. Не слыхала, мой другъ, не слыхала, лгать не хочу. Ужъ кабы я слышала, я-бы съ тобой, мой милый, тогда не такъ заговорила.

&lt;center&gt;. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .&lt;/center&gt;

'''Кабанова'''. Знаю я, знаю, что вамъ не понутру мои слова, да что-жъ дѣлать-то, я вамъ не чужая, у меня объ васъ сердце болитъ. Я давно вижу, что вамъ воли хочется. Ну, что-жъ, дождетесь, поживете и на волѣ, когда меня не будетъ. Вотъ ужъ тогда дѣлайте, что хотите, не будетъ надъ вами старшихъ. А можетъ и меня вспомяните.

'''Кабановъ'''. Да мы объ васъ, маменька, денно и нощно Бога молимъ, чтобы вамъ, маменька, Богъ далъ здоровья и всякаго благополучія и въ дѣлахъ успѣху.

'''Кабанова'''. Ну, полно, перестань, пожалуйста. Можетъ быть ты и любилъ мать, пока былъ холостой. До меня ли тебѣ: у тебя жена молодая.

Суровость права Кабанихи еще сильнѣе выражается въ ея отношеніяхъ къ невѣсткѣ: она рѣзко и ядовито обрываетъ ее на каждомъ словѣ, съ злобной ироніей осуждаетъ ее за ласковое обращеніе съ мужемъ, котораго, по ея мнѣнію, она должна не любить, а бояться. Безсердечіе Кабанихи доходитъ до ужасающей степени, когда Катерина сознается въ своемъ проступкѣ: она злобно радуется этому событію, говоритъ сыну, что нечего жалѣть такую жену, что ее надо живую въ землю закопать. Тихону, рыдающему надъ трупомъ Катерины, она грозно и съ полнымъ безсердечіемъ говоритъ: «Полно! объ ней и плакать то грѣхъ!»

Деспотизмъ Кабанихи печально отразился на характерѣ ея сына Тихона. По натурѣ своей Тихонъ человѣкъ добрый; онъ по своему любитъ жену, сострадаетъ ея мученьямъ, старается остановить Катерину, когда она начинаетъ каяться въ присутствіи свекрови; но, подавленный гнетомъ, онъ лишенъ всякаго подобія собственной воли и мысли, а потому рѣшительно не въ силахъ защитить жену отъ оскорбленій и даже самъ оскорбляетъ ее по приказанію матери. Только тогда, когда уже Катерина покончила расчеты съ жизнью, Тихонъ выразилъ свой поздній протестъ словами: «Маменька, вы ее погубили? вы, вы, вы!» Не похожи на Тихона его сестра Варвара и ея возлюбленный Кудряшъ. Оба они натуры бойкія, смѣлыя и веселыя. Варвара весьма просто смотритъ на жизнь: убѣжденная, что добромъ ничего не добьешься среди черствыхъ и суровыхъ людей, она прибѣгаетъ къ обману, на которомъ, по ея словамъ, весь домъ держится; она защищаетъ Катерину, устраиваетъ для нея свиданіе съ Борисомъ, не подозрѣвая вовсе, какія страданія ожидаютъ отъ этого бѣдную женщину. Такою же простотою отличается и Кудряшъ, выражающій свои чувства вполнѣ откровенно: заподозривъ Бориса въ ухаживаніи за Варварой, онъ, полный негодованія, угрожаетъ перервать ему за это горло; но съ жалостью и человѣколюбіемъ относится къ тому же Борису, когда узнаетъ, что тотъ полюбилъ замужнюю.

Главнымъ дѣйствующимъ лицомъ драмы является молодая женщина Катерина, образъ которой принадлежитѣ къ лучшимъ созданіямъ творчества нашего драматурга. Изъ простодушнаго разсказа самой Катерины мы узнаемъ, что дѣтство свое она провела на полной свободѣ, будучи любимымъ ребенкомъ въ семьѣ и не чувствуя надъ собою никакого гнета. Вся обстановка родительскаго дома, гдѣ строго соблюдались церковные обряды, развила въ Катеринѣ религіозность: она любила молиться и чувствовала себя въ храмѣ, какъ въ раю; но вмѣстѣ съ религіозностью въ ней развита была и мечтательность. «Отчего люди (говоритъ она Варварѣ) не летаютъ такъ, какъ птицы? Знаешь, мнѣ иногда кажется, что я птица. Когда стоишь на горѣ, такъ тебя и тянетъ летѣть. Вотъ какъ разбѣжалась, подняла руки и полетѣла. Попробовать нешто теперь?» Горячность и энергія, которыми отличалась Катерина въ дѣтствѣ, сохранились въ ней и тогда, когда она, выйдя замужъ за Тихона, попала въ новую, суровую семью. Правда, въ силу своей любящей, чуждой разрушительныхъ стремленій натуры, Катерина готова жить мирно, съ терпѣніемъ переносить обиды отъ жестокой свекрови, но до тѣхъ поръ, пока не заговоритъ въ ней какой-нибудь интересъ, особенно близкій ея сердцу и законный въ ея глазахъ, пока не оскорблено въ ней будетъ такое требованіе ея натуры, безъ удовлетворенія котораго она не можетъ оставаться спокойною. Тогда она уже ни на что не посмотритъ. Вотъ ея разговоръ съ Варварой.

'''Варвара'''. Ты какая-то мудреная, Богъ съ тобой! А по моему дѣлай, что хочешь, только бы шито да крыто было.

'''Катерина'''. Не хочу я такъ, да и что хорошаго! Ужь я лучше буду терпѣть, пока терпится.

'''Варвара'''. А не стерпится, что-жъ ты сдѣлаешь?

'''Материна'''. Что я сдѣлаю?

'''Варвара'''. Да, что сдѣлаешь?

'''Материна'''. Что мнѣ только захочется, то и сдѣлаю.

'''Варвара'''. Сдѣлай попробуй, такъ тебя здѣсь заѣдятъ.

'''Материна'''. А что мнѣ! Я уйду, да и была такова.

'''Варвара'''. Куда ты уйдешь? Ты мужняя жена.

'''Материна'''. Эхъ, Варя, не знаешь ты моего характеру. Конечно, не дай Богъ этому случиться, а ужъ коли очень мнѣ здѣсь опостылитъ, такъ не удержать меня никакой силой. Въ окно выброшусь, въ Волгу кинусь. Не хочу здѣсь жить, такъ не стану, хоть ты меня рѣжь.

Катерина вышла замужъ, будучи еще почти ребенкомъ; она не любила Тихона, да, можетъ быть, и не понимала вовсе этого чувства. Очутившись въ новой обстановкѣ, Катерина не могла найти въ ней ничего утѣшительнаго для себя, сердце же ея искало искренней и глубокой любви, къ которой рѣшительно былъ неспособенъ ея забитый матерью мужъ. Она влюбляется въ другого молодого человѣка, въ Бориса Григорьевича, но, будучи вѣрна нравственнымъ законамъ окружающаго ее быта, признаетъ это чувство грѣхомъ. Съ этого момента въ ея душѣ поднимается глубокая внутренняя борьба. У нея является желаніе избавиться отъ грѣха и быть вѣрной женой: она ищетъ опоры въ мужѣ, проситъ его взять ее съ собой въ Москву, наконецъ, когда тотъ отказывается, умоляетъ его взять съ нея какую-нибудь страшную клятву, чтобы успокоить ея душу. Тихонъ однако остается хладнокровнымъ и безучастнымъ къ мольбамъ жены, занятый исключительно одною мыслью — поскорѣе уѣхать и пожить на свободѣ. Свекровь ѣстъ поѣдомъ Катерину, и въ ней Катерина, конечно, тоже не могла найти никакой нравственной опоры. По отъѣздѣ Тихона, оставшись одна, Катерина задумчиво говоритъ: «Ну теперь тишина у насъ въ домѣ воцарилась! Ахъ, какая скука! Хоть бы дѣти чьи-нибудь! Эко горе! Дѣтокъ то у меня нѣтъ, все бы я сидѣла съ ними да забавляла ихъ. Люблю очень съ дѣтьми разговаривать — ангелы вѣдь это». У нея является мысль взять чужихъ дѣтей; но мысль эта, конечно, не могла осуществиться, такъ какъ Кабаниха рѣшительно не позволила бы брать къ себѣ въ домъ пріемышей. Предоставленная самой себѣ, не находя ни въ комъ сочувствія, Катерина предается своему чувству къ Борису и, подъ вліяніемъ уговоровъ Варвары, назначаетъ ему свиданіе. Но и во время свиданія она все таки испытываетъ тяжелую внутреннюю борьбу, предавшись чувству любви, она въ то же время сознаетъ его грѣховность, называетъ Бориса своимъ врагомъ и даже высказываетъ желаніе умереть. Въ противоположность Варварѣ, которая говоритъ, что можно дѣлать все, что хочешь лишь было бы это шито-крыто, Катерина, какъ натура въ высшей степени правдивая, не въ состояніи прибѣгнуть къ обману, всегда господствующему тамъ, гдѣ жизнь основана на страхѣ, на угнетеніи слабыхъ сильными. И вотъ, когда Тихонъ возвратился, Катерина дѣлается сама не своя: она вся дрожитъ, мечется по дому, точно чего ищетъ, не смѣетъ глазъ поднять на мужа и наконецъ, испуганная словами сумасшедшей барыни, раскатами грома и картиной геенны огненной и убѣжденная, что все это угрозы наказанія за нарушеніе ею супружеской вѣрности, при свекрови и при всемъ народѣ бросается къ мужу и сознается въ своемъ проступкѣ. Понятно, что если бы Кабаниха и другіе простили Катерину, то она съумѣла бы подавить въ себѣ личные порывы и навсегда привязалась бы къ мужу; но вмѣсто прощенія ее встрѣтили побои со стороны мужа и злобные укоры свекрови. Не въ силахъ будучи выносить ежеминутныхъ упрековъ, Катерина въ какомъ-то забытьи уходитъ изъ дома и, встрѣтившись снова съ Борисомъ, который долженъ уѣзжать въ Сибирь, умоляетъ его взять ее съ собой; но и Борисъ, какъ прежде Тихонъ, отказываетъ ей. Лишившись послѣдней опоры, всѣми оставленная, Катерина, наконецъ, рѣшается покинуть навсегда тотъ міръ, гдѣ она не нашла себѣ не только сочувствія, но и обыкновенной терпимости: она бросается въ Волгу. Внутреннее состояніе Катерины передъ этимъ рѣшительнымъ шагомъ прекрасно изображено поэтомъ въ слѣд. послѣднемъ ея монологѣ: «Куда теперь? Домой идти? Нѣтъ, мнѣ что домой, что въ могилу — все равно. Да, что домой, что въ могилу! что въ могилу! Въ могилѣ лучше… Подъ деревцомъ могилушка… какъ хорошо! Солнышко ее грѣетъ, дождичкомъ ее мочетъ… весной на ней травка выростетъ, мягкая такая… птицы прилетятъ на дерево, будутъ пѣть, дѣтей выведутъ, цвѣточки расцвѣтутъ: желтенькіе, красненькіе, голубенькіе… всякіе (задумывается), всякіе… Такъ тихо! такъ хорошо! Мнѣ какъ будто легче! А объ жизни и думать не хочется. Опять жить? Нѣтъ, нѣтъ, не надо… не хорошо! И люди мнѣ противны, и домъ мнѣ противенъ, и стѣны противны. Не пойду туда! Нѣтъ, нѣтъ непойду! Придешь къ нимъ, они ходятъ, говорятъ, а на что мнѣ это? Ахъ, темно стало! И опять поютъ гдѣ-то! Что поютъ? Не разберешь… Умереть бы теперь… Что поютъ? Все равно, что смерть придетъ, что сама… а жить нельзя! Грѣхъ! Молиться не будутъ? Кто любитъ, тотъ будетъ молиться… Руки крестѣна крестъ складываютъ… въ гробу! Да, такъ… я вспомнила. А поймаютъ меня, да воротятъ домой насильно… Ахъ, скорѣй, скорѣй. (Подходитъ къ берегу. Громко). Другъ мой. Радость моя! Прощай!» (Уходитъ).

Таковъ характеръ главнаго дѣйствующаго лица пьесы. Добролюбовъ въ своей статьѣ, по поводу ''Грозы'', говоритъ, что самоубійствомъ Катерина выразила протестъ противъ «темнаго царства» старыхъ началъ. Но это несправедливо. Катерина сама болѣе, чѣмъ кто нибудь (слова Е. Макарова), переполнена вѣрованіями этого стараго міра и гораздо справедливѣе можетъ быть разсматриваема, какъ яркое олицетвореніе его бытовыхъ и религіозныхъ началъ. Самая основная и глубокая сторона ея внутреннихъ мученій — это грѣховность ея любви, строгая религіозность ея натуры. Послѣднимъ опредѣляющимъ мотивомъ ея смерти точно также служитъ ея внезапно убитая любовь, а не тягость самодурства. Любовь приводитъ къ роковому концу далеко не въ одной области самодурства и въ ней далеко не чаще, чѣмъ въ другихъ. Общій законъ человѣческой природы таковъ, что сердце не можетъ ручаться за себя ни при какихъ обстоятельствахъ. Какъ бы ни были разумны люди и свободны ихъ убѣжденія, какъ бы далеко ни отогнали мы отъ себя старое зло насилія и неволи, пока будетъ живо въ человѣкѣ его сердце, будутъ продолжаться своею чередою нѣжныя идилліи и потрясающія драмы любви. Островскій, какъ художникъ, въ изображеніи Катерины оставался вѣренъ началамъ русской народности и человѣческой психологіи и былъ совершенно чуждъ тому сатирическому замыслу, который приписалъ ему талантливый критикъ, вопреки ясному содержанію драмы «. Если искать въ драмѣ протеста противъ злыхъ элементовъ „темнаго царства“, то его скорѣе мы найдемъ въ личности Кулигина, который хотя и является однимъ воиномъ въ полѣ, тѣмъ не менѣе представляетъ собою силу, ибо этотъ человѣкъ руководится не одною лишь натурою, а всецѣло отдается идеѣ, поглащающей въ немъ все личное.

Драма ''„Гроза“'', по словамъ И. А. Гончарова, безспорно занимаетъ и, вѣроятно, долго будетъ занимать первое мѣсто по высокимъ классическимъ красотамъ… Прежде всего она поражаетъ смѣлостью созданія плана: увлеченіе нервной страстной женщины и борьба съ долгомъ, паденіе, раскаяніе, и тяжкое искупленіе вины, — все это исполнено живѣйшаго драматическаго интереса и ведено съ необычайнымъ искусствомъ и знаніемъ сердца. Рядомъ съ этимъ авторъ создалъ другое типическое лицо, дѣвушку, падающую сознательно и безъ борьбы, на которую тупая строгость и абсолютный деспотизмъ того семейнаго и общественнаго быта, среди котораго она родилась и выросла, подѣйствовали, какъ и ожидать слѣдуетъ, превратно, т. е. повели ее веселымъ путемъ порока, съ единственнымъ, извлеченнымъ изъ даннаго воспитанія правиломъ: лишь бы все было шито да крыто. Мастерское сопоставленіе этихъ двухъ главныхъ лицъ въ драмѣ, развитіе ихъ натуръ, законченность характеровъ, — одни давали бы произведенію Островскаго первое мѣсто въ драматической литературѣ.

Но сила таланта повела автора дальше. Въ той же драматической рамѣ улеглась широкая картина національнаго быта и нравовъ, съ безпримѣрною художественною полнотою и вѣрностью. Всякое лицо въ драмѣ есть типическій характеръ, выхваченный прямо изъ среды народной жизни, облитый яркимъ колоритомъ поэзіи и художественной отдѣлки, начиная съ богатой вдовы Кабановой, въ которой воплощенъ слѣпой, завѣщанный преданіями деспотизмъ, уродливое пониманіе долга и отсутствіе всякой человѣчности, — до ханжи Ѳеклуши. Авторъ далъ цѣлый, разнообразный міръ живыхъ, существующихъ на каждомъ шагу личностей.

Языкъ дѣйствующихъ лицъ, какъ въ этой драмѣ, такъ и во всѣхъ произведеніяхъ Островскаго, давно всѣми оцѣненъ по достоинству, какъ языкъ художественно-вѣрный, взятый изъ дѣйствительности, какъ и самыя лица, имъ говорящія».

Творчество Островскаго, уже и въ первый періодъ его литературной дѣятельности, не ограничивалось исключительно воспроизведеніемъ типовъ въ одной лишь купеческой средѣ: онъ касался также и другихъ сферъ современной ему русской жизни, какъ, напримѣръ, міра чиновниковъ, изображая его съ свойственною ему полнотою и объективностью. Чиновничій міръ, съ его устарѣлыми и дикими понятіями на жизнь и службу, особенно типично и правдиво обрисовывается Островскимъ въ его комедіи ''«Доходное мѣсто''» (1856 г.). Авторъ мастерски сопоставляетъ здѣсь двоякаго рода людей, два, такъ сказать, враждебныхъ лагеря: съ одной стороны — чиновниковъ казнокрадовъ и взяточниковъ, людей плоти и матеріальной силы, чуждыхъ всего, что такъ или иначе связано съ общественной пользой; съ другой — образованныхъ людей, людей духа, полныхъ возвышенныхъ стремленій, но не обладающихъ, къ сожалѣнію, ни силою воли, ни достаточною житейскою опытностью. Представителями первыхъ являются въ комедіи Вышневскій и Юсовъ, представителемъ вторыхъ — Жадовъ, главный герой пьесы. &quot;Чѣмъ является (слова Е. Утина) Вышневскій въ своей внутренней семейной жизни! Если бы ему дали волю, если бы ему попалась женщина, которая не имѣла бы рѣшительнаго характера и подчинялась ему, онъ сдѣлалъ бы изъ нея то же, что дѣлаютъ изъ своихъ женъ Большовы, Творцовы, Титы Титовичи; но ему попалась жена, которая противится ему, и онъ рѣшается на другое средство, еще, можетъ быть, болѣе отвратительное, чѣмъ страхъ: подкупъ. Ему не приходитъ въ голову, что женщина, для того чтобы любить человѣка, нуждается въ чемъ-нибудь иномъ, чѣмъ приказаніе или извѣстная сумма денегъ. Онъ считаетъ себя совершенно правымъ, говоря: «не для васъ ли я купилъ и отдѣлалъ великолѣпно этотъ домъ? не для васъ ли выстроилъ въ прошломъ году дачу? Чего у васъ мало? Я думаю, что ни у одной купчихи нѣтъ столько брильянтовъ, сколько у васъ»… И послѣ этого женщина имѣетъ дерзость не любить его. Какъ по этому одному уже видно, что въ его головѣ никогда не умѣстятся никакія человѣческія понятія о болѣе справедливыхъ отношеніяхъ между людьми!… Набросивъ одну или двѣ домашнія сцены, заставивъ высказать Вишневскаго его воззрѣнія на семейную жизнь, Островскій рисуетъ маститаго сановника, какъ общественнаго человѣка, точно также одной или двумя сценами, но которыхъ слишкомъ достаточно, чтобы составить себѣ ясное понятіе, какъ дошелъ подобный господинъ до богатства и почестей, до теплаго мѣста и извѣстнаго величія. Ему не нужно себя измѣнять, онъ вездѣ остается одинъ и тотъ же, какъ въ семейныхъ, такъ и въ общественныхъ отношеніяхъ: вездѣ мы видимъ надменнаго, наглядно, презирающаго все и всѣхъ, если только это «все и всѣхъ» стоитъ ниже его; онъ уважаетъ только силу, въ какой бы формѣ она ни выражалась, силу богатства, силу связи, силу чина, мѣста, положенія, даже силу лести, потому что онъ знаетъ по опыту, что лесть ведетъ ко всевозможнымъ почестямъ и ко всевозможнымъ карьерамъ. Что же касается до нравственной силы, то онъ ее искренно презираетъ, и въ эту минуту даже не подозрѣваетъ надобности съ ней бороться. Да какъ ему и не презирать ее, когда всѣ его правила жизни сводятся къ одному: ''«я'' какое дѣло обществу, на какіе доходы ты живешь, лишь бы жилъ прилично и велъ себя какъ слѣдуетъ порядочному человѣку», т. е. другими словами: «воруй, грабь, надувай, дѣлай что хочешь; только будь порядочнымъ человѣкомъ».

Акимъ Акимовичъ Юсовъ достойный помощникъ своего начальника Вишневскаго. Выйдя изъ бѣдной среды и воспитанный въ атмосферѣ присутственнаго мѣста, гдѣ ему приходилось, по его словамъ, сидѣть не на стулѣ, а на связкѣ бумагъ, писать не изъ чернильницы, а изъ помадной банки. Юсовъ мало-по-малу, путемъ происковъ и раболѣпства, достигъ довольно значительнаго мѣста и сдѣлался правою рукою своего начальника. Онъ ревностно преданъ службѣ, но подъ нею онъ, также какъ и Вышневскій, разумѣетъ служеніе лицамъ и своимъ личнымъ матеріальнымъ интересамъ. И. Юсовъ, стоически и неуклонно, преслѣдуя намѣченную имъ цѣль, достигаетъ ея осуществленія: у него четверка лошадей, три домика, пріобрѣтенные на имя жены въ отдаленной части города и т. п. блага. «Гордости во мнѣ нѣтъ-съ», говоритъ Юсовъ, «гордость ослѣпляетъ. Мнѣ хоть мужикъ… я съ нимъ, какъ съ своимъ братомъ… все равно ближній Въ службѣ однако онъ держится иныхъ взглядовъ: тамъ для него начальство безусловный авторитетъ, а мелкій чиновникъ ничтожество. Ненавистныхъ ему образованныхъ людей онъ называетъ верхоглядами и, наоборотъ, покровительствуетъ смиреннымъ и почтительнымъ чиновникамъ, чувствующимъ „трепетъ“ передъ начальствомъ, какимъ является въ комедіи Бѣлогубовъ. Старый плутъ, и по своему умный, Юсовъ отлично сознаетъ грѣховность своихъ дѣяній, но успокаиваетъ себя ничтожною помощью бѣднымъ, а главное вѣрою въ судьбу, о которой говоритъ безпрестанно. Юсовъ преслѣдуетъ и ненавидитъ Жадова, онъ желаетъ уничтожить его и стереть съ лица земли зато, что Жадовъ не хочетъ „выйти въ люди“ такъ, какъ вышелъ онъ, Юсовъ, т. е. не хочетъ быть на побѣгушкахъ, не хочетъ исправлять разныхъ комиссій: „и за водкой бѣгать, и за пирогами, и за квасомъ, кому съ похмелья“, какъ все это дѣлалъ Юсовъ. Онъ ненавидитъ Жадова, какъ-то инстинктивно боится его и вмѣстѣ съ тѣмъ презираетъ его: „Что это за время такое!“ восклицаетъ онъ. Что теперь на свѣтѣ дѣлается, глазамъ своимъ не повѣрить! Какъ жить на свѣтѣ! Мальчишки стали разговаривать! Кто разговариваетъ-то? Кто споритъ-то? Такъ ничтожество! Дунулъ на него, фу! вотъ я нѣтъ человѣка. Да еще съ кѣмъ споритъ-то! — Съ геніемъ». Геній для него, разумѣется, Вышневскій.

Въ противоположность Вишневскимъ и юсовымъ авторъ въ лицѣ Жадова изображаетъ честнаго человѣка, открыто высказывающаго свои благородныя убѣжденія, и въ этомъ отношеніи у Жадова много сходнаго съ Чацкимъ въ «Горѣ отъ ума.» Жадовъ съ негодованіемъ вооружается противъ того зла, и рѣшается пробить себѣ дорогу честнымъ трудомъ. Вопреки совѣту дядюшки, который говорилъ, что надо сначало нажить денегъ, а потомъ завести жену. Жадовъ женится на бѣдной и простой дѣвушкѣ Полинѣ, расчитывая на то, что образованіе, имъ полученное, дастъ ему возможность проводить безбѣдно семейную жизнь. У Жадова много вѣры въ святость всего честнаго, порывы его исполнены благородства, но, къ сожалѣнію, это только порывы, а не убѣжденія, вошедшія, такъ сказать, вплоть и кровь. Его стремленія пробудить умъ и совѣсть жены оказались тщетными: она не поняла возвышенныхъ мыслей и взглядовъ, которые дѣйствительно отзывались чѣмъ-то отвлеченнымъ, разсудочнымъ. Цѣли Полины были совсѣмъ другія: ей хотѣлось жить такъ, какъ &quot;всѣ благородныя дамы живутъ, &quot; пользоваться удовольствіями и развлеченіями, которыя обязанъ, по ея мнѣнію доставлять ей мужъ. Жадовъ рѣшительно не имѣлъ средствъ для подобной жизни. Полина же, настроенная внушеніями матери и сестры, настоятельно требуетъ, чтобы мужъ, бросилъ мечтанія, которыя- по ея понятію, есть бредъ сумасшедшаго, шелъ къ дядѣ просить доходнаго мѣста. И вотъ молодой человѣкъ, такъ горячо возстававшій противъ неправды, противъ взяточниковъ и казнокрадовъ, теперь принужденъ идти къ нимъ же кланяться и просить доходнаго мѣста. Здѣсь авторъ какъ бы развѣнчиваетъ своего героя, показывая намъ его полное незнаніе жизни, его безхарактерность и печальную слабость воли. Понятно, что, поступокъ Жадова возбуждаетъ въ Вышневскомъ чувство негодованія и даже презрѣнія ко всему молодому поколѣнію. «Вотъ они герои-то (говоритъ онъ съ хохотомъ)! Молодой человѣкъ, который кричалъ на всѣхъ перекресткахъ про взяточниковъ, говорилъ о какомъ-то новомъ поколѣніи, идетъ къ намъ же просить доходнаго мѣста, чтобъ брать взятки! Хорошо новое поколѣніе! Я васъ глубоко ненавидѣлъ… я васъ боялся. Да, не шутя. И что же оказывается? Вы честные до тѣхъ поръ, пока не выдохлись уроки, которые вамъ долбили въ голову; честные только до первой встрѣчи съ нуждой! Ну обрадовалъ ты меня, нечего сказать!.. Нѣтъ вы не стоите ненависти, — я васъ презираю!» Такимъ образомъ, Жадовъ, какъ онъ самъ говоритъ въ послѣднемъ дѣйствіи: «споткнулся». «Были люди, безъ сомнѣнія (слова Е. Утипа), не падавшіе и не спотыкавшіеся, какъ Жадовъ, но эти люди были исключительныя явленія, до которыхъ драматургу мало дѣла, если онъ хочетъ рисовать общій типъ, жизнь какъ она есть, не измѣняя главному условію искусства — правдѣ; а правда эта именно и требовала, чтобы Жадовъ споткнулся, потому что иначе его нужно было бы вывести въ иной средѣ, окружить его другими условіями… Большое достоинство и большой талантъ Островскаго, какъ нельзя лучше видны на этой комедіи: правдивое чутье, истина, живущая въ немъ и постоянно подсказывающая ему, не допустила его сдѣлать изъ Жадова ходульнаго героя, возбуждающаго только отвращеніе. Съ самаго начала, съ первыхъ словъ Жадова, мы видимъ, что это но герой, не исключительный человѣкъ, что его убѣжденія только наружныя, внѣшнія, хотя и высказываются имъ совершенно искренно… Паденіе совершилось, и намъ не нужно быстраго возстановленія Жадова, какое сдѣлалъ Островскій въ концѣ пятаго акта, чтобы по прежнему относиться къ Жадову съ полнымъ сочувствіемъ. Къ Жадову нельзя относиться безъ сочувствія, потому что нельзя подвергнуть сомнѣнію искренность его вѣры въ святыя начала правды и честности. Его паденіе не вызываетъ злобы, а только одно сожалѣніе… Жадовъ симпатиченъ, потому что всѣ его стремленія, вѣрованія, желанія благородны до конца; въ немъ нѣтъ ничего фальшиваго, неискренняго, онъ не падаетъ смѣясь надъ тѣми, которые борются, нѣтъ, онъ завидуетъ, имъ, онъ страдаетъ, онъ самъ борется, онъ мучается съ разорваннымъ отъ боли сердцемъ, почти съ презрѣніемъ къ самому себѣ, онъ идетъ просить доходнаго мѣста, какъ люди идутъ на смертную казнь. Если онъ не остановился на краю пропасти и скользнулъ въ смрадную яму, то не потому, чтобы въ немъ не было желанія, охоты удержаться, а потому, чтобы удержаться и не пасть, для этого нуженъ былъ сильный исключительный характеръ, сильная исключительная натура, какой не бываетъ у обыкновенныхъ смертныхъ».

Къ первому же періоду дѣятельности Островскаго относятся нѣсколько комедій и сценъ, въ которыхъ онъ изображаетъ чиновничій міръ въ его сношеніяхъ съ міромъ купеческимъ. Таковы его пьесы: ''«Въ чужомъ пиру похмелье»'' (1856 г.) и ''«Тяжелые дни»'', въ которыхъ главный герой одинъ и тоже же — самодуръ купецъ Титъ Титычъ Брусковъ. Въ первой пьесѣ, въ словахъ квартирной хозяйки, опредѣляется впервые понятіе о самодурѣ. &quot;Самодуръ, &quot; говоритъ она, «это называется, коли человѣкъ никого не слушаетъ, ты ему хоть колъ на головѣ теши, а онъ все свое. Топнетъ ногой, скажетъ: кто я! Тутъ уже всѣ домашніе ему въ ноги должны, такъ и лежать, а то бѣда.» Самодурство Титъ Титыча особенно хорошо выражается въ его отношеніяхъ къ домашнимъ: жена не можетъ пикнуть передъ нимъ; сына Андрюшу онъ хочетъ непремѣнно женить насильно и для этого возитъ его по Москвѣ смотрѣть невѣстъ. Титу Титовичу не нравится стремленіе Андрюши къ ученью; онъ запрещаетъ ему учиться на скрипкѣ и ходить въ театръ; &quot;съ твоимъ ли рыломъ, &quot; говоритъ онъ, «такія нѣжности разводить.» Но при всемъ невѣжествѣ и самодурствѣ Брусковъ порой способенъ, подъ вліяніемъ обстоятельствъ, быть въ извѣстной степени великодушнымъ; онъ напримѣръ, преклоняется передъ безкорыстіемъ учителя Иванова, снося даже оскорбленія отъ него, и въ концѣ концовъ приказываетъ Андрюшѣ ѣхать къ Иванову и просить на колѣняхъ руки его дочери. Въ ''«Тяоюелыхъ дняхъ»'', помимо безобразій въ средѣ самодуровъ, авторъ осмѣиваетъ также и «благородныхъ» людей въ родѣ Василиска Перцова, который, для добыванія средствъ, вступаетъ въ кругъ людей, подобныхъ Титу Титовичу, охотно позволяетъ себя побить и потомъ взыскиваетъ за безчестіе. Въ пьесѣ превосходно изображается невѣжественность той среды, въ которой весьма возможны дѣянія людей, подобныхъ Перцову. Досужевъ, устраивающій судьбу Андрея Титыча, характеризуетъ эту среду, называя ее пучиной, гдѣ, говоритъ онъ, «дни раздѣляются на легкіе и тяжелые; гдѣ люди твердо убѣждены, что земля стоитъ на трехъ рыбахъ, и что, по послѣднимъ извѣстіямъ, кажется, одна начинаетъ шевелиться: значитъ плохо дѣло; гдѣ есть астрономы, которые наблюдаютъ за кометами и разсматриваютъ двухъ человѣкъ на лунѣ: гдѣ своя политика и тоже получаются депеши, но только все больше изъ бѣлой арапіи и странъ, къ ней прилежащихъ.» Весьма забавенъ въ этомъ отношеніи и глубоко вѣрно задуманный разговоръ двухъ купчихъ съ старымъ подъячимъ о «мудреныхъ словахъ.» «Вотъ я еще мудреныхъ словъ боюсь», говоритъ Настасья Панкратьевна.

'''Мудровъ'''. Да, есть слова, есть-съ. Въ нихъ, сударыня, таинственный смыслъ сокрытъ, и сокрытъ такъ глубоко, что слабому уму-съ…

'''Настасья Панкратьевна'''. Вотъ этихъ то словъ я, должно быть, и боюсь. Богъ его знаетъ, что оно значитъ, а слушать то страшно.

'''Мудровъ'''. Вотъ напримѣръ-съ…

'''Настасья Панкратьевна'''. Охъ, ужъ не говорите лучше, право, я всегда себя послѣ какъ-то нехорошо чувствую.

'''Наталья Никаноровна'''. Нѣтъ, что-жъ, пускай говоритъ интересно послушать.

'''Настасья Панкратьевна'''. Развѣ ужъ одно словечко какое, а то, право страшно.

'''Мудровъ'''. Вотъ, напримѣръ, металлъ! Что-съ? каково слово! Сколько въ немъ смысловъ! Говорятъ «презрѣнный металлъ!» Это одно значитъ; потомъ говорятъ: «металлъ звенящій.» «Глаголъ временъ, металла звонъ.» Это значитъ, сударыня, каждая секунда приближаетъ насъ ко гробу. И колоколъ тоже металлъ. А то есть еще благородные металлы.

'''Настасья Панкратьевна'''. Ну, будетъ, батюшка, будетъ. Не тревожьте вы меня! Разуму у меня немного, сообразить я вашихъ словъ не могу; мнѣ цѣлый день и будетъ представляться.

'''Мудровъ'''. Вотъ тоже я недавно въ одномъ сочиненіи читалъ, хотя и свѣтскаго писателя, но достойнаго уваженія. Обаче, говорятъ…

'''Настасья Панкратьевна'''. Оставьте, я васъ прошу. Ужъ я такая робкая, право, ни на что не похоже. Вотъ тоже, какъ услышу я слово &quot;жупелъ, « такъ руки — ноги и затрясутся.

'''Мудровъ'''. Да, есть словечки, есть-съ. Вотъ тоже.

'''Настасья Панкратьевна'''. Батюшка, оставьте! Убѣдительно я васъ прошу. Конечно, всѣ мы смертны; развѣ кто споритъ! Ну, тамъ ужъ послѣ будь, что будетъ. Что жъ теперь заживото такія страсти слушать.

'''Наталья Никаноровна'''. И въ самомъ дѣлѣ, что за разговоръ завели!

&lt;center&gt;II.&lt;/center&gt;

Отъ изученія типическихъ и бытовыхъ явленій, сохранившихся въ современной русской жизни, Островскій переходитъ къ изученію историческаго прошлаго Россіи и создаетъ цѣлый рядъ, такъ называемыхъ драматическихъ хроникъ, предметомъ которыхъ являются частью историческія событія и личности, частью черты стариннаго быта русскаго народа. Начало историческихъ или драматическихъ хроникъ положено было англійскимъ драматургомъ Шекспиромъ. Въ русской литературѣ эта отрасль драматической поэзіи явилась со времени Пушкина, который далъ замѣчательный образецъ въ этомъ отношеніи въ своемъ „Борисѣ Годуновѣ“.

Въ исторіи каждой страны есть всегда какое-нибудь событіе, память о которомъ по преимуществу чтится народомъ и сохраняется въ его преданіяхъ. Къ числу такихъ событій въ русской исторіи относится эпоха 1611—12 г., когда нашъ народъ возсталъ на защиту родной земли отъ ея внѣшнихъ и внутреннихъ враговъ. Это событіе и послужило мотивомъ первой исторической хроники Островскаго ''Козьма Захарьинъ Мининъ-Сухорукъ.'' Критика, въ лицѣ нѣкоторыхъ ея представителей, обрушилась, какъ извѣстно, на Островскаго зато, что онъ слишкомъ идеализировалъ героя своей хроники, придавъ его личности религіозный характеръ. Но такіе упреки несправедливы: когда въ произведеніи изображается событіе, благоговѣйно чтимое народною памятью, тогда, какъ вѣрно замѣтилъ Анненковъ, не столько авторъ владѣетъ своимъ предметомъ, сколько предметъ владѣетъ авторомъ. Воспроизводя въ поэтическихъ образахъ то „святое дѣло“, которое является главнымъ мотивомъ драматической хроники, поэтъ обязанъ, безъ сомнѣнія сохранить преданіе и представить характеры въ томъ видѣ, какъ смотрѣлъ на нихъ самъ народъ. Такъ поступилъ и Островскій. „Оставивъ (слова Анненкова) за Мининымъ и земскимъ дѣломъ 1611 г. все, что укрѣплено за ними преданіемъ, принявъ относительно къ нимъ положеніе, въ какомъ стоитъ къ нимъ народъ, увѣровавъ въ нихъ, какъ самый простой, непосредственный слушатель лѣтописей, авторъ оставилъ за собой замѣчательную цѣльность вдохновеній, столь рѣдкую въ нашемъ искусствѣ. А это помогло ему сразу отыскать стройную рѣчь, весьма выразительный и живописный стихъ, такъ же точно, какъ помогло выдержать произведеніе во всѣхъ его частяхъ, съ одинаковою силой и теплотой убѣжденія“. Мининъ, главный герой хроники, является представителемъ земскихъ интересовъ: онъ занятъ одною мыслью — возстановить общими народными силами спокойствіе и цѣлость родины. Какъ онъ смотритъ на дѣло, указанное ему свыше, и какъ воодушевленъ глубокимъ состраданіемъ къ народному горю, видно изъ слѣдующаго превосходнаго его монолога во второмъ дѣйствіи пьесы:

И вправду. Намъ теперь одна надежда

На Бога. Помощи откуда ждать!

Кто на Руси за правду ополчится?

Кто чистъ предъ Богомъ? Только чистый можетъ

Святое дѣло честно совершить

Народъ страдаетъ, кровь отмщенья проситъ,

На небо вопіетъ. А кто подыметъ,

Кто поведетъ народъ? Онъ безъ вождя,

Какъ стадо робкое, разсѣянъ розно.

Вождя, начальника о насъ, убили

Измѣной адской. Гдѣ искать другого?

Нѣтъ помощи земной, попросимъ чуда;

И сотворитъ Господь по нашей вѣрѣ

Молиться надо! Въ старину бывало,

Богъ воздвигалъ вождей и изъ народа.

Не за свои грѣхи, а за чужіе

Онъ переноситъ тягостную кару.

Избитъ, ограбленъ! Нынче сытъ съ семьей,

А завтра отняли сухую корку,

Послѣднюю, что берегли ребятамъ;

Сегодня дома, завтра въ лѣсъ бѣги.

Бросай добро, лишь о душѣ заботься,

Да изъ кустовъ поглядывай: что звѣрь,

Какъ жгутъ и грабятъ потомъ нажитое.

Поймаютъ — силой приведутъ къ присягѣ,

Кривить душой, крестъ вору цѣловать.

Да и не счесть всѣхъ дьявольскихъ насилій.

И мукъ непереносныхъ не исчислить!

И все безропотно и терпѣливо

Народъ несетъ, какъ будто ждетъ чего.

Возможно-ли, чтобъ попустилъ погибнуть

Такому царству праведенный Господь!

Вонъ огоньки зажглись по берегамъ.

Бурлаки, трудъ тяжелый забывая,

Убогую себѣ готовятъ пищу.

Вонъ пѣсню затянули. Нѣтъ, не радость

Сложила эту пѣсню, а неволя,

Неволя тяжкая и трудъ безмѣрный,

Разгромъ войны, пожары деревень,

Жить безъ кровли, ночи безъ ночлега.

О, пойте! Громче пойте! Соберите

Всѣ слезы съ матушки широкой Руси,

Новгородскія, Псковскія слезы,

Съ Оки и съ Клязьмы, съ Дона и съ Москвы,

Отъ Волхова и до широкой Камы.

Пусть всѣ онѣ въ одну сольются пѣсню,

И рвутъ мнѣ сердце, душу жгутъ огнемъ,

И слабый духъ на подвигъ утверждаютъ

О, Господи! Благослови меня!

Я чувствую невѣдомыя силы,

Готовъ одинъ поднять всю Русь на плечи,

Готовъ орломъ летѣть на супостата,

Забрать подъ крылья угнетенныхъ братій

И грудью въ бой кровавый и послѣдній....

Возбужденный завѣтною мыслью о спасеніи родины, вдохновенный видѣніемъ ему св. Сергія, благословившаго когда-то Донскаго на святую брань противъ враговъ, Мининъ рѣшается собрать рать и двинуть ее на защиту Москвы противъ поляковъ. Прочувствованное слово Минина склоняетъ на его сторону даже его противниковъ, какимъ является, напримѣръ, въ началѣ драмы старый дьякъ Василій Семеновъ. Воевода Алябьевъ, отказавшись стать во главѣ нижегородской рати, даетъ согласіе кликнуть кличъ для сбора пожертвованій на ратное дѣло. Поэтъ изображаетъ далѣе воодушевленіе народа и трогательное его сочувствіе къ призыву Минина о пожертвованіяхъ на общее дѣло. Самъ Мининъ приказываетъ нести все, что у него есть въ домѣ, и жена безпрекословно ему повинуется. „Я все въ ларецъ поклала (говоритъ она), не думавши взяла и принесла. Ты дума крѣпкая, Кузьма Захарычъ, ты слово твердое, такъ что намъ думать“. Если Мининъ соглашается быть блюстителемъ казны только при условіяхъ, чтобы всѣ нижегородцы дали согласіе на подчиненіе ему, то въ этомъ выражается не чувство гордости, въ чемъ упрекаетъ его богатый торговецъ Аксеновъ, а желаніе власти, не ради, конечно, ея самой, а ради того общаго блага, которому она послужитъ въ его рукахъ. Замѣчательны также въ драмѣ типы вдовы Марѳы Борисовны и юродиваго. „Не стало у Марѳы Борисовны мужа и господина“, какъ она выражается (слова Ор. Миллера), осталось у нея на рукахъ его имѣнье-богачество; но она не копитъ его для того, чтобы добыть себѣ такою приманкою суженаго, который бы оказался у нея въ рукахъ, не думаетъ основать на деньгахъ какой либо, перетянутой на женскую сторону, самодовлѣющей власти. Далеко за предѣлы своего собственнаго дома выходитъ и ея кругозоръ, и она ощущаетъ свою неразрывную связь со всѣмъ человѣческимъ міромъ… Она считаетъ долгомъ доставшееся ей наслѣдство, потому что видитъ въ немъ чужое добро.

Тутъ много тысячъ. Сыпьте, не считайте!

На добрыя дѣла, на обиходъ

Еще немного у меня осталось.

Коли нужда вамъ будетъ, такъ возьмите.

А мнѣ на что! Съ меня и такъ довольно.

Однихъ угодій хватитъ на прожитокъ.

Ея широкому женскому сердцу достается пристыдить тѣхъ, замкнувшихся въ себѣ, богачей, которымъ приходится такъ солонъ Мининъ. А между тѣмъ, вѣдь въ ней шевелится и личное чувство любви, по она не даетъ ему разгорѣться; оно невольно улегается въ ней передъ общей бѣдой, передъ все перевѣшивающею заботой о томъ, какъ бы выручить изъ нея землю Русскую… Юродивый это вполнѣ народный типъ, прекрасно воспроизведенный Островскимъ, типъ представитель той особой напряженности душевныхъ силъ, которая сказывается тутъ при полнѣйшей, повидимому, слабости или даже непробужденности силы умственной. Сперва отдавъ всѣ свои „копѣечки“, юродивый выбѣгаетъ подъ конецъ драмы вооруженный и его прощаніемъ съ міромъ-народомъ и заканчивается драма».

Вскорѣ послѣ «Минина» Островскій написалъ большую комедію въ пяти дѣйствіяхъ съ прологомъ: «''Воевода'', ''или сонъ на Волгѣ''». Пьеса эта, какъ драма, не можетъ быть признана образцовою: въ ней нѣтъ ни сильныхъ характеровъ, ни того живого движенія, безъ котораго немыслимо истинно драматическое произведеніе. Но она замѣчательна, какъ поэтическая картина домашняго русскаго быта въ XVII вѣкѣ. Воспроизведя этотъ бытъ, Островскій, конечно, пользовался историческими документами, какъ, напримѣръ, челобитными того времени; но многое въ пьесѣ создано и фантазіей поэта, его творчествомъ. Благодаря фантазіи, поэтъ могъ представить въ образѣ воеводы Шалыгина характеръ, близкій къ дѣйствительности, и создать цѣлый рядъ сценъ, хотя и вымышленныхъ, но исторически вѣрно обрисовывающихъ различныя черты стариннаго русскаго быта. Превосходна, напримѣръ, сцена въ В-мъ дѣйствіи на постояломъ дворѣ, куда пріѣзжаетъ воевода на ночлегъ, во время поѣздки въ монастырь на богомолье. Колыбельная пѣсня, которую поетъ старуха, укачивая внука, есть, конечно, плодъ фантазіи автора; но каждая изъ ея строфъ, ясно и наглядно выражая горькую черту крѣпостного быта, достовѣрно передаетъ фактъ народной жизни.

Баю, баю, милъ внученочекъ!

Ты спи, усни, крестьянскій сынъ!

Допрежъ дѣды не видали бѣды,

Бѣда пришла да бѣду привела

Съ напастями, да съ пропастями,

Съ правежами бѣда, все съ побоями.

Баю, баю, милъ внученочекъ!

Ты спи, усни, крестьянскій сынъ!

Васъ Богъ забылъ, царь не милуетъ,

Люди бросили, людямъ отдали;

Намъ во людяхъ жить, на людей служить,

На людей людямъ приноравливать.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Баю, баю, милъ внученочекъ!

Ты спи, усни, крестьянскій сынъ!

Ты спи, поколь изживемъ бѣду,

Изживемъ бѣду, пронесетъ грозу,

Пронесетъ грозу, горе минется,

Поколь Богъ проститъ, царь сжалится.

Въ комедіи изображается также разбойничество, господствовавшее на Руси въ XVII вѣкѣ. Общая характеристика этого явленія представлена такъ, какъ оно отразилось въ сознаніи народа, въ его пѣсняхъ и легендахъ. Весьма мѣтко и правдиво обрисована также жизнь стараго нашего терема съ его обычаями и преданіями. Въ комедіи много пѣсепъ, проникнутыхъ народнымъ складомъ; стихъ ее отличается необыкновенною образностью и прекрасно передаетъ идіотизмы и фигуральные обороты русской народной рѣчи.

Отъ бытовой комедіи Островскій снова переходитъ къ исторіи и пишетъ историческую хронику ''«Дмитрій Самозванецъ и Василій Шуйскій''», въ которой изображается царствованіе перваго самозванца и его гибель. Въ хроникѣ Островскаго Самозванецъ представленъ не искателемъ приключеній, а человѣкомъ, увлекающимся мыслью о благѣ, которое онъ, благодаря своей власти, можетъ доставить русскому народу. «Счастливый самозванецъ (говоритъ онъ въ обращеніи къ Грозному) и царствъ твоихъ невольный похититель, я не возьму тиранскихъ правъ твоихъ — губить и мучить. Я себѣ оставлю одно святое право всѣхъ владыкъ — прощать и миловать». Великодушіе Самозванца обнаруживается, напримѣръ, въ той сценѣ, гдѣ приказный дьякъ Осиповъ обличаетъ его въ нарушеніи православныхъ обычаевъ, называетъ его служителемъ сатаны, разстригой, а не царемъ. Дмитрій сначала приказываетъ Басманову казнить Осипова, но тотчасъ же отмѣняетъ свое рѣшеніе. Рядомъ съ великодушіемъ мы видимъ въ Самозванцѣ и необычайное легкомысліе, которымъ и пользуется Василій Шуйскій, чтобы самому достигнуть московскаго престола. Шуйскій представленъ въ драмѣ коварнымъ интриганомъ; честолюбіе его безпредѣльно: ради удовлетворенія его онъ готовъ прибѣгнуть не только къ обману, но и къ преступленью, чтобы добиться власти. Послѣ суда надъ нимъ, ссылки и возвращенія, онъ вкрадывается въ довѣренность къ Самозванцу путемъ лести и поблажекъ всѣмъ его безразсудствамъ, и въ концѣ концовъ, при помощи своихъ клевретовъ, вызываетъ противъ Самозванца возстаніе и дѣлается самъ царемъ. Въ роковую минуту въ Самозванцѣ пробуждаются лучшія черты его природы: «Пойдемъ къ народу (говоритъ онъ Шуйскому) на Лобное, къ мятежникамъ твоимъ! Я не боюсь, я правъ; пускай разсудятъ меня съ тобой! я отдаюсь на волю народную… Боишься ты, не смѣешь своей души народу обнажить? Я все скажу! И пусть народъ узнаетъ, что я честнѣй тебя»… Но уже поздно: участь Самозванца рѣшена. Хроника заканчивается слѣд. словами боярина Голицына, въ которыхъ вѣрно указывается, что и Шуйскому не усидѣть на престолѣ:

Крамольникъ онъ отъ головы до пятокъ!

Бояриномъ бъ ему и оставаться.

Крамольнику не слѣдъ короноваться.

Крамолой сѣлъ Борисъ, а Дмитрій силой:

Обоимъ тронъ Московскій былъ могилой.

Для Шуйскаго примѣровъ недовольно;

Онъ хочетъ сѣсть на царство самовольно —

Не царствовать ему! На тронъ свободный

Садится лишь избранникъ всенародный.

Интересъ драмы Островскаго заключается, главнымъ образомъ, въ изображеніи того контраста, который мы видимъ въ характерахъ Самозванца и Шуйскаго. Самозванецъ — это пылкая, увлекающаяся натура; онъ не способенъ къ обману и дѣйствуетъ, подобно романтическому герою, пылающему жаждою подвиговъ; онъ является, какъ оно, вѣроятно, и было въ дѣйствительности, орудіемъ чужихъ замысловъ. Весьма замѣчателенъ монологъ Самозванца передъ смертью, когда онъ слышитъ голосъ Шуйскаго, называющій его «воромъ», о чемъ знали бояре и раньше. Вотъ слова Самозванца, прекрасно обрисовывающія основныя черты его характера:

Зачѣмъ же я на тронѣ?

Зачѣмъ меня вы прежде не убили,

Когда я былъ ничтоженъ, какъ и вы!

Зачѣмъ меня на царство допустили

И дали мнѣ извѣдать сладость власти,

Начать дѣла геройскія и славу

Побѣдъ своихъ заранѣ предвкушать!

И наканунѣ подвиговъ всемірныхъ

Пришли въ глаза мнѣ бросить слово «воръ!»

Вы дали мнѣ забыться на престолѣ,

Вы опьянили раболѣпствомъ вашимъ,

Ласкательствомъ, и лестью, и земными

Поклонами! Вы дали львиной силѣ

Уснуть у ногъ небесной красоты;

Шуйскій представляетъ собою совершенную противоположность Самозванцу. Самозванецъ, какъ романтикъ въ душѣ, увлекается какими то заоблачными мечтаніями и не видитъ того, что происходитъ вокругъ него; Шуйскій, напротивъ, не способенъ уноситься въ туманную даль и прекрасно умѣетъ пользоваться обстоятельствами. Но съ особенною яркостью Островскій изображаетъ силу характера Шуйскаго, заставляя его выразить негодованіе на помилованіе царя.

Меня небесный Промыслъ

Помиловалъ и сохранилъ для мести,

Я смерти ждалъ; мальчишка вздумалъ шутки

Шутить со мной. — Я шутокъ не люблю,

Для шутокъ старъ я. Вывесть на потѣху

Народную сѣдого старика,

Боярина, опору государства,

Подъ топоромъ держать его на плахѣ,

Потомъ дарить непрошеннымъ прощеньемъ!

Я осужденъ соборнымъ приговоромъ:

Казни меня, но не шути со мной!

Съ врагомъ шутить и глупо, и опасно!

«Нельзя было рельефнѣе, говоритъ критикъ Ивановъ, «выдвинуть ту черту въ характерѣ Шуйскаго, которая должна, по крайней мѣрѣ отчасти, примирить потомство съ его интриганствомъ и многочисленными измѣнами».

Островскаго упрекали въ томъ, что его хроника создавалась по Костомарову. Но это несправедливо. «Оба наши почтенные дѣятели, поэтъ и историкъ (слова Анненкова), разнятся весьма сильно въ пониманіи и представленіи нѣкоторыхъ сторонъ польской и русской культуры, да и послѣдняя часть хроники была готова у Островскаго, прежде чѣмъ появились послѣднія изслѣдованія Костомарова въ печати. Нѣтъ, — глубокая продуманность образовъ Островскаго доказываетъ, что они ему принадлежатъ всецѣло и исключительно… За абсолютную вѣрность характеровъ Самозванца, Шуйскаго и друг. исторіи и настоящему политическому своему характеру, можно столь же мало ручаться, какъ и за всѣ противоположныя имъ представленія и толкованія; но они имѣютъ то преимущество передъ послѣдними, что, благодаря художническому чутью автора, они выносятъ на себѣ передъ нами цѣликомъ русскую жизнь давно-прошедшихъ временъ, богаты поэтическими откровеніями души человѣческой и болѣе всѣхъ другихъ обладаютъ способомъ убѣждать читателя и зрителя въ ''возможности'' своего существованія въ дальнія эпохи нашей исторіи».

Всѣ указанныя нами историческія пьесы Островскаго поставлены были въ свое время на сценахъ въ Москвѣ и Петербургѣ, но не имѣли того успѣха, какимъ пользовались его бытовыя произведенія. Не такова была судьба послѣдней исторической хроники ''«Василиса Мелентьева»'', которая долго держалась и до сихъ поръ держится въ репертуарѣ нашихъ столичныхъ и провинціальныхъ театровъ. Дѣйствительно, эта пьеса, написанная Островскимъ въ сотрудничествѣ съ другимъ малоизвѣстнымъ драматургомъ, рѣзко отличается отъ прежнихъ его сочиненій того же рода. Она представляетъ собою уже не хронику, а драму въ истинномъ смыслѣ этого понятія: первенствующее значеніе въ ней имѣетъ не обрисовка историческихъ фактовъ временъ Іоанна Грознаго, а интрига или фабула, которая, основываясь на борьбѣ, составляющей необходимый элементъ всякой драмы, придаетъ пьесѣ единство и возбуждаетъ интересъ въ зрителѣ. Главной героиней является молодая, красивая вдова Василиса, женщина порочная, настойчивая и честолюбивая; она стремится къ достиженію высокихъ почестей и не разбираетъ средствъ для этого. Находясь въ числѣ прислужницъ царицы Анны Васильчиковой, Василиса обратила на себя вниманіе царя, которому уже наскучила Анна. Воспользовавшись этимъ, честолюбивая Василиса сначала возбуждаетъ въ Грозномъ ненависть къ женѣ, говоря ему, что царица еще до замужества любила будто бы сына боярина Воротынскаго, въ домѣ котораго воспитывалась. Царица попадаетъ въ опалу. Но этого мало Василисѣ, она подговариваетъ влюбленнаго въ нее Андрея Колычева отравить царицу, обѣщая принадлежать ему, если онъ это сдѣлаетъ. Колычевъ совершаетъ злодѣйство, и его немедленно удаляютъ, царь же беретъ себѣ въ жены Василису, хотя еще не вступилъ съ ней въ бракъ. Какъ ни испорчена натура Василисы, она, однако мучается содѣяннымъ ею преступленіемъ. Ее начинаютъ безпокоить видѣнія: подобно леди Макбетъ, она бродитъ по ночамъ и не можетъ скрыться отъ преслѣдующаго ее призрака убитой царицы. Наконецъ однажды, послѣ такого душевнаго состоянія, Василиса, успокоенная царемъ, засыпаетъ. Царь зоветъ Малюту и спальниковъ, въ числѣ которыхъ былъ и возвратившійся Колычевъ, приказываетъ имъ отнести Василису въ опочивальню; но въ это время она начинаетъ говорить во снѣ, что любитъ Андрюшу Колычева, а стараго, сѣдого, т. е. царя, любить не въ силахъ. Царь приходитъ въ яростный гнѣвъ, Мелентьева просыпается. Колычевъ ее допрашиваетъ, и когда та винится въ своей интригѣ, тутъ же ее убиваетъ. Пьеса заканчивается слѣд. словами Грознаго, обращенными къ Малютѣ: «Возьми, Малюта, и прибери Андрюшу Колычева отъ нашихъ глазъ куда-нибудь подальше… Хоть въ тотъ же гробъ, гдѣ Василиса будетъ»! Таковъ вкратцѣ ходъ дѣйствія въ пьесѣ Островскаго. Помимо оригинальной разработки характера Василисы, о которой въ нашихъ историческихъ документахъ не имѣется почти никакихъ свѣдѣній, драма замѣчательна еще по обрисовкѣ Іоанна Грознаго, бывшаго въ нашей литературѣ не разъ предметомъ поэтическаго воспроизведенія. Островскій занятъ, главнымъ образомъ, нравственной стороной характера Грознаго: изображая царя въ домашнемъ обиходѣ, онъ обрисовываетъ его прежде всего какъ человѣка со всѣми его дурными наклонностями и качествами. Всевозможные оттѣнки характера этого человѣка, — рѣзкіе переходы отъ страсти къ злобѣ, лицемѣріе, ханжество и звѣрство — мастерски представлены въ драмѣ. Съ такимъ же искусствомъ Островскій изображаетъ царицу Анну и боярство эпохи Грознаго. «Личность царицы (слова А. Плещеева) весьма симпатична, что дѣлаетъ честь таланту автора, потому что этотъ пассивный характеръ могъ, легко подъ перомъ менѣе даровитымъ, напомнить тѣ ноющія и стонущія личности забитыхъ и покорныхъ героинь, которыя тоже слишкомъ часто встрѣчаются въ нашей литературѣ. Авторы придали ей нѣкоторыя вспышки возмущеннаго человѣческаго достоинства, проявляющагося въ сценахъ съ Малютой и Василисой, и въ то же время освѣтили ее какимъ-то поэтическимъ колоритомъ тихой задумчивости. Насъ невольно влечетъ къ себѣ эта женщина, когда-то мечтавшая о блаженствѣ тихой семейной жизни, о безграничной преданности любимаго человѣка, который бы нѣжилъ и холилъ ее, и пропавшая, благодаря счастливой, по мнѣнію вѣроятно всѣхъ ея подругъ и близкихъ, случайности и прихоти царской; это голубка, бьющаяся и трепещущая въ когтяхъ коршуна». Характеристическими чертами боярства являются невѣжество, тупая надменность и кичливость своими заслугами и презрѣніе къ низшимъ. Единственное исключеніе составляютъ Воротынскій и Морозовъ, проникнутые благороднымъ сознаніемъ своего достоинства. Когда Воротынскаго обвиняютъ въ измѣнѣ и волшебствѣ зато только, что онъ не поклонился Малютѣ Скуратову и приговариваютъ его къ казни, на защиту невиннаго выступаетъ одинъ лишь Морозовъ; всѣ остальные бояре, при одной угрозѣ царя отказаться отъ власти, падаютъ на колѣни и говорятъ: «Помилуй, государь! Казни кого желаешь! Мы слагаемъ всѣ головы у ногъ твоихъ. Отказомъ отъ царскаго престола не губи рабовъ твоихъ, сиротъ безвинныхъ!» «Василиса Мелентьева» была послѣднимъ историческимъ произведеніемъ Островскаго. Правда, Островскій возвращается и позже къ воспроизведенію народныхъ преданій и прошлаго быта, какъ напримѣръ, въ пьесахъ ''Снѣгурочка'' и ''Комикъ XVII столѣтія'', но эти произведенія не составляютъ сущности третьяго періода дѣятельности нашего драматурга, въ теченіе котораго главное его вниманіе обращено было на изображеніе современнаго культурнаго общества.

&lt;center&gt;III.&lt;/center&gt;

Въ русской критикѣ не одинъ разъ высказывался тотъ взглядъ, что будто Островскій хорошъ только тамъ, гдѣ онъ изображаетъ самодуровъ — купцовъ и ихъ печальныя жертвы, что пьесы его изъ другихъ сферъ русской жизни слишкомъ блѣдны. Съ такимъ взглядомъ однако согласиться нельзя. Правда, нѣкоторые изъ образовъ, созданныхъ нашимъ поэтомъ, въ теченіе третьяго періода его дѣятельности, не отличаются тѣми яркими и крупными чертами, съ которыми являются герои и типы его первыхъ драмъ; но это объясняется не односторонностью творчества писателя, а скорѣе блѣдностью и безцвѣтностью той среды, которую ему приходилось обрисовывать, при чемъ отсутствіе яркости типовъ встрѣчается только, какъ мы сказали, въ нѣкоторыхъ образахъ. Внимательное чтеніе тѣхъ произведеній, которыя относятся къ третьему періоду дѣятельности Островскаго, убѣждаетъ напротивъ, въ томъ, что и въ нихъ вполнѣ сохраняются присущія его таланту свойства, т. е. замѣчательная наблюдательность, правдивое изображеніе характеровъ, тонкій психологическій ихъ анализъ, живость и бойкость діалога, наконецъ объективное отношеніе къ различнымъ явленіямъ современной жизни. Остановимся прежде всего на большой комедіи ''«На всякаго мудреца довольно простоты''».

Въ ''«Доходномъ мѣстѣ»'' мы уже видѣли, какъ обрисовано молодое поколѣніе въ лицѣ Жадова, благороднаго, увлекающагося юноши. Героемъ новой комедіи, содержаніе которой заимствовано изъ жизни культурныхъ слоевъ общества, является Глумовъ, такой же молодой человѣкъ какъ и Жадовъ, но съ діаметрально противоположными взглядами и понятіями. Глумовъ самъ опредѣляетъ свой характеръ и ту программу, которой онъ намѣренъ держаться. «Маменька», говоритъ онъ, «вы знаете меня: я уменъ, золъ и завистливъ. Что я дѣлалъ до сихъ поръ? Я только злился и писалъ эпиграммы на всю Москву, а самъ баклуши билъ. Надъ глупыми людьми не надо смѣяться, надо умѣть пользоваться ихъ слабостями. Конечно, здѣсь карьеры не составишь, карьеру составляютъ и дѣло дѣлаютъ въ Петербургѣ, а здѣсь только говорятъ. Но и здѣсь можно добиться теплаго мѣста и богатой невѣсты — съ меня и довольно… Я съумѣю поддѣлаться и къ тузамъ, я найду себѣ покровительство, — вотъ вы увидите. Глупо ихъ раздражать, имъ надо льстить грубо, безпардонно. Вотъ и весь секретъ успѣха». Изъ этихъ словъ ясно видно, какая огромная разница между Жадовымъ и Глумовымъ: тамъ на первомъ планѣ стояли высокія начала правды и желаніе борьбы съ той ложью, которая царила въ обществѣ; здѣсь, напротивъ, стремленіе къ личнымъ интересамъ, къ карьерѣ путемъ лжи и обмана. Почести и богатство — вотъ цѣль Глумова; хитрость, лесть, раболѣпство и т. п. — вотъ орудія или средства, помощью, которыхъ онъ стремится къ достиженію намѣченной цѣли. Посмотримъ, каковы дѣйствія героя и его отношенія въ изображенному въ комедіи обществу. Прежде всего Глумовъ знакомится съ своимъ богатымъ дядей Максимовымъ. Узнавъ слабую сторону дяди считать себя умнымъ человѣкомъ и давать другимъ наставленія, Глумовъ прибѣгаетъ къ лести: прикидывается глупенькимъ, цѣлуетъ дядѣ руку и высказываетъ желаніе всегда пользоваться его мудрыми бесѣдами и совѣтами. Мамаевъ въ восторгѣ отъ племянника, вводитъ его въ свой домъ, обѣщаетъ ему протекцію и покровительство. Жена Мамаева пустая свѣтская женщина. Несмотря на свои пожилыя лѣта, она питаетъ особенную симпатію къ молодымъ, красивымъ людямъ, не обращая никакого вниманія на ихъ внутреннія качества. «Если вы видите», говоритъ она, «что умный человѣкъ плохо одѣтъ, живетъ въ дурной квартирѣ, ѣдетъ на плохомъ извозчикѣ — это васъ не поражаетъ, не колитъ вамъ глазъ; такъ и нужно, это идетъ къ умному человѣку, тутъ нѣтъ видимаго противорѣчія. Но если вы видите молодого красавца, бѣдно одѣтаго — это больно, этого не должно быть, и не будетъ, никогда не будетъ». Замѣтивъ такую слабость Мамаевой, Глумовъ притворяется влюбленнымъ въ нее и вскруживаетъ ей голову. Благодаря этому, Мамаева, желая устроить судьбу бѣднаго молодого человѣка, знакомитъ его съ двумя важными особами, Крутицкимъ и Бородулинымъ. Старикъ Крутицкій предстиляетъ собою консервативный элементъ, это разновидность того-же типа, какой мы видѣли въ Вышневскомъ. Крутицкій ненавистникъ всевозможныхъ реформъ и большой любитель составлять «прожекты», которые онъ излагаетъ слогомъ временъ Ломоносова. Глумовъ тотчасъ-же соображаетъ, какъ обращаться съ подобнымъ человѣкомъ. Возвращая Крутицкому его прожектъ «о вредѣ реформъ вообще», врученный ему сановникомъ для литературной обработки, Глумовъ начинаетъ разыгрывать роль Молчалина: съ раболѣпствомъ и подобострастіемъ расхваливаетъ прожектъ, наполненный всевозможными глупостями, находитъ, что современный языкъ слишкомъ слабъ для выраженія всей грандіозности мыслей, изложенныхъ въ проектѣ. Атаку на Бородулина нашъ герой опять ведетъ иначе. Въ Бородулинѣ Островскій превосходно обрисовываетъ новый тогда типъ людей, которые не имѣютъ никакихъ опредѣленныхъ убѣжденій и взглядовъ. Они являются то либералами, то консерваторами, смотря потому, что удобнѣе и выгоднѣе въ данный моментъ общественнаго настроенія. Сегодня пошла мода на либерализмъ, и Городулинъ будетъ отчаяннымъ либераломъ, наступитъ реакція, и онъ тотчасъ же перемѣнитъ позицію и обратится въ ревностнаго защитника консерватизма, конечно на словахъ. Замѣтивъ, что Городулинъ находится въ періодѣ либеральнаго настроенія, Глумовъ, чтобы воспользоваться покровительствомъ важной особы, пускаетъ въ ходъ уже не раболѣпство, а полную развязность. На вопросъ Городулина, служитъ ли онъ или нѣтъ, нашъ герой съ увѣренностью отвѣчаетъ: «Теперь не служу, да и не имѣю никакой охоты». Когда же сановникъ спрашиваетъ, какія качества нужны для службы, Глумовъ говоритъ, что надо «не разсуждать, когда не приказываютъ, смѣяться, когда начальство вздумаетъ острить, думать и работать за начальниковъ и въ то-же время увѣрять ихъ со всевозможнымъ смиреніемъ, что я, молъ, глупъ, что все это вамъ самимъ угодно было приказать». Такая фраза приводитъ въ восторгъ сановнаго фата, корчащаго изъ себя либерала: онъ обѣщаетъ Глумову видное мѣсто и поручаетъ ему написать спичъ, который ему необходимо было произнести на какомъ-то важномъ обѣдѣ.

Заручившись покровительствомъ дяди и двухъ сановниковъ, Глумовъ втирается въ домъ богатой вдовы Турусиной, съ цѣлью жениться на ея племянницѣ, за которой двѣсти тысячъ приданаго. Здѣсь у него является новый планъ дѣйствій. Турусина московская барыня купеческаго происхожденія. Въ молодости она вела веселую жизнь, подъ старость уже ударилась въ ханжество: она покровительствуетъ разнаго рода юродивымъ, блаженнымъ, а въ сущности проходимцамъ, которые ее же обманываютъ; въ особенности же ухаживаетъ за предсказательницей Манееой, преемницей знаменитаго когда-то въ Москвѣ прорицателя Ивана Яковлевича. Глумовъ подкупаетъ Манееу, и та, еще до знакомства его съ Турусиной, разсказываетъ ей о своемъ видѣніи, указываетъ примѣты Глумова и часъ прихода его къ ней въ домъ. Городулинъ, Мамаевъ и Крутицкій рекомендуютъ Глумова Турусиной, какъ выгоднаго жениха и какъ человѣка примѣрной нравственности. Турусина, по своему глупому суевѣрію, не понимая обмана со стороны Манееы, принимаетъ все это за чудо и соглашается на бракъ своей племянницы съ Глумовымъ. Уже назначенъ и день формальнаго сговора, — но вдругъ всѣ коварные замыслы героя разлетаются въ прахъ. Дѣло въ томъ, что Глумовъ, во время исканія карьеры и богатства, велъ дневникъ, въ которомъ записывалъ всѣ свои дѣянія и въ самыхъ дурныхъ краскахъ изображалъ покровительствовавшихъ ему людей. Мамаева, узнавъ, что Глумовъ женится, пріѣзжаетъ къ нему для рѣшительнаго объясненія. Ей попадается злополучный дневникъ; мучимая ревностью, она воруетъ его и знакомитъ съ его содержаніемъ все общество, собравшееся въ домъ Турусиной. Чтеніе дневника напоминаетъ собою извѣстную сцену чтенія письма Хлестакова въ «Ревизорѣ» Гоголя. Такимъ образомъ Глумовъ лишается и богатой невѣсты и виднаго мѣста. Онъ, однако, не унываетъ. Обращаясь къ Крутицкому и Городулину, онъ говоритъ: «Я вамъ нуженъ. Безъ такого человѣка, какъ я, вамъ нельзя жить. Будетъ и хуже меня, и вы будете говорить: „Эхъ, этотъ хуже Глумова, а все-таки славный малый“… Дѣйствительно, честному человѣку вы откажите въ протекціи, а за того поскачете хлопотать, сломя голову… Васъ возмутилъ мой дневникъ. Какъ онъ попалъ къ вамъ въ руки — я не знаю. На всякаго мудреца довольно простоты. Но знайте, господа, что пока я былъ между вами, въ вашемъ обществѣ, я только тогда и былъ честенъ, когда писалъ этотъ дневникъ!.. Не знаю кто, но кто нибудь изъ васъ, честныхъ людей, укралъ мой дневникъ. Вы у меня разбили все, отняли деньги, отняли репутацію. Вы гоните меня и думаете, что это все — тѣмъ дѣло и кончится. Вы думаете, что я вамъ прощу. Нѣтъ, господа, горько вамъ достанется». При всемъ заблужденіи Глумова общество, однако, не въ силахъ ничего возразить противъ его обличительной тирады. Мало того, Крутицкій находитъ, что наказать его надо, но черезъ нѣсколько времени можно его опять и приласкать. Всѣ соглашаются съ этимъ, и Мамаева заключаетъ комедію словами: «ужъ это я возьму на себя».

Главнымъ мотивомъ разобранной комедіи Островскаго является, безъ сомнѣнія, низкій уровень нравственности, господствовавшій среди культурныхъ слоевъ нашего общества. Тотъ же мотивъ мы встрѣчаемъ и во многихъ другихъ произведеніяхъ, относящихся къ этому послѣднему періоду дѣятельности Островскаго. Какъ старинный патріархальный бытъ выработалъ типъ самодура, такъ точно и просвѣщенный европеизмъ, ложно понятый, содѣйствовалъ образованію въ нашей жизни типа интеллигентнаго дѣльца, превосходно обрисованнаго въ комедіи ''«Бѣшеныя деньги»'', въ лицѣ героя ея Саввы Геннадича Василькова. Васильковъ образованный человѣкъ, дѣловой и расчетливый. На честность онъ смотритъ довольно своеобразно: онъ понимаетъ ее только, какъ выгодное средство къ обогащенію. «Честные расчеты», говоритъ онъ одному изъ героевъ комедіи, «и теперь современны. Въ практическій вѣкъ честнымъ быть не только лучше, но и выгоднѣе. Вы, кажется, не совсѣмъ вѣрно понимаете практическій вѣкъ и плутовство считаете выгоднѣе спекуляціи. Напротивъ, въ вѣка фантазіи и возвышенныхъ чувствъ плутовство имѣетъ болѣе простора и легче маскируется. Обмануть неземную дѣву, заоблачнаго поэта, обыграть романтика или провести на службѣ начальника, который занятъ элегіями, гораздо легче, чѣмъ практическихъ людей. Нѣтъ, вы мнѣ повѣрьте, что въ настоящее время плутовство — спекуляція плохая». Влюбившись въ Лидію Чебоксарову, Васильковъ и въ этомъ случаѣ заботится о томъ, чтобы страсть не вывела его изъ бюджета. На бракъ съ Лидіей онъ смотритъ, какъ на выгодную спекуляцію и не отказывается отъ него даже и тогда, когда ясно видитъ, что Лидія вовсе его не любитъ и согласна выйти за него замужъ только потому, что онъ богатъ.

Міръ, изображенный Островскимъ въ комедіяхъ ''«Бѣшеныя деньги»'', ''«Волки и овцы»'' и въ друг., полонъ лжи, пошлости и безшабашнаго прожиганія жизни. Но, вѣруя въ свѣтлыя начала жизни, Островскій не могъ, конечно, ограничиться изображеніемъ одного лишь зла, господствующаго въ ней, и вотъ онъ создаетъ рядъ образовъ изъ культурной среды, въ которыхъ олицетворяетъ добрыя душевныя качества, сохраняющіяся въ человѣкѣ при самыхъ неблагопріятныхъ и гнетущихъ обстоятельствахъ жизни. Остановимся на трехъ пьесахъ: ''Шутники, Лѣсъ'' и ''Трудовой хлѣбъ.''

Въ пьесѣ «Шутники» всегда замѣчателенъ образъ главнаго ея героя, отставного чиновника Оброшенова. Чиновникъ этотъ «промышляетъ мелкими дѣлишками, хожденіемъ по присутственнымъ мѣстамъ, писаніемъ разныхъ бумагъ; за все это, приправленное шутовствомъ, прислужничаньемъ и полной безотвѣтностью. Оброшеновъ пользуется подаяніемъ отъ своихъ милостивцевъ, которые, конечно, относятся къ нему съ полнымъ презрѣніемъ, какъ къ „приказной строкѣ“, „гороховому шуту“ и т. п. Но подаянія милостивцевъ очень важны для Оброшенова: ими онъ живетъ, ими содержитъ двухъ своихъ дочерей, для которыхъ и успѣлъ запасти домикъ, приносящій нѣкоторый доходъ. Въ сущности, личность Обротенова вовсе не новая, — это та самая личность, надъ которой много потрудились наши обличители, — но взглядъ автора новъ, по его глубинѣ и своеобразности, ново и свѣжо отнесся къ этой личности Островскій именно потому, что взглянулъ на Обротенова не какъ на „крапивное сѣмя“, а какъ на человѣка: въ этомъ то и сказалась съ новой силой могучесть и широкое значеніе таланта нашего автора, его жизненность и живучесть. Онъ показалъ намъ, какъ дорого стоило Оброшенову его отреченіе отъ человѣческихъ правъ, его униженіе, его возмутительное шутовство; онъ показалъ намъ, что въ этомъ шутѣ, въ этой приказной строкѣ скрывается живая человѣческая душа, страждущая, болящая, униженная. О вышло изъ ничтожнаго приказнаго, изъ забавнаго старикашки, изъ оборваннаго побирушки высокодраматическое лицо. Оброшеновъ одно изъ лучшихъ, наиболѣе оконченныхъ, истинно драматическихъ и въ то-же время чисто народныхъ созданій Островскаго. Разсказъ несчастнаго старика о прошломъ, о борьбѣ, которую претерпѣлъ онъ прежде, нежели дошелъ до жалкаго смиренія, выразившагося, какъ всегда выражается всякое смиреніе (въ большей или меньшей мѣрѣ), въ уничтоженіи своего человѣческаго достоинства, этотъ скорбный, безыскусственно трогательный разсказъ, рядомъ съ возмутительнымъ шутовствомъ и низкопоклонничаньемъ, производитъ и тяжелое и вмѣстѣ отрадное впечатлѣніе: забитый, униженный, обезображенный, а все-таки живой человѣкъ слышенъ! Но въ томъ монологѣ слышится еще только тихій ропотъ, можетъ быть, въ первый разъ произнесенный вслухъ передъ любимой дочерью; это робкій шопотъ надорвавшейся груди, боязливая жалоба на судьбу. Потомъ эта жалоба переходитъ въ громкое, открытое требованіе человѣческихъ правъ. Ясно, что это требованіе уже рвалось изъ наболѣвшей груди, просилось на открытое заявленіе, и какой бы то ни было поводъ вызвалъ бы его наружу. Оно особенно проявилось въ сценѣ съ самодуромъ — купцомъ, который сдѣлалъ оскорбительное предложеніе его дочери. Смиреніе Оброшенова не выдержало, въ немъ сильно, неудержимо заговорилъ оскорбленный человѣкъ, и низкопоклонный шутникъ выгоняетъ милостивца изъ своего дома. Въ другомъ случаѣ требованіе человѣческихъ правъ вышло наружу, на радости, что пора униженія и рабской покорности всякой самодурной волѣ — прошла: Оброшеновъ нашелъ пакетъ, въ которомъ по надписи значилось шестьдесятъ тысячъ, — по закону, онъ вправѣ получить третью долю находки, — и то капиталъ, который навсегда оградитъ и его и дочерей отъ всякихъ оскорбленій. Но увы! — находка оказывается фальшивою: шутники подурачились надъ простачкомъ, устроили для себя потѣху отъ скуки, подбросили ему пустой пакетъ съ заманчивой надписью».

Въ комедіи ''«Лѣсъ''», Островскій, въ лицѣ Несчастливцева, изображаетъ новый типъ провинціальнаго артиста, не появлявшійся въ прежнихъ его произведеніяхъ. Трагикъ Несчастлицевъ вмѣстѣ съ своимъ товарищемъ комикомъ Счастливцевымъ, послѣ долгихъ странствованій по разнымъ городамъ, приходитъ пѣшкомъ въ усадьбу своей тетушки, пятидесятилѣтней вдовы Гурмыжской. Тетушка заражена отчасти самодурствомъ, отчасти лицемѣріемъ, она почти ходитъ въ траурѣ, увлекается благотворительными дѣлами и въ то же время держитъ въ черномъ тѣлѣ свою племянницу Аксюшу, которую думаетъ пристроить за недоучившагося гимназиста Буланова, ради своихъ личныхъ цѣлей. Аксюша же любитъ купеческаго сына Петра Босьмибратова, но отецъ его соглашается на бракъ, только при такомъ условіи, если Гурмыжская дастъ за Аксюшей три тысячи приданаго. Гурмыжская продаетъ самому Восьмибратову лѣсъ, и тотъ ее обсчитываетъ. Въ это время въ усадьбу является племянникъ Гурмыжской, актеръ Несчастливцевъ, который, отлично зная, съ какимъ презрѣніемъ относится тетушка къ званію актера, выдаетъ себя за отставного капитана, а Счастливцева за своего лакея. Въ фигурѣ Несчастливцева авторъ изображаетъ человѣка, сумѣвшаго сохранить въ душѣ своей благородныя чувства, несмотря на всѣ неблагопріятныя обстоятельства жизни. Несчастливцевъ устраиваетъ дѣло такъ, что заставляетъ Восьмибратова возвратить обратно обманомъ взятыя имъ деньги у Гурмыжской. Мало того, узнавъ о судьбѣ Аксюши, Несчастливцевъ сострадаетъ ея горю и отдаетъ ей полученныя отъ тетки деньги, хотя и самъ нуждается въ нихъ, при чемъ остается чуждымъ тщеславія, смотря на этотъ поступокъ, какъ на прямую обязанность загладить вину свою передъ двоюродной сестрой. «О дитя мое! говоритъ онъ ей, я преступникъ, я могъ имѣть деньги, могъ помочь тебѣ, могъ сдѣлать тебя счастливой, и я промоталъ, прожилъ ихъ безпутно». Только въ концѣ комедіи, когда Гурмыжская выпроваживаетъ актеровъ, Несчастливцевъ съ чувствомъ собственнаго достоинства позволяетъ себѣ выразить рѣзкій протестъ противъ тетушки и окружающаго ее общества. «Аркадій», говоритъ онъ товарищу, «насъ гонятъ. И въ самомъ дѣлѣ, зачѣмъ мы зашли въ этотъ лѣсъ, въ этотъ сыръ дремучій боръ*? Зачѣмъ мы, братецъ, спугнули совъ и филиновъ? Что имъ мѣшать? Пусть ихъ живутъ, какъ хочется? Тутъ все въ порядкѣ, братецъ, какъ въ лѣсу быть слѣдуетъ. Старухи выходятъ замужъ за гимназистовъ, молодыя дѣвушки томятся отъ горькаго житья у своихъ родныхъ: лѣсъ, братецъ». Когда Гурмыжская называетъ гостей комедіантами, Несчастливцевъ еще болѣе возвышаетъ голосъ и высоко поднимаетъ голову. «Комедіанты? говоритъ онъ. Нѣтъ, мы артисты, благородные артисты, а комедіанты — вы! Мы коли любимъ, такъ ужъ любимъ; коли не любимъ, такъ ссоримся или деремся: коли помогаемъ, такъ ужъ послѣднимъ трудовымъ грошомъ. А вы? всю жизнь толкуете о благѣ общества, о любви къ человѣчеству. А что вы сдѣлали, кого накормили? Кого утѣшили? Вы тѣшите только самихъ себя, только самихъ себя забавляете. Вы комедіанты, шуты, а не мы». Затѣмъ онъ, какъ трагическій актеръ, начинаетъ декламировать. «Люди, люди! — порожденье крокодиловъ! Ваши слезы — вода, ваши сердца — твердый булатъ! Поцѣлуи — кинжалы въ грудь. Львы и леопарды питаютъ дѣтей своихъ, хищные враны заботятся о птенцахъ, а они, а она!.. О, еслибъ я могъ быть гіеною! О еслибъ я могъ остервенить, противъ этого адскаго поколѣнія, всѣхъ кровожадныхъ обитателей лѣсовъ». Богатый помѣщикъ Милоновъ возмущенъ подобными словами Несчастливцева, требуетъ привлечь его къ отвѣту, а Булановъ прямо заявляетъ, что актера слѣдуетъ отправить къ становому. Но Несчастливцевъ вынимаетъ трагедію Шиллера «Разбойники», показываетъ и говоритъ: «Цензуровано. Смотри! Одобряется къ представленію… Я чувствую и говорю, какъ Шиллеръ, а ты, какъ подъячій». Между тѣмъ у актеровъ заказаны были въ дорогу лошади. Оставшись теперь безъ копѣйки, Несчастливцевъ говоритъ лакею Гурмыжской: «Если пріѣдетъ тройка, ты вороти ее, братецъ, въ городъ; скажи, что господа пѣшкомъ пошли. Руку, товарищъ!» Уже въ Лгобимѣ Торцовѣ (слова Миллера) звучала нѣсколько артистическая струнка. Въ Несчастливцевѣ она не заглохла, указала ему на его настоящій путь, не дала ему сгибнуть въ такъ называемой «широкой жизни» и окончательно развила въ немъ ширь иного закала — душевную ширь&quot;. Приводимъ для примѣра слѣдующую сцену изъ комедіи, которая исполнена высокаго комизма и прекрасно обрисовываетъ бытъ русскихъ провинціальныхъ актеровъ.

&lt;center&gt;Несчастливцевъ (мрачно).&lt;/center&gt;

Аркашка!

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Я, Геннадій Демьянычъ. Какъ есть весь тутъ.

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Куда и откуда?

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Изъ Вологды въ Керчь-съ. Геннадій Демьянычъ. А вы-съ?

&lt;center&gt;есчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Изъ Керчи въ Вологду. Ты пѣшкомъ?

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

На своихъ-съ, Геннадій Демьянычъ (Полузаискивающимъ, полунасмѣшливымъ тономъ). А вы-съ Геннадій Демьянычъ?

&lt;center&gt;Несчастливцевъ (густымъ басомъ).&lt;/center&gt;

Въ каретѣ (Горячо). Развѣ ты не видишь? что спрашиваешь? Оселъ?

&lt;center&gt;Счастливцевъ (робко).&lt;/center&gt;

Нѣтъ, я такъ-съ…

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Сядемъ, Аркадій!

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Да на чемъ-же-съ?

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Я здѣсь, а ты гдѣ хочешь (Садится, снимаетъ чемоданъ и кладетъ подлѣ себя).

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Что это у васъ за ранецъ-съ?

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Штука отличная, самъ, братецъ, сшилъ для дороги. Легко и укладисто.

&lt;center&gt;Счастливцевъ (садится на землю подлѣ пня).&lt;/center&gt;

Хорошо, кому есть, что класть. Что-же у васъ тамъ-съ?

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Пара платья, братецъ, хорошаго, въ Полтавѣ евреи сшилъ. Тогда я въ Ильинскую, послѣ бенефиса, много платья сдѣлалъ. Складная шляпа, братецъ; два парика; пистолетъ тутъ у меня хорошій, у черкеса въ карты выигралъ въ Пятигорскѣ. Замокъ попорченъ; какъ-нибудь, когда въ Тулѣ буду, починить прикажу. Жаль фрака нѣтъ; былъ фракъ, да я его въ Кишиневѣ на костюмъ Гамлета вымѣнялъ.

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Да на что-же вамъ фракъ-съ?

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Какъ ты еще глупъ, Аркашка, какъ погляжу я на тебя! Ну- приду я теперь въ Кострому, въ Ярославль, въ Вологду, въ Тверь, поступлю въ труппу, долженъ я къ губернатору явиться, къ полицеймейстеру, по городу визиты сдѣлать? Комики визитовъ не дѣлаютъ, потому-что они шуты, а трагики — люди, братецъ. А у тебя что въ узлѣ?

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Библіотека-съ.

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Большая?

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Пьесъ тридцать и съ нотами.

&lt;center&gt;Несчастливцевъ (басомъ).&lt;/center&gt;

Драмы есть?

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Только двѣ-съ, а то все водевили.

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Зачѣмъ ты такую дрянь носишь?

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Денегъ стоитъ-съ. Бутафорскія мелкія вещи есть, ордена…

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

И все это ты стяжалъ?

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

И за грѣхъ не считаю! жалованье задерживаютъ.

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

А платье у тебя гдѣ-жъ?

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Вотъ, что на мнѣ-съ, а то ужъ давно никакого нѣтъ-съ.

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Ну, а какъ-же ты зимой?

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Я, Геннадій Демьянычъ, обдержался-съ. Въ дальнюю дорогу точно трудно-съ; такъ, вѣдь, кто на что, а голь на выдумки. Везли меня въ Архангельскъ, такъ въ большой коверъ закатывали. Привезутъ на станцію, раскатаютъ, а въ повозку садиться, опять закатаютъ.

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Тепло.

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Ничего, доѣхалъ-съ; а много больше тридцати градусовъ было. Зимняя дорога-то, Двиной, между береговъ-то тяга; вѣтеръ-то съ сѣвера, встрѣчу. Такъ въ Вологду-съ? Тамъ теперь и труппы нѣтъ.

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

А ты въ Керчь? И въ Керчи тоже, братъ, труппы нѣтъ.

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Что-же дѣлать-то-съ, Геннадій Демьянычъ? Пройду въ Ставрополь или въ Тифлисъ, тамъ уже неподалеку-съ.

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Мы съ тобой въ послѣдній разъ въ Кременчугѣ видѣлись?

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Въ Кременчугѣ-съ.

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Ты тогда любовниковъ игралъ; что-же ты, братецъ, послѣ дѣлалъ?

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Послѣ я въ комики перешелъ-съ. Да ужъ очень много ихъ развелось; образованные одолѣли: изъ чиновниковъ, изъ офицеровъ, изъ университетовъ — все на сцену лѣзутъ. Житья нѣтъ. Изъ комиковъ-то я въ суфлсры-съ. Каково это для человѣка съ возвышенной душой-то, Геннадій Демьянычъ? Въ суфлеры!…

&lt;center&gt;Несчастливцевъ (со вздохомъ).&lt;/center&gt;

Всѣ тамъ будемъ, братъ Аркадій.

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Одна была у насъ дорожка, Геннадій&quot; Дчьянычъ и ту перебиваютъ.

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Оттого, что просто; паясничать-то хитрость не велика. А попробуй-ка въ трагики! Вотъ и нѣтъ никого.

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

А, вѣдь, игры хорошей у образованныхъ нѣтъ; Геннадій Демьянычъ?

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Нѣтъ. Какая игра! Мякина.

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Канитель.

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Канитель, братецъ. А какъ пьесы ставятъ, хоть-бы и и столицахъ-то. Я самъ видѣлъ: любовникъ теноръ, резонеръ теноръ и комикъ теноръ (басомъ), основанія въ пьесѣ и нѣтъ. И смотрѣть не сталъ, ушелъ. Ты зачѣмъ это эспаньолку завелъ?

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

А что-же-съ?

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Скверно. Русскій ты человѣкъ, или нѣтъ? Что за гадость? Терпѣтъ не могу. Обрей совсѣмъ, или ужъ бороду отпусти.

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Я пробовалъ бороду-съ, да невыходитъ.

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Какъ такъ? Что ты врешь?

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Да вмѣсто волосъ-то перья растутъ Геннадій Демьянычъ.

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Гмъ! Перья! Разсказывай еще! Говорю тебѣ обрей. А то, попадешь мнѣ подъ сердитую руку… съ своей эспаньолкой… смотри?]

&lt;center&gt;Счастливцевъ (робко).&lt;/center&gt;

Обрею-съ.

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

А я братъ, Аркаша, тамъ, на югѣ, разстроился совсѣмъ.

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Отчего-же такъ, Геннадій Демьянычъ?

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Характеръ, братецъ. Знаешь ты меня: левъ вѣдь я. Подлости не люблю, вотъ мое несчастіе. Со всѣми антрепренерами перессорился. Неуваженіе, братецъ, интриги, искусства не цѣнятъ, все копѣечники. Хочу у васъ на сѣверѣ счастья попробовать.

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Да вѣдь у насъ тоже самое, и у насъ не уживетесь, Геннадій Демьянычъ. Я вотъ тоже не ужился.

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Ты… тоже!.. Сравнялъ ты себя со иною.

&lt;center&gt;Счастливцевъ (обидясь).&lt;/center&gt;

Еще у меня характеръ-то лучше вашего: я смирнѣе.

&lt;center&gt;Несчастливцевъ (грозно).&lt;/center&gt;

Что-о?

&lt;center&gt;Счастливцевъ (отодвигаясь).&lt;/center&gt;

Да какъ-же, Геннадій Демьянычъ-съ? Я смирный, смирный-съ… я никого не билъ.

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Такъ тебя били, кому только не лѣнь было, Ха, ха, ха! И всегда такъ бываетъ: есть люди, которые бьютъ и есть люди, которыхъ бьютъ. Что лучше — не знаю; у всякаго свой вкусъ. И смѣешь ты…

&lt;center&gt;Счастливцевъ (отодвигаясь).&lt;/center&gt;

Ничего я не смѣю, а вы сами сказали, что не ужились.

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Не ужились?.. А тебя изъ какого это города губернаторъ-то выгналъ? Ну, сказывай!

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Что сказывать-то. Мало ли что болтаютъ. Выгналъ… А за что выгналъ, какъ выгналъ?

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Какъ выгналъ? И то слышалъ, и то извѣстно, братецъ. Три раза тебя выбивали изъ города: въ одну заставу выгонятъ, ты войдешь въ другую. Наконецъ, ужъ губернаторъ вышелъ изъ терпѣнія: стрѣляйте его, говоритъ, въ мою голову, если онъ еще воротится.

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Ужъ и стрѣлять: Развѣ стрѣлять можно.

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Стрѣлять не стрѣляли, а четыре версты казаки нагайками гнали.

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Совсѣмъ и не четыре.

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Ну, будетъ, Аркадій! Не раздражай ты меня, братецъ! (Повелительно). Подвигайся! (Встаетъ).

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Подвигаюсь, Геннадій Демьянычъ (Встаетъ).

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Да, братъ, Аркадій, разбился я съ театромъ; а ужъ и жаль теперь. Какъ я игралъ! Боже мой, какъ я игралъ!

&lt;center&gt;Счастливцевъ (робко).&lt;/center&gt;

Очень хорошо-съ?

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Да такъ-то хорошо, что… Да что съ тобой толковать! Что ты понимаешь? Въ послѣдній разъ въ Лебедяни игралъ я Велизарія; самъ Николай Хрисанфычъ Рыбаковъ смотрѣлъ. Кончилъ я послѣднюю сцену, выхожу за кулисы. Николай Рыбаковъ тутъ. Положилъ онъ мнѣ такъ руку на плечо (съ силой опускаетъ руку на плечо Счастливцеву).

&lt;center&gt;Счастливцевъ (присѣдая отъ удара).&lt;/center&gt;

Ой, Геннадій Демьянычъ, батюшка, помилосердуйте. Не убивайте! Ей Богу боюсь!

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Ничего, ничего, братъ; я легонько, только примѣръ… (Опять кладетъ руку).

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Ей Богу, боюсь! Пустите! Меня, вѣдь, ужъ разъ такъ-то убили совсѣмъ до смерти.

&lt;center&gt;Несчастливцевъ (беретъ его за воротъ и держитъ).&lt;/center&gt;

Кто? какъ?

&lt;center&gt;Счастливцевъ (жмется).&lt;/center&gt;

Бичевкинъ. Онъ Ляпунова игралъ, а я Фидлера-съ. Еще на репетиціи онъ все примѣривался. «Я, говоритъ, Аркаша, тебя вотъ какъ въ окно выкину: этой рукой за воротъ подниму, а этой поддержу, такъ и высажу. Такъ, говоритъ Каратыгинъ дѣлалъ». Ужъ я его молилъ, молилъ, и на колѣняхъ стоялъ, «Дяденька, говорю, не убейте меня!» — «Не бойся, говоритъ, Аркаша, не бойся!» Пришелъ спектакль, подходитъ наша сцена; публика его принимаетъ; гляжу: губы у него трясутся, щеки трясутся, глаза налились кровью. «Постелите, говоритъ, этому дураку подъ окномъ что-нибудь, чтобъ я въ самомъ дѣлѣ его не убилъ». Ну, вижу, конецъ мой приходитъ. Какъ я пробормоталъ сцену — ужъ не помню, подходитъ онъ ко мнѣ, лица человѣческаго нѣтъ, звѣрь-звѣремъ; взялъ меня лѣвою рукой за воротъ, поднялъ на воздухъ, а правой какъ размахнется, да кулакомъ меня по затылку, какъ хватитъ… Свѣта я не взвидѣлъ, Геннадіи Демьянычъ… сажени три отъ окна-то летѣлъ, въ женскую уборную дверь ирогаибъ. Хорошо трагикамъ-то. Его тридцать разъ за эту сцену вызвали; публика чуть театръ не разломала, а я на всю жизнь калѣкой могъ быть: немножко Богъ помиловалъ… Пустите, Геннадій Демьянычъ!

&lt;center&gt;Несчастливцевъ (держитъ его за воротъ).&lt;/center&gt;

Эффектно! Надо запомнить (подумавъ). Постой-ка! какъ ты говоришь? я попробую.

&lt;center&gt;Счастливцевъ (падая на колѣни).&lt;/center&gt;

Батюшка, Геннадій Демьянычъ…

&lt;center&gt;Несчастливцевъ (выпускаетъ его).&lt;/center&gt;

Ну, не надо убирайся! Въ другой разъ… Такъ вотъ, положилъ онъ мнѣ руку на плечо. «Ты говоритъ… да я, говоритъ… умремъ говоритъ»… (Закрываетъ лицо и плачетъ. Отирая слезы). Лестно! (Совершенно равнодушно). У тебя табакъ есть?

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Какой табакъ, помилуйте! Крошки нѣтъ.

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Какъ-же ты въ дорогу идешь, а табакомъ не запасся? Глупъ?

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Да, вѣдь, и у васъ нѣтъ?

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

«У васъ нѣтъ». Смѣешь ты мнѣ это говорить? У меня такой былъ, какого ты и не видывалъ, одесскій, первый сортъ отъ Кріона, да теперь вышелъ.

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

И у меня тоже вышелъ-съ.

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

А денегъ съ тобой много?

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

У меня и съ роду много-то не было, а теперь копѣйки за душой нѣтъ.

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Какъ-же въ дорогу безъ денегъ то? Безъ табаку и безъ денегъ. Чудакъ!

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Лучше, не ограбятъ-съ. Да развѣ не все равно безъ денегъ-то, что на мѣстѣ сидѣть, что по дорогѣ идти?

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Ну, до Воронежа, положимъ, ты съ богомольцами, дойдешь, Христовымъ именемъ пропитаешся; а дальше-то какъ? Землей Войска Донского? Тамъ, не то что даромъ, а и за деньги не накормятъ табачника. Облика христіанскаго на тебѣ нѣтъ, а ты хочешь по станицамъ идти; вѣдь казачки-то тебя за бѣса сочтутъ — дѣтей стращать станутъ.

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Ужъ вы не хотите ли мнѣ взаймы дать, Геннадій Демьянычъ? Надо правду сказать, душа-то нынче только у трагиковъ и осталась. Вотъ покойный Корнелій, бывало, никогда товарищу не откажетъ; послѣдними подѣлится. Всѣмъ бы трагикамъ съ него примѣръ брать.

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Ну ты этого мнѣ не смѣй говорить! И у меня тоже душа широкая; только денегъ я тебѣ не дамъ: самому, пожалуй, не хватитъ. А пожалѣть тебя, братъ Аркаша, я пожалѣю. У тебя нѣтъ тутъ, по близости, родныхъ или знакомыхъ?

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Нѣтъ; да, вѣдь, если-бъ и были, такъ они денегъ не дадутъ.

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Не объ деньгахъ рѣчь! А хорошо бы отдохнуть съ дороги, пироговъ домашнихъ, знаешь, наливочки попробовать. Какъ же это, братецъ ты мой, у тебя ни родныхъ ни знакомыхъ нѣтъ? Что-же ты за человѣкъ?

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Да, вѣдь, и у васъ тоже нѣтъ?

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

У меня-то есть, да я было хотѣлъ мимо пройти: гордъ я очень. Да ужъ видно завернуть.

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Вѣдь, и у родныхъ тоже не велика радость намъ, Геннадій Демьявычъ. Мы народъ вольный, гулящій — намъ трактиръ дороже всего. Я у родныхъ пожилъ, знаю. У меня есть дяденька, лавочникъ въ уѣздномъ городѣ, верстъ за 500 отсюда, погостилъ я у него, да кабы не бѣжалъ, такъ…

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Что-же?

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Не хорошо-съ. Да вотъ я вамъ разскажу-съ. Шлялся я безъ дѣла мѣсяца три, надоѣло; дай, думаю, дяденьку навѣщу. Ну и пришелъ-съ. Долго меня въ домъ не пускали, все разныя лица на крыльцѣ выглядывали. Наконецъ выходитъ самъ. «Ты, говоритъ, зачѣмъ?» — «Навѣстить, говорю, васъ, дяденька». — «Значитъ, ты свои художества бросилъ?» — «Бросилъ, говорю». — «Ну что-жъ, говоритъ, вотъ тебѣ коморка, поживи у меня, только прежде въ баню сходи». Сталъ я у нихъ жить. Встаютъ въ 4 часа, обѣдаютъ въ 10, спать ложатся въ восьмомъ часу; за обѣдомъ и за ужиномъ водки пей, сколько хочешь, послѣ обѣда спать. И всѣ въ домѣ молчатъ, Геннадій Демьянычъ, точно вымерли. Дядя съ утра уйдетъ въ лавку, а тетка весь день чай пьетъ и вздыхаетъ. Взглянетъ на меня, ахнетъ и промолвитъ: «безсчастный ты человѣкъ, душѣ своей ты погубитель!» Только у насъ разговору. «Не пора-ли тебѣ, душѣ своей погубитель, ужинать, да шелъ бы ты спать».

&lt;center&gt;Несчастливцевъ&lt;/center&gt;

Чего-жъ тебѣ лучше?

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Оно точно-съ, я было поправился и толстѣть уже сталъ, да вдругъ какъ-то, за обѣдомъ, приходитъ въ голову мысль: не удавиться-ли мнѣ. Я, знаете-ли, тряхнулъ головой, чтобъ она вышла; погодя немного, опять эта мысль, вечеромъ опять. Нѣтъ, вижу, дѣло плохо, да ночью и бѣжалъ изъ окошка. Вотъ каково нашему брату у родныхъ-то.

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Я бы и самъ братецъ, не пошелъ, да признаться тебѣ сказать, усталъ, а еще до Рыбинска съ недѣлю пропутешествуешь, да и дѣло-то найдешь-ли, неизвѣстно. Вотъ, если-бы намъ найти актрису драматическую, молодую, хорошую…

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Тогда бы ужъ и хлопотать нечего-съ, мы бы сани-съ… остальныхъ подобрать легко. Мы бы такую труппу составили… Я кассиромъ…

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

За малымъ дѣло стало, актрисы нѣтъ.

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Да ихъ теперь и нигдѣ нѣтъ-съ.

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Да понимаешь-ли ты, что такое драматическая актриса? Знаешь-ли ты, Аркаша, какую актрису мнѣ нужно? Душа мнѣ, братецъ, нужна, жизнь, огонь.

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Ну ужъ огня-то, Геннадій Демьянычъ, днемъ съ огнемъ не найдешь.

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Ты у меня не смѣй острить, когда я серьезно разговариваю. У васъ, водевильныхъ актеровъ, только смѣхъ на умѣ, а чувства ни на грошъ. Бросится женщина въ омутъ головой отъ любви — вотъ актриса. Да чтобъ я самъ видѣлъ, а то не повѣрю. Вытащу изъ омута, тогда повѣрю. Ну, видно, идти.

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Куда-съ?

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Не твое дѣло. Пятнадцать лѣтъ, братецъ не былъ; а, вѣдь, я чуть не родился здѣсь. Дѣтскія лѣта, невинныя игры, голубятни, знаешь-ли, все это въ памяти (Опускаетъ голову). Что-жъ, отчего ей не принять меня? она ужъ старушка; ей по самому дамскому счету, давно за пятьдесятъ нѣтъ. Я ее не забывалъ, посылалъ, братецъ, ей часто подарки. Изъ Карасубазара послалъ ей — туфли татарскія, мороженую нельму — изъ Иркутска, бирюзы — изъ Тифлиса, кирпичнаго чаю, братецъ, изъ Ирбита, балыкъ — изъ Новочеркасска, малахитовыя четки изъ Екатеринбурга, да всего и не упомнишь. Конечно, лучше-бы намъ съ тобой подъѣхать къ крыльцу въ каретѣ; дворня навстрѣчу, а теперь пѣшкомъ въ рубищѣ (Утираетъ слезы). Гордъ я, Аркадій, гордъ (Надѣваетъ чемоданъ). Пойдемъ, и тебѣ уголъ будетъ.

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Куда-же, Геннадій Демьянычъ?

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Куда? (Указываетъ на столбъ) Читай!

&lt;center&gt;Счастливцевъ.&lt;/center&gt;

Въ усадьбу «Пеньки» помѣщицы г-жи Гурмыжской.

&lt;center&gt;Несчастливцевъ.&lt;/center&gt;

Туда ведетъ меня мой жалкій жребій. Руку, товарищъ! (Медленно уходятъ).

Въ ''«Трудовомъ хлѣбѣ»'' Островскій изображаетъ также и темныя и свѣтлыя стороны русской жизни. Представителемъ первыхъ является въ пьесѣ молодой человѣкъ Копровъ. Каковы нравственныя понятія этого человѣка, мы видимъ изъ разговора его съ Наташей, племянницей бѣднаго учителя Корпѣлова. «Богатый», говоритъ онъ, «желаетъ быть еще богаче для того, чтобы имѣть возможность удовлетворять всѣмъ своимъ потребностямъ. Потребности неудовлетворенныя причиняютъ страданіе, а кто страдаетъ, того нельзя назвать счастливымъ. Напримѣръ: у меня синяя коляска и сѣрыя лошади; вдругъ мнѣ понравится зеленая коляска и вороныя лошади. Конечно, я не умру, если не куплю ихъ сейчасъ-же, но все-таки это причинитъ мнѣ нѣкоторое страданіе. И я тогда только сочту себя покойнымъ и счастливымъ, когда получу возможность имѣть во всякое время всякую коляску, какая только мнѣ понравится». Когда Наташа, не соглашаясь съ такимъ взглядомъ, говоритъ, что можно быть счастливымъ и на небольшія трудовыя деньги, Копровъ возражаетъ такъ: «Признаюсь, въ трудовомъ хлѣбѣ особенной прелести не вижу. Либо я во вкусъ не вошелъ, либо вовсе не рожденъ быть ремесленникомъ. Конечно, человѣкъ можетъ до крайности умалить свои потребности, можетъ пріучить себя ко всякимъ лишеніямъ, — довольствоваться только одной коркой хлѣба; но для кого-жъ тогда будутъ рости ананасы? Потребности животныхъ однообразны: вода, сѣно, овесъ и никакого платья; а у людей разнообразны, и чѣмъ человѣкъ развитѣе, тѣмъ разнообразнѣе». Поступокъ Копрова съ Наташей показываетъ, что въ душѣ этого человѣка нѣтъ, какъ говорится, ничего святого: онъ не гнушается обмануть любящую его бѣдную дѣвушку, выманивъ у нея для какихъ-то темныхъ предпріятій, небольшую сумму денегъ, которая оставлена была ей матерью, на случай выхода замужъ. Не лучше Копрова и разбогатѣвшій чиновникъ Потроховъ. Этотъ человѣкъ впадаетъ въ тоску и возмущенъ потому, что, встрѣтивъ въ домѣ однихъ знакомыхъ своего товарища, бѣднаго учителя Корпѣлова, позволилъ себѣ ласково обойтись съ нимъ, звалъ къ себѣ въ гости, обѣщалъ помогать ему. «Очень досадно на себя», говоритъ онъ Коврову: съ чего было мнѣ такъ унижаться передъ нимъ, зачѣмъ было мнѣ себя ругать? Вѣдь, я что говорилъ то! Что онъ честнѣе насъ всѣхъ, что намъ совѣстно смотрѣть ему въ глаза, что мы разбогатѣли не безъ ущерба для совѣсти. Предлагалъ за него тосты: «господа, выпьемъ за честнаго человѣка!» Говорилъ ему, чтобъ онъ обращался ко мнѣ за деньгами, какъ въ свой карманъ; звалъ его въ гости, кланялся: просилъ его даже жить у меня. Скотина я — больше ничего&quot;. Когда Корпѣловъ приходитъ къ Потрохову, то этотъ послѣдній отдаетъ приказаніе принести бутылку хереса своему гостю, оставляетъ его одного и въ концѣ концовъ посылаетъ ему съ лакеемъ три рубля. Совершенно иного человѣка авторъ изображаетъ въ фигурѣ Корпѣлова, главнаго дѣйствующаго лица пьесы. Корпѣловъ это образованный неудачникъ. «Я, говоритъ онъ про себя», и на свѣтѣ-то живу не человѣкомъ, а замѣсто человѣка. Я и на службѣ-то былъ замѣсто кого то, потому что служилъ исправляющимъ должность помощника младшаго сверхштатнаго учителя приходскаго училища. Прослужилъ я цѣлыхъ три мѣсяца, вышелъ въ отставку и аттестатъ два раза терялъ, и живу теперь по копіи съ явочнаго прошенія о пропавшемъ документѣ. Признаться вамъ сказать, друзья мои и сродники, ужъ начинаю я сомнѣваться, самъ-то я не копія ли съ какого-нибудь пропавшаго человѣка&quot;. Корпѣловъ страдаетъ еще однимъ грѣшкомъ — запоемъ въ минуту горести. Но это человѣкъ безусловно честный, въ немъ не умерло сознаніе своего умственнаго превосходства передъ такими проходимцами, какъ Потроховъ. «Что это ты выдумалъ, stultissime? говоритъ онъ послѣднему. Мнѣ милостыньку высылать, гнать меня! Али ты не знаешь, кто я? Вѣдь я Корпѣловъ: честный, благородный труженикъ, а не нищій, не шутъ. Ты бы за честь долженъ считать, что старый товарищъ, трудящійся человѣкъ, не погнушался тобой, глупымъ лежебокомъ. Ты за честь долженъ считать, что я обращался съ тобой, какъ съ равнымъ по образованію, что я попросилъ у тебя одолженія… Ты думаешь, что кто бѣденъ, тотъ и попрошайка, что всякому можно подавать милостыню. Ошибся милый… Да я… и не хочу быть богатымъ, мнѣ такъ лучше. Ты вотъ и съ деньгами, да не умѣлъ сберечь благородства; а я мерзъ, зябъ, голодалъ, а все-таки джентльменъ передъ тобой. Приди ко мнѣ, и я приму тебя учтивѣе, и угощу честнѣй своимъ трудовымъ хлѣбомъ! А если тебѣ нужда будетъ, такъ послѣднимъ подѣлюсь. Прощай!»

Мы упомянули выше о двухъ пьесахъ третьяго періода дѣятельности Островскаго, которыя по содержанію относятся къ прошлой жизни русскаго народа. Скажемъ о нихъ нѣсколько словъ. Пьеса ''«Комикъ XVII столѣтія»'' написана была Островскимъ, по поводу двухсотлѣтія русскаго театра и представляетъ картину русской жизни того времени, когда по почину боярина Матвѣева устроенъ былъ при дворѣ театръ, и когда мало-помалу стали у насъ на Руси вводиться иностранные порядки. Само собою разумѣется, что поклонниковъ иноземщины было тогда еще очень мало; большинство же вооружалось противъ новыхъ порядковъ. Однимъ изъ представителей этого большинства является, въ пьесѣ подьячій приказа Галицкой части, Кириллъ Панкратьевичъ Кочетовъ. Содержаніе пьесы заключается въ слѣдующемъ: Яковъ, сынъ подьячаго Кочетова, какъ юноша талантливый, завербованъ въ царскіе комедіанты, однако тщательно скрываетъ это отъ самодура отца, который смотритъ на всѣ иноземныя забавы, какъ на бѣсовское навожденіе. Соперникъ Якова въ сватовствѣ, подьячій Клушинъ, выдаетъ его тайну. Отецъ выходитъ изъ себя, но въ концѣ концовъ, какъ служилый человѣкъ, сдается передъ волей окольничаго Артамона Матвѣева, говоря ему: «сынка привелъ, возьми его, бояринъ, да будетъ онъ царевъ комедіантъ». Въ «''Снѣгурочкѣ''» Островскій изображаетъ старину народныхъ миѳическихъ преданій. Интересъ пьесы заключается главнымъ образомъ въ оборотахъ народнаго языка и въ хорахъ, напоминающихъ собою или народныя пѣсни или же «Слово о полку Игоревѣ». Вотъ, напримѣръ, превосходно написанная пѣсня гусляровъ, которую они поютъ передъ царемъ Берендѣемъ.

Вѣщія, звонки струны рокочутъ

Громкую славу царю Берендѣю,

Долу опустимъ померкшія очи

Ночи

Мракъ безразсвѣтный смежилъ ихъ навѣчно.

Зрячею мыслью, рыскучей оглянемъ

Близкихъ сосѣдей окрестныя царства.

Что мнѣ звенитъ по зарѣ издалече?

Слышу и трубы, и ржанье коней;

Глухо стези подъ копытами стонутъ.

Тонутъ

Въ сизыхъ туманахъ стальные шеломы;

Звонко бряцаютъ колчатыя брони,

Птичьи стада но степямъ пробуждая.

Луки наряжены, тулы открыты,

Пашутъ по вѣтру червленые стяги;

Рати съ заранія по полю скачутъ.

Плачутъ

Жены на стѣнахъ и башняхъ высокихъ:

Ладъ своихъ милыхъ не видѣть намъ болѣ;

Милые гибнутъ въ незнаемомъ полѣ,

Стоны по градамъ, притоптаны нивы,

Съ утра до ночи и съ ночи до свѣту

Ратаи черными вранами рыщутъ.

Прышутъ

Стрѣлы дождемъ по щитамъ вороненымъ;

Гремлютъ мечи о шеломы стальные;

Сулицы сквозь прободаютъ доспѣхи.

Чести и славы князьямъ добывая,

Ломятъ и гонятъ дружины дружины,

Тончатъ комонями, копьями нижутъ.

Лижутъ

Звѣри лѣсные кровавые трупы;

Крыльями птицы побили убитыхъ;

Тугой поникли деревья и травы.

Веселы грады въ странѣ Бередѣевъ;

Радостны пѣсни по рощамъ и доламъ;

Миромъ красна Берендѣя держава.

Слава

Въ роды и роды блюстителю мира!

Струны баяновъ гремѣть не престанутъ

Славу златому столу Берендѣя.

«Самой Снѣгурочкѣ (слова Ор. Миллера) авторъ пытался придать особый психологическій интересъ, но это, кажется намъ, менѣе удалось ему, чѣмъ Жуковскому въ его, въ самомъ дѣлѣ, очаровательной, получившей отъ него живую душу Ундинѣ. Страшное порожденіе Дѣда Мороза и Весны Красной, т. е. свѣтлой, но не теплой весны нашего Сѣвера, Снѣгурочка исполнена чарующей красоты, но лишена того внутренняго тепла, которымъ только и придается красотѣ жизнь».

Симпатичными чертами обрисованы у Островскаго два женскихъ типа въ пьесахъ: « ''Сердце не камень''» и ''«Не отъ міра сего».'' Въ первой пьесѣ проводится та идея, что только тотъ имѣетъ право быть богатымъ, кто умѣетъ распоряжаться своимъ богатствомъ на пользу ближняго. Предъ нами простая, добрая женщина, молодая жена безобразно дикаго купца, Вѣра Филипповна Каркунова. Она пошла замужъ за старика, примирилась съ этимъ, ради бѣдныхъ, сдѣлавшихся ея друзьями, необходимостью ея сердца, которое, не испытавъ любви къ мужчинѣ, испытывало любовь ко всѣмъ страдальцамъ. Вѣра Филипповна, далекая отъ всякихъ соблазновъ, живетъ въ домѣ стараго мужа болѣе уединенною жизнью, чѣмъ можно жить въ монашеской келіи. «Я живу какъ въ раю», говоритъ она съ полнымъ убѣжденіемъ. что лучшей жизни нѣтъ и быть не можетъ. Въ сценахъ «Не отъ міра сего» (это было послѣднее произведеніе Островскаго) идеальною женскою личностью является Ксенія Васильевна Кочуева, вышедшая замужъ за порядочно таки безпутнаго человѣка. Это живое олицетвореніе кротости и смиренія. «Кроткая женщина», говоритъ Кочуева, не столько радуется тому, что ее любятъ, сколько торжествуетъ, что родъ людской еще не совсѣмъ палъ, что не одна красота, а и скромное, любящее сердце могутъ найти себѣ оцѣнку. Это святое, духовное торжество, это ни съ чѣмъ несравнимая радость побѣды добра и честной жизни надъ зломъ и развратомъ. Ну, вотъ, и посудите теперь, честноли обмануть такую женщину… У страстной, энергической женщины явится ревность, она отомститъ или мужу, или соперницѣ, для оскорбленнаго чувства найдется выходъ, а кроткая женщина и на протестъ не рѣшится; для нея все это такъ гадко покажется, что она только уйдетъ въ себя, сожмется, завянетъ&quot;. Этими словами Кочуева, какъ нельзя лучше обрисовываетъ самое себя. Въ образѣ ея Островскій прекрасно выражаетъ любящую, всепрощающую душу женщины.

=== 3. Характеристика и значеніе литературной дѣятельности Островскаго. ===
Изъ обзора тѣхъ явленій и характеровъ, которые составляютъ содержаніе произведеній Островскаго, видно, что кругъ его наблюденій и поэтическаго творчества отличался замѣчательною широтою и разнообразіемъ и далеко не ограничивался только воспроизведеніемъ одного самодурства съ его оттѣнками. Отъ содержанія произведеній Островскаго обратимся къ характеру его поэтическаго творчества, къ опредѣленію того значенія, которое этотъ писатель имѣетъ въ исторіи русской литературы.

Вся новѣйшая русская литература, какъ извѣстно, ведетъ свое начало отъ Гоголя, создавшаго новое направленіе, которое выразилось, главнымъ образомъ, въ воспроизведеніи жизни, какъ она есть, безъ всякаго фантастическаго элемента. Къ числу послѣдователей Гоголя въ этомъ отношеніи, мы должны отнести и Островскаго. Надо замѣтить, однако, что, выходя изъ школы Гоголя, каждый изъ его талантливыхъ послѣдователей являлся въ то-же время и самобытнымъ творцомъ, создавалъ произведенія, которыя хотя и вытекали изъ направленія, начатаго Гоголемъ, тѣмъ не менѣе вносили въ нашу литературу много новаго и оригинальнаго. То-же надо сказать и объ Островскомъ. Общаго между нимъ и Гоголемъ только то, что и у того и у другого сюжеты комедій берутся изъ жизни людей средняго круга, мѣщанства, купечества и мелкаго чиновничества, а затѣмъ ихъ драматическія произведенія рѣзко отличаются, какъ по манерѣ изображенія жизни, такъ и по отношенію автора къ воспроизводимымъ имъ явленіямъ и характерамъ.

Отличительною чертою комедій Гоголя является смѣхъ, проходящій по всей пьесѣ отъ начала до конца, при чемъ нельзя не видѣть въ нихъ желанія автора осмѣять то или другое дѣйствующее лицо; въ этомъ смѣхѣ незамѣтно и тѣхъ невидимыхъ міру слезъ, которыми проникнуты всѣ другія произведенія Гоголя, какова, напримѣръ, поэма «Мертвыя души». Ничего подобнаго нѣтъ въ комедіяхъ Островскаго. Въ его отношеніяхъ къ дѣйствующимъ лицамъ не замѣчаемъ мы смѣха: выводя на сцену цѣлый рядъ героевъ и героинь съ ихъ интересами и стремленіями, авторъ самъ остается совершенно въ сторонѣ, и они сами по своей волѣ говорятъ и дѣйствуютъ такъ, какъ это бываетъ въ самой жизни. Островскій, какъ и Гогоголь, писатель-реалистъ. Но и по отношенію къ реальности Островскій внесъ много такого; что придаетъ самобытный характеръ его произведеніямъ и указываетъ на ихъ огромное значеніе не только въ русской, но, пожалуй, и во всеобщей словесности. Сюжеты пьесъ Островскаго всегда отличаются замѣчательною простотою. «Во всѣхъ почти его комедіяхъ (слова Е. Утина) дѣйствіе развивается, какъ нельзя болѣе естественно, безъ всякой натяжки; концепція дѣйствующихъ лицъ, ихъ взаимныхъ отношеній, цѣлаго плана комедіи такъ свободно вытекаетъ изъ самой жизни, носитъ на себѣ характеръ такой правды, что вы поневолѣ чувствуете, что происходящее передъ вами есть въ самомъ дѣлѣ жизнь, безъ всякихъ прикрасъ, безъ всякаго ложнаго вымысла, безъ всѣхъ тѣхъ вычурностей, которыми надѣляютъ русскую жизнь писатели, не одаренные такимъ поразительнымъ чутьемъ, такимъ инстинктивнымъ пониманіемъ, такою глубокою правдой — какъ Островскій». Островскій никогда не прибѣгаетъ къ эффектамъ, къ чему такъ бываютъ склонны даже выдающіеся драматурги. Это отсутствіе эффектовъ выражается, напримѣръ, въ заключительныхъ сценахъ его пьесъ, онъ не заканчиваетъ пьесу какимъ нибудь сильнымъ драматическимъ моментомъ, но продолжаетъ ее далѣе, и часто драма кончается самымъ простымъ разговоромъ или монологомъ. Такъ комедія ''«Бѣдная невѣста»'' заключается бесѣдою двухъ глазѣющихъ на свадьбу бабъ; между тѣмъ, какъ финалъ четвертаго дѣйствія полонъ потрясающаго элемента, и писатель, ищущій эффектовъ, непремѣнно имъ бы и закончилъ пьесу, исключивъ пятый актъ, который, рисуя картину сговора, почти ничего новаго не вводитъ въ драмѣ. Тоже-же мы видимъ въ комедіи ''«Свои люди сочтемся».''

Правда жизни, вѣрность дѣйствительности составляютъ отличительную черту. произведеній Островскаго. Нѣкоторые изъ критиковъ упрекали Островскаго въ случайности развязокъ въ его комедіяхъ. Дѣйствительно, примѣры этой случайности встрѣчаются во многихъ произведеніяхъ нашего драматурга; такъ, въ комедіи ''«Бѣдность не порокъ»'' участь героини Любови Гордѣевны рѣшается случайнымъ вмѣшательствомъ Любима Торцова, и если бы не это вмѣшательство, то Любовь Гордѣевна должна была бы навсегда разстаться съ любимымъ ею Митей и сдѣлаться женою ненавистнаго Коршунова. Упреки выходили со стороны тѣхъ критиковъ, которые, во что бы то ни стало, хотѣли произведенія искусства подчинить извѣстнымъ схоластическимъ требованіямъ. Между тѣмъ у Островскаго, случайность развязки очень просто объясняется желаніемъ сохранить правду жизни, гдѣ за частую случайное обстоятельство, имѣетъ рѣшающее значеніе; мало было бы естественности, если бы въ пьесѣ все было строго соображено, все развивалось бы изъ одной точки, съ логической необходимостью. Такъ понималъ это дѣло и Островскій, какъ художникъ. Стремясь къ воспроизведенію жизненной правды, онъ и въ данномъ случаѣ остается вѣрнымъ этому принципу; случайность развязки, тѣмъ болѣе, естественна въ обществѣ людей, у которыхъ нѣтъ собственно опредѣленной логики, у которыхъ всѣ поступки вытекаютъ по капризу, какъ это мы видимъ у большинства самодуровъ — купцовъ.

Въ изображеніи различныхъ явленій человѣческой жизни нашъ драматургъ сохраняетъ высокое безпристрастіе; онъ подобенъ въ этомъ случаѣ лѣтописцу Пимену, который, какъ дьякъ, посѣдѣвшій въ приказахъ, равнодушно внималъ добру и злу, не вѣдая ни жалости ни гнѣва. Дѣйствительно, ни того ни другого чувства вы не увидите у Островскаго: онъ никого не караетъ и никого не милуетъ. Представляя, напримѣръ, въ смѣшномъ видѣ Бальзаминова, ищущаго богатой невѣсты, поэтъ изображаетъ еге такъ, съ такимъ добродушнымъ юморомъ, что зритель не только не обнаруживаетъ презрѣнія къ этому человѣку, но, напротивъ, чувствуетъ, къ нему, къ этому ничтожному существу, какую-то симпатію и радуется, когда Бальзаминовъ наконецъ достигаетъ своей цѣли, находитъ вожделѣнное счастіе. Самые самодуры, изображенные Островскимъ, не озлобляютъ зрителя, ибо онъ въ нихъ видитъ продуктъ извѣстной среды, неправильнаго воспитанія, продуктъ той непроглядной тьмы, которая установилась, благодаря царившимъ въ ихъ средѣ домостроевскимъ традиціямъ. Островскій не былъ человѣкомъ партіи; онъ одинаково безпристрастно относился и къ традиціямъ древне-русскаго быта и къ людямъ, воспитавшимся, подъ вліяніемъ новыхъ западноевропейскихъ модныхъ вѣяній. Несправедливо, поэтому оцѣнивали дѣятельность Островскаго критики славянофильскаго и западническаго направленія. Славянофилы, въ началѣ дѣятельности Островскаго, были въ восторгѣ отъ его произведеній и провозгласили его поклонникомъ благодушной русской старины. Славянофильской критикѣ пришлось однако скоро разочароваться въ Островскомъ, по крайней мѣрѣ она была недовольна тѣмъ, что, по ея мнѣнію, онъ будто бы началъ отступать отъ основъ ихъ школы. Это обстоятельство, безъ сомнѣнія, вызывалось безпрестрастнымъ отношеніемъ драматурга къ традиціямъ и характерамъ отжившей культуры: глубоко вѣруя въ правду жизни, онъ не скрывалъ недостатковъ старозавѣтныхъ людей и не думалъ вовсе рисовать ихъ въ идеальныхъ краскахъ, какъ образецъ совершенства. Критики западническаго направленія, съ своей стороны, также впадали въ ошибки, оцѣнивая дѣятельность Островскаго, съ точки зрѣнія своихъ принциповъ. Односторонность критики этого направленія выразились, главнымъ образомъ въ томъ, что она смотрѣла на Островскаго, какъ на обличителя русской жизни, какъ на писателя, который будто бы съ намѣреніемъ старается отдать преимущество старымъ людямъ передъ новыми, напримѣръ въ комедіи ''«Не въ свои сани не садись»'.'' Ничего подобнаго нѣтъ, какъ въ этой пьесѣ, такъ и въ другихъ произведеніяхъ Островскаго: изображая людей, живущихъ по старинѣ, онъ, какъ мы уже сказали, рисуетъ ихъ во всей ихъ правдѣ, съ ихъ хорошими и дурными сторонами; поступокъ же Бородкина, въ которомъ критика видѣла лишь натяжку съ цѣлью будто бы наградить эту личность всевозможными добродѣтелями, просто объясняется ея честною и глубокою натурою, которая можетъ проявляться въ различныхъ слояхъ общества независимо отъ образованія. Несмотря на сочувствіе къ принципамъ образованной молодежи, представленной въ комедіи ''«Доходное мѣсто»'', Островскій, однако, остался въ предѣлахъ естественности, сохранилъ безпристрастіе: онъ не сдѣлалъ изъ Жадова героя, онъ спустилъ его съ пьедестала, на которомъ является эта личность въ первыхъ сценахъ, а это прямо говоритъ о силѣ таланта нашего драматурга, о той художественной правдѣ, которая удерживала его отъ увлеченія тенденціею.

Самая постройка пьесъ Островскаго носитъ на себѣ печать самобытности и оригинальности. Онѣ называются у него комедіями или драмами, но въ сущности, по справедливому мнѣнію г. Скабичевскаго, эти названія ни мало не соотвѣтствуютъ характеру пьесъ Островскаго, и въ этомъ отношеніи Добролюбовъ весьма мѣтко назвалъ ихъ &quot;пьесами жизни, гдѣ возвышенное зачастую идетъ рука объ руку съ низкимъ, смѣшное и великое перемѣшивается въ самомъ пестромъ хаосѣ. «Цѣль истинно реальной сцены», говоритъ г. Скабичевскій, &quot;заключается не въ томъ, чтобы непроходимою стѣною отдѣлять различныя контрасты жизни, какъ это дѣлала старинная сцена, а чтобы показывать намъ радужную игру жизни, во всѣхъ прихотливыхъ комбинаціяхъ ея безконечно сложныхъ элементовъ. Это именно мы и видимъ въ пьесахъ Островскаго.

Достоинство Островскаго, какъ писателя, заключается не въ одномъ только умѣньи рисовать бытовыя картины русской жизни. Помимо этого Островскій отличается еще и тѣмъ, что превосходно знаетъ натуру человѣка, умѣетъ вѣрно схватить черты развитія того или другого чувства, подмѣтить душевную борьбу, которая остается часто незамѣтною для простыхъ смертныхъ. У него есть пьесы, отличающіяся замѣчательнымъ анализомъ чисто психологической задачи: такова, напримѣръ, пьеса ''«Не было ни гроша да вдругъ алтынъ»'', гдѣ представлена фигура скареда съ его мрачной маніей и отвратительнымъ себялюбіемъ, или, комедія ''«Пучина»'', въ которой, въ образѣ героя Кисельникова, наглядно обрисовывается нравственное паденіе добродушнаго, но слабаго и безхарактернаго человѣка. Относительно изображенія характеровъ у Островскаго надо вообще замѣтить слѣдующее: у него нѣтъ людей, которые обладали бы сильными страстями, какъ это мы видимъ, напримѣръ, у Шекспира; но всѣ характеры у нашего драматурга правдиво жизненны, у него нѣтъ лицъ ходульныхъ, напротивъ, всѣ его герои и героини обладаютъ такими качествами, которыя каждый изъ насъ можетъ наблюдать и видѣть въ самой дѣйствительности, и не заключаютъ въ себѣ ничего карикатурнаго.

Наконецъ, особенность произведеній Островскаго заключается въ ихъ народности. Народность, по мнѣнію Аполлопа Григорьева, понимается въ литературѣ въ двоякомъ значеніи: въ тѣсномъ и обширномъ. Въ тѣсномъ смыслѣ литература бываетъ народная, когда она или приноравливается къ понятіямъ неразвитой массы для ея воспитанія, или изучаетъ эту массу, ея нравы, обычаи, языкъ съ цѣлью ознакомить со всѣмъ этимъ людей развитыхъ, но незнакомыхъ съ народнымъ бытомъ. Въ обширномъ смыслѣ литература бываетъ народна тогда, когда она отражаетъ взглядъ на жизнь, свойственный всему народу, опредѣлившійся только съ большею точностью и полнотою въ произведеніяхъ художника; когда она создаетъ типы, цѣльно воспроизводящіе тѣ или другія стороны народной личности, при чемъ выражаетъ все это языкомъ, общимъ всему народу, а не такимъ, который составляетъ принадлежность одной какой-нибудь мѣстности. Во второмъ смыслѣ «народный» часто замѣняется словомъ «національный». Въ примѣненіи къ произведеніямъ Островскаго слово «народный» надо понимать въ смыслѣ «національный». Особенность творчества Островскаго заключается въ созданіи народныхъ русскихъ типовъ и въ отношеніи къ нимъ самого автора. Въ своихъ типахъ Островскій умѣетъ подмѣтить коренныя основы русскаго быта, черты его особеннаго пониманія правды жизни, а также и уклоненія отъ нихъ. Такъ, напримѣръ, въ проступкѣ Бородкина прекрасно выражено характеристическое свойство русскаго народа. Русскій человѣкъ скоръ на прощеніе; душа его склонна проявлять чувство великодушія къ виновному, если послѣдній вытерпѣлъ не только тяжелое, но и позорное наказаніе, и эту черту Островскій художественно воплотилъ въ личности Бородкина, подающаго руку помощи обманутой дѣвушкѣ. Кромѣ того, главнѣйшее свойство народности Островскаго выразилось въ его благодушномъ, гуманномъ отношеніи къ явленіямъ жизни. Изображая въ своихъ пьесахъ міръ пороковъ и слабостей, обрисовывая людей, отступающихъ отъ законовъ нравственности, Островскій, какъ поэтъ, никогда не впадаетъ въ мрачный тонъ и подобно Пушкину находитъ утѣшеніе въ красотѣ и гармоніи Божьяго міра. Въ драмѣ «Грѣхъ да бѣда на кого не живетъ» на слова Аѳони, что ему все надоѣло, слѣпой дѣдушка Архипъ отвѣчаетъ: «Оттого тебѣ не мило, что ты сердцемъ непокоенъ. А ты, гляди чаще, да больше на Божій міръ, а на людей то меньше смотри, вотъ тебѣ на сердцѣ и легче будетъ. И ночи будешь спать, и сны тебѣ хорошіе будутъ сниться… Красенъ Аѳоня, красенъ Божій міръ!.. Вотъ теперь роса будетъ падать, отъ всякаго цвѣта духъ пойдетъ; а тамъ звѣздочки зажгутся, а надъ звѣздочками, Аѳоня, нашъ Творецъ милосердный. Кабы мы получше помнили, что Онъ милосердъ, сами были бы милосерднѣе». Такою жизнерадостностью, рядомъ со всѣми ужасами и пошлостями людской жизни, проникнуты всѣ произведенія нашего драматурга. Такой же взглядъ высказываютъ у него и такіе люди, для которыхъ жизнь не представляла ничего свѣтлаго и отраднаго; таковъ, напримѣръ, несчастный Корпѣловъ въ «Трудовомъ хлѣбѣ». Онъ потерялъ единственную радость въ лицѣ племянницы Наташи, которая выходитъ замужъ, ему предстоитъ тяжелое будущее съ нуждою и невзгодами; но, тѣмъ не менѣе, и этотъ человѣкъ славитъ жизнь. «Да развѣ жизнь-то», говоритъ онъ, &quot;мила только деньгами, развѣ только и радости, что въ деньгахъ? А птичка-то поетъ, чему она рада, деньгамъ что ли? Нѣтъ, тому она рада, что на свѣтѣ живетъ. Сама жизнь-то есть радость, всякая жизнь и бѣдная и горькая, — все радость. Озябъ, да согрѣлся, вотъ и радость! Голоденъ, да накормили, — вотъ и радость! Вотъ я теперь бѣдную племянницу замужъ отдаю, на бѣдной свадьбѣ пировать буду, — развѣ это не радость! Потомъ пойду по бѣлу свѣту бродить, отъ города до города, по курнымъ избамъ ночевать (поетъ и пляшетъ) «. Островскій (слова А. Незеленова) смотрѣлъ на жизнь спокойно, безпристрастно, благодушно, взглядомъ здоровымъ, безъ увлеченія бурными страстями, безъ идеализированія приподнятыхъ, или болѣзненныхъ чувствъ, безъ крайняго отрицанія, и въ то же время съ юморомъ трезваго ума, здраваго русскаго смысла. Притомъ въ первыхъ же своихъ созданіяхъ, онъ заявилъ себя ''поэтомъ'' жизни, а не ея обличителемъ и карателемъ. Онъ смѣялъ и казнилъ, судомъ поэтической правды, самодурство народнаго быта; но онъ же съ глубокимъ сочувствіемъ изобразилъ намъ и всю поэзію этого быта, его вѣрованій и обычаевъ, и человѣческихъ отношеній и чувствъ».

Итакъ, раскрытіе коренныхъ основъ народной русской жизни, созданіе типовъ, превосходно обрисовывающихъ складъ нашего общества въ различныхъ его слояхъ, яркое и правдивое нравственное ихъ освѣщеніе, наконецъ выразительный и живой языкъ, передающій самые тонкіе оттѣнки народной русской рѣчи, — вотъ тѣ главнѣйшія заслуги Островскаго, благодаря которымъ имя этого самобытнаго художника должно занимать въ исторіи отечественной словесности такое же видное мѣсто, какое занимаютъ въ ней имена Грибоѣдова и Гоголя.

{{примечания|title=}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-заголовками]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Тег br в параметре ДРУГОЕ]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Длина текста в параметре ДРУГОЕ более 100]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Александр Захарович Бураковский]]
[[Категория:Литература 1904 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Александр Захарович Бураковский]]
[[Категория:Литература об Александре Николаевиче Островском]]</text>
      <sha1>1yr5lhdc4nntzjfvax160qe0e68nbm5</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Синдикализм и махаевщина (по поводу статьи Н. М. Минского).- К спору о «Великой России» (Струве)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1014448</id>
    <revision>
      <id>5743370</id>
      <parentid>5532326</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:42Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Синдикализм и махаевщина (по поводу статьи H. М. Минского).- К спору о «Великой России» (Струве)/ДО]] в [[Синдикализм и махаевщина (по поводу статьи Н. М. Минского).- К спору о «Великой России» (Струве)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5532326</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="35184" sha1="ggvb0i959i4z0vomtbgzc48fze90blm" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Петр Бернгардович Струве
| НАЗВАНИЕ              = Синдикализм и махаевщина (по поводу статьи Н. М. Минского).- К спору о &quot;Великой России&quot;
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1908
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Русская мысль|Русская Мысль]]», кн. III, 1908.  [http://az.lib.ru/s/struwe_p_b/text_1908_sindikalizm_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== На разныя темы. ===
&lt;center&gt;Синдикализмъ и махаевщина (по поводу статьи Н. М. Минскаго). — Къ спору о «Великой Россіи».&lt;/center&gt;

Въ этой книжкѣ читатель найдетъ статью Н. М. Минскаго о «Рабочей партіи и рабочемъ классѣ», съ которой редакція рѣшительно не согласна. Собственные идеи и идеалы автора неясны. Видно только, что онъ — противникъ политической и парламентской представительницы рабочаго класса — соціалъ-демократіи. Вмѣстѣ съ синдикализмомъ онъ, во имя «класса», отрицаетъ «партію». Но до какихъ поръ Минскій идетъ вмѣстѣ съ синдикализмомъ, этого изъ его интересныхъ разсужденій нельзя усмотрѣть. Мнѣ кажется, что его статья ''объективнымъ'' своимъ содержаніемъ всецѣло подтверждаетъ то пониманіе значенія и миссіи синдикализма, которое я развилъ въ своей, посвященной проблемѣ синдикализма, статьѣ «Facies hippo-cratica».

Въ разсужденіяхъ г. Минскаго есть два пункта, слабость которыхъ ясна уже и теперь. Это, во-первыхъ, обвиненія правительства Клемансо и Бріана въ «реакціонности» за его рѣшительную борьбу противъ синдикализма.

Обвиненія эти болѣе чѣмъ странны. Вопросъ, конечно, не въ личной искренности или неискренности г. Бріана. Дѣло идетъ о болѣе важномъ. Самъ же. г. Минскій совершенно не скрываетъ того, что синдикализмъ есть проповѣдь и организація насилія революціоннаго меньшинства надъ большинствомъ общества и самыми основами его существованія. Борьба съ такимъ движеніемъ есть долгъ всякой государственной власти, и французское республиканское правительство, оставаясь властью, обязано и вынуждено вести такую борьбу. На синдикализмѣ лежитъ клеймо цинизма, отъ котораго свободенъ былъ прежній соціализмъ и свободна современная соціалъ-демократія: соціалъ-демократія bona fide утверждаетъ, что она борется — во имя интересовъ большинства общества и не прибѣгая къ насилію надъ этимъ большинствомъ. Синдикализмъ откровенно говоритъ, что онъ представляетъ меньшинство общества — и во Франціи съ ея слабымъ развитіемъ промышленности и промышленнаго пролетаріата это совершенно ясно. И въ то же время синдикалисты столь же откровенно заявляютъ, что они сторонники насильственныхъ методовъ дѣйствія, которые вовсе не пользуются открытымъ сочувствіемъ и признаніемъ со стороны руководящихъ элементовъ культурной соціалъ-демократіи.

Непослѣдовательность и половинчатость соціалъ-демократіи, за которую ее порицаетъ г. Минскій, съ точки зрѣнія человѣчности и культуры, гораздо болѣе почтенна, чѣмъ искренность и «подлинность» синдикализма. Послѣдній, въ идеѣ своей, есть варварское насильничество худшихъ элементовъ общества. Пусть буржуазія плоха, но изъ этого не слѣдуетъ, что изрыгающій циническія угрозы синдикалистскій пролетаріатъ хорошъ и даже лучше буржуазіи.

Апоѳеозъ синдикалистовъ, какъ выразителей «сознательнаго класса, не носящаго никакой маски, обладающаго простымъ, недвусмысленнымъ я» (см. выше въ статьѣ Н. М. Минскаго, стр. 25), это отношеніе, красной нитью проходящее черезъ всѣ построенія г. Минскаго, поражаетъ въ устахъ человѣка съ извѣстной философской складкой, какимъ является авторъ статьи «Рабочая партія и рабочій классъ». Вѣдь признакъ классовой подлинности можетъ съ еще большей легкостью, чѣмъ противъ соціалъ-демократовъ, быть обращенъ противъ самого г. Минскаго, какъ защитника синдикализма и обличителя «партіи»? Въ чемъ гарантія классовой подлинности разсужденій г. Минскаго? Почему и онъ не является «личиноносцемъ», «опекуномъ», «адвокатомъ», «благодѣтелемъ»? На почвѣ психологическаго сыска о «простомъ, недвусмысленномъ я» можно препираться и обличать другъ друга до безконечности, — дѣло явно нефилософское, въ которомъ логическія ошибки сплетаются съ разными недобрыми чувствами. При извѣстной полемической ловкости такимъ путемъ можно доказать все.

Марксизмъ часто упражнялся въ этомъ психологическомъ сыскѣ, въ концѣ-концовъ для того, чтобы быть тѣми же пріемами обличеннымъ въ «буржуазности» со стороны синдикализма и его уже совершенно дикой русской разновидности, «махаевщины». Когда г. Минскій пишетъ (стр. 25):

«Маскарадъ оконченъ. Маски долой. Отнынѣ о всеобщемъ благѣ имѣютъ право заботиться лишь тѣ, чье классовое „я“ совпадаетъ съ общечеловѣческимъ „я“. Отнынѣ кто хочетъ говорить о пролетаріатѣ „мы“, долженъ стать пролетаріемъ, кто хочетъ быть апологетомъ синдикализма, долженъ жить синдикальною жизнью. Отнынѣ для каждаго общественнаго дѣятеля или изслѣдователя стало обязательнымъ уяснить себѣ свое классовое „я“ такъ же несомнѣнно и опредѣленно, какъ мы сознали свое личное индивидуальное ''„я“'', ибо маскарадъ оконченъ и время посредниковъ, опекуновъ, адвокатуръ и благодѣтелей прошло», — онъ становится на одну почву съ софнетически-злобной теоріей «классовой психологіи», нашедшей свое завершеніе въ «махаевскомъ» противопоставленіи рабочаго «ручного» и рабочаго «умственнаго».

Недавно объ этой психопатической формѣ классоваго соціализма появилась любопытная книга г. Иванова-Разумника&lt;ref&gt;Что такое «махаевщина»? Къ вопросу объ интеллигенціи. Спб., 1908 г. Стр. 159. Изданіе С. В. Бунина.&lt;/ref&gt;. Основная идея, idée maîtresse махаевщины сводится къ слѣдующему разсужденію. Во всѣхъ странахъ, во всѣхъ государствахъ существуетъ громаднѣйшій классъ людей, которые вовсе не имѣютъ ни промышленнаго, ни торговаго капитала ''и'' вмѣстѣ съ тѣмъ живутъ какъ настоящіе господа. Это классъ образованныхъ людей, классъ интеллигенціи. Они не владѣютъ ни землей, ни фабрикой, ни мастерской, а пользуются не меньшимъ грабительскимъ доходомъ, чѣмъ средніе и крупные капиталисты. Они не имѣютъ собственныхъ предпріятій, но они такіе же бѣлоручки, какъ средніе и крупные капиталисты, такъ же, какъ и тѣ, всю жизнь свободны отъ ручного труда, и если участвуютъ въ производствѣ, то лишь какъ управляющіе, директора, инженеры, то-есть по отношенію къ рабочимъ, къ рабамъ ручного труда, являются такими же командирами ''и'' господами, какъ и предприниматели-капиталисты. Такимъ образомъ интеллигенція есть особый общественный классъ, характеризуемый монопольнымъ и наслѣдственнымъ владѣніемъ знаніями, средствами интеллектуальнаго производства, подобно тому какъ капиталистовъ характеризуетъ монопольное и наслѣдственное владѣніе орудіями матеріальнаго производства&lt;ref&gt;Ср. на основаніи подлинныхъ цитатъ изложеніе у Иванова-Разумника. Стр. 29.&lt;/ref&gt;. Обобществленіе средствъ и орудій матеріальнаго производства — это требованіе, характеризующее собою, по мнѣнію махаевщины, весь современный соціализмъ, есть основное требованіе интеллигенціи; обобществленіе средствъ интеллектуальнаго производства, «обобществленіе знаній» — это требованіе, характеризующее собой махаевщину, есть, по ея мнѣнію, основное требованіе пролетаріата, идущее противъ интересовъ интеллигенціи. Поэтому соціализмъ есть классовый идеалъ и идеологія интеллигенціи, а махаевщина есть классовый идеалъ и идеологія пролетаріата&lt;ref&gt;Тамъ же. Стр. 35.&lt;/ref&gt;. Интеллигенція заманиваетъ пролетаріатъ по пути соціализма, суля ему золотыя горы и подмѣняя классовый идеалъ рабочихъ массъ — экспропріацію не только средствъ и орудій производства, но и вообще всего «образованнаго общества» — классовымъ идеаломъ самой интеллигенціи, однимъ только обобщественіемъ&lt;ref&gt;Тамъ же. Стр. 37.&lt;/ref&gt;.

Несомнѣнно, что махаевщина такое же «интеллигентское» построеніе, какъ и соціалъ-демократизмъ и синдикализмъ. Въ сущности соціалъ-демократизмъ (= марксизмъ), синдикализмъ и махаевщина образуютъ одинъ непрерывный рядъ попытокъ спаять соціально-революціонную ''мысль'' интеллигенціи съ соціально-революціонными ''инстинктами'' массъ. Рядъ этотъ — растущій въ направленіи радикализма мысли и стихійности инстинктовъ, къ которымъ она обращается. Характеръ и развитіе соціализма, какъ «идеологіи», желающей владѣть массами и ими двигать, опредѣляются тѣмъ фактомъ, что массъ нельзя уловить ни разсудочными расчетами, ни чистыми, отвлеченными идеями. Разсчитывающія и цѣлесообразно разсуждающія массы никогда не будутъ радикальными въ своихъ расчетахъ. Разсуждающія массы всегда — «мѣщане». Онѣ органически неспособны увлекаться и руководиться отвлеченными построеніями, широкими и далекими перспективами. Ихъ путеводной звѣздой, поскольку онѣ разсчитываютъ и разсуждаютъ, могутъ быть только конкретные практическіе интересы и непосредственно достижимыя цѣли. Отсюда для соціальнаго радикализма фатальная необходимость апеллировать къ инстинктамъ и чувствамъ массы. Соціализмъ осозналъ это, выдвинувъ проповѣдь классовой борьбы, какъ рычага объединенія массъ на радикальныхъ соціальныхъ задачахъ. Въ формѣ марксизма, или соціалъ-демократизма возбудитель этотъ въ новѣйшее время пересталъ для соціальнаго радикализма дѣйствовать ''достаточно остро'' на инстинкты массы. Понадобились хотя бы и менѣе благородные, но зато сильнѣе дѣйствующіе возбудители. Они явились въ лицѣ синдикализма на Западѣ, «махаевщины» у насъ.

Таково освобожденное отъ всякой идеализаціи, истинное существо синдикализма, увлекающаго Н. М. Минскаго. Увлеченіе это упирается, впрочемъ, въ какое-то критическое раздумье, которымъ какъ финальнымъ аккордомъ заканчивается интересная статья «Рабочая партія и рабочій классъ». Это вполнѣ понятно у философски настроеннаго и размышляющаго автора.

Посмотримъ, къ чему приведетъ его то критическое раздумье, въ которомъ онъ остановился, разбирая проблему синдикализма.

{{---|width=6em}}

Съ нѣкоторымъ смущеніемъ я отправлялъ въ печать свою статью «Великая Россія». Дѣло въ томъ, что это былъ отрывокъ изъ цѣлой книги и такимъ образомъ мысли, высказанныя въ моей статьѣ, были вырваны изъ болѣе широкаго контекста и внѣ его, казалось, могли не то что возбудить недоумѣнія и кривотолки — ихъ я ожидалъ и не очень опасался — а затеряться и пропасть. Этого, къ моему величайшему удовлетворенію, не случилось…

Я не намѣренъ сейчасъ съ своей стороны подводить итоги спорамъ о «Великой Россіи». Мнѣ хотѣлось бы только отстранить нѣкоторыя наиболѣе упрощенныя, наименѣе идущія въ глубь нападки.

Въ одной газетной статьѣ&lt;ref&gt;'' Д. Левинъ.'' «Наброски» въ газетѣ ''Рѣчь'' отъ 29 февраля.&lt;/ref&gt; было высказано, что идеи мои вывезены изъ Германіи Бисмарка и Мольтке. Я бы предостерегалъ отъ того, чтобы подобнымъ указаніямъ придавалось какое-либо значеніе. Прежде всего, почему изъ Германіи? Отчего не изъ Англіи? Полемическое указаніе г. Левина напомнило мнѣ о судьбѣ одной англійской книги, изданной нѣсколько лѣтъ тому назадъ на русскомъ языкѣ ''по моей иниціативѣ.'' Это — классическія лекціи Сили о «расширеніи Англіи», историческое евангеліе англійскаго имперіализма&lt;ref&gt;Сили (Sir J. R. Seeley), профессоръ исторіи въ Кембриджскомъ университетѣ. Расширеніе Англіи. Два курса лекцій. Переводъ В. Я. Герда подъ редакціей В. А. Герда. Спб., 1903 г. Изданіе О. Н. Поповой.&lt;/ref&gt;.

Кардинальное понятіе этой книги, въ Англіи оказавшей могущественное вліяніе на умы, а у насъ залежавшейся въ книжномъ складѣ издательства — «Greater Britain», по-русски удачно передано переводчикомъ и редакторомъ выраженіемъ «Великая Англія», и оно именно въ этой русской формѣ засѣло у меня въ головѣ еще задолго до того, что я изъ устъ г. Столыпина въ Государственной Думѣ услыхалъ словосочетаніе «Великая Россія». Самое выраженіе «Greater Britain» — гораздо старше книги Сили, появившейся въ 1883 году: если не ошибаюсь, оно впервые употреблено сэромъ Чарльсомъ Дилькомъ въ заглавіи его знаменитаго описанія путешествія по «говорящимъ на англійскомъ языкѣ странамъ», появившагося въ 1869 году&lt;ref&gt;Sir Charles Wentworth Duke, Greater Britain’s record of travel in englich-speaking countries during 1866 and 1867. London, 1869.&lt;/ref&gt;, и такъ объяснено въ предисловіи: the development of the England of Elizabeth is to be found not in the Britain of Victoria, but in half the habitable Globe. If two small islands are by courtesy styled «Great», America, Australia, India, must form а «Greater Britain»&lt;ref&gt;&quot;Англія Елизаветы развернулась не въ Британію Викторіи, а въ цѣлую половину обитаемаго земного шара. Если два маленькихъ острова изъ вѣжливости были окрещены «Великобританіей», то Америка, Австралія, Индія должны образовать «Великую Британію».&lt;/ref&gt;.

Странно было бы, если бы я не читалъ Сили и Трейчке, вообще не былъ знакомъ съ такимъ огромнымъ политическимъ и идейнымъ явленіемъ, какъ имперіализмъ. Но такія мысли, какія изложены въ моей «Великой Россіи», не вычитываются изъ книгъ. Кругъ идей и число ихъ сочетаній, если брать идеи отвлеченно, всегда весьма ограничены. Отвлеченныя идеи всегда повторяются. Но для ''общественной'' функціи идей ихъ отвлеченное происхожденіе, ихъ абстрактная филіація не имѣютъ значенія. Какъ общественная сила, идеи и внушаются, и перерабатываются жизнью. Въ основу русскаго славянофильства легли универсально-философскія идеи нѣмцевъ Фихте и Шеллинга. Но отъ славянофильства было бы смѣшно отдѣлываться ссылкой на нѣмецкое происхожденіе его идей. Очевидно сила ихъ заключалась въ томъ питаніи, которое онѣ получали изъ русской жизни. Въ Россіи 70-хъ и 80-хъ гг. Марксъ имѣлъ огромное вліяніе. Чѣмъ же онъ былъ для Россіи? Главнымъ философомъ русскаго народничества. Неужели наше народничество было вывезено изъ Лондона съ маркой «Made in Germany»? Въ 90-хъ гг. русскій марксизмъ въ идеяхъ того же Маркса выражалъ пониманіе, діаметрально противоположное народничеству. Смѣшно говорить, что русскій марксизмъ 90-хъ гг. былъ просто списанъ съ Маркса и Энгельса. Что касается меня лично, то меня марксистомъ гораздо больше сдѣлалъ голодъ 1891—1892 гг., чѣмъ чтеніе «Капитала» Маркса. Идейные переломы не вычитываются изъ книгъ; они даются историческими переживаніями.

Въ чемъ же смыслъ тѣхъ историческихъ переживаній, пройдя черезъ которыя русскій общественный человѣкъ могъ придти къ тѣмъ положеніямъ, которыя были высказаны въ моей статьѣ?

Я уже указалъ въ своемъ отвѣтѣ Мережковскому, что русская революція научила меня живо ощущать и понимать, что такое ''государство'', и задуматься надъ отношеніемъ русской ''интеллигенціи'' къ государству и государственности.

Итакъ, въ основѣ всего спора лежитъ огромная проблема государства. Въ дальнѣйшей разработкѣ этой проблемы я постараюсь раскрыть все ея содержаніе.

Но и то, что мною было высказано въ январской книжкѣ ''Русской Мысли'', право, все-таки должно было бы побудить нашу «марксистскую» журналистику предъявить публикѣ нѣчто болѣе достойное и умное, чѣмъ тотъ полемическій канканъ, который по поводу моей статьи протанцовалъ въ ''Современномъ Мірѣ'' г. Ник. Іорданскій&lt;ref&gt;Мартъ. Вопросы текущей жизни. «Гаденькій вальсъ» и «поглупѣвшая марсельеза».&lt;/ref&gt;. Этотъ канканъ совершенно не соотвѣтствуетъ достоинству и смыслу даже тѣхъ марксистскихъ идей, которыя, такъ сказать, по наслѣдству получены бойкимъ публицистомъ и всегда, безъ особаго напряженія собственной мысли, находятся въ его распоряженіи.

Пусть «національная идея», о которой говорю я, «не заключаетъ въ себѣ никакого другого содержанія, кромѣ представленія объ опредѣленной системѣ личныхъ и классовыхъ отношеній, отвѣчающей состоянію производительныхъ силъ данной страны и регулирующей ея производственную дѣятельность».

Пусть «національная идея современной Россіи заключается въ освобожденіи страны отъ хозяйственныхъ и политическихъ пережитковъ крѣпостной эпохи и въ обезпеченіи свободнаго капиталистическаго развитія».

Даже это куцое «матеріалистическое» пониманіе національной идеи обязывало публициста ''Современнаго Міра'' къ чему-нибудь болѣе серьезному, чѣмъ полемическій канканъ на тему о «гаденькомъ вальсѣ» и «поглупѣвшей марсельезѣ». Долженъ сказать, мнѣ стыдно и обидно за марксизмъ, когда — при помощи его идей, хотя бы и одностороннихъ, но все-таки серьезныхъ — бойкія перья устраиваютъ какой-то литературный танцклассъ, который щекочетъ нервы читателей, но предательски усыпляетъ ихъ мозги.

Пусть я оказываюсь едва ли не октябристомъ, вродѣ какъ Лже-Дмитрій былъ «едва ли не жидомъ», пусть я даже «реакціонеръ», но неужели г. Іорданскій, въ качествѣ марксиста, не понимаетъ, что если бы даже все въ Россіи совершилось такъ, какъ того желали онъ и его единомышленники, — проблемы, поставленныя мною, оставались бы въ полной силѣ и выступили бы только болѣе выпукло?

Всего печальнѣе то, что мои идеи въ ихъ соціологическомъ существѣ вовсе не интересуютъ марксистскаго матадора. Для него это — «банальная казенщина», поражающая «скудостью и легковѣсностью содержанія». Г. Струве для него интересенъ только какъ предметъ, которымъ — для вящаго утвержденія своей радикальной непорочности и своего классового величія — удобно швыряться въ недостаточно правовѣрныхъ публицистовъ ''Столичной Почты.'' Они имѣли смѣлость отнестись серьезно и прилично къ моимъ идеямъ, и за это въ нихъ бросаютъ мною, какъ «октябристскимъ» тѣломъ.

Всякій воленъ дѣлать изъ чужихъ идей какое ему угодно употребленіе. Но — при всей бойкости подобной полемики — русская публика настолько умственно развита, чтобы понимать, на чьей сторонѣ тутъ скудость и безсиліе мысли. Съ марксистской точки зрѣнія, чѣмъ «буржуазнѣе» представляются мои идеи, тѣмъ онѣ должны были бы быть по существу важнѣе и интереснѣе для анализа современнаго момента русской общественной жизни. Но русскій марксизмъ казеннаго образца даже въ такъ называемой «меньшевистской» своей разновидности страдаетъ такимъ радикальнымъ недомысліемъ, питаемымъ партійно-политической злобой, что онъ неспособенъ совершенно подняться на обязательную, казалось бы, для него теоретическую высоту.

Русская революція характеризовалась любопытнымъ идеологическимъ явленіемъ: почти сплошнымъ поглупѣніемъ русскаго марксизма, растерявшаго свои теоретическія идеи.

Полемическія упражненія г. Іорданскаго доказываютъ, что это плачевное состояніе послѣ революціоннаго угара, его объяснявшаго и, пожалуй, извинявшаго, — увы! — еще не прошло.

Мнѣ очень жаль, что изъ неистребимаго уваженія къ марксизму, какъ теоретическому построенію, я вынужденъ быть рѣзокъ по отношенію къ моему уважаемому литературному противнику. Но его замѣчательно гладкій слогъ и завидную бойкость пера я всецѣло признаю, и если бы эти свойства могли замѣнять идеи, я лежалъ бы поверженный во прахъ у ногъ такого блистательнаго оппонента.

Съ сожалѣнію, идеи не улавливаются на рапиры даже самыхъ ловкихъ журналистовъ.

{{right|'''Петръ Струве.'''}}

15-го марта 1908 г.


{{примечания|title=}}

[[Категория:Публикации в журнале «Русская мысль»]]
[[Категория:Публицистика 1908 года]]
[[Категория:Пётр Бернгардович Струве]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Петр Бернгардович Струве]]</text>
      <sha1>ggvb0i959i4z0vomtbgzc48fze90blm</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>По поводу писем Ап. Григорьева к Н. Н. Страхову (Страхов)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1014646</id>
    <revision>
      <id>5743340</id>
      <parentid>5343039</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:12Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[По поводу писем Ап. Григорьева к H. H. Страхову (Страхов)/ДО]] в [[По поводу писем Ап. Григорьева к Н. Н. Страхову (Страхов)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5343039</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="15591" sha1="5fks31r7dxwb92xhnvuljg0011w8us5" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Николаевич Страхов
| НАЗВАНИЕ              = По поводу писем Ап. Григорьева к Н. Н. Страхову
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1865
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/s/strahow_n_n/text_1865_po_povodu_pisem_okdorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;Н. Страховъ&lt;/center&gt;

=== По поводу писемъ Ап. Григорьева къ Н. Н. Страхову. ===
&lt;center&gt;(«Новыя письма Ап. Григорьева». «Эпоха», 1865, № 2).&lt;/center&gt;

Н. Страховъ. Критическія статьи. Томъ второй. (1861—1894).

Изданіе И. П. Матченко. Кіевъ, 1902.

Позволю себѣ сказать нѣсколько словъ&lt;ref&gt;Заключеніе къ &quot;Новымъ письмамъ, &quot; которыя писаны къ Екатеринѣ Сергѣевнѣ Бородиной, урожденной Протопоповой. ''Изд.''&lt;/ref&gt; о тѣхъ отзывахъ, которыми были встрѣчены въ литературѣ письма Григорьева, помѣщенныя въ сентябрской книжкѣ прошлогодней «Эпохи». Надѣюсь, читатели тѣмъ охотнѣе извинятъ мнѣ въ этомъ случаѣ, что дѣло идетъ не обо мнѣ лично, а о покойномъ собратѣ.

Прежде всего я нисколько не былъ удивленъ и раздосадованъ тѣмъ низкимъ мнѣніемъ о Григорьевѣ, которое было высказано въ этихъ отзывахъ, хотя, повидимому, здѣсь много поводовъ къ удивленію и досадѣ. Пріятно слышать сужденіе, которое говоритъ само за себя; нельзя упрекать и за голословный приговоръ, если его произноситъ человѣкъ, имѣющій на то право. Но кто въ настоящемъ случаѣ подаетъ свое голословное мнѣніе о Григорьевѣ? Люди, которымъ доступна и возможна только самая избитая казенщина, изъ-подъ пера которыхъ никогда ничего не можетъ выйти кромѣ того, что не только жовано и пережовано, а даже переварено, какъ выразился однажды Фейербахъ; такіе люди заявляютъ вамъ свое невѣріе въ глубокую оригинальность Григорьева и въ его необыкновенное богатство пониманія. Удивляться и досадовать здѣсь однакоже не слѣдуетъ. Ибо все это въ порядкѣ вещей. Отъ такихъ людей и нельзя было ожидать никакого другого отзыва; они непремѣнно должны быть именно такого мнѣнія. Кто ни въ какомъ случаѣ и ни съ какой стороны не можетъ стать наравнѣ съ Григорьевымъ, только тотъ и можетъ, и по необходимости принужденъ, смотрѣть на Григорьева, какъ на писателя ничтожнаго и ненужнаго.

Вообще, въ царствѣ мнѣній — борьба и разногласіе дѣло неизбѣжное и законное. Каждый можетъ судить, какъ ему угодно; въ этомъ случаѣ дается всѣмъ полное право и полная свобода въ той увѣренности, что дѣло будетъ, какъ слѣдуетъ, порѣшено безпристрастнымъ потомствомъ. Это безпристрастное потомство, можетъ быть, наступитъ не слишкомъ поспѣшно, почему оно часто именуется въ такихъ обстоятельствахъ «позднимъ» или «отдаленнымъ» потомствомъ; но рано или поздно оно, мы вѣруемъ, наступитъ.

Но есть вещи, для которыхъ нѣтъ возможности найти оправданія ни въ какомъ потомствѣ, ни въ ближнемъ, ни въ дальнемъ. Именно — почти ни одинъ отзывъ о письмахъ покойнаго Григорьева не обходится безъ явнаго и, очевидно, умышленнаго искаженія дѣла.

«Сколько могли мы уразумѣть (пишетъ одинъ журналецъ) изъ всего хаоса понятій, выложеннаго на показъ публикѣ въ этихъ странныхъ письмахъ, Григорьевъ цѣнилъ выше всего труды и направленіе М. П. Погодина, Шевырева и о. Ѳеодора. Бѣлинскаго онъ уважалъ ''только'' за его московскую дѣятельность, то есть за его статьи о бородинской годовщинѣ, о Жоржъ-Зандѣ, и т. п.»

Какъ не подумалъ авторъ этихъ словъ, нѣкто ''Н. Алп.'' (См. «Кн. Вѣстникъ», № 1), о томъ, что, говоря печатно подобныя вещи, онъ самымъ ''страннымъ образомъ выкладываетъ себя на показъ публикѣ?''

''«Цѣнилъ выше всего»'' — откуда взято это столь опредѣленное — ''выше всего?'' Мнѣ кажется, совершенно ясно — откуда. Между многими именами, о которыхъ съ уваженіемъ упоминаетъ Григорьевъ, авторъ встрѣтилъ также имена Погодина, Шевырева и о. Ѳеодора. Это показалось ему забавнымъ — не потому, чтобы онъ имѣлъ объ этихъ именахъ какое-нибудь собственное мнѣніе, а потому, что по самому избитому ходячему мнѣнію нѣкоторыхъ изъ нашихъ прогрессивныхъ людей къ этимъ именамъ положено относиться непремѣнно съ высокомѣріемъ. И вотъ, обрадовавшись находкѣ этихъ трехъ именъ, авторъ вздумалъ хорошенько приправить ее, погуще посолить и пишетъ: ''Григорьевъ'' выше всего ''цѣнилъ труды и направленіе М. П. Погодина, Шевырева и о. Ѳеодора.''

Съ Бѣлинскимъ совершенно тотъ же процессъ пониманія и та же точность въ изложеніи. Въ одномъ изъ своихъ писемъ Григорьевъ говоритъ:

«Въ настоящую минуту — великая и честная заслуга была бы умѣть въ оцѣнкѣ литературныхъ произведеній ''остановиться'' на ученіи Бѣлинскаго до 1844 года, потому что оно (съ нѣкоторыми видоизмѣненіями) единственно правое.»

Какъ же понялъ это г. Н. Алп.? Если бы онъ имѣлъ правильное понятіе о Бѣлинскомъ и о перемѣнахъ въ его ученіи, то конечно онъ понялъ бы слова Григорьева въ ихъ настоящемъ смыслѣ.

Но, очевидно, г. Н. Алп. не имѣетъ никакого понятія о Бѣлинскомъ и объ исторіи его развитія. Онъ только знаетъ, что когда-то, въ ранній свой періодъ, Бѣлинскій написалъ статьи, которыя, опять-таки не по собственному мнѣнію г. Н. Алн., а по самому избитому ходячему мнѣнію нѣкоторыхъ изъ нашихъ прогрессивныхъ людей, подлежатъ строгому осужденію. Вспомнивши это, г. Н. Алп. уже ни мало не сомнѣвается, что именно за эти-то статьи и стоялъ Григорьевъ, а потому и пишетъ:

''Сколько мы могли уразумѣть изъ всего хаоса понятій и проч., Григорьевъ уважалъ Бѣлинскаго только за его московскую дѣятельность, m. e. за его статьи о бородинской годовщинѣ, о Жоржъ-Зандѣ, и т. д.''&lt;ref&gt;Обѣ упомянутыя статьи писаны въ 1839 г. и писаны уже въ Петербургѣ, а не въ Москвѣ. ''Примѣчаніе для Книжнаго Вѣстника.''&lt;/ref&gt;.

Вотъ вамъ и толкованіе! Вотъ вамъ и ''сколько мы могли уразумѣть!'' Очевидно, подобные толкователи не могутъ ничего и нисколько уразумѣть; очевидно, они пишутъ только то, что имъ вздумается, а думается имъ такъ, что у нихъ, какъ въ калейдоскопѣ, являются только новыя комбинаціи все однихъ и тѣхъ же избитыхъ, казенныхъ, рутинныхъ, жованныхъ мнѣній.

Въ другомъ журналѣ («Современникъ») меня упрекали въ томъ, что будто-бы въ письмахъ Григорьева я злоумышленно скрылъ одни имена, чтобы не обидѣть ихъ отзывами Григорьева, и нарочно выставилъ полными буквами другія имена, которыя не хотѣлъ щадить. Это обвиненіе сдѣлано безъ малѣйшаго доказательства, да, судя по духу всей статьи, доказательство едва ли и считалось чѣмъ-нибудь нужнымъ. Между тѣмъ если взять ''всѣ'' имена, которыя мною приведены, то окажется несомнѣнно, что мною не руководило пристрастіе. Я не скрылъ отзывовъ и часто весьма тяжелыхъ, которые выпали на долю Тургеневу, Островскому, Достоевскому, Полонскому и т. д. Почему же мнѣ было скрывать отзывы о гг. Курочкинѣ и Минаевѣ? Стоило только немножко сообразить мнѣнія и положеніе Григорьева, для того чтобы понять, что въ наслѣдствѣ покойнаго критика самый жосткій судъ долженъ былъ, конечно, достаться извѣстной сторонѣ. Что касается до меня, то я напечаталъ ''все, что можно было напечатать'', — все, что имѣло характеръ чисто-литературный, а не частный. Я думалъ, что отзывы покойника, если они и рѣзки, могутъ быть все-же выслушаны безъ всякаго раздраженія.

Я не стану говорить объ остальномъ содержаніи статьи «Современника». Какъ примѣръ приведу только, что статья въ одномъ мѣстѣ выставляетъ меня прямо лжецомъ. Именно, въ «Воспоминаніяхъ объ А. А. Григорьевѣ» я разсказываю объ одномъ ''своемъ'' частномъ разговорѣ и о содержаніи ''своего'' письма, писаннаго по поводу разговора. «Современникъ» не вѣритъ. Онъ дѣлаетъ даже игривое положеніе, что если бы Аполлонъ Григорьевъ всталъ изъ гроба, то онъ уличилъ бы меня во лжи.

Что прикажете отвѣчать на это? За исключеніемъ утѣшительной мысли о безпристрасгномъ потомствѣ, приходится только удивляться и разводить руками. Господи! какъ это у нихъ все ''легко'' дѣлается! Какая, такъ сказать, подвижность мысли и развязность дѣйствій! Нѣтъ, спорить съ ними мудрено! За такими прыткими и развязными людьми никакъ не угоняешься!


{{примечания|title=}}

[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Николай Николаевич Страхов]]
[[Категория:Литература 1865 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Николаевич Страхов]]</text>
      <sha1>5fks31r7dxwb92xhnvuljg0011w8us5</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Письма Ф. М. Достоевскому (Страхов)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1014675</id>
    <revision>
      <id>5743324</id>
      <parentid>5650168</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:56Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Письма Ф. M. Достоевскому (Страхов)]] в [[Письма Ф. М. Достоевскому (Страхов)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5650168</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="200024" sha1="ti0imuyi5jax5skz8df998k9n5xd5uo" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Николаевич Страхов
| НАЗВАНИЕ              = Письма Ф. М. Достоевскому
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1874
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/s/strahow_n_n/text_1874_pisma_dostoevskomu.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
Шестидесятые годы: сб. / АН СССР, Институт литературы (Пушкинский дом)

Москва; Ленинград, 1940.

=== ПИСЬМА H. H. СТРАХОВА Ф. M. ДОСТОЕВСКОМУ ===
==== I ====

{{right|&lt;Петербург&gt; 14 Сент. 1863.}}

В четверг, 12-го числа является из деревни Майков.&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Ну что, рассказывайте, что тут у Вас было в Петербурге?» — Ничего не было, отвечал я; Петербург молчит и не двигается, как будто его совсем нет на свете. Сущая правда! Федор Михайлович. А в Среду на этой же неделе я встретился с Лавровым.&quot; «А! Здравствуйте!» — радостно воскликнул он и сжал мою руку своими пухлыми белыми руками. «Пока меня тут не было, Вы сделались тут страшным публицистом, взволновали всю Россию, наделали шуму в Европе…» — Скажите лучше, отвечал я, меня сделали страшным публицистом: В «Русском Вестнике» меня сделали даже пророком. Вы читали? — «Русский Вестник!» Не читал, никогда не читаю, не могу я читать ни «Р. Вестника», ни «Московск. Ведомостей»&quot;… и т. д.

В самом деле все ужасно глухо в настоящую минуту. Ап. Григорьев,&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; попавшись в дурацкое положение при Стелловском, половину времени пьет и ко мне не ходит. Впрочем мы великие друзья. Не давно, только что сблевавши он нежно обнимал и цаловал меня, и хотя я подставлял ему щеку, добирался до моих губ.

Серов &lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; блаженствует. Он пишет «Рогнеду», должно быть отличную вещь; там будет изумительный трепак; жаль только, что маестро кроме Юдифи и Рогнеды ни о чем говорить не способен. Ф. Берг &lt;sup&gt;в&lt;/sup&gt; затеял издать «Полное собрание» Гейне. Первый том скоро будет готов. Я участвую в переводах, преимущественно по части философии. Но я хотел сказать не то, да лучше помолчу до личного свидания. Покровская вышла замуж за Алексеева и уехала заграницу. Может быть для вас это и не важная новость,, а здесь многих удивила и для многих была неожиданна. Полонский &lt;sup&gt;в&lt;/sup&gt; получил место цензора и переселился к Харламову мосту. С ним поселился Бибиков.&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; У Бибикова великолепная мебель — я сегодня видел; сам Полонский пасует и завидует.

==== II ====

{{right|18 Сент. &lt;Петербург, 1863 г.&gt;}}

И так Вы увидите Рим и Неаполь. Что я Вам душевно завидую, в этом Вы fie можете сомневаться. Тем более завидую, что когда Вы вернетесь назад, Вы мне поставите на вид, что я не видал всего того, что Вы видели. Шутки в сторону — желаю Вам только бодрости и свежести для созерцания этих красот. У нас осень начинается хорошо; до сих пор тепло. Это не помешало мне прийти в такое пакостное расположение духа, какое только можно представить. Мне все мерещится: что было, то не будет вновь! Вот я уже успел поссориться с людьми, сближение с которыми было для меня очень радостно. Скверное существо человек! Еще сегодня мне показалось, что самыми мудрыми правилами в жизни будут: ''ни в чем никому не обязываться; ничего никому не доверять''; одним словом быть постоянно вооруженным и готовым к борьбе. Потому что — обяжись — тебя упрекнут; доверься — употребят во зло. Но что же это за гнусное положение! Быть всегда на стороже! Вы недоумеваете о чем я говорю? Да я изливаю Вам мое скверное настроение духа. Я с нетерпением жду Вашего приезда. Есть один предмет, о котором мы с Вами никогда откровенно не говорили. Может быть когда приедете — откровенность как нибудь удастся.

Что я делаю теперь? Согрешил — написал статейку против Каткова «По поводу статьи „Рус.&lt;ского&gt;В.&lt;естника&gt;“». Моя статья называется «Нечто о Р. В.» и без подписи помещена в Библ.&lt;потеке&gt; для Чт.&lt;ения&gt;. Теперь пишу две статьи; одна «Толки Р. Вестника о 1861 годе»; другая — о новом рассказе&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Щедрина за подписью Косицы. Только дурно пишется. Куда их помещу — не знаю. Желалось бы мне нечто предоставить Андрею Александровичу.&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;

Для «Времени» или того, что будет на его место, я задумал статью «О народных началах в нашей изящной литературе»; а мысль ее я беру прямо у Ап. Григорьева, и постарался бы только развить ее и подкрепить примерами до очевидности.

Вам кланяется Евгения Карловна.&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Она теперь мила как нельзя больше. Тиблен работает по прежнему; почему-то он почти прекратил свои литературные связи и никогда ничего не знает. Чернышевский и Писарев по прежнему в крепости.&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Писарев напечатал в последнем No Рус.&lt;ского&gt; Слова очень милую статью «Наша университетская наука», где рассказывает свою студентскую историю.

Ссыльных студентов&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; до сих пор не возвращают; университет открыт, но в нем нет ни одного из профессоров, обнаруживших сочувствие студентам. Зачем все это — бог один знает. Вероятно Вы читали (Revue de deux Mondes 1 Août) ссылку на мою статью, которая приписана Вам. Статейка Masad’a&lt;ref&gt;''Над строкой.''&lt;/ref&gt; дурно написана, но в ней есть доля правды. Я слышал от приезжих из-за границы, что моя статья служила для тамошних русских патриотов орудием против увлеченья польским делом, что на нее указывали как на истинно-патриотический взгляд… Это странное известие меня очень порадовало. Нашлись же понимающие люди!

«Роковой вопрос» для меня все еще новость, все еще полон интереса. Это верно даже буквально: у меня теперь нет денег, я кругом в долгах — и все это вследствие «роковой» статьи.

До свидания Федор Михайлович! Если Вы мне напишете, я буду очень рад и тому,&lt;ref&gt;И тому — ''над строкой.''&lt;/ref&gt; что хоть не был в Неаполе, а получил оттуда письмо. Veder Napoli e Dapoi morire! Будьте здоровы! Я не читал ни одного Вашего письма к Михаилу Михайловичу, да и из расспросов&lt;ref&gt;И из расспросов — ''над строкой.''&lt;/ref&gt; почти ничего не знаю об Вас. Да хранит Вас небо!

{{right|Ваш Н. Страхов.}}

==== III ====

{{right|&lt;Петербург 29 сентября 1863 г.&gt;}}

Дело было таким образом, Федор Михайлович!

Письмо Ваше я получил часу во втором и тотчас же отправился к Боборыкину. Надо Вам заметить, что у нас вот уже две или три недели стоит прекраснейшая осенняя погода, так что я был рад погулять. Боборыкин говорит, что он очень рад случаю, что дело самое подходящее и что он может. Совершенно довольный возвращаюсь домой. На другой день заходит ко мне Михайло Михаиловичь. Я ему ничего не говорил по той причине, что у Вас ничего об этом не сказано. Вы было написали: ''спросите''… да потом густо зачеркнули это ''спросите''; поэтому я и не спрашивал. И вот я закутался перед Михайло Михайловичем в совершенную таинственность. «Вы получили от брата письмо?» спрашивает он. — Получил, отвечаю я. «Он вам дает поручение?» — Дает, говорю я. «Вы еще ни у кого не были?»

— Нет был, отвечаю я, и мне уже обещано. «Погодите, однако же, я сам может быть найду денег». — Не могу ждать, ибо в письме сказано торопиться. «Я найду завтра». — Хорошо, ищите. Вечером отправляюсь к Боборыкину и объявляю ему, что нужно торопиться, что кто скорее найдет, тому и достанется повесть.

Была Федор Михайлович для меня&lt;ref&gt;Для меня — ''над строкой.''&lt;/ref&gt; некоторая светлая минута удовольствия, когда я таким образом натравил двух редакторов на-перегонку гнаться за Вашей повестью.

Теперь дело кончено. Михайло Михайлович отказался. Завтра или после завтра будут к Вам отправлены деньги Боборыкина.

Не удивляйтесь Федор Михайлович, что говорю об этом с некоторым злорадством. Бывают для меня весьма несносные минуты. Есть, например, вещи, о которых я не могу равнодушно слушать; а между тем, при этом случае мне довелось их услышать. Михайло Михайлович любит говорить на тему: ''нам дорого стоит издавать журнал!'' Темы этой я страх не люблю и когда он начнет хоть так: Да, прошли нынче времена, когда редакторы строили себе дома и пр., то мне делается ужасно жутко.

О журнале &lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; до сих пор ничего еще не решено. Я уже выбрал тему для первой статьи: ''о народных началах'' в нашей ''изящной литературе'', но до сих пор и не думаю приниматься. Между тем, если бы Михайло Михайлович хоть раз повидался с Валуевым, то конечно все бы мы знали определенно свое положение и могли бы спокойно располагать занятиями. Теперь я завален корректурами 3-го тома Куно Фишера.&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;

На письмо Ваше я очень жалуюсь — Вы ничего не пишете о своем здоровье, а это — сведение весьма любопытное.

Жду Вас с нетерпением. Юлия Петровна кланяется Вам также усердно, как Вы ей. Ап. Григорьев недавно запил. Долгомостьев пьянствует непрерывно и щеки у него совсем в рот втянулись. Полонский выздоровел. Разин&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; благоденствует. Павел Николаичь &lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; уехал в Финляндию. Читали Вы в R. de deux Mondes об «роковом вопросе»? Статья приписана Вам.

''День''&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; меня защищает и ставит в число своих. Не шутя — очень лестно! Тороплюсь и этим кончаю. Будьте здоровы!

{{right|Ваш Н. Страхов.}}

1863

29 Сентября.

==== IV ====

{{right|&lt;Петербург, средина марта 1868 г.&gt;}}

Поздравляю &lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Вас, Федор Михайлович и Вас, Анна Григорьевна, с Сонею!

Простите, Федор Михайлович, что до сих пор не собрался написать к Вам. Зима эта была для меня так тяжела, как еще никогда никакая зима не бывала. Осенью я простудился, [зат] дела &lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; в журнале шли хуже и хуже, а тут смерть принялась косить моих знакомых и приятелей. Умерли — Долгомостьев и Эдельсон,&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; люди, которые в последние годы с небольшими перерывами заседали у меня сплошь&lt;ref&gt;''Над строкой.''&lt;/ref&gt; по три раза в неделю, по Вторникам, Четвергам и Субботам от 6 до 9. Кроме того здесь умерли Валентин Семенович Костров, Василий Николаевич Карпов,&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; за границею Николай Николаевич Филиппов, Артур Иванович Вени.&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Может быть я и забыл еще кого-нибудь, только известия о смерти и зов на похороны просто не давали мне опомниться. Долгомостьев умер страшно; он сошел с ума у меня на квартире и я был свидетелем зрелища почти невыносимого.

И так не было у меня духа писать к Вам, и ничего веселого я не мог бы Вам сообщить. Я и теперь не весьма далек от уныния; пусто мне и холодно.

Что касается до литературных дел, то всего лучше я сообщу Вам письмо, которое я только-что написал Каткову. Вот оно от слова до слова:

«Пишу к Вам, высокопочитаемый Михаил Никифорович, с тем, чтобы просить места в Вашем журнале для своей статьи.

«Краевский выдернул из под моих рук Отеч. Записки в то самое время, когда я только-что расписался и у меня образовались большие планы относительно литературной критики и статей философского содержания. Я не сделал впрочем ни малейшего усилия, чтобы удержать его от этого шага, в сущности недобросовестного и постыдного. Краевский признает и исповедует один принцип — ''священное право собственности''; его полное равнодушие к делу, вследствие этого скаредное и неумелое ведение дела, и в то же время упорное нежелание отдать журнал вполне в мои руки, — измучили меня в продолжение года, и я был рад развязке, давшей вещам более естественный порядок.

«Впрочем не мало тут виноват и тот по истине дрянной литературный кружок, который я застал в От. Зап. (для Вас, Ф. М., поясню: Крестовский,&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Стебницкий,&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Зарин,&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Щеглов, Загуляев), и некоторые из тех, которых я привел с собою (для Вас, Ф. М.: Аверкиев,&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Долгомостьев, Чупров, Погребов, Полонский). Виноват и я сам отсутствием энергии и слабою производительностью; но я очень старался и могу еще привести в свое извинение то, что мое здоровье несколько пошатнулось и что личные мои обстоятельства еще никогда не давили меня так тяжело, как в этот год.

«Как бы то ни было, журнал с 4-мя или 5-ю тысячами подписчиков, могший иметь доброе направление, обратился в кафедру свистунов и нигилистов.&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;

«Впрочем Краевский как собственник сохраняет над ним верховный надзор, т. е. оставил за собой право не допускать в журнале ничего, что угрожало бы его существованию.

«Что касается до меня, то я остался на мели со своими планами, с некоторыми сотрудниками и даже с готовыми их статьями.

«Прошу Вас покорно, если найдете удобным это со своей стороны, дать мне некоторый выход из этого положения.

«1. Примите от меня статью &lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; о ''Войне и Мире'' гр. Толстого. Роман этот представляет воплощение лучших преданий нашего художества; он ведет свой род от ''Капитанской Дочки'' и отвечает на те требования реализма, которые так сильно участвовали в развитии нашей литературы после Пушкина.

«Но так как у нас предания не сохраняются, и масса читающих и пишущих не помнят и не видят связи настоящих явлений с прошлыми, то я хотел бы составить свой разбор из двух частей:

«''Статья первая''. Наша критика. Характеристика Белинского. ''Его теория прогресса в литературе'', теория до сих пор господствующая в наших школах (гимназиях). Характеристика Ап. Григорьева. Его ''органическая критика'' и взгляд на литературу с этой точки зрения».

«Так как, Михаил Никифоровичь, у нас действительно есть два взгляда и никаких других нет, то мне кажется полезным сопоставить их в сжатом очерке, выяснить один посредством другого, и показать необходимость держаться более ясного и глубокого, т. е. Григорьевского.

«''Вторая статья'' состояла бы в приложении этих общих начал к ''Войне и Миру'', как к частному случаю, т. е. в указании всех нитей, связывающих это произведение с предшествовавшими явлениями литературы.

«Задача хорошая, и я твердо уверен, что именно такую задачу следовало бы выполнить в настоящем случае; но как я ее выполню — другой вопрос. Я сделал некоторые приготовления, напр. штудировал Григорьева, и обещаю работать усердно, если Вы дадите мне разрешение, иначе же мне негде печатать.

«2. Вторая моя просьба — об одном из сотрудников. Некто ''Незеленов'',&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; молодой человек, кончающий курс в университете, написал большую статью — ''Пушкин'' и его поэзия. Статья требует обработки, которой мы ее и подвергнем общими силами, — но отличается столь большими достоинствами, таким тонким и глубоким пониманием, что вполне заслуживает такого почетного места, как Ваш журнал.

«Вот и все мои желания и просьбы. Само собой разумеется, я не имею претензии получить от Вас согласие напечатать статьи, которых Вы еще не знаете, но трудно работать не имея хотя некоторой надежды на помещение труда. Что же касается до разбора Толстого, то я готов думать, что это дело принадлежит мне по праву, и своим предложением хотел бы предупредить появление второй статьи г. Щебальского,&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; которая, если будет походить на первую, никак не составит действительного разбора романа (Петр Карловичь, как видно, и не ставит себе такой задачи).

«Вот Вам, Михаил Никифорович, некоторого рода отчет о моей деятельности. Для меня было бы очень дорого, если бы в Вашем мнении Вы не отказали этой слабой деятельности в свойствах искренности и серьезности. А затем — Ваш суд и Ваша власть.

{{right|«С глубочайшим уважением, и пр.»}}

Теперь скажу Вам, Федор Михайлович, то, что Вы может быть и без меня знаете, именно, что Вы — молодец. Так работать, как Вы работаете, победить все обстоятельства и завоевать публику, — ведь это просто богатырские дела. Ваш ''Идиот'' интересует меня лично чуть ли не больше всего, что Вы писали. Какая прекрасная мысль! Мудрость открытая младенческой душе и недоступная для мудрых и разумных, — так я понял Вашу задачу. Напрасно вы боитесь вялости; мне кажется с ''Преступления и Наказания'' Ваша манера окончательно установилась и в этом отношении я не нашел в первой части Идиота никакого недостатка.

Пожалейте меня, Федор Михайлович. Меня теперь никто не читает. Даже для приятелей, Майкова, Полонского, Аверкиева и пр. мои статьи как будто не существуют. Полонский все изучает Писарева, а Аверкиев, которому мои статьи всегда попадают в руки, положительно не удостоивает их прочтения; если же перелистывая мельком запомнит какое нибудь место, считает долгом горячо восставать против него. Между тем, злодей! каждую свою вещь он мне читает по двадцати раз, начиная от первого зародыша до полной формы.

С грустью вспоминаю я о веселых редакционных временах, и как хорошо я понимаю теперь Ап. Григорьева, который всю жизнь тосковал о времени ''молодой редакции Москвитянина''. Весь этот год мне было очень тяжело. Я считаю неудачными свои статьи &lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; о Вас и о Дыме &lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; Тургенева. Но все таки они не глупы. Но за тем, напрягая свой голос ''вопиющего в пустыне'', я написал ''Бедность&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; нашей литературы'', статью, которою весьма доволен. В конце концов все таки оказывается, что в 1866 и 1867 годах лучшие философские и критические статьи принадлежат мне.

Знаете ли, к чему я веду эту хвастливую речь? Для меня необыкновенно дорога честь и значение ''нашего литературного кружка''. Я до сих пор полагаю, что это ''главная струя'' нашей литературы. Посмотрите. О Тургеневе лучшие вещи писаны у нас,&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt; и он у нас печатался.&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt; ''Островский'' теперь сбрендил,&lt;sup&gt;17&lt;/sup&gt; но связан с Ап. Григорьевым неразрывно и в лучшей поре своей деятельности. ''Некрасов'' изменник &lt;sup&gt;18&lt;/sup&gt; литературы и о нем говорить нечего. Теперь очень высоко стал ''Л. Толстой''; но ведь мудрые Современники его пропустили. Я просматривал недавно курс истории Р. Словесности, Петрова. В нем подробно трактуется о Григоровиче, Добролюбове и пр., а Л. Толстой едва упоминается и смешан с А. Толстым. Причина — об нем не было ни одной статьи в ''Современнике''.

Это наши связи, наше положение. За тем — наши предания — Ап. Григорьев, восстановление памяти которого последует неминуемо, если в России суждено умнеть, а не глупеть. Кроме того — то направление, которое Вами было дано Времени и Эпохе; наша борьба с Современником. Ведь не пропадет же это все. Напр. Щедрин теперь стремится блистать; но мне смешно, когда подумаю, что ведь ему подписан ненарушимый приговор, подписан Вами&lt;sup&gt;19&lt;/sup&gt; и отчасти мною, — а он только недогадывается.

Затем наличные силы: Вы идете блистательно, Аверкиев развивается, я еще не пропал. Признаюсь я не без радости видел даже успех беспутного В. Крестовского или истинно даровитого Стебницкого. Часто в эти два года мне приходилось с радостью замечать: все наши! все наши на первом плане! Даже Н. И. Соловьев &lt;sup&gt;20&lt;/sup&gt; совершил блистательную карьеру с Вашего благословения.

Ну прощайте, Федор Михайлович! Так дорого достается мне писанье, что простите за этот недоконченный листок.

{{right|Ваш покорнейший&lt;br&gt;
Н. Страхов.}}

P. S. Новые журналы &lt;sup&gt;21&lt;/sup&gt; — положительно оплошали. А то ли еще будет в половине года. Они как эмигранты — ничего не забыли и ничему не выучились; а время-то не даром идет. В сущности, как они не усиливайся, ни воротить им никогда 1860 года.

==== V ====

{{right|1868. &lt;Петербург&gt;. 24 Ноября.}}

И так, многоуважаемый Федор Михайлович, начинается новый журнал, Заря.&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Его непременно нужно было начать, а то, как выражается один из моих новых и юных знакомых, ''Незеленов'', написавший большую и прекрасную статью о Пушкине — ''совсем было прекратилась литература''. А знаете ли с которых пор он считает прекращение литературы? Со времени прекращения ''Эпохи''. А знаете ли кто г. Кашпирев, наш редактор? Познакомившись с ним ближе, я увидел, что он воспитанник Времени и Эпохи, что он воспитался на них, как другие русские люди на ''Современнике, Русском Слове'' и пр. И так есть плоды и нашей деятельности; они редки; но действительные плоды, а не пустоцвет.

Затеянное дело идет с успехом, превосходящим наши ожидания. К нам примкнула лучшая, преимущественно молодая часть университета; затем статьи и сотрудники притекают со всех сторон. Самое трудное — организовать чисто-журнальную, текущую часть журнала; думаю об этом каждый день — и очень плохие питаю надежды. Но уверен в одном — если журнал держать только ''чистым'', и тогда он будет иметь успех, будет обилен статьями.

Что до моих работ, о которых Вы так благосклонно отзываетесь в письме к А. Н. Майкову, то на себя я надеюсь меньше всего. Увы! Федор Михайлович, охота писать почти пропала; пишу статью о Л. Н. Толстом ''через силу'', и в месяц приготовил печатный лист… Нет, вы на меня не надейтесь.

Новый журнал уже имеет историю. Уже было несколько скандалов в печати&lt;ref&gt;«В печати» ''над строкой.''&lt;/ref&gt; и ссор в портфеле самой редакции. Расписывать все это было бы слишком долго; общий смысл — неопытность редактора, впрочем человека осторожного и твердого — к моему великому утешению; затем — безмерное самолюбие и своекорыстие одного сотрудника и жена-нигилистка другого (А. Н. Серова). А еще общее смысл — отсутствие усердия к общему делу, — явление очень простое, хоть и печальное.

Скажу кой-что об остальной литературе. «Отеч. Зап.» под Некрасовым — плохи до нельзя. Целый год нечего было читать. Щедрин стал писать такие вещи, что ничего понять нельзя, в роде «старой замыкаемости» и «новой поглощаемости». Критики ужасные, повести невозможные для чтения (кроме переводных). Всего лучше идет «Вестник Европы» благодаря обилию дельных статей по русской истории, русскому быту и пр. Кой-что мы от него оттянем. В нашем объявлении я глубоко сожалел об отсутствии двух имен — Вашего и Гильфердинга.&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Он тоже был за границею в самое горячее время составления&lt;ref&gt;''Над строкой.''&lt;/ref&gt; журнала. Без Вашего разрешения я не мог поставить Вашего имени; все собирался писать к Вам и догнал до того, что уже некогда было дожидаться. Но мы непременно воспользуемся Вашим дозволением (в письме к Майкову) и выставим при следующем объявлении в газетах.

Самое капитальное произведение, намеченное для журнала, — это ряд статей Ник. Яковл. ''Данилевского'',&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; которого Вы вероятно помните по истории 47—48 годов и по ссылке в Вятку. Он теперь действ. с. советник и в первый раз выступает на поприще литературы с рядом статей Россия и&lt;ref&gt;«Россия и» ''над строкой.''&lt;/ref&gt; Европа. Это — целое учение, славянофильство в более определенных и ясных чертах. Всего листов 40 печатных.

В эти дни мы все слушаем роман ''Писемского: Люди сороковых годов'', главную нашу вещь по беллетристике. Написано со всеми достоинствами и недостатками Писемского. Как целое слабо по идее и по выполнению, но по частям прекрасно и занимательно.

Катков ничего мне не отвечал, на мои предложения; потом я еще послал ему статью за подписью ''Косицы'' — не напечатал. Я впрочем не имею никаких претензий на него. Я слишком его уважаю, да и вообще признаю за каждым право быть хозяином в своем журнале. Притом чувствую, что в «Русском Вестнике» был бы не на месте. Аверкиев поживает благополучно; нынче он театральный рецензент «Голоса».

Затевается еще у нас «Иллюстрация»,&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; которая будет великолепна по типографскому исполнению и которой я буду редактором (если утвердят). Вообще дела гибель — гораздо больше, чем ей. Пока прощайте. Мое душевное почтение Анне Григорьевне, и искреннее желание Вам всего лучшего.

{{right|Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов.}}

1868 г.

25 ноября,

СПб.

P. S. Простите за беспорядок и неполноту письма; если бы повидаться — то-то бы я сказал Вам!

==== VI ====

{{right|1869. 29 Янв. &lt;Петербург&gt;}}

Кончивши статью для второй книжки, я обстригся, сходил в баню и к Вам первому принимаюсь писать, многоуважаемый Федор Михайлович. Хлопот действительно много, не, нужно правду сказать, в них много приятного. Дело идет на лад, хотя не мало было помех и дурных влияний. Первая книжка отзывается еще неурядицей: она мала, дурно напечатана, на дурной бумаге ив дурной обертке; виновата в этом неопытность редактора и нерасчетливая гоньба за дешевизной. Вторую книжку выпустим толще и лучше.

Я, как Вы увидите, расходился и пишу так много, что сам себе удивляюсь. Спасибо Вам, Федор Михайловичь, за то, что Вы меня ободрили, это не мало мне помогло. А тут еще другое — полная свобода; во второй статье я смело пустился хвалить Ал. Григорьева.. Видите, как мы сходимся в мыслях! поставил его выше Белинского&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; — чего, конечно, ни в одном журнале нельзя было сделать, кроме ''Зари''. Кстати: вспоминая мое вступление на литературное поприще, я всегда чувствую глубокую благодарность к Вам: как хорошо было писать при таком нежном внимании, тонком и сочувственном понимании! Вы меня избаловали и с тех пор я все досадую на отсутствие сочувственной атмосферы, хотя казалось бы пора человеку и на своих ногах стоять и обходиться наконец без ласки и поощрения. Открою Вам, что нынче я опять встретил это поощрение: первая статья о Толстом привела в восторг некоторых новых моих знакомых: Градов-окого,&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Данилевского (старые — увы! — кроме Вас, очень умеренны в оценке меня). Похвалы этих умных людей очень ободряют меня: вот отчего я дорожу ими, хотя никому не говорю об них, к Вам нишу не для хвастовства.

31 Янв.

Начал писать Вам с радостным духом и с самохвальством, а сегодня готов только ругаться и плакаться. ''Типография медленно работает и задерживает выход книжки''. И все оттого, что выбрана подешевле и не умеют держать в руках. Кашпирев — чудесный человек, но такой хомяк, так привык к дворянской лени и бездеятельности, в добавок так ''холоден и спокоен'', что выводит меня из себя. А в сущности человек не ленивый и не скупой. Не стану Вам всего рассказывать, но Вы легко поймете, что было и есть&lt;ref&gt;«и есть» ''над строкой.''&lt;/ref&gt; не мало и других дурных элементов, с которыми нужно было и есть бороться. В этих волнениях и заботах теперь вся моя жизнь. Надеюсь, что к концу года я успею совершенно устроить журнал. Теперь уже ''больше двух тысячь'' подписчиков; я вполне надеюсь, что к концу года доберем третью тысячу. Я очень горжусь тем, что соорудил такое здание, и вместе ужасно боюсь за него и болею очень от его недостатков.

Напишите Вы нам[,] что-нибудь — покорно просим и Кашпирев, и Данилевский (он тот самый фурьерист, которого Вы помните; из&lt;ref&gt;''Над строкой.''&lt;/ref&gt; его статьи вы знаете только две вступительные главы, а всего их около ''двадцати''), и Градовский, и я. Нужно ли Вам говорить, что в ''Заре'' Вам также развязаны руки, как во Времени? Это ведь не Русский Вестник. Нужно ли Вам напоминать, что Вы сами знаете, что может быть интересно и полезно для журнала?

Московные славянофилы благосклонны к Заре. Аксаков &lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; сделал экстраординарные визиты — мне и Градовскому, привез обещание от Кохановской &lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; — дать новое ее произведение, прислал некоторого Рачинского &lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; со статьею и пр. Разумеется тут надо многого беречься; но я недаром десять лет работаю в журналах; кажется я научился тактике. Полемики мы пока не думаем вести. За нас ее будут вести нигилисты. Антоновичь&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; (уже появилась статьи в «Космосе») и Жуковский&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; (говорят печатает книгу) намерены растерзать Некрасова — в добрый час!

Островский — падает; после плохих драм в стихах стал писать комедии — тоже плохие и падающие на сцене. За то наш друг Аверкиев — подымается. Его ''комедия о Фроле Скабееве'' имела огромный успех и в самом деле очень не дурна. Вы должны были получить «Бедность»&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; и 1-ую книжку Зари. Напишите о них все, что думаете. А я обещаюсь Вам написать об «Идиоте»,&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; которого читаю с жадностью и величайшим вниманием.

Адрес мой: Вас. Остр. Загибенин переулок, д. ЦЭ (или Цея).

Следующую статью думаю писать о Тургеневе (его новая повесть &lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; должна явиться в Р. В.). Я нашел некоторые новые точки зрения на «Дым» и вообще на последнюю полосу его писания. В противоположность Вам он хнычет и унывает, но нужно из него вытянуть все хорошее, что он дает. «Дым» имеет большой успех — в один год два издания — не мудрено, тут ''высший'' свет. Кстати ''Обрыв''&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Гончарова есть истинное безобразие. Эти лица из какого-то большого света — чистая выдумка, на ногах не стоят, а публику очень интересуют. В первый раз я [нынче] видел Писемского &lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; (когда он читал свой роман). Что за говядина! Какой здоровенный, и в то же время низменный талант! Всего интереснее он, — когда говорит об искусстве, об изящном, о любви. Он пренаивно уверен, что он все это понимает, или как он говорит, понимат.

1 Февр.

Вчера я был у Вазунова&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; и убедился, что первая книжка произвела дурное впечатление, это ужасно скверно; прийдется долго поправляться. Но все-таки совершеннв верно, что у нас две тысячи подписчиков.

Прощайте, Федор Михайлович. Вы ничего не пишете о себе лично. Что Ваше здоровье? Я поражен какою-то хроническою болезнью, от которой однако же понемногу оправляюсь. А с год назад было ужасно скверно.

Анне Григорьевне мое усердное почтение.

{{right|Ваш душевно преданный&lt;br&gt;
Н. Страхов.}}

1869 г.

С. П. б.

==== VII ====

{{right|1869 г. СПб. 8 Марта.}}

Тороплюсь отвечать Вам, многоуважаемый Федор Михайлович, и напишу не много, только важнейшее. Вот ответ Кашпирева: в настоящую минуту он ничего сделать не может; в Апреле нужно уплатить 2000 Писемскому, по условию; но в Мае будут деньги и тогда я тотчас напишу Вам. При этом Кашпирев просит Вас, если Вы не измените Вашего намерения, рассрочить уплату; всей 1000 он вероятно не будет в состоянии Вам выслать. Что касается до 200 р., которые Вы должны Майкову, то я тотчас же увидел, что Вы напрасно беспокоитесь; в последние годы или два я очень сблизился с Майковым и нашел в нем такого прекраснейшего человека, что душевно полюбил и уважаю его. Дивлюсь почему я так поздно оценил его; его необыкновенная скромность — причиною, что мало кто знает всю доброту, мягкость и чистоту этого человека. Что касается до Вас, то я не раз был свидетелем, как он читал Вам панегирики, и ни на одну минуту не мог подумать, что он на Вас рассердился. Впрочем Вы это всего лучше увидите из его письма.

Благодарю Вас и за похвалы и за поучения. И те и другие проникнуты большим участием к делу, и теми и другими мы воспользуемся. Вторую книжку Вы вскоре получите; я виноват, я поторопился ''отдельно'' послать первую книжку, и забыл распорядиться о второй. А критика моя — не имела успеха — подумайте об этом, когда прочтете вторую статью. Ее не понимают, в чем я совершенно убедился, не понимают люди даже очень смышленные. Градовский, Данилевский в таком восторге, что я и но ожидал; другие же — не находят ничего любопытного и я убедился, что для массы я пропал и никогда не буду иметь успеха.

Простите, Федор Михайлович, что ничего хорошего, или по крайней мере особенно хорошего не могу сообщить Вам. Я не знаю дел Кашпирева, но по всему, что вижу, не могу сомневаться в его средствах. К несчастию, с самого начала его принялись грабить; за Писемского заплочено слишком дорого и слишком ''зараз''; за Лесковым пропадает 1500 р. и пр. и пр. Да как было сделать? Может быть всего выгоднее было бы печатать сперва ''Цыган'',&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; потом обратиться к Вам и обойтись вовсе без Писемского; но теперь уже дела не поправить.

Из Вашего письма очень приятно мне было узнать, что здоровье Ваше не так дурно, как здесь ходили слухи. Я был тут болен какой-то чертовщиной года полтора, хотя все время был на ногах; но теперь поправляюсь и с большою ясностью ощущаю, что ''здоровье первое благо в мире''.

До следующего письма. Низкий поклон Анне Григорьевне. Напишите, как Вы располагаете делать. Я же буду справляться у Кашпирева и тотчас дам Вам знать, если обстоятельства станут благоприятнее.

{{right|Ваш душевно преданный&lt;br&gt;
Н. Страхов.

VIII}}

{{right|&lt;Петербург, 27 Марта 1869 г.&gt;}}

Сейчас отвез Марье Григорьевне &lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; 125 рублей; остальные 175 будут отправлены к Вам в половине Апреля, о чем я буду иметь наблюдение.

Что сказать Вам еще хорошего? Заря очень обильна материалами, так что придется тесниться в каждой книжке. Но сам я не успел ничего написать для 3-й и 4-й книжки — я был и болен и растревожен беспорядками в издании. Не браните меня — я право делаю что могу. Благодарю Вас за ободрение и утешение; собственно я в себе не сомневаюсь, но сил у меня совсем нет. Если бы написать все статьи, которые мне приходят в голову, да написать живо, бойко — то можно было бы (так мне кажется) перекричать&lt;ref&gt;''В слове'' «перекричать», «кричать» ''над строкой; в строке эта оке часть слова зачеркнута.''&lt;/ref&gt; всю петербургскую литературу. Но вместо живых и бойких статей у меня выходят одни скомканные наброски.

Будет, однако, об этом. Когда определите заглавие Вашей повести, то напишите — мы заранее объявим об этой радости.

''Православие'' у Данилевского будет,&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; хоти, я подозреваю, у Вас оно должно представляться в ином виде, как у художника. Данилевский не касается прямо содержания, а только указывает историческое значение нашего исповедания.

Жду с нетерпением его приезда — говорят он завтра будет здесь. Затем он проживет тут все лето, на Вас. Острове, близ меня, и я надеюсь многое почерпнуть в его беседах.

Пятый том Толстого &lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; — чудо чудное; Вы впрочем найдете мой отзыв в Заре № 3. Вашего ''Идиота'' до сих пор жду конца. Не знаю — что Вы читаете? Обрыв есть самое неистовое сочинение,&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; которое потому и нравится, что люди в нем деланные. До чего мы дожили! После всех стремлений литературы к правде и натуре, вдруг всех пленяет совершенно ''выдуманное сочинение''!

Что скажете о Фроле?&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;

Опять у нас студентские беспорядки.&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Но какая разница! Очень не многие им сочувствуют, и у самих студентов поднялась только ''малая часть'', очевидно остаток прежнего брожения. А все-таки очень худо, и вредно действует.

Тороплюсь кончить, Федор Михайлович, и спешу усердно пожелать Вам всего лучшего. Анне Григорьевне мой низкий поклон.

{{right|Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов.}}

1869 г.

27 Марта

с. п. б.

==== IX ====

{{right|&lt;Петербург 12 апреля 1869 г.&gt;}}

Никак невозможно, Федор Михайлович, послать Вам сейчас же деньги; но 1б-го, а уже никак не позже 16 они будут высланы. Ваше письмо пришло вчера, т. е. 11-го ночью&lt;ref&gt;''Над строкой.''&lt;/ref&gt; и, следовательно, только за три дня до той минуты, когда, надеюсь, Вам будут высланы деньги.

Тороплюсь и пишу к Вам только для того, чтобы Вы знали вполне определенно положение дел.

«Войну и Мир» я постараюсь выслать Вам в Дрезден. Но «Окраины»&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; изданы в ''Праге'' и Вам удобнее будет достать их за границею, чем нам преодолевать цензурные и иные затруднения.

Прошу извинить за краткость и спешность этого письма; напишу подробнее при посылке денег.

{{right|Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов.}}

1869

12 Апр.

С.п.б.

P. S. Заря № 4 сдается в цензуру в понедельник, 14-го.

==== X ====

{{right|&lt;Петербург 8 августа 1869 г.&gt;}}

Извините, многоуважаемый Федор Михайлович, что так долго не отвечал Вам. Виноват кругом перед Вами! Тут случилась поездка в Москву, переезд на новую квартиру и т. д., что, вместе с журнальными хлопотами, не дало мне дохнуть, хотя и не выбило из памяти моей обязанности к Вам. Я справлялся в Почтамте на счет запаздывания денег, и не мог ничего добиться; деньги были посланы ''по почте, обыкновенным и единственным способом''. Но говорят, все посылки и деньги, идущие через Австрию, всегда сильно задерживаются.

Прошу Вас, хоть маленькою запискою ответить мне, потому что я посылаю в Дрезден на удачу: Вы еще ни разу не писали никому оттуда.

Мой новый адрес: у Круглого Рынка, д. Тура, кв. № 11.

Адрес&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Владимира Ивановича Веселовского, члена окружного суда: в Москве, на Садовой, у церкви Ермолая, д. Городецкого.

{{right|Вам душевно преданный&lt;br&gt;
Н. Страхов {''Письмо Страхова приписано на 4-й странице письма А. Майкова от 7 августа.''}}}

1869 г.

8 Авг.

==== XI ====

{{right|&lt;Петербург, 1 сентября 1869 г.&gt;}}

Опять я запоздал, многодостойнейший Федор Михайлович. Первым моим делом было устроить Вам посылку книг «Зари»; вторым — послать Вам «Войну и Мир»; а третьим — не письмо к Вам, а, извините! приготовление к поездке в Крым вместе с Данилевским (Н. Я.). Признаюсь так мне захотелось вырваться из Петербурга, переменить воздух; так давно я об этом мечтаю, — что решился кой-чем пожертвовать и несмотря ни на что ехать. Еду дней через шесть, так что в случае надобности, прошу Вас обратиться или к самому Кашпиреву (адрес есть на книжках «Зари») или… вот и не придумаю. Ал. П. Милюков,&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; как и многие другие (кажется впрочем все, а не многие) ведет себя нехорошо. Всего обиднее и больнее мне было встретить недоброжелательство в людях, которые ''ради общего дела'' должны бы относиться к «Заре» сочувственно. Милюков заведывает нынче «Сыном Отечества» и поместил там весьма гнусные отзывы о «Заре». При каждой встрече он не может воздержаться, чтобы не выказать какою нибудь шпилькою своей враждебности ко мне. На меня это действует очень мало, но, если эта враждебность переходит в сферу дела, в котором не один же я заинтересован, то мне это внушает весьма черные мысли о человеческой породе.

Очень я глуп, — забыл Аполлона Николаевича, которого неизменная доброта и деликатность гораздо меньше всеми памятуется, чем мелочное ехидство Милюкова. Майков находится в постоянных и самых близких сношениях с «Зарею», очень часто бывает у Капширевых и может для Вас все делать также хорошо, или еще лучше, чем я.

Об Эмилии Федоровне&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; скажу Вам, что денег у нее нет и живут они бедно очень.

Тетка Ваша едва ли умерла, едва ли тут не напутал Ал. Николаевич. Эм.&lt;илия&gt; Фед.&lt;оровна&gt; знает то же самое, что и Вы знаете. Очень прошу Вас, многопочитаемый Федор Михайлович, не думать, чтобы с моей стороны было хотя малейшее ''вмешательство'' в Ваши отношения с ней. Я очень берегусь этого. Дело было так. Марья Григорьевна Сватковская, когда я отдавал ей деньги, сказала мне ''без всякого вопроса с моей стороны'', что часть этих денег назначается для Эм. Фед. Встретившись с Эм. Фед., я передал ей это радостное известие. Встречаюсь в другой раз, и слышу жалобы, что денег не получено ни рубля. Эм. Фед. возъимела мысль, что лучше бы было, если бы Вы поручили мне передавать ей деньги. Я с удовольствием предложил свои услуги. Вот и все.

Относительно Вас, могу Вас уверить, что я от Эм. Фед. ничего не слыхал, буквально ни единого слова осуждения. Я очень рад, что могу Вам это сказать, и говорю вовсе не потому, что имел бы полное право умолчать, если бы что и слышал. Я слишком хорошо знаю Ваше положение, так что передо мною мудрено бы было Вас осуждать.

Пока прощайте! Душевно желаю, чтобы сбылись самым благополучным образом Ваши ожидания, и вообще — да что Вы никогда не напишете о Вашем здоровье? Анне Григорьевне искреннее поздравление и нижайший поклон,

{{right|Ваш душевно преданный&lt;br&gt;
Н. Страхов.}}

1869 г.

1 сент.

С. П. б.

==== XII ====

{{right|СПб. 1870. 14 Февр.}}

Сегодня, многоуважаемый Федор Михайлович, сдаем ''вторую'' книжку в цензуру. Наступает маленькая передышка, и я наконец пишу к Вам, чтобы во первых просить Вас усердно — извинить меня за молчание.

Во вторых хочу сообщить Вам, что все идет недурно. Ваша повесть &lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; производит весьма живое впечатление и будет иметь несомненный успех.

По моему это одна из самых обработанных Ваших вещей, — а по теме — одна из интереснейших и глубочайших, какие только Вы писали, я говорю о характере Трусоцкого; большинство едва ли поймет, но читают и будут читать с жадностью.

Журнал стоит хорошо, как Вы вероятно сами видите. Книжки опрятнее, толще и стали наполняться статьями многих, которые, как на смех, пальцем не хотели шевельнуть, чтобы помочь журналу в первый год. За то и подписка живее, тянется до сих пор и будет вероятно еще долго тянуться. Авось 2600 с хвостиком наберем. Второй год — решительный, и теперь можно уже сказать, что журнал стоит прочно.

Я пишу, что могу, и весь погрузился в работу. За Тургенева меня очень хвалили, за Толстого один человек похвалил восторженно, другие помалчивают, — это я говорю о разговорах, а в печати я кроме брани ничего не встречаю.

Для беллетристики есть у нас романы Чаева,&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Ахшарумова,&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Варнека и т. п., не первостепенных вещей, кроме Вашего «Вечного мужа», пожалуй и не будет. Кохановская еще ничего не приготовила&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; — и приходится ждать, не наплывет ли чего само-собою. Не поможете ли, многоуважаемый Федор Михайлович? Редакция кажется исправна перед Вами, а если и были грехи, то надеюсь в этот год их не будет.

Крым — прелесть, и помог моему здоровью, а все скриплю. Напишите и Вы&lt;ref&gt;''Над строкой.''&lt;/ref&gt; как Вы себя чувствуете; поклонитесь от меня усердно Анне Григорьевне.

{{right|Ваш душевно преданный&lt;br&gt;
Н. Страхов.}}

Адрес мой: у Круглого Рынка, д. Тура, кв. № 11.

==== XIII ====

{{right|17 Марта 1870 СПб.}}

Вчера вышла Мартовская книжка. По всему Вы можете видеть, многоуважаемый Федор Михайлович, что мы очень стараемся, и Вам не будет стыдно и неприятно у нас участвовать.

Предсказание мое сбылось. Ваш «Вечный муж» пользуется великим вниманием и читается нарасхват. Я также пожал некоторые не столь густые лавры за «Женский вопрос»;&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; но один из самых лестных отзывов был для меня Ваш, что вы ''согласны''&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; с статьею о «Войне и Мире». Хотя я и твердо уверен был в своей мысли, но боялся, что дурно ее выразил и что ошибся в частностях. Какие же это ''две строчки'',&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; в которых Вы нашли ошибку? Напишите, пожалуйста, — я досадовал, что Вы точно загадку мне задали.

И опять — почему Вы нашли в «Заре» недостаток ''самоуверенности''?&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Скажите откровенно; я право не такой щекотливый, чтобы не выслушать правду, и от Вас.

Теперь о Вашем будущем романе.&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Кашпирев собирается высылать Вам деньги и вступить с Вами в окончательное соглашение. Но кажется есть два главных препятствия; 1. деньги может быть найдутся и скоро, через неделю, но ''наверное'' будут только в Апреле.

2. Желательно бы иметь Ваш роман для осенних книжек. ''Для Вас'', мне кажется, нет в этом никакого неудобства, никакой неприятности. По крайней мере я не вижу, почему, спустивши шесть-семь месяцев Вы не можете явиться в том же журнале. «Вечный муж» должен считаться ''маленькою'' вещью сравнительно с обыкновенным размером Ваших романов. Если бы Вы на это согласились, то мы этот год на Вас бы и держались, так как от Кохановской, от Льва Толстого и даже от Писемского едва ли чего дождемся в этом году.

Пишу все это Вам для соображения и сегодня же отправлю письмо. Что-нибудь более решительное Вам напишет Кашпирев, которого я к тому буду уговаривать.

Чаева роман &lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; мы упустили — что Вы о нем скажете? ''Свекровь'', по моему, чудесная вещь, гораздо лучше ''Подспудных Сил''.

Сердечно кланяюсь Анне Григорьевне. То, что Вы пишете о семейном счастии, я очень хорошо понимаю. Не стыдно ли только Вам так безбожно хвастаться и дразнить меня моим одиночеством? Прости Вам господи!

{{right|Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов.}}

P. S. Милюков говорит Майкову: «какие глупости пишет Страхов! Превозносит Толстого! Я удивляюсь, что нашелся журнал, который печатает подобные вещи».

==== XIV ====

{{right|1870. 16 Апр. &lt;Петербург&gt;}}

Благодарю Вас покорно, многоуважаемый Федор Михайлович, за Ваши письма, такие длинные и такие интересные. Я чувствую себя каждый раз, как получаю Ваше письмо, виноватым, что не умею сам отвечать Вам тем же: я не аккуратен и письма мои коротки. Простите великодушно! Я не умею писать письма, оттого и запаздываю.

''25 Апр&lt;еля&gt;''

Сегодня Кашпирев показывал мне Ваше последнее письмо. Спасибо Вам за похвалы мне. Я сам — сказать откровенно — доволен своими четырьмя статьями нынешнего года. Но мне показалось, что Вы придаете делу больше важности, чем оно имеет. Увы! Федор Михайлович, — я чувствую, что ничего я не сделаю, что как ни бейся, а влияния сколько-нибудь похожего на влияние у меня никогда не будет. ''Общей'' публики нынче как будто вовсе нет — разбились на кружки, на партии, которые друг друга не читают и знать не хотят. И выходит, что как ни старайся, угодишь только тому, ''кто и без тебя также думал''.

Я впрочем не унываю. Уверен, что если до конца года такие будем выпускать книжки, то соберем подписку от 3 до 4 тысяч, и тогда можно будет пописывать, предоставляя беспутным читателям думать и любить что им угодно.

Вы не думайте, что я считаю себя достойным ''лучшей участи''; у меня есть причины воздерживаться от подобных мыслей.

6 мая. Дела идут очень хорошо. Сотрудники прибывают с каждым месяцем и нет сомнения, что «Заря» будет постоянно завалена статьями. Стоит исправно издавать и журнал пойдет отлично. Самое большое затруднение в беллетристике. Если бы Вы знали, какие глупости пишут наши старые, опытные литераторы, напр. Григорович или Афанасьев-Чужбинский!&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Просто не знаешь, что делать; выпросишь рукопись, а потом и маешься.

Ваш ''Вечный Муж'', конечно, лучше всего явившегося в нынешнем году; мы продолжаем слышать со всех сторон похвалы. Вам еще рано и&lt;ref&gt;''Над строкой.''&lt;/ref&gt; думать об забастовке. Вспомните Сервантеса, Вольтера — отчего же не писать до глубокой старости? Не верьте, пожалуйста, теории прогресса. Действительный прогресс совершается ''очень медленно'', что, например, ясно на науках. А если взять еще поглубже, то можно вовсе усумниться в прогрессе. Спустя 46 лет после ''Бориса Годунова'' Пушкина, А. Толстой &lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; написал ''Царя Бориса'' — но вышел не прогресс, а глубочайшее падение. Так тоже и Ваш ''Мертвый Дом'' и ''Преступление и Наказание'' переживут как образец&lt;ref&gt;«как образец!» ''над строкой.''&lt;/ref&gt; легко какие-нибудь повествования, хотя над этими произведениями и подсмеиваются (именно над Пр. и Нак.) ''Отеч. Записки'' (я недавно прочел во 2-й книжке); прогрессивного же Щедрина скоро перестанут читать, да и теперь напр. я (каков авторитет!) уже не могу никак себя принудить его читать.&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Некрасова я однако внимательно и усердно читаю.

В майскую книжку я изготовил статью о ''существовании души''; статьи о Герцене,&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; которых будет еще minimum две — отлагаю до осени; нужно почитать и подумать.

Пока — простите Федор Михайлович. Анне Григорьевне мое усердное почтение.

{{right|Вам преданный&lt;br&gt;
Н. Страхов.}}

1870 г. 6 Мая.

==== XV ====

{{right|&lt;Петербург, 4 июня 1870 г.&gt;}}

Деньги есть у Кашпиревых, многоуважаемый Федор Михайлович, и большие деньги; но отвратительный беспорядок, с которым они ведут свои дела, портит все и уменьшает цену этого имущества. Они обещают выслать Вам двести или триста рублей, но когда это будет, невозможно определить не только мне, но и людям более умным и проницательным.

Что делать! Если человек не может совладать с собою, то как он совладает с другими? Никогда еще мне не приходилось выдерживать такой упорной борьбы, которую по своей глупости и запальчивости я притом не умею вести толково и ровно.

Впрочем дело понемножку подвигается, но я каждую минуту опасаюсь, что наступят беспорядки.

Через недельку вероятно получите. Вот уже три недели как приостановлены все платежи. И люди богатые допускают такое беспокойство себе и другим, столько лжи, столько сплетней!

Тороплюсь послать к Вам эти вести и жалобы, и потому не успею отвечать Вам на Ваше письмо. Замечу одно: Вы преувеличили похвалу &lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Зари» профессору ''Градовскому''; там сказано, что статьи его до того хороши, что в одном случае оказалось даже лучше Моск. Вед. Такая похвала есть вместе признание, что Моск. Вед. всегда первенствуют.

Что до философии,&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; я сам желал бы ответа, но не надеюсь — они отвечают своим московским, ''а я не их прихода''. Или ругнут мимоходом или промолчат.

Помните ли Вы время, когда Плещеев был нашим ''первым'' поэтом? Так и я теперь первый критик.

Впрочем … как бы хорошо было потолковать с Вами. Одно я знаю — я способен бы был разбить всех их ''верою'' в свое дело; но вера без дел… нет, лучше замолчу.

Мое душевное почтение Анне Григорьевне и остаюсь

{{right|Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов.}}

1870. 4 Июня.

==== XVI ====

{{right|&lt;Петербург, 12 сентября 1870 г.&gt;}}

Очень огорчило нас, многоуважаемый Федор Михайлович, Ваше последнее&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; письме к Кашпиреву. Зная Вас, я легко вообразил и Ваше нездоровье, и Ваши затруднения в работах и денежное расстройство. Да и «Зари» жалко. Теперь мы не знаем, с чего начать следующий год, и ищем — ищем. Василий Владимирович (он уехал на неделю в Москву) просил меня быть посредником и передать Вам усердную просьбу о повести, которую Вы обещали. Мы надеемся, что Вы дадите нам возможность украсить ею первый номер, который выйдет непременно в первых числах.

Получить от Вас назад деньги, разумеется, и в голову не приходило Капширеву; он только принялся хлопотать о том, чем бы заместить Ваш роман.

Я очень виноват перед Вами, что не отвечал на Ваше последнее письмо. Но тут случилась передряга, вследствие которой и деньги Ваши запоздали, и книжки стали опаздывать. Кажется, теперь все миновало. А между тем мне захотелось дать себе маленькую гулянку и я съездил в Петрозаводск! Я очень доволен поездкою. Видел образчик того огромного северного края, который тянется от Финляндии до Уральских гор. О нем много и недурно рассказывал мне Ф. Берг, называющий его ''сосновою Русью''. Видел еще Кивач — водопад Державина. Чудо как хорош!

А в Дрезден меня очень потянуло,&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; даже прежде, чем, Вы написали мне этот план. Одна беда — денег не было и не могло быть.

Целый август я возился — писал о Полонском,&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и уже не знаю, вышло ли что-нибудь от этих трудов, но редко мне статьи давались с таким усилием.

Что сказать Вам о «Заре?» Много впереди хорошего, все условия для успешного издания журнала — и мы будем виноваты, если уроним. Впрочем никаких важных опасений нет.

Наконец дошли до меня и кой-какие весьма восторженные отзывы о моих статьях, которые показали мне, что я имею резкий успех, хотя конечно не в большой массе. В журналах меня называют поврежденным, съумасшедшим, лунатиком, но нашлась очевидно публика, бывшая другого мнения. Боюсь предаваться самолюбию, но чувствую, что без этого возбуждения ничего не сделаешь. Авось будут бранить и этим поддержут во мне раздражение.

А что Вы? С какою радостью я прочитал и потом рассказывал всем и каждому Ваше, мнение &lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; о «Вестнике Европы»! Тут им бредят, сделался модным необходимым журналом, а ведь в сущности Вы совершенно правы, и у нас только недоставало смелости громко заявить суждение, подобное Вашему.

Я так Вам благодарен за Ваши письма, что считаю свое молчание большим грехом не только против Вас, но и против себя. Не будьте злопамятны, Федор Михайлович, и простите

{{right|Вашего преданного&lt;br&gt;
H. Страхова.}}

1870, 12 Сент.

СПб.

==== XVII ====

{{right|&lt;Петербург. 23 ноября 1870 г.&gt;}}

Простите, многоуважаемый Федор Михайлович, что так поздно отвечаю Вам. Я думал отвечать тотчас, но хлопоты при последних книжках (самое трудное время) завертели меня с такою силою, что только теперь я выбрал время. Радуюсь по крайней мере, что хлопоты недаром: все устроил и год кончается благополучно. Что-то будет? Подписка уже началась.

На Ноябрь я не успел написать и статьи, но на декабрь уже готова, и вот я к Вашим услугам.

Одно у нас плохо: на следующий год мы едва ли блеснем беллетристикой в первых книжках. Кохановская прислала маленькую комедию; есть также маленькая комедия Чаева; вот и все, что у нас в руках. Я жду с минуты на минуту, что явится какое-нибудь предложение. Ни Кохановской, ни Чаева я еще не читал.

Остается манить публику обещаниями. Мы обещаем Толстого и очень бы хотели обещать Вас. Будьте добры, бесценный Федор Михайлович, напишите в какой форме можно Вас обещать? Нельзя ли ''заглавие''? То-то было бы хорошо.

Можно бы обещать Писемского и Клюшникова, но, право, это едва ли привлечет и чуть ли не испугает. Осрамились они в 1869 году, и повредили таки «Заре».

С нетерпением буду ждать Ваших отзывов о последних книжках. Что скажете о моем «Вздохе»?&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Здесь одним очень понравился, другие ругаются и даже один сотрудник, Ор. Миллер, отказался участвовать.

Авсеенко &lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; — даровитый и обещающий человек. Он пишет у нас политическое обозрение, которое хвалят. Его роман &lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; — дурной школы, тургеневской; но талант и ум есть, хотя в частях он мне сильно не нравится; любовные сцены и природа — впадают в напыщенность и реторику, самую наивную. Да и расположен дурно.

«Король Лир» &lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Тургенева произвел довольно сильное впечатление, хотя, несмотря на всю эффектность — многих совершенно оттолкнула брезгливость тона и вялость рассказа. Как боязлив стал Тургенев! У него очевидно бродят разные мысли насчет русской жизни, — но он не решается их прямо и ясно высказывать, и все рассказывает странные истории и курьезные случаи, будто бы не имеющие ''дальнейшего'' значения.

Говорят он до сих пор горько жалуется на судьбу, что повредил прогрессу своими ''Отцами и Детьми''. Поделом вору и мука! Он изображает собою фальшивое положение человека, который имея тонкость и поэтическое чутье — пристал к партии глупой и лишенной истинной жизни.

Ваше сравнение в письме к А. Н. Майкову, что нигилисты &lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; — свиньи, в которых вселились бесы, обладавшие Россиею — прелесть! И я также верю, что они погибнут и что их явление полезно для нашего развития. Чем больше живу, тем яснее убеждаюсь, что все у нас страшно молодо-зелено; все так свежо, так не установилось, так полно порываний и колебаний, — что это истинно юный, даже отроческий и почти детский народ. Меня это очень утешает — нигде я не вижу никакого признака дряхлости, усталости, истощения. Много безобразий, но мы непременно от них отделаемся.

Пока — прощайте, Федор Михайлович! Теперь мне остается еще один труд — изготовить одну или две статьи для первой книжки на 1871 г. и тогда я кажется могу отдохнуть и сказать: я сделал в 1870 году все, что мог — больше кехватило моих сил. Бели теперь выйдет плохо, если подписка будет не велика, ну — тогда уж по крайней мере не я виноват!

Очень решительная и признаюсь очень интересная для меня минута!

Пожалуйста, Федор Михайлович, напишите подробно, как и в каком виде, к каким срокам «Заря» может обещать Вас.

{{right|Ваш душевно преданный&lt;br&gt;
Н. Страхов.}}

P. S. Анне Григорьевне мое усердное почтение.

1870, 23 Ноября

СПб.

==== XVIII ====

{{right|&lt;Петербург, 22 февраля 1871 г.&gt;}}

Когда я объявил, многоуважаемый Федор Михайлович, что Вы не получили «Зари», то мне сказали, что книжка давно отослана.

Вероятно ''соврали'', потому что такого бешенства лжи, какое господствует в нашей редакции, я еще не видывал. ''Но вероятно'' Вам тотчас же отправят книжку.

Все, Федор Михайловичу вытекает из одного источника: из того, что у нас плохая подписка и едва ли Заря долго проживет. От этого усилился беспорядок, от этого я не писал к Вам, от этого Вы справедливо были недовольны и мною и редакцией) … словом все от этого.

Я же перед Вами не виноват&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; внутренне. Прочтете мою статью — ''Взгляд'',&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Вы увидите, что она написана на Ваши мысли. Во второй статье, о Тургеневе, я тоже помянул &lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Вас с честью по крайнему моему разумению.

А что до ''горечи'', то я Вам сочувствую; представьте, что в Заре у меня отняли занятия по редакции, отняли жалование, и мало того — находят, что я слишком много беру (76 р. за лист) и слишком много пишу. Поэтому намерены помещать меня ''через книжку'', а может быть и совсем прогонят. В настоящую минуту мне почти формально объявлено, что в Марте и в Апреле — мне нет места.

Вот какие дела! Все долго рассказывать. Скажу одно — публика очевидно не сочувствует Заре; журнал сразу попал в дурную славу, сразу стал непопулярным, претящим общему вкусу. Если бы он имел блестящие внешние достоинства, был полон, разнообразен, выходил аккуратно — то можно было бы поправить дело. Но в ''Заре'' все соединилось для неудачи, а в том числе, пожалуй, и я. Знаете ли, что за мной прочно утвердилась слава писателя туманного, непонятного, неудобочитаемого? Даже люди расположенные ко мне спрашивали иногда меня: зачем, для кого я пишу свои статьи? И что я хочу сказать? Что они значат?

Теперь обращаюсь к Вашим упрекам и скажу, что могу, в свое оправдание.

1) Намека Писемского — я не заметил и до сих пор не знаю, где он. Писемский — свинья, и будет мне случай, — я его изругаю всласть, с заскоком как говаривал покойный Ап. Григорьев.

Теперь ему дали хорошие деньги в ''Беседе'' &lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; — нужно же такое счастье наименее симпатичному из наших беллетристов!

2) ''О малом успехе Времени''. Я это место выправлял; не понимаю, как я пропустил, не сделал оговорки. Вероятно меня помирило то, что тут говорится разом о многих журналах.

3) О «роковом вопросе». Вы правы в вашем толковании, но оно &lt;не совc&gt; слишком точно, и я не догадался об ''этом'' смысле слов Константинова. Божусь Вам, упреки в бестактности я ''принял'' на себя, так как статью свою я все таки считаю не глупою, но бестактно написанною и не во время напечатанною. Недавно в Спб. Вед. ''именно меня'' упрекали в отсутствии гражданского достоинства, что я каялся перед Катковым и пр.

Все это очень грустно, и все зависит от того, что «Заря» не имеет успеха.

Не будь я в таких страшных хлопотах в последние месяцы, будь я бодрее, — сочинил бы я примечание от редакции, и вообще не сделал бы оплошности, совершенно справедливо Вами замеченной.

В который раз я вижу, что дело нужно начинать снова! Плохой я практический деятель, плохой журналист — я слишком неповоротлив и задним умом крепок. Но есть и помимо этого и другого подобного какая-то судьба, которая нас преследует. Все чаще и чаще мне приходит на мысль — ''писать воспоминания'', хотя бы для того, чтобы спасти честь (или способствовать спасению) таких людей, как Вы, Ап. Григорьев, Эдельсон и проч. Люди благороднейшие, рыцарски-честные иногда подвергаются в нашей поганой литературе упрекам в каком-то искании выгод, в неискренности, в подлости. Составились предрассудки, укоренилась ложь, а мы бессильны и ничего не делаем.

Относительно Вас я не слыхал однако же того упрека,&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; о котором Вы упоминаете, что Вы разорили, отвлекли от фабрики к журналу. Все, что я слышал, состояло в том, что для объяснения долгов Мих. Михайловича, упоминали о времени Вашей ссылки, когда он ''вероятно'' не мало помогал Вам и т. д. Словом ничего дурного ни для Вас, ни для него. Всего не скажешь, но если увидимся, будет нам с Вами о чем побеседовать.

Роман Ваш &lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; читается с жадностию; успех уже есть, хотя не из самых больших. Следующие части вероятно подымут и до самого большого. Степан Трофимычь — прелесть. Я нахожу, что тон рассказа не везде выдерживается; но первые страницы, где ''взят'' этот тон — очарование.

Ваше письмо пришло сюда 16 февраля, но я нынче редко видаюсь с редакцией, а она не догадалась прислать мне. Адрес мой тот же: Кругл. Рын. д. Тура.

Все, что я сказал Вам о положении ''Зари'' и о себе — не рассказывайте никому, Федор Михайлович. Не хочется мне вредить журналу.

Пока прощайте. Вы не пишете ничего о своем здоровье и об Вашей семье. Анне Григорьевне — усердное почтение. Я кажется здоровею с каждым месяцем и года через два авось стану совсем молодцом.

{{right|Ваш преданнейший&lt;br&gt;
Н. Страхов.}}

1871 г.

22 Февр.

СПб.

==== XIX ====

Поджидал &lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; я, многоуважаемый Федор Михайлович, третьей части «Бесов», чтобы написать Вам о них: и очень огорчен, что не дождался. Во второй части чудесные вещи, стоящие на ряду с лучшим, что Вы писали. Нигилист Кириллов — удивительно глубок и ярок. Рассказ сумасшедшей, сцена в церкви и даже маленькая сценка с Кармазиновым — все это самые верхи художества. Но впечатление в публике до сих пор очень смутное; она не видит цели рассказа и теряется во множестве лиц и эпизодов, которых связь ей не ясна. Простите, что пишу Вам эти неблагоприятные суждения. Мне даже приходило в голову предложить Вам советы, и я не могу воздержаться от этой глупости, которую прошу Вас принять как выражение величайшего моего интереса к Вашей деятельности.

Очевидно — по содержанию, по обилию и разнообразию идей Вы у нас первый человек и сам Толстой сравнительно с Вами однообразен. Этому не противоречит то, что на всем Вашем лежит особенный и резкий колорит.

Но очевидно же: Вы пишете большею частью для избранной публики, и Вы, загромождаете &lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Ваши произведения, слишком их усложняете. Если бы ткань Ваших рассказов была проще, они бы действовали сильнее. Например «Игрок», «Вечный муж» произвели самое ясное впечатление, а все что Вы вложили в «Идиота» пропало даром. Этот недостаток, разумеется, находится в связи с Вашими достоинствами. Ловкий француз или немец, имей он десятую долю Вашего содержания, прославился бы на оба полушария и вошел бы первостепенным светилом в Историю Всемирной Литературы. И весь секрет, мне кажется, состоит в том, чтобы ослабить творчество, понизить тонкость анализа, вместо двадцати образов и сотни сцен остановиться на одном образе и десятке сцен. Простите, Федор Михайловичь, но мне все кажется, что Вы до сих пор не управляете Вашим талантом, не приспособляете его к наибольшему действию на публику. Чувствую, что касаюсь великой тайны, что предлагаю Вам нелепейший совет — перестать быть самим собою, перестать быть Достоевским. Но я думаю, что в этой форме Вы все таки поймете мою мысль.

Теперь немножко и о себе. Я рад отдохнуть от работы, и Вы, кажется, приписываете мне и больше надобности, чем это есть в самом деле. Я добыл переводы и буду ими жить. Писать — отпала охота. Из за чего? Для дела, для литературы — не спешить может быть лучше, а для «Зари» я ничего не могу сделать; мои старания ни к чему не ведут. Я знаю, что меня читают — литераторы; но публика не читает, и мои статьи ее отталкивают. Из за чего же и буду натуживаться? Особенно когда и редакция показывает, что может обойтись без меня?

Кстати, спасибо Вам за отзыв &lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; о моем «Вздохе»; и эту статейку очень ценю сам. Пожалуй я лучше ничего и не писал.

Нынешнее лето я думаю провести в Киеве. Так случилось, что там будут у меня и знакомые и даже родные. Но до Июня, кончено, останусь в Петербурге, и даже в том же доме Тура, который еще не собрался покинуть хотя квартира теперь дорога не по доходу. Надеюсь с Вами увидеться еще весною; я сберег секрет и никому не говорил, что жду Вас.

Вы советуете приняться за большое сочинение; трудно это, когда проживаешь все, что получаешь. Но если и примусь, то конечно не по литературе, а по философии. Очень меня: тянет к отвлеченным вещам и чувствую, что слишком мало у меня живости и тонкости чтобы работать над художественными вопросами.

Но лучше замолчать, чтобы не вдаться в слишком мрачный тон.

Пришлю скоро Вам свои брошюры (из статей, которые Вам впрочем известны).

Пока простите. Душевно желаю Вам и Анне Григорьевне всего лучшего. Чудесно будет повидаться с Вами. В Киеве пробуду месяца полтора или два, и в половине Августа уже без сомнения буду в Петербурге. Впрочем я напишу Вам подробно, как скоро планы совершенно определятся. А от Вас тоже буду ждать положительных вестей.

{{right|Душевно преданный Вам&lt;br&gt;
Н. Страхов.}}

1871 г. 12 Апр.

==== XX ====

{{right|&lt;Петербург, 4 мая 1871 г.&gt;}}

За что Вы так браните Белинского,&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; многоуважаемый Федор Михайлович? Он был весьма небольших размеров человек, но талантливый, искренний, прямой.

Да, слава в прихотях вольна…

. . . . . . . . . . . . . . .

Но нам уж то чело священно

Над коим вспыхнул сей язык.

Конечно очень грустно то уродливое развитие, которое мы переживаем. Едва ли не прав Данилевский, что поправить нас может только борьба с Европою, море крови, всяческие битвы и потрясения. Мне иногда кажется, что самые светлые умы подверглись заразе. Обожание прогресса, чрезмерное уважение к уму, к знанию, весь склад, все привычки мысли — как Вы все это вырвете и очистите? Чувствуя, что Запад падает, мы однако же едва ли понимаем, где корень этого падения. Римляне когда-то жаловались, что вся беда от греков. Но наше положение хуже, потому что до сих пор нельзя даже утвердительно сказать, что Россия не есть

Больной расслабленный колосс.

А Рим был несомненно здоровым колоссом и никому и показаться не мог расслабленным.

С большим нетерпением жду я выхода 3-го тома Хомякова&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; (Записки о Всеобщ. Истории). Вышла какая-то глупость: в газетах объявили об этой книге, а ни одного экземпляра достать нельзя. Примусь серьезно изучать его взгляды на историю; что-то он хотел сказать?

Получили ли Вы «Зарю»? Меня уверяют, что давно и исправно посылается к Вам. Но так как Вы ни слова не говорите о книжках этого года, то я до сих пор в сомнении, и прошу Вашего положительного ответа. А прочтете мои статьи — непременно скажите что-нибудь, хоть ругните.

Благодарю Вас очень за теплое участие к моей литературной участи, за Ваши советы и предложения. Но как Вы хотите, чтобы я писал, когда в «Заре» моих статей — не то что избегают, а не принимают просто и безусловно? У меня разом пропала охота, когда мне дали почувствовать, чтобы я меньше писал. В другой журнал? Но такой переход очень труден, я избалован, привык сам выбирать темы, привык быть дома, а не в гостях там, где пишу. И из-за чего же я буду натуживаться, когда никто не просит? Я работал ''для Зари''; теперь пожалуй стану работать ''для литературы''. Но в таком случае лучше собраться с силами и написать что-нибудь дельное, чем тратиться на ежемесячное писание. В четырнадцать месяцев я написал около ''двадцати пяти'' листов — для меня это очень много. Это было большое усилие с моей стороны. Но теперь оказывается, что требуется не усилие, а дело. Посмотрим подумаем.

Вы говорите, что я слишком скоро падаю духом. Но припомните — пал ''Светоч'',&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; закрыто было ''Время'', пала ''Эпоха'', пала ''Библиотека для Чтения'', выскользнули из рук ''Отечественные записки'', не удалась Заря — неужели это благоприятные условия для писателя журнальных статей? Впрочем Вы имеете право упрекать других в недостатке энергии, потому что сами Вы, конечно, сделали больше всякого — я разумею Вашу деятельность после ''Эпохи'', после жестокого удара, с которым, конечно, не могут равняться удары перенесенные другими.

Очень бы хотелось получить от Вас еще несколько строк до отъезда. Ваши письма мне безмерно приятны; очень рад если хоть сколько-нибудь угождаю&lt;ref&gt;''Читаем приблизительно.''&lt;/ref&gt; Вам своими.

Расскажу Вам про Тургенева. 16-го Февраля, во Вторник я кончил статью об нем и пошел обедать к Майкову, по обыкновению. На Невском вижу на встречу идет Тургенев. Выл легкий мороз, день солнечный, и Тургенев мне показался помолодевшим и поздоровевшим. Обрадовался я совершенно неизвестно чему, и подходя поклонился самым вежливым образом. Но у Тургенева что-то блеснуло: он как будто не узнал, лицо стало презрительно-гневным и он холодно отдал мне небольшой поклон. Дня через два заходит ко мне Полонский и рассказывает: «А у меня был вчера Тургенев». — Кто же еще был? — «Да Златковский * и Покровский &lt;sup&gt;s&lt;/sup&gt; — больше никого. Я хотел Вас позвать, и говорил Тургеневу, сказал, что Вы о нем пишете. Но он — представьте — слышать не хотел, уверял, что никто еще не оскорблял его так, как Вы, что Вы назвали его ''злоязычной бабой'' и пр., что Вы говорили не о его таланте, а о нем, как о человеке. Наотрез отказался Вас видеть». Полонский сплетник, и конечно совершенно добродушный. Но я был рад, услыхав, что мои слова дошли по адресу. Малодушие Тургенева для меня столь очевидно, что я не каюсь в своих выражениях. Отчасти я мстил и за Вас (об Вас у него две строчки в «Воспоминаниях»&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;) и как видите отомстил.

Какая позорная трусость! Какое отсутствие всякой веры! Я слышал потом, что он ужасно подличал перед молодыми людьми, заискивал у молодого поколения.

Есть тут один умный человек, В. В. Григорьев,&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; «биограф-ориенталист» (помните статью Кавелина в защиту Грановского?). От него одного я услышал мысль, которая часто приходила мне в голову. Он говорил: «Во всем виноваты старики, а не молодежь. Старики трусят, не знают чего им держаться, подличают перед юношами…»

Что Вы скажете о французских событиях?&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;

У нас по обычаю явилось много ярых приверженцев коммуны. Сколько я ни спрашивал ничего не понимаю. Сегодня мне показывали письмо Сарсе,&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; драматурга, занимавшегося почти одним искусством. Он говорит, что в настоящую минуту он на 46 году жизни все бросил, увлечен вполне вопросом Парижского восстания, изменил все свои занятия. Как думаете? Не начинается ли новая эра? Не заря ли будущего дня? Излечится ли когда-нибудь Европа от этих суеверных ожиданий? Или ей суждено вечно рваться в ожидании неведомого будущего, вечно истощаться, чувствуя, что чего-то недостает в ее настоящей жизни, а чего — неизвестно.

Отважное племя Яфета останется темным до конца. Будем ли мы счастливее?

Но я заболтался. Когда увидимся, Федор Михайлович, может быть воротятся хоть в малой доле те бесконечные разговоры, которые когда-то мы водили с Вами. Я поеду в первых числах Июня, по крайней мере так предполагаю. Но нынче время скоро идет, не только осень, но и смерть вовсе не так далеко, как было когда-то. Душевно желаю Вам всего лучшего. Анне Григорьевне усердный поклон.

{{right|Ваш преданнейший&lt;br&gt;
Н. Страхов.}}

1871 г.

4 Мая

СПб.

==== XXI ====

Так помещичья&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; литература? Какое жестокое и важное слово Федор Михайлович! «Война и Мир» оканчивается обращением к народу, к Каратаеву; это должно совершенно согласоваться с Вашей мыслью. Я только дивлюсь и недоумеваю — неужели у нас так глубоко разделение сословий (внутреннее), что возможны разные литературы или периоды? Родоначальник однако мужик — Ломоносов.

Но в самом деле есть какие-то странные различия. Например, семинаристы, из которых и я вполне, до того особенны (я их лучше понимаю, чем других), что кажется во веки веков не сотрется эта печать дара духа святого (как говори! в насмешку Герцен). Купцы у Островского, даже у Бабикова &lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; (несчастный совсем пропал от пьянства) до того своеобразны, что составляют тоже несливающуюся струю.

А что же Вы забыли Кольцова, Некрасова (великого.... но поэта)? А Ваш «Мертвый дом»? Это ли не ''народная'' литература? Значит, она во всяком случае сказалась уже, хотя ей может быть и предстоит большое развитие.

А я (по моему упорному консервативному настроению, которое даже пугает меня своею силою), готов всюду видеть тот же русский дух, бог знает еще откуда начавшийся и проявляющий себя только в разных формах, но одинаково в сущности. Зачаточный период нашей литературы (от Ломоносова до Пушкина — не включая) мне кажется уже содержит многое, почти все существенные черты.

Какая жалость, что мне приходится уезжать. Но так расположились все обстоятельства. А если встретимся, то может быть в самом деле возобновятся те бесконечные разговоры, которых конечно мне не довелось и не доведется вести в таком количестве и с такой живостью как с Вами.

О Вашем романе, прочитавши третью часть, я скажу Вам то же, что и прежде говорил. Кругом я слышу ожесточенные споры — одни читают с величайшей жадностью, другие недоумевают.

{{right|8 июня.}}

Начинаю снова письмо, чтобы проститься с Вами. Очень тороплюсь и хлопот такая бездна (по особой причине), что просто беда. И так извините мою усталость, мое неуменье писать письма, и — до свидания! Квартиру я бросаю. Приедете в Петербург, найдете Майкова, а я когда вернусь, через него тотчас отыщу Вас. От души желаю Вам всякого успеха в делах и здоровья, а про себя скажу, что право я не так уж падаю духом: и я толстею и здоровею и даже гораздо спокойнее и веселее прежнего.

Усердное, душевное спасибо Вам за переписку! Говорю это в той надежде, что теперь уже придется разговаривать. До свиданья, до свиданья! Анне Григорьевне усерднейший поклон!

{{right|Ваш Н. Страхов.

XXII}}

{{right|&lt;Петербург, 21 марта 1875 г.&gt;}}

Простите, Федор Михайлович, что так дурно держу слово, — давно пора бы Вам написать. Но у меня вдруг составился план — уехать на два месяца в Италию, то есть на срок даваемый ежегодно библиотекарям.&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Я еду после завтра, и нужно было очень хлопотать, для того чтобы все уладить и ни перед кем не быть подлецом.

Это одна причина; а другая, — которую я Вам говорил, — что я очень долго прихожу к какому-нибудь суждению. Первое, что нужно Вам сказать, впрочем очень просто. Ваша вторая часть&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; имела большой успех, читалась как нельзя усерднее. Эпизод повесившейся девушки удивительно хорош и вызвал всеобщие похвалы. Конец этой части наконец открывает взаимное положение лиц, обрисовывает и Версилова и Подростка. Это разъяснение действует на читателя очень приятно, и сильно заинтересовывает. Смешение в Подростке добра и зла и даже доброты и злобы — очень живая черта и глубокий предмет. Разговор с сестрою — тепло и молодо. Подросток теперь мне ясен, но о Версилове сказать того же не могу. Если позволите еще замечание, которое может быть происходит от моего тугого понимания, — предыдущие сцены, то есть первая часть и начало второй не достаточно ''догадочны'', то есть читатель никак не может сам догадаться об отношениях лиц; Подросток там дает полную волю своим злобным чувствам, и читатель не догадывается о подкладке. Может быть, говорю я, виновато в этом мое тугое понимание. Но тема у Вас взята великолепная и все ждут чудес от ее развития, по крайней мере я жду, публика же несомненно покорена, то есть будет уже следить за Вами с жадностью.

Так-то я сужу и ряжу об Вас — по старой еще привычке выступать со своим голосом в литературных делах. Но понемногу я уже чувствую, что это в некотором смысле неприличная роль, что мне следует вести себя скромнее, как ведут себя вообще приличные люди, которые даже не хвалят, чтобы не показать претензий на роль судьи.

Я больше и больше становлюсь заштатным литератором и отвыкаю от прежних вкусов и привычек. Впрочем послал недавно Каткову две статьи, одну по литературе, другую по философии. Не знаю, что будет, но очень хотел бы их видеть в печати; трудился усердно, и вложил часть души, но, правда — изложение сильно грешит. Не пишется мне, и я почти пришел к убеждению, что способен писать только наскоро, когда типография ждет и чувствуешь в себе волнение торопливости.

Что сказать Вам о Петербурге? Приехал Данилевский (Н. Я.), но следом за ним приехал Адольф Иванович Добрянский,&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; русский из Венгрии, человек лет 72, бодрый, свежий, умный, добрый, удивительно понимающий политику и любящий Россию с такою тонкостию и нежностью, как почти никто из нас. Я не мог налюбоваться и наслушаться, а говорит он ''ископаемым'' русским языком, как будто порченым, но совершенно понятным, и нас понимает. Давали ему обеды и ужины, и все чувствовали необыкновенную радость от этого старика. Он уехал в Москву, в Киев, и через Одессу вернется домой. Он в первый раз в России, но думал об ней больше полстолетия.

Тороплюсь, и кончаю письмо.

Желаю Вам от души и всякого успеха и наилучшего здоровья. Анне Григорьевне мое усердное почтение.

{{right|Ваш душевно преданный Н. Страхов.}}

1875 г 21 Марта

СПб.

Аполлон Николаевич просил Вам кланяться. Он читает Вас преусердно, и толкует сыну смысл Вашего романа.

К. Н. Леонтьев стоит в Hôtel d’Angleterre — на Вознесенском Проспекте против самого Исакия.

{{right|Ваш Н. Страхов.}}

Кстати — вот еще письмо Н. Я. Данилевского в коллекцию Анны Григорьевны. Не знаю, угодил ли ей, но очень старался.

{{***}}

I&lt;/center&gt;

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Майков, Аполлон Николаевич, поэт, друг и единомышленник Достоевского еще с 1840-х годов. О нем см. т. I писем Достоевского под моей редакцией, стр. 519—520.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Разговор с Лавровым, Петром Лавровичем (о нем см. выше во вступительном очерке) — в связи со статьей Страхова «Роковой вопрос» (по поводу польского восстания), из-за которой в мае 1863 г. был закрыт журнал Достоевских «Время». Подробно о причинах закрытия журнала в книге Страхова «Материалы к биографии Достоевского», 1883, стр. 245—258.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Григорьев, Аполлон Александрович, критик и поэт (о нем см. выше во вступительном очерке). «Дурацкое положение при Стелловском» — имеется в виду, по всей вероятности, эпизод с поездкой Григорьева (в марте 1863 г.) в Москву, где он запил и растратил Деньги, выданные ему, редактировавшему тогда еженедельник «Якорь», издателем Ф. Стелловским (см. В. Княжнин, «Материалы для биографии Ап. Григорьева», 1917, стр. 350).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Серов, Александр Николаевич, известный композитор и музыкальный критик, был хорошо знаком с Достоевским, помещал в его журналах статьи по современной музыке.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Берг, Федор Николаевич, в первой половине 60-х годов сотрудник «Современника» (стихи и проза).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Полонский, Яков Петрович, поэт; об его отношениях с Достоевским, начавшихся в связи с сотрудничеством во «Времени» и «Эпохе» и продолжавшихся до самой смерти, см. т. I писем Достоевского, стр. 550—551.

7 Бибиков, Петр Алексеевич, публицист и переводчик, сотрудник журналов Достоевского; о нем см. т. I писем, стр. 567—568.

==== II ====

Предыдущее письмо не было, очевидно, закончено; таким образом настоящее, от 18 сентября, является как бы его продолжением. В промежутке Страхов, должно быть, виделся с братом Достоевского — Михаилом Михайловичем и узнал от него, что Федор Михайлович путешествует по Италии. Во время этого свидания, надо думать, произошла у Страхова с Михаилом Михайловичем какая-то размолвка, о чем Страхов и намекает в словах о «ссоре с близкими людьми». Это, по всей вероятности, и есть тот предмет, о котором — как пишет дальше Страхов — «мы никогда с Вами откровенно не говорили» (ср. след. письмо от 29 сентября 1863 г.).

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Статья о новом рассказе Щедрина», под названием «Новый поборник нравственности», напечатана в сентябрьской книжке «Библиотеки для Чтения» за подписью «Н. Нелишко»; рассказ Щедрина «Как кому угодно» оценивается весьма положительно.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Андрей Александрович Краевский, в «Отечественных Записках» которого Страхов вскоре займет место редактора (до перехода журнала к Некрасову).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Евгения Карловна — жена Тиблена, Н. Л.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; «Чернышевский и Писарев попрежнему в крепости». Чернышевский арестован 7 июля 1862 г., Писарев — 3 июля того же года.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; «Ссыльные студенты»: 24 сентября 1861 г., из-за студенческих беспорядков, был закрыт Петербургский университет, около 200 студентов арестовано и посажено в Петропавловскую и Кронштадтскую крепости, из них свыше сорока исключены из университета и высланы в разные северные губернии. Целый ряд либерально настроенных профессоров (Спасович, Кавелин, Стасюлевич, Утин и др.), в знак сочувствия студентам, подали в отставку. Университет оставался закрытым до сентября 1863 г.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Мазад, Шарль, — член французской академии. Был одним из главных сотрудников «Revue des deux Mondes», где вел политическую хронику.

==== III ====

Письмо это является ответом на письмо Достоевского от 18/30 сентября 1863 г., в котором Достоевский, крайне нуждаясь, просит Страхова содействовать помещению в «Библиотеке для Чтения» Боборыкина задуманной им повести «Игрок» (см. т. I писем, цит. изд., №№ 178, 198, 199, и соответствующие примечания).

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «О журнале… ничего еще не решено» — разумеется журнал вместо закрытого «Времени»; разрешение зависело от министра внутренних дел Валуева (см. мою статью «К цензурной истории журналов Достоевского» в сб. II «Достоевский», под моей редакцией, 1925).

2 Куно Фишер — известный немецкий историк философии. Первые 4 тома из его 9-томной истории новой философии переведены на русский язык под редакцией Страхова.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Долгомостьев и Разин — сотрудники журналов Достоевского (о них см. т. I писем, стр. 566, и т. II, стр. 173, 405).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Павел Николаевич, — по всей вероятности, брат Страхова.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; «День» — славянофильский орган И. Аксакова.

==== IV ====

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Поздравление с Соней — с первой дочерью Достоевского (родилась 21 февраля 1868 г., умерла 12 мая того же года).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Дела в журнале» — разумеется, в «Отечественных Записках» Краевского, которые Страхов редактировал до их передачи (с 1868 г.) Некрасову и Салтыкову. Об этой передаче Страхов дальше и пишет, приводя свое письмо к Каткову.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Эдельсон, Евгений Николаевич, — критик, друг и единомышленник Ап. Григорьева.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Карпов, Василий Николаевич, — профессор по кафедре философии Петербургской духовной академии.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Филиппов, Николай Николаевич, и Бени, Артур Иванович, — сотрудники журналов Достоевского.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Крестовский, Всеволод Владимирович, — известный беллетрист и поэт, автор «Петербургских трущоб».

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Стебницкий: Лесков, Николай Семенович.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Зарин, Ефим Федорович, публицист, в 60-х годах под псевдонимом Incognito вел в «Отечественных Записках» полемику с Чернышевским, Добролюбовым и Писаревым.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Аверкиев, Дмитрий Васильевич, — драматург; об его отношениях с Достоевским см. т. I писем, стр. 569.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; «Журнал „Отечественные Записки“ обратился в кафедру свистунов и нигилистов» — так называл Страхов, еще в начале 60-х годов, Чернышевского, Добролюбова, Писарева, Салтыкова, Некрасова и других сотрудников «Современника» и «Русского Слова».

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Статьи о Толстом, по тому же плану, по которому они здесь намечены, были напечатаны в 1869 г. в журнале «Заря».

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; Незеленов, Александр Ильич, — историк литературы, последователь А. Григорьева и Страхова, взгляды которых разделяет в своих работах («А. С. Пушкин в его поэзии», «И. С. Тургенев в его произведениях», «А. Н. Островский в его произведениях» и др.) дешевыми моральными сентенциями реакционного характера.

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; Щебальский, Петр Карлович, — см. прим. стр. 346.

&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; Статьи Страхова о Достоевском (в связи с «Преступлением и Наказанием») напечатаны в мартовской и апрельской книжках «Отечественных Записок» за 1867 г.; там же, в майской книжке, о «Дыме» Тургенева, в книжке сентябрьской — «Бедность нашей литературы».

&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt; Статья Страхова об «Отцах и детях» Тургенева напечатана в апрельской книжке «Времени» за 1862 г.

&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt; «Тургенев у нас печатает» — разумеются «Призраки» в 1—2 кн. «Эпохи» за 1864 г.

&lt;sup&gt;17&lt;/sup&gt; «Островский теперь сбрендил» — сказывается в этих главах общее мнение реакционного лагеря, обвинявшего Островского в измене: «Предался тушинцам», став постоянным сотрудником «Современника» и, позднее, «Отечественных Записок» Некрасова.

&lt;sup&gt;18&lt;/sup&gt; «Некрасов изменник литературы» — Некрасов и Салтыков, как самые яркие представители революционно-демократической литературы, были особенно ненавистны консервативно-реакционному лагерю.

&lt;sup&gt;19&lt;/sup&gt; «Приговор Щедрину подписан Вами» — разумеется фельетон Достоевского в майской книжке «Эпохи» 1864 г. «Господин Щедрин или раскол в нигилистах».

&lt;sup&gt;20&lt;/sup&gt; См. прим., стр. 303.

&lt;sup&gt;21&lt;/sup&gt; «Новые журналы» — разумеются радикально-демократическое «Дело» Благосветлова, начавшее выходить в 1867 г., вместо закрытого правительством «Русского Слова», и «Отечественные Записки», перешедшие в 1868 г. к Некрасову и Салтыкову.

==== V ====

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; &quot;Новый журнал «Заря» начал выходить в 1869 г. под фактической редакцией Страхова. Издавал журнал Кашпирев, Василий Владимирович (о нем и об его отношениях с Достоевским см. т. II писем, цит. изд., стр. 429).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Гильфердинг, Александр Федорович, — известный славист и этнограф, по убеждениям своим славянофил.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Данилевский, Николай Яковлевич, — публицист, философ и естествоиспытатель, бывший фурьерист, петрашевец, к этому времени резко поправевший (о нем и его отношениях с Достоевским см. т. II писем, цит. изд., стр. 414—415).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; «Иллюстрация» — разумеется, по всей вероятности, еженедельник «Всемирная Иллюстрация», начавший выходить в 1869 г.

==== VI ====

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Поставил его, А. Григорьева, выше Белинского» — во второй статье о «Войне и мире» Толстого, напечатанной в февральской книжке «Зари» 1869 г.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Градовский, Александр Дмитриевич, — профессор государственного права Петербургского университета (о нем см. т. II писем, цит. изд., стр. 448).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Аксаков, Иван Сергеевич, — публицист и славянофил; о нем и его отношениях с Достоевским см. т. I писем, стр. 567.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Кахановская — псевдоним Надежды Степановны Саханской, известной писательницы славянофильского толка (см. о ней т. II писем, цит. изд., стр. 432).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Рачинский, по всей вероятности, Сергей Александрович, известный деятель по народному образованию, по своим взглядам религиозно-философского характера примыкавший весьма близко к эпигонам славянофильства.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Антонович, Максим Алексеевич, — критик «Современника», в 1868 г. вместе с Жуковским, Юлием Галактионовичем, тоже сотрудником «Современника», выступил резко против Некрасова с книжкой под заглавием «Литературное объяснение с Н. А. Некрасовым».

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; «Бедность нашей литературы» Страхова вышла отдельной брошюрой в конце 1868 г.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; «Идиот» — роман Достоевского, печатался в «Русском Вестнике» Каткова в течение 1868 г. Обещания своего — «написать об „Идиоте“» — Страхов не исполнил.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; «Новая повесть» Тургенева «Несчастная» появилась в январской книжке «Русского Вестника» 1869 г. О Тургеневе Страхов напечатал в 1863 г. две статьи: в сентябрьской книжке «Зари» — «За Тургенева», в декабрьской — «Еще за Тургенева».

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; «Обрыв» Гончарова начал печататься в «Вестнике Европы» с январской книжки 1869 г.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Писемский, Алексей Феофилактович (о Нем и об его отношениях с Достоевским см. т. I писем. Цит. изд., стр. 523) «читал свой роман» «„Люди сороковых годов“, предназначенный для первых книжек „Зари“».

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; Базунов, Александр Федорович, — петербургский книгоиздатель и книгопродавец (о нем и его отношениях с Достоевским см. т. I писем, стр. 558).

==== VII ====

Письмо это является ответом на письмо Достоевского от 26 февраля 1869 г., в котором Достоевский предлагает в «Зарю» повесть в 10—15 печатных листов, обещает представить повесть к сентябрю и просит тысячу рублей авансом.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Цыганы» — роман реакционного беллетриста Клюшникова, Виктора Петровича, автора наделавшего в свое время много шума романа «Марево», направленного против «нигилистов».

==== VIII ====

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Марья Григорьевна Сватковская, сестра жены Достоевского. О передаче ей 125 р. из аванса за обещанную в «Зарю» повесть Достоевский писал в письме от 11 марта 1869 г.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Православие у Данилевского будет» — в ответ на письмо Достоевского от 18 марта, где он выражает опасение, будет ли у Данилевского (в его книге «Россия и Европа», первоначально печатавшейся в «Заре») «указание в полной силе на окончательную сущность русского призвания», начало которого «заключается в нашем родном православии» (см. т. II писем, стр. 181).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; «Пятый том Толстого» — разумеется, «Войны и мира».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; «Обрыв», — Страхов повторяет здесь отрицательную оценку романа, данную Достоевским в письме от 26 февраля 1869 г. (см. т. II писем, стр. 170).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; «Фрол Скобеев», — драма Аверкиева, напечатана в 3-й книжке «Зари» 1869 г. Восторженный отзыв о ней Достоевского в письме к Страхову от 6 апреля 1869 г. (см. т. II писем, стр. 187).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; «Опять у нас студентские беспорядки» — «беспорядки» были в университете, в Военно-медицинской академии и в Технологическом институте в течение десяти дней (от 15 до 24 марта); исключено было из университета 38 студентов, подвергнуто разным другим наказаниям 14 (см. «Журнал министерства народного просвещения», т. 142).

==== IX ====

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Окраины России» — книга известного славянофила Юрия Федоровича Самарина; первые два выпуска ее вышли в Праге в 1868 г. Самарин выдвигал предложение, в целях борьбы с господствующей в прибалтийском крае немецко-баронской партией, использовать местное крестьянство и городскую мелкую буржуазию, враждебно к ней относящихся.

==== X ====

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Адрес Владимира Ивановича Веселовского, московского юриста, впоследствии и опекуна Достоевских, понадобился Достоевскому в связи с полученным им от А. Майкова известием о смерти тетки Куманиной, после которой должно было остаться богатое наследство.

==== XI ====

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Милюков, Александр Петрович, — педагог, историк литературы, мемуарист, в 40-х годах приятель Достоевского и соучастник общества петрашевцев (о нем и его отношениях с Достоевским см. т. I писем, стр. 540—541).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Эмилия Федоровна, жена Михаила Михайловича Достоевского. В этот заграничный период, постоянно нуждаясь, Достоевский вынужден был сильно сократить ту помощь, которую он оказывал семье брата после его смерти (в июле 1864 г.). На этой почве между ними возникли серьезные недоразумения.

==== XII ====

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Ваша повесть» — «Вечный муж», печаталась в 1 и 2 книжках «Зари», 1870 г.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Чаев, Николай Александрович, — автор драматических хроник из древней русской истории («Димитрий Самозванец», «Грозный царь Иван Васильевич», «Князь Александр Тверской» и др.). В кн. 3 «Зари», 1870 г., напечатана его «Свекровь — трагедия из времен уделов». Достоевский писал о нем, в письме к брату от 20 марта 1864 г., что он «очень любим славянофилами».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Ахшарумов, Николай Дмитриевич, — брат петрашевца Д. Д. Ахшарумова, — писатель небольшого таланта и умеренно-либеральных взглядов. В свое время пользовался заметным успехом его роман «Мудреное дело», печатавшийся в журнале Достоевского «Эпоха» 1864 г. (кн. 5—7). В «Заре», в кн. 2—6 1870 г., помещен его роман «Мандарин».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Кохановская, из произведений которой наибольшей славой пользовалась повесть «Гайка» (в 4 кн. «Русского Слова» 1860 г.), напечатала в 1-й кн. «Зари» 1871 г. комедию: «Слава богу, что мужик лапоть сплел».

==== XIII ====

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Статья Страхова «Женский вопрос» (по поводу книги Дж. Стюарта Милля «Подчиненность женщин», вышедшей в 1869 г. в русском переводе в двух изданиях) была напечатана во 2-й кн. «Зари» 1870 г.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Одобрение статье Страхова о Толстом Достоевский высказал в письме к Нему от 26 февраля 1870 г. (см. т. II писем, цит. изд., стр. 254).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; «Какие же две строчки» — в письме к Страхову от 24 марта Достоевский ответил, что он не согласен со следующими его словами: «Толстой равен всему, что есть в нашей литературе великого»; велик тот, кто приходит в литературу с «новым словом»; новое же слово было сказано Пушкиным, а Толстой только развивает это слово.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; «Недостаток самоуверенности» Достоевский видит в том, что Страхов полемизирует с «нигилистами и западниками» слишком уж мягко (см. то же письмо от 24 марта 1870 г.).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; «Будущий роман Достоевского» — разумеется задуманный и было уже начатый им роман «Житие великого грешника», по поводу которого шла его переписка со Страховым, Майковым и своей племянницей С. А. Ивановой в течение почти всей первой половины 1870 г. (см. т. II писем, а также предисловие к I т. писем).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Чаева роман «Подспудные силы» печатался в «Русском Вестнике», 1870, кн. 2—7. «Свекровь» — в «Заре» 1870, кн. 3.

==== XIV ====

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Афанасьев-Чужбинский, Александр Степанович, — беллетрист и этнограф; в «Заре» печатались в 1871 г. его «Город Смуров» и первые две части «Петербургских игроков». Талант его беллетрический действительно очень небольшой; в историю он вошел, главным образом, как этнограф.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Толстой, Алексей Константинович, — поэт и драматург; его «Царь Борис» напечатан в кн. 3 «Вестника Европы» 1870 г.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Щедрин печатал в то время в «Отечественных Записках» «Историю одного города».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Статьи о Герцене Страхов Начал печатать с мартовской книжки «Зари», 1870 г. В письме к Страхову от 24 марта 1870 г. (см. т. II писем, цит. изд., стр. 259). Достоевский отозвался о первой статье, по поводу художественных произведений Герцена, весьма сочувственно.

==== XV ====

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Похвалу профессору Градовскому» — в отделе «Из современной хроники» (кн. 5 «Зари» 1870 г.) действительно сказано, что перед статьями «молодого профессора в „Голосе“ об административной реформе бледнеют даже статьи „Московских Ведомостей“ о том же предмете». В письме от 28 мая Достоевский спрашивает иронически: «Кто этот молодой профессор, который… совершенно убил Каткова, так что уж его теперь и не читают. Имя этого счастливца… ради бога скорее возвестите» (см. т. II писем, цит. изд., стр. 272).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Философия — разумеется статья Страхова в кн. 5 «Зари» по поводу докторской диссертации Г. Струве «Самостоятельное начало Душевных явлении». Страхов отозвался о Струве очень резко, определяя его «спиритуализм» как &quot;подспудный материализм; ответа он мог ждать из «Русского Вестника», где диссертация была напечатана (в № 2 за 1870 г.).

==== XVI ====

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Последнее письмо» Достоевского к Кашпиреву (см. т. II писем, цит. изд., стр. 278—280) о том, что проданный в «Зарю» роман «Житие великого грешника» может быть написан только к концу будущего 1871 г., аванс в размере 900 р. он готов возвратить.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «В Дрезден… очень потянуло» — в ответ на приглашение Достоевского (см. т. II писем, цит. изд., стр. 273—275, письмо от 11 июля 1870 г.).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Статья Страхова о Полонском появилась в сентябрьской книжке «Зари» 1870 г.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Мнение Достоевского о «Вестнике Европы» как о «неслыханной посредственности, разве исключая булгаринской „Северной Пчелы“», было высказано в письме к Страхову от 11 июля.

==== XVII ====

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Статья Страхова «Вздох на гробе Карамзина» напечатанная в октябрьской книжке «Зари», 1870 г., направлена против Пыпина, печатавшего тогда в «Вестнике Европы» свои «Очерки общественного Движения при Александре I», в которых Карамзин осуждался как реакционер.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Роман Авсеенко, Василия Григорьевича, «На распутьи» печатался в «Заре», кн. 9—12, 1870 г. Об Авсеенке, как писателе реакционном, и об его отношениях с Достоевским, в одной из статей о «Дневнике писателей» отозвавшимся о нем как о лакействующем романтике, — см. т. II писем, цит. изд., стр. 490—491.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; «Король Лир» Тургенева напечатан в октябрьской книжке «Вестника Европы», 1870 г.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Сравнение нигилистов с бесами, т. е. основную идею своего контрреволюционного романа «Бесы» Достоевский изложил в письме к Ап. Майкову от 9 октября 1870 г. (см. т. II писем, стр. 201—202).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Политика — разумеется франко-прусская война, Достоевского чрезвычайно волновавшая.

==== XVIII ====

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо это является ответом на письмо Достоевского от 10 февраля 1871 г. Достоевский указывает в нем на следующие факты, якобы свидетельствующие о пренебрежительном отношении к нему редакции «Зари»: 1) в ноябрьской и декабрьской книжках «Зари» за 1870 г. напечатаны две статьи Константинова (К. Леонтьева) под заглавием «Книжность и грамотность», в которых, между прочим, утверждается, что журналы Достоевского «Время» и «Эпоха» не имели успеха, Страхову же должно быть хорошо известно, что успех «Времени» был огромный, почти не уступавший «Современнику» — это раз; во-вторых, Леонтьев утверждает, что «Время» было закрыто не столько из-за статьи Страхова «Роковой вопрос» — «статья написана умно», — а из-за бестактности редакторов, очевидно, политического характера; 2) в романе Писемского «Люди сороковых годов», печатавшемся в «Заре» 1869 г., имеется выпад против художественной манеры Достоевского (в 14-й главе 3-й части главный герой романа отзывается о Достоевском: «талантлив, но скучен»); 3) редакция не посылает ему журнала. На все эти пункты Страхов и отвечает.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Взгляд на нынешнюю литературу — напечатано в январской книжке «Зари».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Вторая статья о Тургеневе, под заглавием «Последние произведения Тургенева», напечатана в февральской книжке «Зари» 1871 г. Достоевский действительно «упомянут в ней с честью», хотя вряд ли очень большой. Говоря о том, что «у нас в русской литературе нет установившихся окрепших форм и воззрений: у нас все растет, все складывается… наши писатели даже не останавливаются в своем развитии, а продолжают делать все новые и новые шаги», — Страхов иллюстрирует эту мысль свою так: «Тургенев вырос безмерно в сравнении с тем, чего ожидал от него Белинский; Лев Толстой поднимался еще правильнее и неуклоннее и взошел еще выше. И Достоевский, несмотря на колебание, все еще продолжает подыматься… в повести „Вечный муж“… сделал новый шаг в развитии „своих идей“». В сравнении с тем, что говорится о Толстом и даже о Тургеневе, о Достоевском сказано слишком уж скромно.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; «Беседа» — журнал, близкий к славянофильству, — начал выходить в январе 1871 г. Писемский печатал в нем свой роман «В водовороте» (кн. 1—6).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Упреки в разорении — разумеется, со стороны семьи брата Михаила Михайловича, обвинявшей Достоевского в том, что это под его воздействием была продана табачная фабрика и открыт журнал, приносивший одни убытки (см. т. II писем, цит. изд., стр. 499).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Роман «Бесы», начал печататься в «Русском вестнике» с январской книжки 1871 г.

==== XIX ====

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Поджидал… третьей части Бесов» — разумеется, конечно, не третья часть романа в его окончательном виде, а глава пятая первой части: третий кусок романа в порядке его печатания (1-я и 2-я главы в январской книжке «Русского Вестника» за 1871 г., 3-я и 4-я главы в февральской, 5-я в апрельской).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Вы загромождаете Ваши произведения»… — указание это сам Достоевский считал чрезвычайно метким и вполне справедливым. В работе над следующими романами (в частности над «Подростком») тратилось им много усилий, чтобы избавиться от этого «коренного недостатка».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; О статье Страхова «Вздох о Карамзине», напечатанной в октябрьской книжке «Зари» за 1870 г., Достоевский дал отзыв весьма сочувственный в письме от 2 декабря 1870 г. (см. т. II писем, стр. 300).

==== XX ====

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В письме к Страхову от 23 апреля 1876 г., находясь в апогее своей реакционности, Достоевский писал о Белинском такие позорные в своей невероятной грубости слова: «Смрадный букашка, Белинский именно был немощен и бессилен талантишком, а потому и проклял Россию и принес ей сознательно столько вреда» (см. т. II писем, цит. изд., стр. 157).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Хомяков, Алексей Степанович, — один из основателей и главный теоретик раннего славянофильства, философ, историк и поэт (о нем см. у Герцена по именному указателю в т. 22 Полного собрания сочинений, ред. Лемке).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; «Пал Светоч» и т. д. — Страхов перечисляет те журналы, в которых ой принимал активное участие: «Светоч» прекратился в 1862 г.; «Время» закрыто цензурой в мае 1863 г.; «Эпоха» приостановилась на мартовской книжке 1865 г.; «Библиотека для Чтения» — в апреле того же года; «Отечественные Записки» Краевский передал Некрасову в 1868 г. «Заря» просуществовала еще с год, прекратившись на № 2 с 1872 г.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Златковский, возможно, Михаил Леонтьевич, малоизвестный публицист, в 1867 г. под псевдонимом «Михаила Библиомана» выпустивший этюд «О женщине первобытной» (о нем см. «Альбом Семевского», стр. 171).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Покровский, Михаил Павлович, — в начале 60-х годов игравший весьма заметную роль в революционном движении студенческой молодежи, затем сильно поправевший (о нем см. т. IV писем, цит. изд., стр. 376—377).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; «Две строчки в воспоминаниях» — в «Воспоминаниях о Белинском». Тургенев рассказывает о восторженном отношении Белинского к «Бедным людям» Достоевского. Разумеется, Страхов «мстил Тургеневу» за Достоевского не в связи с этими воспоминаниями, а в связи со ссорой между ними в 1867 г. по поводу «Дыма», «потугинских идей» (см. т. II писем, цит. изд., стр. 30—32).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Григорьев, Василий Васильевич, — известный ориенталист. Профессор Петербургского университета, правых убеждений, близких к славянофильству.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; «Французские события» — разумеется, конечно, Парижская Коммуна; Достоевский ответил на вопрос Страхова в пространном письме от 18 мая 1871 г. (см. т. II писем, цит. изд., стр. 363—364).

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Сарсе, Франциск, известный французский театральный критик, по общественно-политическим своим убеждениям принадлежал к радикалам, так что его сочувственное отношение к Парижской Коммуне вовсе не было такой неожиданностью.

==== XXI ====

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Так помещичья литература?» — В письме от 18 мая 1871 г. Достоевский так отзывается о Тургеневе и о Толстом: «А знаете — ведь это все помещичья литература. Она сказала все, что имела сказать (великолепно у Льва Толстого). — Но это в высшей степени помещичье слово было последним».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Бабиков, Константин Иванович, сотрудник журналов Достоевского «Времени» и «Эпохи», автор романа «Глухая улица» и очерка «Лукавый попутал», в которых тематика несколько сходная с тематикой комедий Островского, особенно ранних.

==== XXII ====

Письмо Страхова к Достоевскому, находившемуся тогда в Старой Руссе, свидетельствует о том, что недоразумения, возникшие между ними в связи с «Подростком» (см. т. III писем, цит. изд., стр. 145 и дальше), стали менее острыми.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Срок, даваемый… библиотекарям» — Страхов служил тогда в Публичной библиотеке.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Вторая часть» «Подростка» — не совсем точно: первые главы 2-й части напечатаны в апрельской книжке «Отечественных Записок», и Страхов, конечно, их еще не читал; разумеются же здесь главы 6—10-й части, появившиеся в февральской книжке журнала.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Добрянский, Адольф Иванович, — галицко-русский писатель, игравший большую роль в украино-русском движении в Австро-Венгрии.

{{right|''А. С. Долинин.''}}

«Русская литература», № 1, 1984.

=== ПИСЬМА Н. Н. СТРАХОВА К Ф. М. ДОСТОЕВСКОМУ ===

=== (ПУБЛИКАЦИЯ Р. Г. ГАЛЬПЕРИНОЙ И Г. Л. БОГРАД) ===
Публикуемые ниже три письма Н. Н. Страхова Ф. М. Достоевскому относятся к 1873—1874 годам — периоду сотрудничества Н. Н. Страхова и Ф. М. Достоевского в газете-журнале «Гражданин».

В первом письме Страхов дает оценку материалам, предназначавшимся для рубрики «Критика и библиография», которую он в то время вел. Упоминаемая в начале письма «статейка об обсерваториях» напечатана не была. Что же касается статьи «Из Германии», которая, по мнению Страхова, была «мало любопытна», то она появилась в № 37 «Гражданина», вышедшем 10 сентября 1873 года, и сопровождалась послесловием «От редакции», в котором корреспонденция оценивалась как интересная, передающая живые, непосредственные впечатления автора. Л. П. Гроссман, а вслед за ним Б. В. Томашевский и К. И. Халабаев сочли возможным приписать авторство заметки «От редакции» Ф. М. Достоевскому.&lt;ref&gt;''Достоевский Ф. М.'' Полн. собр. художеств, произв. Под ред. Б. В. Томашевского и К. И. Халабаева, т. XIII. М. —Л., 1930, с. 604.&lt;/ref&gt; Однако, как показало позднейшее изучение вопроса, более вероятно, что заметка «От редакции» была написана Страховым (или кем-то другим из членов редакционного кружка «Гражданина») на просьбе Достоевского, — может быть, после получения Достоевским данного письма Страхова, послужившего толчком для сопровождения публикуемой корреспонденции редакционным послесловием. См. об этом в 27-м томе полного собрания сочиненийФ. М.Достоевского (Л., 1984).

Во втором письме речь идет о подготовке статей для рубрики «Критика и библиография» в № 44 «Гражданина» (вышел 29 октября 1873 года).&lt;ref&gt;Здесь были напечатаны критические обозрения следующих книг: Наш военный вопрос. Военные и политические статьи. Ростислава Фадеева. СПб., 1873; Сущность мирового процесса, или Философия бессознательного. Доктора философии Эдуарда фон Гартмана. По второму немецкому изданию полное изложение с присоединением предисловия, введения и критической оценкой системы. А. А. Козлова. В трех выпусках. Вып. I. M., 1873; Национальный вопрос в истории и в литературе. А. Градовского. СПб.&lt;sub&gt;г&lt;/sub&gt; 1873.&lt;/ref&gt;

Третье публикуемое письмо относится уже к 1874 году. В нем Страхов, как и в предыдущих письмах, обсуждает материалы «Гражданина», а также касается общелитературных проблем современности. Частично это письмо опубликовано в 86-м томе «Литературного наследства» (с. 436).

Первое и третье письма хранятся в рукописном отделе Центральной научной библиотеки Академии наук УССР (шифры: III 19006, III 19007; публикуются Р. Г. Гальпериной), второе письмо — в рукописном отделе ИРЛИ АН СССР (шифр: 29860/CCXI б II; публикуется Г. Л. Боград).

==== 1 ====

Статейка об обсерваториях очень хорошо написана, многоуважаемый Федор Михайлович, но противна мне до высшей степени. Во-первых, не слыхать ни одной ноты действительной нужды, настоящей практической потребности; он только ''думает'', что это все нужно; он свою статейку выдумал в вагоне и написал в комнате. Во-вторых, тут невежество, состоящее в преувеличении силы науки; так вот из наблюдений ученые и выведут законы и полезные советы. В-третьих, наблюдения в самой науке до сих пор существуют в слишком большом числе; они оказались бесполезны — не дают выводов, да и только. Вывод нельзя получить механически, нужно подумать и подумать.

Что касается до армии наблюдателей, то это смешное предложение; просить ученых издать собрание полезных таблиц — еще можно; но собирать и организовать бесчисленные наблюдения — толочь воду в ступе.

Статья «Из Германии»&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; мало любопытна; необыкновенное воодушевление немцев, проникающее всю литературу, трактуется слишком мелко и поверхностно.

Одностороннего в статье множество, а целого ничего не выходит, так что общие заключения автора на последней странице и не характерны и бог знает откуда взяты.

Любопытными я нашел только две страницы: о ''Трейчке&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;'' и о ''Ноле.&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;'' Последний очень интересное явление, которого автор, очевидно, не ценит; он только одно-и заметил, что Ноль большой патриот.

Смотрите 8-ую стр. на обороте, а о Трейчке 5-ую в конце и на обороте.

Переправить, я думаю, невозможно.

Жалко, что таким ответом не мог сказать Вам ничего хорошего, и остаюсь

{{right|Вашим покорнейшим&lt;br&gt;
Н. Страхов.}}

1873 г.

30 авг.

СПб.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Статья была напечатана под псевдонимом «Inn.» — одним из псевдонимов И. М. Болдакова. Это имя встречается в записной тетради Достоевского 1872—1875 годов в связи с выплатой ему гонорара за упоминавшуюся статью (см.: Лит. наследство, т. 83, 1971, с. 308). Болдаков Иннокентий Михайлович (1846—1918) — историк литературы и переводчик, сотрудник изданий «С.-Петербургские ведомости», «Русский мир», «Гражданин», «Устои», «Русское обозрение» и др. С весны 1873 года находился за границей, где слушал в Гейдельбергском университете лекции Трейчке, Ноля и др.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Трейчке Генрих фон (1834—?) — немецкий историк и публицист, приверженец политики Бисмарка.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Ноль Людвиг (1837—1885) — писатель, музыковед, философ-идеалист, последователь Шопенгауэра.

==== 2 ====

Простите, многоуважаемый Федор Михайлович, я не могу быть у Вас завтра, в среду. Меня соблазнили «Гугеноты»&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; в Мариинском театре. Попробую на минутку зайти к Вам в четверг,&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; в 4-м часу. Если и прогоните или не застану, все-таки я приду недаром, принесу еще ''два'' листика — конец библиографии. Теперь посылаю Вам начало, — больше, чем думал, а хорошо ли, уже судите сами.

{{right|Вам душевно преданный Н. Страхов.}}

1873

23 окт.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Опера Джакомо Мейербера — одного из любимых композиторов Ф. М. Достоевского. См.: ''Гозенпуд А. А.'' Достоевский и музыкально-театральное искусство. Л., 1981, с. 170. &lt;sup&gt;у&lt;/sup&gt;

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; По четвергам Достоевский обычно занимался составлением плана очередного номера, выходящего в понедельник (см.: Лит. наследство, т. 83, с. 304). Вероятно поэтому Страхов считает возможным отложить свой приход с готовым материалом до четверга, т. е. до 25 октября.

==== 3 ====

И сегодня мне не удается увидеть Вас, многоуважаемый Федор Михайлович! Может быть, вовсе не выйду, так как я опять и упал и простудился. Я зашиб себе копчик (знаете ли Вы эту кость?), и вот третий день боль не дает мне хорошенько спать, вставать и садиться. Если выйду, то нужно будет хоть на полчаса навестить Кашпирева&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; — он именинник. Да и не с чем мне явиться в редакцию — я сегодня только отнес свою статью «Заметки о Пушкине» в «Складчину».&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Писание статьи меня убедило, что писатель я плохой и что моя служба большая контора.&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Все это я веду к тому, чтобы сказать Вам, что мое усердие к «Гражданину» (которого Вы редактор) никак не ослабело, что я только был очень заторможен. В следующую среду&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; постараюсь явиться со статьей.&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; Но «Гражданин», кажется, мало нуждается; он выпускает нумера один интереснее другого. О двух последних нумерах&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; сужу по заглавиям — еще не успел ничего прочесть.

Читали ли Вы, у Некрасова, как ''анатомируют ребенка, которого заели свиньи?'' Это в январской книжке.&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; Скажу Вам, что, перечитывая Пушкина, я исполнился злобы к Некрасову и Щедрину. Бессильная злоба! Потому что я ведь и высказать ее не сумею как следует.&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt; И «Пугачевцы»&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt; — воля Ваша — по прочтении оставляют некоторую пустоту в голове. Обо всем этом очень хотелось бы поговорить с Вами. Во всяком случае, не вздумайте винить меня в лености, в бессердечии, апатии и неблагодарности; право, я стараюсь вести себя хорошо и остаюсь Вашим

{{right|искренно преданным и&lt;br&gt;
глубоко уважающим&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

Анне Григорьевне мое усердное почтение.

1874 г.

30 янв.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Кашпирев Василий Владимирович (1836—1875) — историк, литератор, сотрудничал с Н. Н. Страховым в 1869—1871 годах, когда был редактором и издателем журнала «Заря». (1869—1872). Супруги Кашпиревы были дружны с Достоевскими. «В 1873 году мы часто бывали у Кашпиревых… — вспоминала Анна Григорьевна. — Оба супруга были очень нам симпатичны, и Федор Михайлович любил посещать их» ''(Достоевская А. Г.'' Воспоминания. М., 1971, с. 255, 256).

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; «Заметки о Пушкине» были закончены автором накануне и датированы 29 января 1874 года. Помещены в литературном сборнике «Складчина» (СПб., 1874), выпущенном в пользу пострадавших от голода в Самарской губернии. В сборнике приняли участие: Апухтин, Боборыкин, Гончаров, Достоевский, Майков, Мещерский, Минаев, Некрасов, Островский, Тургенев и др. Достоевский дал в «Складчину» очерк «Маленькие картинки (в дороге)», который и был здесь впервые опубликован.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; В это время Страхов занимал должность библиотекаря юридического отдела Публичной библиотеки.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Следующая среда приходилась на 6 февраля.

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; В № 6 «Гражданина», вышедшем 12 февраля 1874 года (не в понедельник, как обычно, а во вторник), под рубрикой «Критика и библиография» была напечатана статья Страхова «Автобиография Джона Стюарта Милля. Перевод с английского под редакцией Г. Е. Благосветлова. СПб., 1874».

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; Имеются в виду №№ 3 и 4 от 21 и 28 января 1874 года.

&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; Речь идет о главе «Дёмушка» из третьей части поэмы Н. А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо», впервые напечатанной в январском номере «Отечественных записок» за 1874 год.

&lt;sup&gt;18&lt;/sup&gt; В № 10 «Гражданина» от 11 марта 1874 года под рубрикой «Заметки досужего читателя» за подписью «Павел Павлов» появилась статья, направленная против Некрасова и Щедрина.

&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt; Роман Е. А. Салиаса «Пугачевцы» печатался в «Русском вестнике» (1873, №№ 8—11). Отрывок из этого романа был опубликован в «Гражданине» (1873, № 12), а в январе 1874 года вышел отдельным изданием.

{{примечания|title=}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-заголовками]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Переписки]]
[[Категория:Эпистолярий]]
[[Категория:Николай Николаевич Страхов]]
[[Категория:Литература 1874 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Николаевич Страхов]]
[[Категория:Письма Фёдору Михайловичу Достоевскому]]</text>
      <sha1>ti0imuyi5jax5skz8df998k9n5xd5uo</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Л. Н. Толстой и Н. Н. Страхов: Полное собрание переписки. Том I (Страхов)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1014683</id>
    <revision>
      <id>5743293</id>
      <parentid>5372463</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:22Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Л. Н. Толстой и H. H. Страхов: Полное собрание переписки. Том I (Страхов)]] в [[Л. Н. Толстой и Н. Н. Страхов: Полное собрание переписки. Том I (Страхов)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5372463</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1568176" sha1="s9vbkntg0ugi0wdliex9lwwnnkuaf50" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Николаевич Страхов
| НАЗВАНИЕ              = Л. Н. Толстой и Н. Н. Страхов: Полное собрание переписки. Том I
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1878
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/s/strahow_n_n/text_1878_01_perepiska.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
Л. Н. Толстой и Н. Н. Страхов: Полное собрание переписки. Том I

Группа славянских исследований при Оттавском университете и Государственный музей Л. Н. Толстого, 2003

=== Письма 1870—1878 ===

=== СПИСОК УСЛОВНЫХ СОКРАЩЕНИЙ ===
''Борьба I'' — Страхов Н. Н. Борьба с Западом в нашей литературе. Исторические и критические очерки. Книга I. СПб., 1882.

''ГМТ'' — Государственный музей Л. Н. Толстого в Москве.

''Гусев, I, II, III, IV'' — Гусев Н. Н. Лев Николаевич Толстой. Материалы к биографии. Москва, Издательство АН СССР, 1954, 1957, 1963, 1970.

''ДСТ, I, II'' — Толстая С. А. Дневники в 2 томах. Москва, Художественная литература, 1978.

''Достоевская'' — Достоевская А. Г. Воспоминания. Москва, Правда, 1987.

''Крамской'' — Иван Николаевич Крамской. Письма, статьи. Т. I, И. Москва, 1965—1966.

''ЛН'' — Литературное наследство. Москва, Наука, 1931- (издание продолжается).

''Мир как целое'' — Страхов Н. Н. Мир как целое. Черты из науки о природе. СПб., 1872.

''Мир филологии'' — Щербакова М. И., ред. Мир филологии. Посвящается Лидии Дмитриевне Громовой-Опульской. Российская Академия наук. Институт мировой литературы им. А. М. Горького. Москва, Наследие, 2000.

''ОР ГМТ'' — Отдел рукописных фондов Государственного музея Л. Н. Толстого в Москве.

''Очерки былого'' — Толстой С. Л. Очерки былого. Тула, Приокское книжное издательство, 1975.

''ПСС'' — Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений в 90 томах (Юбилейное). Москва-Ленинград, Гослитиздат, 1928—1958.

''ПТС, I'' — Модзалевский Б. Л., ред. Переписка Л. Н. Толстого с Н. Н. Страховым. Санкт-Петербург, Издательство Общества Толстовского музея, 1914.

''ПТС, II -'' Донсков А. А., ред. Л. Н. Толстой и С. А. Толстая. Переписка с Н. Н. Страховым. Оттава, Славянская исследовательская группа при Оттавском университете и Москва, Государственный музей Л. Н. Толстого, 2000.

''Переписка Некрасова'' — Переписка Н. А. Некрасова. В 2 томах. Москва, Художественная литература, 1987.

''Переписка с писателями'' — Л. Н. Толстой. Переписка с русскими писателями. В 2 томах. Издание 2-ое, дополненное. Москва, Художественная литература, 1978.

''Переписка Тургенева'' — Переписка И. С. Тургенева. В 2 томах. Москва, Художественная литература, 1986.

''Розанов'' — Розанов В. В. Литературные изгнанники. Т. I. Санкт-Петербург, 1913.

''Соловьев'' — Соловьев В.С. «Неподвижно лишь солнце любви…» Москва, 1980.

''Толстой в воспоминаниях'' — Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. В 2 томах. Москва, Художественная литература, 1978.

''Толстой и Стасов'' — Лев Толстой и В. В. Стасов. Переписка 1878—1906. Труды Пушкинского Дома Академии наук СССР. Ленинград, Прибой, 1929.

''Тургенев'' — Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем в 28 томах. Сочинения в 15 томах. Письма в 13 томах. Москва-Ленинград, Издательство АН СССР, 1960—1968.

''Фет'' — Фет А.А. Мои воспоминания, 1848—1889. Ч. I, П. Москва, 1890.

=== ОТ РЕДАКТОРА ===
Настоящая публикация представляет собой шестой том нашей Толстовской серии, являющейся плодом многолетнего сотрудничества Группы славянских исследований при Оттавском университете, Государственного музея Л. Н. Толстого в Москве и Института мировой литературы Российской Академии наук.

Выход в свет этого двухтомного издания приурочен к двойному юбилею — 175-летию со дня рождения корреспондентов: Л. Н. Толстого и Н. Н. Страхова. Некоторые из напечатанных здесь 467-ми писем, которыми авторы обменялись за время своей продолжавшейся почти четверть века переписки, публикуются впервые. Письма Толстого, публиковавшиеся в Юбилейном Полном собрании сочинений (ПСС), были вновь сверены с оригиналами, выправлены по ним и дополнены соответствующими письмами Н. Н. Страхова. Будучи впервые опубликована в столь полном объеме, эта переписка предоставляет уникальную возможность последовательного наблюдения за ходом рассуждений двух выдающихся мыслителей, ведущих серьезный диалог, в котором они затрагивают целый ряд важнейших вопросов, касающихся религиозных, философских, социальных и литературных проблем. Публикация дополнена вступительной статьей редактора и обширными комментариями, подготовленными двумя ведущими московскими толстоведами. Мы надеемся, что это издание станет существенным подспорьем для будущих исследований жизни и творчества обоих корреспондентов, а также внесет вклад в изучение истории их уникальных отношений. В настоящее время я работаю над критическим анализом истории взаимоотношений Л. Н. Толстого и Н. Н. Страхова, результаты которого будут опубликованы в третьем томе настоящего издания.

Подготовка публикуемых материалов по самой их природе потребовала значительных совместных усилий, как в России, так и в Канаде. Мы выражаем сердечную благодарность Государственному музею Л. Н. Толстого в Москве и его директору, профессору В. Б. Ремизову, за предоставленный ценный материал и заведующей Отделом русской классической литературы Института мировой литературы Российской Академии наук доктору филологических наук М. И. Щербаковой за ее советы и помощь.

Мне бы также хотелось высказать признательность административному помощнику Группы славянских исследований Дж. Вудсворту за содействие в редакторской работе и ассистенту А. А. Ключанскому за помощь в подготовке публикации.

Данная работа не могла бы быть успешно завершена без моральной и финансовой поддержки, которая была оказана нам Канадским Советом по исследованиям в области социальных и гуманитарных наук, а также Оттав ским университетом, в особенности, его ректором, доктором Ж. Патри, и проректором по научной работе, доктором Р. Мажором.

Сентябрь 2003

{{right|А. А. Донсков, действительный член&lt;br&gt;
Канадского королевского общества,&lt;br&gt;
директор Группы славянских исследований&lt;br&gt;
при Оттавском университете}}

=== Письма 1870—1878 годов ===
&lt;center&gt;1. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;''19 марта 1870 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

{{right|19 марта 1870.

Милостивый Государь!}}

Я с большим удовольствием прочел вашу статью о женщинах&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; и обеими руками подписываюсь под ее выводы; но одна уступка, которую] вы делаете о женщинах бесполых&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, мне кажется, портит всё дело. Таких женщин нет, как нет четвероногих людей. Отрожавшая женщина и не нашедшая мужа женщина все-таки женщина; и если мы будем иметь в виду не то людское общество, кот[орое] обещают нам устроить Милли&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и пр., а то, которое существует и всегда существовало по вине непризнаваемого ими ''кого-то'', мы увидим, что никакой надобности нет придумывать исход для отрожавшихся и не нашедших мужа женщин: на этих женщин без контор, кафедр и телеграфов всегда есть и было требование, превышающее предложение. — Повивальные бабки, няньки, экономки, распутные женщины. Никто не сомневается в необходимости и недостатке пов[ивальных] бабок, и всякая несемейная женщина, не хотящая распутничать телом и душою, не будет искать кафедры, а пойдет насколько умеет помогать родильницам. ''Няньки'' — в самом обширном народном смысле. Тетки, бабки, сестры это няньки, находящие себе в семье в высшей степени ценимое призвание. Где семья, в кот[орой] бы не было такой няньки, кроме нанятой? И счастлива та семья и те дети, где она есть. И женщина, не хотящая распутничать душой и телом, вместо телеграфной конторы всегда выберет это призвание — даже не выберет, а сама собой нечаянно впадет в эту колею и с сознанием пользы и любви пойдет по ней до смерти. Не говорю о наемных няньках, кот[орых] мы выписывали из Швейцарии, Англии, Германии.

Под экономками, кроме наемных, опять я разумею тещ, матерей, сестер, теток, бездетных жен. Опять призвание женственное, в высшей степени полезное и достойное. Не знаю, почему для достоинства женщины — человека вообще выше передавать чужие депеши или писать рапорты, чем соблюдать состояние семьи и здоровье ее членов.

Вы, может быть, удивитесь, что в число этих почетных званий я включаю и несчастных блядей. Это я обязан сделать потому, что мои доводы строятся не на том, что бы мне желательно было, а на том, что есть и всегда было. Эти несчастные всегда были и есть&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; и, по-моему, было бы безбожием и бессмыслием допускать, что Бог ошибся, устроив это так, и еще больше ошибся Христос&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, объявив прощение одной из них. Я только смотрю на то, что есть, стараюсь понять, для чего оно есть. То, что этот род женщин нужен&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, нам доказывает то, что мы выписали их из Европы; то же, для чего они необходимы, нетрудно понять, если мы только допустим то, что всегда было, что род человеческий развивается только в семье. Семья только в самом первобытном и простом быту может держаться без помощи магдалин&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;, как это мы видим в глуши, в мелких деревнях; но чуть только является большое скопление в центрах — большие села, маленькие города, большие города — столицы, так являются они и всегда соразмерно величине центра. Только земледелец, никогда не отлучающийся от дома, может, женившись молодым, оставаться верным своей жене и она ему, но при усложненных формах жизни, мне кажется очевидным, что это невозможно (в массе, разумеется). Что же было делать тем законам, кот[орые] управляют миром? Остановить скопление центров и развитие? Это противуречило другим целям. Допустить свободную перемену жен и мужей (как этого хотят пустобрехи либералы) — это тоже не входило в цели Провидения по причинам ясным для нас — это разрушало семью. И потому по закону экономии сил явилось среднее — появление магдалин, соразмерное усложнению жизни. Представьте себе Лондон без своих 80 т[ысяч] магдалин. Что бы сталось с семьями? Много ли бы удержалось жен, дочерей чистыми? Что бы сталось с законами нравственности, кот[орые] так любят блюсти люди. Мне кажется, что этот класс женщин ''необходим'' для семьи, при теперешних усложненных формах жизни.

Так что, если мы только не будем думать, что общественное устройство произошло по воле каких-то дураков и злых людей, как это думают Милли, а по воле, непости[жи]мой нам, то нам будет ясно место, занимаемое в нем несемейной женщиной.

Они смотрят с точки зрения гордости, т. е. желания показать, что они устроят мир лучше, чем он устроен, и потому ничего не видят; но стоит только посмотреть с точки зрения существующего, и всё станет ясно. Они говорят о женщине хорошо. Призвание женщины все-таки главное — рождение, воспитание, кормление детей. Миш-ле&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; прекрасно говорит, что есть только женщина, а что мужчина есть le mâle de la femme&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;. Посмотрим же на эту женщину, исполняющую свой прямой долг. Тот, кто жил с женщиной и любил ее, тот знает, что для женщины, рожающей в продолжение 10, 15 лет, бывает период, в котором она бывает подавлена трудом. Она носит или кормит; старших надо учить, одевать, кормить, болезни, воспитание, муж и вместе с тем темперамент, кот[орый] должен действовать, ибо она должна рожать. В этом периоде женщина бывает, как в тумане напряжения, она должна выказать упругость энергии непостижимую, если бы мы не видали ее. Это вроде того, как наши северн[ые] мужики в 3 мес[яца] лета убирают поля. В этом-то периоде представьте себе женщину, подлежащую искушениям всей толпы неженатых кобелей, у к[оторых] нет магдалин, и главное — представьте себе женщину без помощи других, несемейных женщин — сестер, матерей, теток, нянек. И где есть женщина, управившаяся одна в этом периоде? — Так какое же нужно еще назначение несемейным женщинам? Они все разойдутся в помощницы рожающим, и всё их будет мало, и всё будут мереть дети от недосмотра и будут от недосмотра дурно накормлены и воспитаны.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо не отправлено.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Н. Страхов. «Женский вопрос» (журнал «Заря», 1870, № 2, С. 107—149) — критический разбор книги английского философа и экономиста Джона Стюарта Милля (John Stuart Mill) (1806—1873). Книга вышла одновременно в двух изданиях: 1. Подчиненность женщины, сочинение Джона Стюарта Милля. Перевод с английского, с предисловием Николая Михайловского, с приложением писем Огюста Конта (Auguste Comte) к Д. С. Миллю по женскому вопросу (С.-Петербург. Издание книгопродавца С. В. Звонарева); 2. О подчиненности женщины, сочинение Джона Стюарта Милля. Перевод с английского, под редакциею и с предисловием Г. Е. Благосветлова / Исторические женские типы. Статья Иоганна Шерра. Перевод с немецкого. (СПб., 1869). Статья вошла в книгу: Н. Страхов. Борьба с Западом в нашей литературе. Исторические и критические очерки. Герцен. Милль. Парижская коммуна. Ренан. Штраус (СПб., Типография Добродеева, Троицкий пер., д. 32., 1882). Далее: Борьба, I.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; В конце статьи Страхов пишет: «Несправедливо Милль говорит, что положение женщины определяется двумя факторами: властолюбием мужчин и перевесом на их стороне физической силы. Существенный фактор, определявший и имеющий определять это положение, есть пол женщины. Взаимное влияние мужчины и женщины зависело главным образом от того, что они смотрели друг на друга, как на существа разного пола; существенный интерес для той и другой стороны заключался в этом их отношении. Мужчина подчинялся требованиям, которые делала женщина, желавшая от него известных качеств, как от жениха, возлюбленного, мужа, отца своих детей. Женщина развивалась под влиянием идеала, который мужчина составлял себе о невесте, любовнице, жене, матери. Несправедливо и нелепо говорить, что мужчины при этом думали только о власти, есть вещи гораздо слаще власти, есть в человеке стремления более высокие и никогда не заглушающиеся. Человечество засвидетельствовало, что оно гораздо лучше, чем о нем думает Милль. Чистота девы, любовь жены, чувства матери — составляют предмет благоговения мужчин, перед которым они преклоняются и который охраняют гораздо ревностнее, чем всякую власть и всякий закон.

Отношения между полами, эти таинственные и многозначительные отношения, — источник величайшего счастья и величайших страданий, воплощение всякой прелести и всякой гнусности, настоящий узел жизни, от которого существенно зависит ее красота и ее безобразие, — эти отношения упущены из виду Миллем и не внесены им в женский вопрос. Это значит — философ выпустил из рассматриваемого явления самую существенную его сторону и думал однако же понять и объяснить явление.

Не в праве ли мы после этого сказать, что женский вопрос после всех подобных толков остается столь же загадочным и неисчерпаемым, как и прежде? Все рассуждения Милля ходят только вокруг да около; его скептицизм и неправильные попытки приложения экспериментального метода всего больше и яснее свидетельствуют об одном — о слепоте к самым ясным явлениям, о глухоте к самым громким требованиям человеческой природы. Женский вопрос, так, как понимает его Милль, вытекает не из сущности отношений между женщинами и мужчинами, а из источников совершенно посторонних. И следовательно мы вправе сказать, что этот вопрос есть плод непонимания дела, а вовсе не какого-либо слишком глубокого проникновения в него.» (цит. по Борьба, 1, С. 199—200).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Имеется в виду следующее место из статьи Страхова: «Вот где было бы совершенно кстати вспомнить науку об образовании характера. Не объяснила ли бы нам хоть эта наука, как являются женщины, не чувствующие склонности к браку, и какого свойства бывают эти женщины?

Общий вывод совершенно ясный: для общественных дел требуется женщина бесполая, то есть или такая, которая не имеет пола от рождения, или такая, которая перешла уже за пределы полового возраста. Бесполость достигается еще одним средством, весьма известным в истории женщин, игравших политические роли; обыкновенно такие женщины, отвергая брак, отвергают вместе и любовь, и стыдливость, они становятся развратными не в силу похотливости, как обыкновенные испорченные женщины, а в силу равнодушия к чисто женским стремлениям, в силу уклонения от пути женской натуры» (там же, С. 192—193).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Как пишет Н. Н. Гусев, эта мысль заимствована из сочинения Артура Шопенгауэра (Arthur Schopenhauer) «Parerga und Paralipomena», Т. И, Гл. XXVII, «О женщинах», С. 383. Шопенгауэр, считая моногамию мужчин явлением неестественным, утверждает, что при системе моногамии «число замужних женщин сокращается и остается множество неустроенных женщин, которые в высших классах влачат существование бесполезных старых дев, а в низших принуждены заниматься чрезмерно тяжелой работой или становятся женщинами легкого поведения, которые, однако, при таком положении необходимы для удовлетворения мужского пола; они являются признанным сословием, социальная задача которого — сохранение от разврата тех женщин, которым судьба благоприятствовала найти себе мужа или которые надеются найти его. В одном Лондоне их насчитывается 80 тысяч» — Н. Н. Гусев. Лев Николаевич Толстой. Материалы к биографии с 1870 по 1881 год (Москва, Издательство Академии наук СССР, 1963), С. 15. Далее: Гусев, III.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Лука, 7: 33-50.

Такой взгляд Толстого на женщин-«магдалин» впоследствии претерпел коренные изменения. В первой части «Анны Карениной» Константин Левин за обедом в ресторане говорит Облонскому, что он не признает «погибших милых созданий» и что для него все женщины разделяются на две категории: женщины и стервы. В главе VIII статьи «Так что же нам делать» (1882—1884 гг.), в рассказе «Франсуаза» (1890) Толстой говорит о проституции как о социальном и нравственном зле. В сборнике «На каждый день» (1908) помещена следующая мысль Толстого: «Для того, чтобы ясно понять весь ужас, всю превратность устройства жизни европейского христианского общества, довольно только вспомнить о том, что в этих обществах считается необходимостью существование женщин, долженствующих удовлетворять уродливые требования мужчин» (ПСС, Т. 43, С. 132).

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; ''магдалины'' — эвфемизм для обозначения проституток. Происхождение его связано с именем Марии из города Магдалы (Магдалины). Она вела развратную жизнь, но под влиянием Христа, исцелившего ее от «семи бесов», сделалась образцом глубокого покаяния и искреннего обращения к вере Христа. Вера ее была вознаграждена: Христос раньше других явился ей по воскресении, и она сделалась восторженной проповедницей истины.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Мишле Жюль (Jules Michelet) (1798—1874) — французский историк, автор книг «L’amour» (1856) и «La femme» (1859), посвященных защите брака и семьи.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; ''mâle de la femme'' — самец женщины (фр.).

=== 2. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
&lt;center&gt;''18 ноября 1870'' г. ''Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Высокочтимый Лев Николаевич!&lt;/center&gt;

Пишу к Вам только по праву (если такое право есть) моего восхищения перед Вашими произведениями и еще потому, что желаю обратиться к Вам от имени «Зари».&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;

Впрочем, я должен бы уж давно благодарить Вас за себя, за то добро, которое Вы мне лично сделали, — о чем я не мог говорить в своих статьях&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Вы меня подняли, оживили, прогнали ту тоску и скуку, которую начинала наводить на меня литература и моя работа в ней; Вы, может быть, придали мне сил в моих частных делах и помогли мне одолеть кое-какие тяжелые обстоятельства. Вам и автору «России и Европы»&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; я обязан тем, что после десятилетней работы для меня воочию настала новая эпоха в литературе, со всею радостью и бодростью каждой новой эпохи, с блестящими надеждами впереди.

Все это прямо до Вас не касается; но я уверен, что Вы цените Ваш великий дар и потому Вам приятно будет узнать, какое действие он производит на людей, из которых многих Вы, конечно, никогда и не услышите. Хотя «Петербургские ведомости» и сомневаются в том, чтобы ''шесть томов крупной печати'' могли в каком-нибудь случае быть ''великим и бесценным делом'', но эти «Ведомости», очевидно, мало смыслят толку в печатной бумаге и не знают, какая в ней может заключаться сила.

Обращаюсь теперь с нашим маленьким интересом. Оживляя и ободряя всю грамотную Россию, Вы можете в то же время сделать величайшую поддержку журналу, который, право, того заслуживает. С большой радостью услышал я от Василия Владимировича&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, что Вы обещали ему на следующий год свое новое произведение. Теперь наступает самое решительное время подписки, и для «Зари» было бы чрезвычайно важно, если бы она могла публиковать ''название'' Вашей вещи. Вы очень обяжете нас, если сообщите нам это название.

Подписка! Нам совершенно необходима ''порядочная'' подписка; огромной подписки не только не желает Кашпирев, но не желаю даже и я, которому вовсе не стыдно было бы жадничать, так как деньги пошли бы не в мой карман. Но порядочная подписка — необходима. Я сильно надеюсь, что она будет; если же Вы дадите название, то она будет непременно; и теперь именно решительная минута, — пособите!

{{right|С истинным почтением остаюсь&lt;br&gt;
Ваш сердечно-преданный почитатель&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1870. 18 ноября.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Публикуется впервые по черновому автографу, хранящемуся в архиве Страхова в Национальной библиотеке Украины им. В. И. Вернадского в Киеве (НБУ).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Ежемесячный литературно-художественный журнал «Заря» выходил в Петербурге в 1869—1872 гг. Издателем журнала был Василий Владимирович Кашпирев (1836—1875), фактическим редактором — Страхов.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Статьи о романе «Война и мир»: «Война и мир». Сочинение графа Л. Н. Толстого. Томы I, II, III и IV. Статья первая&quot; — журнал «Заря» (1869, № 1); «Война и мир». Сочинение графа Л. Н. Толстого. Т. I, II, III и IV. Статья вторая и последняя&quot; — «Заря» (1869, № 2); «Литературная новость» — «Заря» (1869, № 3); «Война и мир». Сочинение гр. Л. Н. Толстого. Томы V и VI&quot; — «Заря» (1870, № 1).

Отдельные оттиски статей были изданы в 1871 г. в Петербурге под заглавием: Н. Страхов. Критический разбор «Войны и мира».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Данилевский Николай Яковлевич (1822—1885) — естествоиспытатель, философ, публицист. Окончил Царскосельский лицей, затем факультет естественных наук Петербургского университета. Выдержал экзамен на магистра ботаники. Увлекся учением Ш. Фурье (Charles Fourier) (1772—1837), в 1845—1848 гг. посещал «пятницы» М. В. Буташевича-Петрашевского, на которых в марте 1848 г. прочел доклад с изложением этого учения. В июне 1849 г. был арестован по делу «петрашевцев» и свыше 4-х месяцев провел в Петропавловской крепости. Для следственной комиссии подробно изложил основы фурьеризма, подчеркнув его чисто экономический и психологический характер. Прекративший посещать «пятницы» за год до разгрома кружка, Данилевский был признан невиновным и определен под секретный надзор полиции. Участвовал во многих естественно-научных экспедициях. С 1880 г. до смерти возглавлял Крымскую комиссию по борьбе с филлоксерой (филлоксера — насекомое семейства тлей, карантинный вредитель виноградников). Владел небольшим имением в Крыму (Мшатка близ Симеиза). В конце жизни — тайный советник (чин 3-го класса, соответствовавший званию генерал-лейтенанта воинской службы). Главное сочинение Данилевского — книга «Россия и Европа», посвященная обоснованию панславизма, впервые печаталась в виде отдельных статей в журнале «Заря» в 1869 г. Работа «Дарвинизм. Критическое исследование» в двух томах не была закончена и была издана под наблюдением Страхова после смерти Данилевского.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Сохранилось следующее письмо В. В. Кашпирева к Толстому:

«Милостивый Государь Граф Лев Николаевич. Предполагая с будущего года издание нового журнала, под названием „Заря“, я, как человек со вершенно неизвестный литературному миру, не решался обратиться к Вам прямо от своего лица с самого начала. Необходимо было прежде заручиться несколькими известными литературными именами и собственно такими, которые сразу и ярко обозначили бы основные начала, которых новый журнал будет постоянно придерживаться в своем направлении. Теперь Вам известно уже, что постоянными сотрудниками будут Н. Н. Страхов, Н. С. Лесков (М. Стебницкий) и В. П. Клюшников. По этим-то соображениям, прежде чем писать Вам, Граф, прямо от себя, я поручил В. П. Клюшникову первоначально переговорить с Вами. Он сообщил мне, что Вы были так любезны, согласились печатать на страницах нашего возникающего литературного органа свой вновь задуманный роман. Говорить Вам о значении для нашего издания Вашего снисходительного согласия было бы совершенно излишне после Вашего великого романа, тем более что мы надеемся в 1-м номере поместить о нем статью Н. Н. Страхова и имеем смелость думать, что на долю нашей занимающейся „Зари“ выпадет счастье первой сказать первое, посильное слово о Вашем колоссальном произведении, совершившем великий переворот в истории русской изящной словесности.

Позвольте мне, Граф, выразить Вам чувство глубочайшей признательности за позволение выставить Ваше имя на обертке „Зари“ и надеяться, что наше издание будет удостоено бесценной чести напечатать в своих первых книжках ваш новый труд. Все условия, которые Вам угодно будет предложить, будут с удовольствием приняты. Примите уверение в чувствах глубочайшего уважения и преданности, с каковыми имею честь быть Ваш, Милостивый Государь, покорнейший слуга В. Кашпирев.

21 июля 1868 г.

Адрес мой: Петербург. Ковенский переулок, дом Чичаговых; Василию Владимировичу Кашпиреву». (ОР ГМТ, публикуется впервые)

Вновь задуманный роман Толстого, о котором упоминает Кашпирев, вероятно, один из неосуществленных замыслов Толстого. Историк М. П. Погодин, с которым Толстой виделся 14 апреля 1868 г. в Москве, отметил в своем дневнике, что Толстой «хочет писать жизнь Суворова и Кутузова». В феврале 1870 г. начат роман из эпохи Петра I.

=== 3. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''25 ноября 1870 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Милостивый государь Николай Александрович&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;!&lt;/center&gt;

Вы не поверите, как мне больно отказать в содействии уважаемому журналу и в особенности Вам; но я ''не могу'' поступить иначе. Судите сами: у меня не только нет названия тому, что я буду писать (названий вообще я никогда не умею придумывать и приискиваю большей частью, когда всё написано), но и нет ничего, над чем бы я работал. Я нахожусь в мучительном состоянии сомнений, дерзких замыслов невозможного или непосильного и недоверия к себе и вместе с тем упорной внутренней работы. Может быть, это состояние предшествует периоду счастливого самоуверенного труда, подобного тому, который я недавно пережил, а может быть, я никогда больше не напишу ничего. Так вот почему я решительно не могу ничего обещать, как ни сильно я бы желал напечатать в «Заре».

Одно, что могу сказать — что если мне суждено написать еще что-нибудь, то, если это будет не длинно, я всё отдам в «Зарю», если длинно, то часть всего. Я понимаю, что для журнала нужно теперь, сейчас, в декабре, по крайней мере, а потому, если бы я вдруг начал работать и дошел бы до того состояния, в котором чувствуешь, что работа завладевает тобою и потому уверен, что кончишь, я бы тотчас же известил вас и прислал бы вам название. Но это мало вероятно. Вот и всё о делах. Теперь позвольте мне благодарить вас — не благодарить — потому что не за что, так же, как и вам меня, а выразить ту сильнейшую симпатию, которую я чувствую к вам, и желание узнать вас лично. Я в Москве не был уже с год&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, а в Петербурге надеюсь не быть никогда, поэтому мне мало шансов увидать вас; но я воспользуюсь всяким случаем и прошу вас сделать то же. Может быть, вам придется когда-нибудь проезжать по Курской дороге. Если бы вы заехали ко мне, я бы был рад, как свиданью с старым другом.

Искренно любящий и уважающий вас

{{right|гр. Л. Н. Толстой}}

25 Ноября 1870.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Описка Толстого, вместо: «Николаевич».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; В 1870 г. Толстой был в Москве дважды: в начале марта и в конце декабря.

&lt;center&gt;4. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;''12 сентября 1871 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Поиски мои кончены, высокоуважаемый Лев Николаевич, но ничего хорошего не могу сообщить Вам.

1. Глазунов&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; отказался.

2. Вольф&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, увидав меня, вдруг объявил, что больше ''четырех тысяч'' он не дает.

3. Исаков&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, или лучше его прикащик Мартынов&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, ведущий все его дела, толковал, что полное собрание не пойдет, так как есть Стел-ловского&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, а что хорошо бы издать Войну и Мир, тысячи три экземпляров, и пустить рубли по три.

4. Самое выгодное предложение сделал Д. Ф. Федоров&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, тот, на чьи деньги рассчитывал Кожанчиков&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;. Принимая Ваши условия (т. е. 4 тома, 36.000 экземпляров, цена 10 рублей), он предлагает Вам ''шесть тысяч'' рублей, деньги сейчас и сполна. Расчет его вот какой:

Вам.............. 6.000 р.

Издание будет стоить....... 8.000

Уступка книгопродавцам] .... 7.200 по 20 % с 36.000

Всего........ 21.200

Ему останется....... 14.800

Эти деньги он думает выручить в 3 года. То есть на 14 тысяч затраты (Вам 6 и за издание 8), он думает в три года нажить рубль на рубль. «Может быть, прибавил он, кто-нибудь для славы издаст на лучших условиях, но по-купечески дать больше невыгодно». Тургенев&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;, сказал мне Федоров, сам печатает свои издания и потом продает гуртом ''за полцены'', то есть как раз дает книгопродавцу выручить столько, сколько желает выручить с Вас Федоров.

Очень бы я был доволен, если бы мои справки послужили Вам к чему-нибудь, — например, пригодились бы для соображений о самом выгодном способе сделать дело. Но я заранее не надеялся на здешних издателей, и думаю, что в Москве Вы найдете людей более денежных и более смелых.

Хочу поправить то, что я писал Вам о Достоевском&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;. Повидавшись с ним несколько раз, я увидел, что он вовсе не ослабел, и что перемена, которая мне показалась страшною, в сущности имеет какой-то очень хороший характер. Теперь у него прекрасная семья&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;, двое маленьких детей&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;; есть при том надежда, что он, может быть, избавится от житья заработком&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt;. Словом — будущее очень светло, и я, вместо того чтобы жалеть о нем, стал радоваться.

''Бесы&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt;'' очевидно представляют все его достоинства и все его недостатки, возведенные в квадрат, если не в куб. Он работает над этим романом добросовестнейшим образом; а выйдет, кажется, чудище, которого никто не поймет.

Графине расскажите следующую историю. Была тут девушка, на которой меня все толкали жениться. Но так как она была богата и криворота и по другим высшим причинам, я ничуть не подавался на подталкивание. Должен сознаться, что я находил девушку все-таки симпатичною. Нынешней весной вдруг объявляют, что она выходит замуж за молодого человека, которого мы все знали и который давно за ней ухаживал. Жених сияет, пьют шампанское и пр. По службе он должен был уехать месяца на два или на три. Случайно я его встретил в Киеве. Он объявил мне, что Петербург — Европа, а Киев все-таки Азия, и что он в эту же ночь едет в Петербург. — «Играть свадьбу»? — Не знаю… — «Как?..» Да вы там лучше узнаете. — Приезжаю в Петербург и узнаю: жених приехал как раз накануне того дня, когда его невеста должна была венчаться с другим! Говорят, они виделись в тот же день; жених упрекал, она плакала и на коленях просила прощения… Впрочем, подробности еще узнаю хорошенько. Сватьба однако же совершилась на следующий день с новым женихом. Отставной уехал назад в Киев.

Вот вам и женитесь! А графиня говорит, что это вовсе не трудно.

Недавно слышал суждения о «Войне и Мире» с новой точки зрения. Строгие маменьки не дают этой книги дочкам, находя ее соблазнительною. Особенно возмущаются двумя сценами: когда Ана толь видит в первый раз Наташу и входит к ней в ложу и 2) когда Наташа ночью прокрадывается к раненому князю Андрею.

От всей души желаю Вам всего хорошего.

{{right|Вам преданнейший&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1871 г. 12 сент.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Глазунов Иван Ильич (1826—1889) — петербургский книгопродавец, издатель.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Вольф Маврикий Осипович (1825—1883) — петербургский издатель, книгопродавец.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Исаков Яков Алексеевич (1810—1881) — владелец книжного магазина в Петербурге.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Мартынов Николай Гаврилович — издатель, книгопродавец.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Стелловский Федор Тимофеевич (1826—1875) — владелец типографии, литографии и нотного магазина в Петербурге, издатель сочинений Писемского, Достоевского и др. В 1864 г. Стелловский выпустил «Сочинения Гр. Л. Н. Толстого» в двух томах в количестве 3000 экземпляров. Это издание принято считать вторым собранием сочинений Толстого.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Федоров Дмитрий Федорович — петербургский книгопродавец.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Кожанчиков Дмитрий Ефимович (1820—1877) — петербургский книгопродавец и издатель.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Тургенев Иван Сергеевич (1818—1883).

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Письмо Страхова неизвестно. С Ф. М. Достоевским Страхов был знаком с 1859 г. Достоевский вернулся в Петербург 8 июля 1871 г. после более чем четырехлетнего пребывания за границей.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Достоевский женился вторым браком 15 февраля 1867 г. на Анне Григорьевне Сниткиной (1846—1918). Страхов был шафером на их свадьбе.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Дочь Достоевских Люба родилась в Дрездене 14 сентября 1869 г., сын Федор родился 16 июля 1871 г. в Петербурге.

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; 29 марта 1871 г. скончалась А. Ф. Куманина (урожд. Нечаева), родная тетка Ф. М. Достоевского со стороны матери. От нее в наследство Достоевский получил 500 десятин земли в Рязанской губернии, близ поселка Спас-Клепики. Он был введен в наследство лишь в январе 1881 г., всего за несколько дней до кончины.

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; Роман «Бесы» был написан в 1870 г. в Дрездене. Печатался в журнале «Русский вестник» в 1871 г., №№ I, II, IV, VII, IX, X, XI.

В письме к Достоевскому от 12 апреля 1871 г. Страхов писал: «Поджидал я, многоуважаемый Федор Михайлович, третьей части „Бесов“, чтобы написать Вам о них: и очень огорчен, что не дождался. Во второй части чудесные вещи, стоящие на ряду с лучшим, что Вы писали. Нигилист Кириллов — удивительно глубок и ярок. Рассказ сумасшедшей, сцена в церкви и даже маленькая сценка с Кармазиновым — все это самые верхи художества. Но впечатление в публике до сих пор очень смутное; она не видит цели рассказа и теряется во множестве лиц и эпизодов, которых связь ей не ясна. Простите, что пишу Вам эти неблагоприятные суждения. Мне даже приходило в голову предложить Вам советы, и я не могу воздержаться от этой глупости, которую прошу Вас принять как выражение величайшего моего интереса к Вашей деятельности.

Очевидно — по содержанию, по обилию и разнообразию идей Вы у нас первый человек и сам Толстой сравнительно с Вами однообразен. Этому не противоречит то, что на всем Вашем лежит особенный и резкий колорит.

Но очевидно же: Вы пишете большей частью для избранной публики, и Вы загромождаете Ваши произведения, слишком их усложняете. Если бы ткань Ваших рассказов была проще, они бы действовали сильнее. Например, „Игрок“, „Вечный муж“ произвели самое ясное впечатление, а все, что Вы вложили в „Идиота“, пропало даром. Этот недостаток, разумеется, находится в связи с Вашими достоинствами. Ловкий француз или немец, имей он десятую долю Вашего содержания, прославился бы на оба полушария и вошел бы первостепенным светилом в Историю всемирной Литературы. И весь секрет, мне кажется, состоит в том, чтобы ослабить творчество, понизить тонкость анализа, вместо двадцати образов и сотни сцен остановиться на одном образе и десятке сцен. Простите, Федор Михайлович, но мне все кажется, что Вы до сих пор не управляете Вашим талантом, не приспособляете его к наибольшему действию на публику. Чувствую, что касаюсь великой тайны, что предлагаю Вам нелепейший совет — перестать быть самим собою, перестать быть Достоевским. Но я думаю, что в этой форме Вы все таки поймете мою мысль» — см. «Шестидесятые годы. Материалы по истории литературы и общественному движению» (Москва-Ленинград, Издательство Академии наук СССР, 1940), С. 271.

=== 5. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''13 сентября 1871 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Отвечаю вам&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, любезный Николай Николаевич, в том же порядке, в каком и вы пишете мне, т. е. сначала о так наз[ываемых] ''делах'', т. е. о пустяках, а потом о не делах, т. е. о существенном. Прочтя первую часть вашего письма, я хотел отвечать, что согласен на предложение Гиерог[лифова]&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, и теперь был бы согласен на подобное предложение; главное — потому, что издать надо будет самому, а хлопот много, и мне не до них. Вот и всё о делах. Одно только, что я не рассчитывал на то, что вы так будете хлопотать о моем деле, и если бы рассчитывал, то не решился бы вас просить. Очень вам благодарен за всё, что вы сделали по этому делу, и прошу вас больше этими пустяками не заниматься. Я дорожу другого рода беседой с вами.

Вы напрасно меня так хвалите. Во-первых, я буду (особенно, если бы это было года два тому назад) ломаться перед вами, буду ненатурален, стараясь соблюсти в ваших глазах тот вид, в котором я представляюсь вам; во-вторых, похвалы действуют на меня вредно (я слишком склонен верить справедливости их), и я с великим трудом только недавно успел искоренить в себе ту дурь, к[оторую] произвел во мне успех моей книги&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Вы сами так тонко это понимаете. Как А. Григорьев&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, чтобы купаться в атмосфере похвалы, всех по ранжиру производил в гениев. — А обмануть меня не трудно в значении моей деятельности, я сам обманываться рад&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. На выражение же вашего сочувствия отвечу только тем, что оно мне радостно в высшей степени; потому что ту же радость, к[оторую] вы испытали, встретив одни и те же взгляды на жизнь во мне, я испытал, встретив вас. В одном только мы не равны. Я не могу отделаться от мысли, что я подкуплен вашими похвалами. Скоро после вас я на желез[ной] дороге встретил Тютчева&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, и мы 4 часа проговорили. Я больше слушал. Знаете ли вы его? Это гениальный, величавый и дитя старик. Из живых я не знаю никого, кроме вас и его, с кем бы я так одинаково чувствовал и мыслил. Но на известной высоте душевной единство воззрений на жизнь не соединяет, как это бывает в низших сферах деятельности, для земных целей, а оставляет каждого независимым и свободным. Я это испытал с вами и с ним. Мы одинаково видим то, что внизу и рядом с нами; но кто мы такие и зачем и чем мы живем и куда мы пойдем, мы не знаем и сказать друг другу не можем, и мы чуждее друг другу, чем мне или даже вам мои дети. Но радостно по этой пустынной дороге встречать этих чуждых путешественников. И такую радость я испытал, встретясь с вами и с Тютчевым. Знаете ли, что меня в вас поразило более всего? Это — выражение вашего лица, когда вы раз, не зная, что я в кабинете, вошли из сада в балконную дверь. Это выражение чуждое, сосредоточенное и строгое объяснило мне вас (разумеется, с помощью того, что вы писали и говорили). Я уверен, что вы предназначены к чисто философской деятельности. Я говорою ''чисто'' в смысле отрешенности от современности; но не говорю ''чисто'' в смысле отрешения от поэтического, религиозного объяснения вещей. Ибо философия чисто умственная есть уродливое западное произведение; а ни греки — Платон&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, ни Шопенгауэр]&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;, ни русские мыслители не понимали ее так. У вас есть одно качество, которого я не встречал ни у кого из русских, это, при ясности и краткости изложения — мягкость, соединенная с силой: вы не зубами рвете, а мягкими сильными лапами. Я не знаю содержания вашего предполагаемого труда&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;, но заглавие мне очень нравится, если оно определяет содержание в общем смысле. Но да не будет это ''статья'', но, пожалуйста, сочинение. Но бросьте развратную журнальную деятельность. Я вам про себя скажу: Вы, верно, испытываете то, что я испытывал тогда, как жил, как вы (в суете), что изредка выпадают в месяцы часы досуга и тишины, во время которых вокруг тебя устанавливается понемногу ничем не нарушаемая своя собственная атмосфера, и в этой атмосфере все жизненные явления начинают размещаться так, как они должны быть и суть для тебя; и чувствуешь себя и свои силы, как измученный человек после бани. И в эти-то минуты для себя (не для других) истинно хочется работать, и бываешь счастлив одним сознанием себя и своих сил, иногда и работы. Это-то чувство вы, я думаю, испытываете, изредка и я прежде, теперь же это — мое нормальное положение, и только изредка я испытываю ту суету, в к[оторой] и вы меня застали и которая только изредка перерывает это состояние. Вот этого-то я бы желал вам. Про себя же скажу, что я или потому, что слишком отдаюсь этому чувству, или от нездоровья (мне нехорошо всё это время) ничего не пишу и не хочется душой писать.

Хотел многое еще написать, но перервалось настроение, и посылаю письмо, какое есть.

Еще раз благодарю вас и за ваше письмо и за ваши хлопоты по моему делу.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

13 сентября.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Ответ на несохранившееся письмо Страхова, написанное после первого посещения Ясной Поляны и личного знакомства с Толстым и его семьей в августе 1871 г.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Гиероглифов Александр Степанович (1825—1901), петербургский издатель и книгопродавец. В его типографии в 1872 г. была отпечатана книга французского историка, философа и писателя И. Тэна (Hippolyte Taine) (1828—1893) «Об уме и познании», в переводе Страхова.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Роман «Война и мир».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Григорьев Аполлон Александрович (1822—1864) — литературный и театральный критик, поэт, переводчик, мемуарист.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Перефразированные строчки стихотворения А. С. Пушкина «Признание» (1826): «Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!»

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; О встрече с Толстым Ф. И. Тютчев упоминал в телеграмме к жене от 22 августа 1871 г. из Москвы: &quot;Утомительно, но не скучно. Много спал. Приятная встреча с автором «Войны и мира» (Гусев, III, С. 32). В письме к А. А. Фету от 24…26 августа Толстой упомянул эту встречу и разговор, продолжавшийся «4 станции» (ПСС, Т. 61, С. 259).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Платон (427—347 до н. э.) — греческий философ-идеалист, последователь Сократа.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Шопенгауэр Артур (Arthur Schopenhauer) (1788—1860) — немецкий философ-идеалист, получивший широкую известность во второй половине XIX в.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Речь идет о книге Страхова «Мир как целое. Черты из науки о природе». Книга писалась восемь лет, появляясь в течение этого времени в виде отдельных статей.

=== 6. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''16…17 января 1872 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Многоуважаемый Николай Николаич!&lt;/center&gt;

Я написал азбуку&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; или книжку для чтения и печатаю. Редактор Беседы — Юрьев&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; просит меня дать ему для напечатания одну повесть&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Я отвечал, что не могу дать прежде чем в Зарю: я так обещал. Будьте так добры, напишите мне, нужно ли вам в Зарю повесть или рассказ из Азбуки и, если нужно, то я пришлю вам, и вы, если вам годится — возьмете.

Давно не видал, не слыхал и не читал вас, о чем очень жалею. Напишите, что вы делаете? Я очень занят и доволен работой.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Азбука» — учебник для народных школ, явившийся результатом многолетней педагогической деятельности Толстого. Первые наброски к «Азбуке» были сделаны Толстым в 1868 г. В конце декабря 1871 г. Толстой поехал в Москву с рукописью первой книги «Азбуки» и передал ее в типографию Ф. Ф. Риса, где ранее печатался роман «Война и мир». В начале января типография приступила к набору «Азбуки».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Беседа» — ежемесячный ученый, литературно-политический журнал, выходивший в Москве в 1871—1872 гг. Редактор-издатель — писатель и переводчик Сергей Андреевич Юрьев (1821—1888).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Рассказ «Бог правду видит, да не скоро скажет», в основу которого положен отрывок из романа «Война и мир» — рассказ Платона Каратаева (т. IV, ч. III, гл. XIII). Рассказ был опубликован в журнале «Беседа», 1872, № 3, затем вошел в третью книгу «Азбуки».

=== 7. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''3 марта 1872'' г. ''Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Как мне жалко, многоуважаемый Николай Николаевич, что мы так давно с вами замолчали. Я, кажется, виною этого. Получив ваше письмо', мне так захотелось побеседовать с вами. И статей ваших не было до нынешней прекрасной о Дарвине&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Что вы делаете? О себе не могу написать, что я делаю — слишком длинно. Азбука занимала и занимает меня, но не всего. Вот этот остаток-то и есть то&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, о чем не могу написать, а хотелось бы побеседовать. Азбука моя кончена и печатается очень медленно и скверно у Риса, но я по своей привычке всё мараю и переделываю по 20 раз. От этого я и не выслал в Зарю. Между нами будь сказано — это обещание меня стесняет; а пользы для Зари не будет. Это так ничтожно, и оговорка, что из Азбуки, уничтожит всё, что даже могло бы значить имя. Если можно выхлопотать мне свободу — очень одолжите.

Если будет какое-нибудь достоинство в статьях азбуки, то оно будет заключаться в простоте и ясности рисунка и штриха, т. е. языка; а в журнале это странно и неприятно будет — точно недоконченное. Как в картинной галерее, какой бы ни было, рисунки карандашом без теней.

Жизнь наша в деревне та же. Прибавилось новое только школа крестьянских детей, кот[орая1 сама собой завелась. И всех нас с детьми моими очень занимает&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;.

Приезжал ко мне на днях один Александров&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, сотрудник ''Семья а школа'', читал свои статьи, просил советов, указаний; и оставил мне неопределенное впечатление, или очень хороший и даровитый человек, или совсем дрянь. Когда будете писать мне, скажите, не слыхали ли, что это за человек?

Заметили ли вы в наше время в мире русской поэзии связь между двумя явлениями, находящимися между собой в обратном отношении: упадок поэтического творчества всякого рода — музыки, живописи, поэзии, и стремление к изучению русской народной поэзии всякого рода — музыки, живописи &lt;украшения&gt; и поэзии. Мне кажется, что это даже не упадок, а смерть с залогом возрождения в народности. Последняя волна поэтическая — парабола была при Пушкине на высшей точке, потом Лермонтов, Гоголь, мы грешные, и ушла под землю&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. Другая линия пошла в изучение народа и выплывет, Бог даст, а Пушкинский период умер совсем, сошел на нет.

[[Файл:strahow_n_n_text_1878_01_perepiska_text_1878_01_perepiska-1---.jpg|424px|center]]

Вы поймете, вероятно, что я хочу сказать.

Счастливы те, кто будут участвовать в выплывании. Я надеюсь.

Прощайте, крепко жму вам руку и жду хорошего длинного письма. Очень рад, что А. Н. Майков&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; помнит меня. Это очень симпатический мне человек.

{{right|Гр. Л. Толстой}}

3 марта.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо Страхова неизвестно.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Н. Н. Страхов. «Переворот в науке» — «Заря» (1872, № 1). Статья написана по поводу книги: «Происхождение человека и подбор по отношению к полу». Чарльза Дарвина. В двух томах. Перевод с английского под ред. И. М. Сеченова. С рисунками (СПб. 1871). Статья вошла в книгу: Н. Страхов. Борьба с Западом в нашей литературе. Исторические и критические очерки. Книжка вторая (СПб., Типография брат. Пантелеевых, Казанская ул., д. № 33, 1883), С. 110—134.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Имеется в виду работа над романом из эпохи Петра I.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Старший сын Толстого Сергей Львович вспоминал: «Зимой 1872 года отец сделал опыт так называемого ланкастерского обучения. Он поручил мне, сестре Тане и даже брату Илье, несмотря на то, что ему еще не было семи лет, обучать деревенских ребят грамоте. Учил также дядя Костя Иславин. Ученики приходили к нам в дом, в передней и в прилегающих к ней комнатах мы учили каждый свою группу учеников. Опыт был довольно удачен, и ученики мои и сестры Тани усвоили себе начальную грамоту; Илья же был слишком мал и к тому же подрался со своими учениками.

В свободное от уроков время мы с увлечением катались с нашими сверстниками-учениками на скамейках. Здесь они были нашими учителями». См.: С. Л. Толстой. Очерки былого. Приокское книжное издательство (Тула, 1975), С. 35. Далее: Очерки былого.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Александров Николай Александрович (1841—1907) — журналист, автор этнографических рассказов для детей. В начале 70-х годов был членом Петербургской комиссии народных чтений в Соляном городке. Совместно с А. Н. Плещеевым издал для детей литературный сборник «На праздник» (СПб., 1873; в числе авторов — Я. П. Полонский, Н. А. Некрасов, Н. С. Курочкин и сам Александров), получивший одобрительные отзывы критики.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Текст в схеме Толстого: Карамзин, Глинка, Пушкин, Лермонтов, Гоголь, мы, грешные, изучение народа, будущее.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Майков Аполлон Николаевич (1821—1897) — поэт. Толстой познакомился с ним в 1855 г. в Петербурге.

=== 8. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''10-11 марта 1872 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

1872 г. 10 Марта

О, какие радостные вести, бесценный Лев Николаевич! Так Вы опять пишете, опять работаете — увидим — я даже предчувствую немножко, что дело идет о слиянии с народною поэзиею, и хочу поговорить о Ваших волнах. Но — сперва о том, что называется делами. Как бы ни желал, но не могу помочь Вам; Вы должны покориться горькой участи и чем-нибудь отделаться от «Зари». Во-первых, Кашпирев питает ко мне величайшую ''ревность'' по отношению к журналу. Сколько я ни старался показать, что не посягаю ни на малейшую частицу его власти, что имею в виду не свое самолюбие, а только пользу дела, он не поверил до сих пор и с предубеждением встречает все мои советы, а настояния вызывают в нем даже упорное противодействие. Но это бы еще ничего — я стал бы действовать через других. Главное — Вы не поверите, в каких беспрерывных фантазиях живет чета Кашпиревых&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;; они только мечтами и питаются и услаждаются. Ваше имя в журнале для них такой удобный предлог для всяких радужных надежд, розовых разговоров и размышлений, что они от него не откажутся ни за какие действительные блага. Если же Вы не исполните Вашего обещания, то жалобам и нареканиям не скоро будет конец. Так все и идет: подозревают, мечтают, злословят, жалуются, а дела только не делают, и хотя время проводят не без занимательности, но с большими издержками и не только без пользы для других, а со вредом.

Так и быть — поскорее пришлите два-три рассказа и свалите с себя эту обузу. Я, впрочем, сегодня еще потолкую в редакции и завтра напишу Вам результат.

''11 марта.'' Несмотря на мои разговоры, Кашпирев стоит на напечатании Вашего рассказа. Одна причина довольно уважительна: ''будет исполнено обещание редакции'', а в числе бесчисленных упреков «Заре» не раз было повторено, что она фальшиво обещает Вас. В последний раз этот упрек очень взбесил Кашпирева, так как сделан был (печатно) Авсеенкою&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, бывшим сотрудником и приятелем, который участвовал даже в составлении объявления, даже настаивал, чтобы Вас обещали как можно положительнее. Нет, Лев Николаевич, покоритесь судьбе и пришлите Ваш рассказ об охоте&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Поручите мне держать корректуру — и дело сделается скорехонько, и всей истории будет конец.

«Заря» идет вот как. Первую книжку типография кончила 8-го или 10-го февраля. Затем до первых чисел марта ''не было послано в типографию ни одной рукописи.'' Теперь набирается февральская книжка и выйдет ''на Святой.'' Почему так делается, я еще не разгадал; но думая об этом, я каждый день благодарю небеса, что сложил с себя заботы ''о Заре'' и отложил всякую надежду на нее.

Приезжал я к Вам, что называется, разбитый на голову. В 1870 я из кожи лез, чтобы поставить ''Зарю'' на ноги. Хлопотал, сам писал столько, как никогда, добился величайшего чуда — что весь год «Заря» выходила ''в тот месяц'', который на обертке, сам раздобыл денег Кашпиреву на последние книжки. Я ждал большого усиления подписки — ничуть не бывало; вероятно, доля неуспеха заключается в неисправной рассылке и переписке с подписчиками. Но как бы то ни было, я увидел, что дело не может идти, а Кашпирев в половине января 1871 объявил мне отставку, — то есть увольнение от редакторских занятий и от 100 р. в месяц. Меня, конечно, не это поразило, а то, что я потерпел фиаско как журналист, что меня не читают и что я не могу содействовать ходу журнала ни своими статьями, ни группированием вокруг себя других пишущих. Да; и в сотрудниках я очень обманулся, — я, собиравший вокруг себя когда-то множество молодежи, не нашел ни единого человека, который бы поусердствовал мне в журнале. Очень я заносился высоко, оттого и много у меня оказалось несбывшихся возможностей и обманувших надежд.

Тосковал я все лето. Свидание с Вами оживило меня и доставило мне минуты удивительного восторга, о котором Вы могли судить по моим письмам, и за который еще раз благодарю Вас. Но приехавши в Петербург неизвестно зачем, ни к чему и ни к кому, пустившись отыскивать работу для денег на житье и занятие для того, чтобы чем-нибудь кормить ум и душу, я потерпел неудачи, остановки, и до си* пор у меня ничего не склеилось. Я хотел добыть переводов и ими жить, а другую половину времени употреблять на ''книгу'', как Вы мне советовали. Перевожу я теперь вот что: ''статьи Ренана&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; по истории религий'' (где нет ничего оскорбительного для христианства) и ''Шопенгауэра'' Grundprobleme der Ethik&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;; но издатели плохи — задерживают плату — потому и переводы мало подвигаются. Из нужды стал писать в ''Зарю'', о коммуне&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, о Дарвине&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;; писал бы и больше, да приходится чуть не клещами вытягивать гонорарий — мочи нет. Стал наконец писать в новый прескверный журнал ''Гражданин&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;'', где скоро платят, но — душа не лежит к этому изданию, к редактору и его кружку. С первым номером вышла история, которая меня повеселила. Через Ап. Н. Майкова я отдал туда статейку&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;, но сам не показывался в кружок, так что сотрудники ничего обо мне не подозревали. Выходит номер и вдруг они находят там меня. На первой же Середе&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Мещерского они гурьбой наступают на него, и открыто, целым хором пускаются ругать меня. А Майков и сам Мещерский стали за меня и побили их торжественно. Послушайте, какое обвинение было высказано — они находили и кричали, что в моих статьях — ''одна вода.'' Что скажете? А спросите — откуда злоба? Очень уж они паршивы, и я их пугаю своею честностию (я не хвалюсь, — ведь это качество ''отрицательное)'', да не любезен им потому, что ''об них'' ничего не пишу, мало, видите, даю им весу и не изучаю их.

А книга ''о происхождении вещей''&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; приостановилась вот почему. Я все-таки улучил время и стал читать, прочел Дарвина, Каспара Вольфа&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt;, принялся было за Спенсера&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; и за Бутлерова&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt;; да вдруг приехал Н. Я. Данилевский&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt; и говорит, что он будет писать о Дарвине. Я ему и решился было уступить, и книги свои подарил, да вижу, что он ленивец и что это дело, кажется, все-таки придется взять на себя. Теперь я задумал написать пока для ''Беседы*&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;'' общую статью ''о природе организмов'', или в этом роде.

Вы видите, я по-немножку все-таки борюсь со страстью к журнальному писанию, но борюсь не без усилия: привык к известной форме и к легкой работе. Не могу также удержаться от чтения журналов.

Вот пока ответ на Ваш вопрос: ''что я делаю.'' Простите, что прежде всего занял Вас собою: я тороплюсь и, по испорченности моей натуры, это мне было легче, чем написать о ''народности;'' откладываю ее до следующего письма, которое напишу, не дожидаясь Вашего. При всех моих горестях, я толстею; желудок мой и расположение духа явно поправились. Из того, что Вы молчите о Вашем здоровье, заключаю, что все благополучно; по крайней мере желаю этого от всей души.

{{right|Ваш Н. Страхов}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В. В. Кашпирев был женат на княжне Софье Сергеевне Урусовой. Журнал «Заря» имел по существу общую редакцию с ежемесячным журналом «Семейные вечера», издателем-редактором которого в 1870—1891 гг. была С. С. Кашпирева.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Авсеенко Василий Григорьевич (1842—1913) — прозаик, критик, журналист. В 1871—1875 гг. публиковал почти еженедельно в газете «Русский мир» «Очерки текущей литературы».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Рассказ «Охота пуще неволи», имевший автобиографическую основу и написанный на тему русской народной пословицы для «Азбуки».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Ренан Жозеф Эрнест (Ernest Joseph Renan) (1823—1892) — французский писатель, историк и филолог-востоковед, автор многотомных научных исследований по истории семитских языков, восьмитомной «Истории происхождения христианства» (Париж, 1863—1883). Иностранный член корреспондент Петербургской Академии наук (1860).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Шопенгауэр A. (Arthur Schopenhauer). «Grundprobleme der Ethik» (1841).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; H. Страхов. «Парижская коммуна. (Франциск Сарсе. Осада Парижа. 1870—1871. Впечатления и воспоминания. Перевод с пятого французского издания (СПб., 1871). Красные клубы во время осады Парижа. Соч. Молинари. Перевод с французского. Издание Д. К. и А. С. (СПб., 1871). Черная книга парижской коммуны. Разоблачение „Интернасионала“, перев. с франц. (СПб., 1871). La revolution plébéienne. Lettres à Junius, Bruxelles, Juin 1871» — журнал «Заря» (1871, № 10-11), Отдел II, С. 1-37. Статья вошла в книгу: Борьба, I.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; См. примечание 2 к Письму № 7 Толстого к Страхову от 3 марта 1872 г.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; «Гражданин» — газета-журнал, основанный осенью 1871 г. внуком Н. М. Карамзина, публицистом князем Владимиром Петровичем Мещерским (1839—1914). Журнал был создан на частные пожертвования и выходил с разной периодичностью: ежедневно, еженедельно, два раза в неделю, его выпуск прерывался на несколько лет. Получил название «княжеского органа», так как значительную часть его номеров составляли публицистика и беллетристика Мещерского. В многочисленных отзывах современников Мещерский предстает личностью малопривлекательной, однако его энергия и упорство в отстаивании своих позиций способствовали широким литературным контактам. Среди писателей, которых Мещерский стремился объединить вокруг «Гражданина», были А. Н. Апухтин, А. Н. Майков, М. П. Погодин, А. Ф. Писемский, Ф. М. Достоевский, Т. И. Филиппов. В журнале активно сотрудничал К. П. Победоносцев, будущий обер-прокурор Святейшего Синода.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Статья Страхова «Ренан и его последняя книга» (по поводу книги «La reforme intellectuelle et morale» (Париж, 1872), напечатана в сборнике «Гражданина» (1872), Ч. I, С. 87-138.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; «Среды» — еженедельные собрания у В. П. Мещерского литераторов, группировавшихся вокруг «Гражданина».

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Книга Страхова «Мир как целое. Черты из науки о природе».

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; Вольф Каспар-Фридрих tCaspar Friedrich Wolff) (1733—1794), с 1767 г. профессор анатомии и физиологии в Петербурге. Его сочинение «Theoria generationis» считается началом эмбриологии.

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; Спенсер Герберт (Herbert Spencer) (1820—1903) — английский философ, сторонник агностицизма.

&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; Бутлеров Александр Михайлович (1828—1886) — знаменитый химик.

&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt; См. примеч. 4 к письму № 2 Страхова к Толстому от 18 ноября 1870 г.

&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt; Статья Страхова в журнале «Беседа» не появилась.

=== 9. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''22, 25 марта 1872 г. Москва.''&lt;/center&gt;

Вы меня задели за живое, любезный Николай Николаевич. Мне стало грустно после того, как я прочел&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Как и всегда, вы попали прямо на узел вопроса и указали его.

Вы правы, что у нас нет свободы для науки и литературы, но вы видите в этом беду, а я не вижу. — Правда, что ни одному французу, немцу, англичанину не придет в голову, если он не сумасшедший, остановиться на моем месте и задуматься о том — не ложные ли приемы, не ложный ли язык тот, к[оторым] мы пишем и я писал; а русский, если он не безумный, должен задуматься и спросить себя: продолжать ли писать, поскорее свои драгоценные мысли стенографировать, или вспомнить, что и ''Бедная Лиза&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;'' читалась с увлечением кем-то и хвалилась, и поискать других приемов и языка. И не потому, что так рассудил, а потому что противен этот наш теперешний язык и приемы, а к другому языку и приемам (он же и случился народный) ''влекут мечты невольные&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;.'' Замечание Данил[евского] очень верно, особенно в отношении науки и литературы, так называемой, но поэт, если он поэт, не может быть несвободен, находится ли он под выстрелами, или нет. Всякий человек так же свободен встать или не встать с постели без опасности в своей комнате, как и под выстрелами. Можно оставаться под выстрелами, можно уйти, можно защищаться, нападать. Под выстрелами нельзя строить, надо уйти туда, где можно строить.

Вы заметьте одно. Мы под выстрелами, но все ли? Если бы все, то и жизнь была бы так же нерешительна и дрянна, как и наука и литерат[ура], а жизнь тверда и величава и идет своим путем, знать не хочет никого. Значит, выстрелы-то попадают только в одну башню нашей дурацкой литературы. А надо слезть и пойти туда ниже, там будет свободно. И опять случайно ''это туда ниже'' суть народное. — Бедная Лиза выжимала слезы, и ее хвалили, а ведь никто никогда уже ее не прочтет, а песни, сказки, былины — всё простое будут читать, пока будет русский язык.

Я изменил приемы своего писания и язык, но, повторяю, не потому, что рассудил, что так надобно. А потому, что даже Пушкин мне смешон, не говоря уж о наших элукубрациях, а язык, к[оторым] говорит народ и в к[отором] есть звуки для выражения всего, что только может желать сказать поэт, — мне мил. Язык этот, кроме того — и это главное — есть лучший поэтический регулятор. Захоти сказать лишнее, напыщенное, болезненное — язык не позволит, а наш литературный язык без костей; так набалован, что хочешь мели — всё похоже на литературу. Народность славянофилов и народность настоящая две вещи столь же разные, ка[к] эфир серный и эфир всемирный, источник тепла и света. Я ненавижу все эти ''хоровые начала'' и ''строи жизни и общины'' и ''братьев славян'', каких-то выдуманные, а просто люблю определенное, ясное и красивое и умеренное ri всё это нахожу в народной поэзии и языке и жизни и обратное в нашем.

Писать я почти не начинал да едва ли начну до зимы. Всё время и силы мои заняты Азбукой&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Для Зари я написал совсем новую статью в азбуку — ''Кавказский пленник'' и пришлю не позже как через неделю. Я благодарю за предложение и прошу вас держать корректуру.

Пожалуйста, напишите, что вы думаете об этой статье. Это образец тех приемов и языка, к[оторым] я пишу и буду писать для больших.

Я знаю, что меня будут ругать, боюсь, что и вы. Пожалуйста, ругайте смелее. Я вам верю, и потому ваши ругательства мне в пользу будут. Не говорю, чтоб я послушался, но они лягут тяжело на весах.

{{right|Ваш гр. Л. Толстой}}

Письмо это пролежало три дня. Я кончил статейку и посылаю ее завтра.

25 марта.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Ответ на неизвестное письмо Страхова.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Знаменитая повесть Н. М. Карамзина «Бедная Лиза» (1791) привлекала современников своей гуманистической идеей: «и крестьянки любить умеют». Многие читатели не сомневались в подлинности описанных событий и совершали паломничество к «Лизиному пруду» близ Симонова монастыря в окрестностях Москвы.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; «Влекут мечты невольные» — цитата из стихотворения Пушкина «Родословная моего героя» (1833).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Толстой имел намерение представить «Азбуку» на Политехнической выставке в Москве, где был большой отдел, посвященный народному образованию. Выставка была приурочена к торжествам по случаю 200-летия со дня рождения Петра Великого, ее открытие назначалось на конец мая 1872 г.

1

=== 0. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''28 марта 1872 г. Москва.''&lt;/center&gt;

Посылаю свою статейку&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; для Зари вам, потому что здесь в Москве у меня нет Зари и забыл ее адрес, а ваш уж помню.

Боюсь, что она так дурно написана, что нужно будет прислать корректуры. Впрочем, вы взялись; а я бессовестно ловлю вас на слове и препоручаю вполне вам. — Как найдете нужным, так и сделайте. Если пришлете корректуру, то сделайте свои замечания.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

28 марта.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Рассказ «Кавказский пленник» был напечатан в № 2 журнала «Заря» за 1872 г.

=== 11. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
&lt;center&gt;''8 апреля 1872 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Пожалуйста, известите, получили ли вы мое письмо из Москвы от 29 марта со статьей? — Письмо с 8-ю марками.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ''На обороте открытки:''

В Петербург. У Певческого моста, дом Калугина, квартира № 28. Е. В. Николаю Николаевичу Страхову.

=== 12. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''14…15 апреля 1872 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Письмо ваше&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; очень порадовало меня, многоуважаемый Николай Николаевич. Будет с меня и того, что вы так понимаете меня. А от публики я не только не жду суждений, но боюсь, как бы не раскусили. Я нахожусь в положении лекаря, старательно скрывшего в сладеньких пилюлях пользительное, по его мнению, касторовое масло и только желающего, чтоб никто не разболтал, что это лекарство, чтоб проглотили, не думая о том, что там есть. А оно уж подействует.

Вы не пишете, пришлете ли корректуры&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Надо прислать. Там много ужасно плохого, как я вспоминаю. Пожалуйста, пришлите, если можно. Тороплюсь на почту. До другого раза.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Ответ на неизвестное письмо Страхова.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Корректуры рассказа «Кавказский пленник».

=== 13. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''19 мая 1872'' г. ''Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Любезный Николай Николаевич!&lt;/center&gt;

Великая к вам просьба. Хочется сделать кучу предисловий о том, как мне совестно и т. д., но дело само за себя скажет. Если вам возможно и вы хотите мне сделать большое добро, вы сделаете. Вот в чем дело. Я давно кончил свою Азбуку&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, отдал печатать, и в 4 месяца печатание не только не кончилось, не началось и, видно, никогда не кончится. Зимою я всегда зарабатываюсь и летом кое-как справляюсь, если не работаю. Теперь же корректуры, ожидание, вранье, поправки типографские и свои измучали меня и обещают мучать всё лето. Я вздумал теперь взять это от Риса и печатать в Петербурге, где, говорят, больше типографий и они лучше. Возьметесь ли вы наблюдать за этой работой, т. е. приискать человека, к[оторый] держал бы черные корректуры за известную плату, и сами держать последние корректуры (тоже за вознаграждение).

Только вам я бы мог поручить эту работу так, чтобы самому уже не видать ее. Вознаграждение вы определите сами такое, к[оторое] бы равнялось тому, что вы зарабатываете в хорошее время. Время, когда печатать, вы определите сами. Для меня чем скорее, тем лучше. Листов печатных будет около 50-ти&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Если вы согласитесь, то сделаете [для] меня такое одолжение, значения которого не могу вам описать.

Умственная — душевная работа моя по этому делу кончилась; но пока это не напечатано, я не могу спокойно взяться за другое дело, и оттого это мучает, томит меня. Благодарю вас очень за корректуру статьи. Она мне не понравилась в печати, и я жалею, что напечатал и ту, и другую. И забавно то, что ни тот, ни другой журнал не платят мне денег.

Выгода та, что уж впредь, наверно, никогда не отвечу ни на одно редакторское письмо.

Не будете ли проезжать опять мимо Ясной? И нет ли надежды опять увидать вас? Хорошо бы было.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

19 мая.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; История создания, печатания и распространения «Азбуки» Толстого исчерпывающим образом прослежена в следующем издании: Л. Н. Толстой. Азбука. Новая Азбука (Москва. «Просвещение». 1978) — в статьях и справочных материалах, подготовленных В. Г. Горецким и Г. В. Карпюком.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Окончательный текст «Азбуки» составил сорок семь с половиной листов.

=== 14. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''27 мая 1872 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Боюсь настаивать&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, любезный Николай Николаевич, чтобы вы потом не стали раскаиваться; но не могу не сказать, что для меня это было бы великое счастье. Если письмо это застанет вас в том же нерешительном состоянии, то не сделаете ли вы вот что: приехать через недельку — в начале июня — к нам погостить недельку или две, или вообще столько, сколько не расстроит ваших планов. Я бы вас звал сейчас, но у меня весь дом в перестройке и, боюсь, вам неудобно будет, да и жена ходит на последних днях, так что я не в состоянии буду вами пользоваться. Если вам только приятно будет наше общество, и расходы и труды путешествия не пугают вас, то это — не говорю уж о своем личном удовольствии — было бы прекрасно. Если бы согласились взять мою работу, вы бы прочли книгу, мы бы обо всем переговорили, а вы подышали чистым воздухом и размыкали бы немного свою тоску. Если вы не согласитесь, то всё равно мы бы переговорили о многом, и вы бы подышали воздухом и размыкали бы тоску; я был бы очень, очень рад.

Дело печатания находится в следующем положении. Рис, типографщик, тянул 5 месяцев, набрал кое-как 7 листов, я через поверенного в Москве отобрал у него оригинал и прекратил печатание; но я ему дал уже денег, он извиняется, и я ему написал ultimatum. — Если он напишет условие, с неустойкой в 2000, кончить всю работу в месяц, то я у него буду печатать. Ответа не получал и, вероятно, не получу. Но пишу всё это вам для того, чтобы вы знали, что есть случайность (очень неприятная для меня), при кот[орой], если бы вы согласились, я бы должен печатать у Риса. Я постараюсь, чтобы — нет. Какие типографии в Петербурге возьмутся за это печатание? Будет 40 листов, в числе их листов 15 славянского. Будьте добры, сообщите мне это.

Вы не поверите, но в Москве ни одна типография не бралась, кроме Риса (все завалены работой). А Рис взялся и не делает. Впрочем, я думаю, если бы Рис согласился и вы бы решились взяться за работу, может быть, если вас ничто не привязывает к Петербургу, вы бы взяли эту работу в Москве. Страшно желаю, чтобы вы решились, но боюсь убеждать относительно работы, но относительно того, чтобы приехать к нам на недельку, во всяком случае очень и очень прошу вас. Я почти уверен, что вам будет хорошо у нас.

До свиданья.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

27 мая.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Ответ на неизвестное письмо Страхова.

=== 15. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''5…6 июня 1872 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Видно, мне не судьба издать эту книжку, стоившую мне трудов больше, чем какая-нибудь работа, и которой я так дорожил. В Москве ни одна типография не берется, Рис украл 600 р. и условия делать не хочет. Работа самая скучная, тяжелая для меня — приводить в порядок рукопись, переписывать, отмечать последовательность упражнений — предстоит мне сначала потому, что рукопись вернулась в страшном беспорядке. Послать ее вам в таком виде невозможно; а самому поехать в Петербург, чтобы повидаться с вами, я теперь не могу.

Кроме того, я так напуган Рисом, что не решусь послать рукописи, пока не буду знать, возьмется ли петербургская] типография и как скоро кончит работу. (Цена в Москве была, кажется, 11 р. набор и печать, но цена не имеет никакого для меня значения.)

Итак, хотя мне и кажется, что не судьба издать эту книгу, я думаю делать вот что: подожду от вас ответа о типографии (сколько нужно денег и когда?) и буду приводить в порядок рукопись. Недели через две, если Бог позволит, привезу к вам рукопись в Петербург, обо всем переговорю и уеду свободным, благословляя вас.

Письмо ваше&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; произвело на меня грустное впечатление. Мне кажется, что вы мной недовольны. А я так дорожу вами, что черт с ними, со всеми делами, если они могут расстроить нас. Напишите мне, если это неправда, ваши условия вознаграждения за два месяца работы, как надо полагать. Если всё сделается, как я мечтаю, то работы вам будет много. Кроме практической работы с типографией, в 4-х книжечках азбуки, в каждой есть славянский отдел с переводом en regard&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Почти весь перевод сделан; но выноски грамматических форм не сделаны. Потом исправления языка, порядка, всё это уж делали бы вы.

Итак, ожидаю ответа на все вопросы и привожу в порядок рукопись.

Что касается до Кашпирева, то я не только давать что-нибудь в Вечера не намерен, чтоб выручать свои деньги ''по 400 р. за лист'', но только радуюсь уроку никогда не отвечать на редакторские письма и прятать бумажник и серебряные ложки в присутствии редакторов. Не обвиняйте меня за раздражение. Я раздражен на себя за то, что изменил своему правилу не иметь дела с журналами и ''литературой.'' Я жду и желаю для полного своего пристыжения, чтобы оба рассказа, которыми я дал повод рассуждать о себе умникам-журналистам&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и за которые я ничего не получил, были бы напечатаны в хрестоматиях, а моя бы азбука не вышла. Так и будет. Итак, жду от вас ответа.

{{right|Вас искренно любящий Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Ответ на неизвестное письмо Страхова.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; ''en regard'' — рядом (фр.)

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Критические отзывы о рассказе «Бог правду видит, да не скоро скажет» появились в газетах «Русский мир» от 29 апреля 1872 г. (А. О. (Авсеенко В. Г.) Очерки текущей литературы. Граф Л. Н. Толстой) и «С.-Петербургские ведомости» от 6 мая 1872 г. («Журналистика». «Z» (В. П. Буренин)).

=== 16. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''14 июня 1872 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Письмо ваше&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, дорогой Николай Николаевич, так обрадовало меня, что жена уверяла, что я вдруг сделался совсем другой и веселый. Мне теперь верится в возможность окончания этого дела. Я тотчас же принялся за бумаги и кончил бы всё уже к нынешнему дню, если бы не роды жены. (Вчера она родила сына&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;.) На днях я пришлю вам рукопись с подробным описанием того, что и как нужно, и даже надеюсь, что письменно можно понять друг друга. Главное, надо попробовать. Я тороплюсь писать вам, чтобы благодарить вас за ваше письмо и готовность. Условия ваши — 300 рублей — я надеюсь, что вы сами признаете справедливым увеличить, когда вы увидите, что работы будет много, и работы, требующей большой внимательности. Если бы понадобилось нам свидеться (что, вероятно, понадобится), то дорога 50 р., которые я вам пришлю, если велите, должна быть на мой счет.

Я бы сейчас вам прислал 7 листов (не напечатанных, а набранных); но у меня один экземпляр, и мне нужно всё иметь под руками. Еще мне нужно съездить в Москву, чтобы выручить доски букв и картинок. К тому времени — дней через 5, как я всё приготовлю, я надеюсь и от вас получить известие о том, сколько денег нужно приготовить за бумагу и для типографии, и возьмется ли какая-нибудь типография? Мне всё кажется, что ни одна не возьмется и, если возьмется, то обманет.

Прощайте, дорогой Николай Николаич, очень, очень, благодарю вас.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

14 июня.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Ответ на неизвестное письмо Страхова, в котором он, очевидно, согласился взять на себя наблюдение за печатанием «Азбуки». О работе, проделанной Страховым по подготовке рукописи «Азбуки» к печати, см. ПСС, Т. 21, С. 566—570.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; 13 июня родился Петр Львович Толстой, шестой ребенок Толстых (умер 9 ноября 1873 г.).

=== 17. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''19…20 июня 1872 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

С трепетом приступаю, дорогой Николай Николаевич, к составлению письма, при котором намереваюсь послать рукопись первых двух книг. С трепетом потому, что боюсь, вы ужаснетесь предстоя щей вам работы, а если и не ужаснетесь, то не поймете многого по безобразной рукописи. — Но к делу.

''Первая книга.'' Первый лист — оглавление. Куда его поставить — в конце или начале? ad libitum&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. (Вообще во многом позвольте мне полагаться на ваш вкус и писать ad libitum.) 2-й — это ''«для учителя».'' Вся первая книга разделяется на 4 части. ''1 часть'' — это собственно Азбука: а) изображение букв, b) склады, с) упражнение в соединении складов, d) упражнения в правильном произношении. ''2-я часть'' — это русское чтение: а) басни, b) описания, рассказы, сказки, с) научное (не найдете ли вы для этого другое название?), d) песни. ''3-я часть'' — славянское, состоящее из а) летописи, b) житий, с) Библии, d) молитв. ''4-я часть'' — счет. ''«Для учителя».'' Я говорю, как обращаться с каждой частью, и прибавляю общие замечания для учителя, относящиеся ко всем последующим частям.

Всё для учителя перемарано и частью перемарано для типографии с корректурными знаками, частью уже после, для вас. — Поставить ли для учителя в конце или начале книги? — ad libitum. Больше всего я боюсь за эту часть — так она безобразно перемарана. В ''для учителя'' о счете стоит такой знак = это означает, что нужно вставить звездочку * в этом роде, которую я употребляю в счете для изображения 10 единиц. Общие замечания для учителя замараны, и потом замарки замараны, и на поле написано, что оставить.

Вообще, если в «для учителя» есть неясности и дурные обороты, поправьте. Я не умею писать в этом роде. После ''для учителя'' буквы. Резанные доски я пришлю из Москвы. Пригнать надо буквы, на одном листе и ''к'' вырезать новое, не загнутое и прямое ''к. Азбука с картинками'' доски в Москве, и я пришлю. Но помещать ли ее вовсе или нет, вы решите&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Очень она некрасива. — ''Склады'' надо непременно тем же шрифтом (они называют древним) и пригонять так, чтобы строки были полные. ''Упражнения на соединение слов.'' Надо вставить тире между складами (склад всегда кончается гласной) и поставить по номерам. Тут же идут пословицы, все выговариваемые так, как пишутся, где вставлены сначала три неизвестные ученику маленькие буквы а, б и с, и потом пословицы, где вставлены скорописные большие и маленькие. Шрифт должен быть крупный, склады отделены — и скорописные буквы самые простые без загогулин. (В Москве я не нашел проще.) На последней странице этих пословиц на ''Ю'' подчеркнутые строки должны быть набраны не скорописным, но печатным.

''Ѣ и в этих пословицах и во всех 4-х книгах до конца должен быть набираем особенным крупным и черным шрифтом только в корнях слов.''

''Упражнения произношения.'' Выговаривающаяся буква ставится наверху волосным шрифтом. Когда же буква произносится, как пишется, то становится крупным шрифтом, но особенным от ''Ѣ. В&lt;sup&gt;а&lt;/sup&gt;ороннь. Воронъ.'' Лучше бы было, если бы можно было печатать, как я видел в американских азбуках — одну букву, как пишется, черным шрифтом, а другую волосным в ней же — вот так: [[Файл:strahow_n_n_text_1878_01_perepiska_text_1878_01_perepiska-2---.jpg|45px|center]]


— но это не важно. В некоторых местах упражнение в произошении находится в отгадке загадки, тогда это слово надо печатать крупно, или [как] все отгадки.

''II часть. I отдел. Басни.'' Набрано было с надстрочными буквами — теперь не нужно, а только курсив везде, где буква выговаривается не так, как пишется. Шрифт, если возможно, немного мельче первого, но крупнее того, кот[орым] напечатано.

''ё во всей книге там, где выговаривается.''

В этот отдел попали статьи, набранные для упражнений на предлоги и знаки препинания — не обращать внимания на курсив предлогов и большие точки. // ''отдел.'' Точки надо поставить большие там, где несомненно следует быть точке. Двоеточия я старался поставить в двух смыслах. Точки с запятой тоже только в самых определенных для (;) смыслах, запятые перечисления и вводных предложений. Знаки надо ставить большим шрифтом только те, о кот[орых] идет речь. /// ''отдел.'' Предлоги надо набирать толстым шрифтом и далеко отставлять от последующего слова. ''IV отдел -песни'' печатать с ударением. ''V отдел — славянские.'' О печатании летописи по-славянски у меня в Москве было бесчисленное количество разговоров. Бессонов&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и Буслаев&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; считают невозможным печатание летописи по-славянски, Юрьев, Елагин&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; и я и другие не находят в этом никакого затруднения. Печатать тем самым шрифтом, каким напечатана Библия, у и я&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; употреблять всегда одно и то же, самое простое, надстрочных знаков — никаких. В летописи кое-что переменено для того, чтобы употребить все буквы.

В выносках грамматических форм я для образца отметил на 1-й странице, какие слова выносить. Если вы встретите трудности, то пропускайте такие слова. Главное, не советуйтесь с знатоками. Они будут путать. Как меня путали в Москве. Если в переводе есть неверности, напишите мне. Над переводом я много трудился.

''О Филагрии Мнихе и Мурине Дровосечце'' взято из Макарьевских Миней&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;. Если у вас нет и нужно, то я пришлю. Печатать ее точно так же, как летопись, и с теми же выносками. Житие Давида с переводом en regard точно так же. (Лист из Чети Менеи пришлите назад, когда не нужно.)

В Библии к обыкновенным выноскам присоединить выноски титолов&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;.

Печатать прямо с Синодального издания. Если нет у вас, я пришлю. Молитвы и заповеди по-славянски без перевода.

''IV-я часть — счет.'' Как расположить таблицу? должна придумать типография. Счеты вылиты, как шрифт, и делаются набором. Я пришлю их из Москвы. Замаранное карандашом красным — не нужно. Где начинается сложение, ''Счет на счетах и арабскими'', там надо набирать слова против счетов. — Нумера листов (всякого разбора) поставлены синим карандашом. Вот и всё. Боюсь и что неясно, и что слишком я объясняю, что ''вода мокрая.'' Вторая книга гораздо яснее, и к ней нечего делать никаких объяснений, кроме того, что выносок грамматических никаких не нужно, и что для ''Ѣ'' в корнях слов, кот[орое] будет во всех книгах, и ''Ѣ'' в падежах, местоимениях, сравнительной] степ[ени] и глаголах, нужны разные по шрифту и оба больше всего шрифта. Шрифт второй книги должен быть не мельче того, кот[орый] вы мне прислали. На бумагу я согласен 1-го No-а, но не посылаю денег, чтобы купить, потому что надеюсь еще выручить свою из Москвы. Итак, посылаю вам 2 части и жду с трепетом вашего ответа. Возможно ли? Если возможно, то велите набирать и переписывать, что нужно. Заключите ли вы условие с типографией о сроке? Ну, что Бог даст. Ваш всей душою.

{{right|Л. Толстой}}

Вообще всё, что вы найдете плохим и лишним, даю вам carte blanche&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; выбросить и очень прошу об этом.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ''ad libitum'' — по желанию (лат.). В окончательном тексте оглавление помещено в начале книги. Во всех прижизненных изданиях своих трудов Страхов также помещал оглавление в начале книги.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Азбука с картинками» помещена вслед за буквами.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; «Славянский отдел» составил особую «часть третью» книги.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Бессонов Петр Алексеевич (1828—1898) — славист, исследователь народного творчества, славянофил. С 1867 по 1879 г. был библиотекарем Московского университета. В «Азбуке» Толстого, кн. II, помещен рассказ Бессонова «Петр I и мужик». Новые сведения о взаимоотношениях Толстого и П. А. Бессонова содержатся в публикации Ф. Петрова «Л. Н. Толстой и П. А. Бессонов». См.: Дом Остроухова в Трубниках. Альманах 1995 (М-ва. Ассоциация «Россия», Государственный литературный музей, «Русский лицей», 1995), С. 230—239.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Буслаев Федор Иванович (1818—1897) — филолог, исследователь народного творчества, с 1860 г. — академик.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Елагин Василий Алексеевич (1818—1879) — историк, публицист. Сын А. П. Елагиной (в первом браке — Киреевской), брат славянофилов И. В. и П. В. Киреевских, оказавших на него сильное нравственное и умственное влияние, их душеприказчик.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Юс большой и юс малый старославянского алфавита.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Макарий (1482—1563) — московский митрополит, составитель книги житий святых «Четьи минеи».

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Титло — в старославянском языке знак, писавшийся над сокращенным словом.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; ''carte blanche'' — свобода действий (фр.)

=== 18. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''1…2 июля 1872 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Я послал телеграмму&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, что на всё согласен, и в письме относительно типографских условий&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; могу только повторить то же. Больше — меньше на 100 р. не делают никакой разницы. Теперь ответы на ваши вопросы и новые вопросы. Экземпляров 3600. Я бы печатал и больше, но прежде выручки не хотелось бы делать большой затраты на бумагу. Заинтересовать Лемана можно тем, что если он сделает работу хорошо и в срок, то 2-е издание буду делать у него же. Бумагу можно взять получше.

В Азб[уке] с картинками я не нашел на ''И'' лучше иголки. Если найдете лучше, то сделайте, а нет, то перерисовать и получше. На ''О'' значит ось. Крестьянские мальчики узнавали; но нельзя ли пояснее перерисовать. Я не мог найти на ''О'' кроме ''облака'' невозможные и ось, а то всё выговаривается а. Арбуз перерисовать.

Эзоп и вообще все орфографические сомнения разрешите, как хотите.

Вопросы: 1) не пугает вас скучная работа в славянском? В 3-й книге есть житие, не конченное переводом. Только начато и отмечено по оригиналу, откуда докуда перевести. Можно ли так вам прислать?

2) Есть кое-где выноски непонятных слов для крестьян[ских] детей, н[а]п[ример]: ''питания;'' мне хотелось сделать выноски непонятных для госп[одских] детей слов. Советуете ли вы? Я не сделал потому, что не знаю хорошенько, что может быть непонятно. Как скажете?

3) Не задержит ли Азбука — изображения? Я 5-го еду в Москву и пришлю оттуда доски и вылитое; но то, что вновь надо резать, как то л: и др., не задержало бы?

4) Не можете ли вы сделать приблизительную смету, когда сколько денег нужно высылать?

5) Когда понадобятся 3-я и 4-я книги? Они сейчас готовы; но я всё вожусь с ними. И на днях 5-го еду на 3 недели в Самару&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и хотел их взять с собой. Если может быть нужно для успеха типографии сразу набирать и дальнейшие книги, то я пришлю сейчас.

Вы пишете, что не будете мне мешать и советовать. Я этого-то и боюсь. Если бы книга вышла без вас в Москве, я бы просил вашего совета. Пожалуйста, замечайте мне всё, что неприятно поразит вас. Если бы я писал сразу и был очень доволен тем, что написал, то я никому бы не верил и не изменял; а я всё пишу и это писал и составлял с трудом и сомнениями и переделывал всё по 10 раз; поэтому всегда и готов изменить и выкинуть как только мне укажут, что и почему нехорошо. Очень благодарен за иллюстрацию&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. К стыду своему признаюсь, что она меня очень порадовала. Я так готовился, что никто не поймет, что принимаю это как сюрприз.

Не могу вам выразить, как я вам благодарен за то чувство спокойствия, KOTfopoe] испытываю, зная, что книга в ваших руках.

Когда поеду в Самару, разумеется, напишу и дам адрес. Деньги будут в Ясной у жены, и она вышлет по вашему требованью. Пишите на мое имя. Мой адрес будет: ''в Самару.''

Впрочем, может случиться, что я и не уеду. Перед самым отъездом я напишу вам из Москвы.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Телеграмма неизвестна.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Переговоры Страхова с типографией Лемана не увенчались успехом. «Азбука» печаталась в типографии Замысловского на Большой Мещанской улице, дом № 33, в количестве 3600 экземпляров. Там же печаталась и книга Страхова «Мир как целое», вышедшая в 1872 г.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Летом 1871 г. Толстой почувствовал сильное недомогание. С. А. Толстая, обеспокоенная нездоровьем мужа, посоветовала ему лечение кумысом, которое так хорошо помогло ему в 1862 г. Толстой поселился в том же месте, где жил за девять лет до этого — в деревне Каралык (Орловка, Николаевского уезда Самарской губернии).

«Здесь очень хорошо и значительно все. Если бы не тоска по семье, я бы был совершенно счастлив здесь. Если бы начать описывать, то я исписал бы 100 листов, описывая здешний край и мои занятия. Читаю и Геродота, который с подробностью и большой верностью описывает тех самых галакто-фагов-скифов, среди которых я живу» — писал Толстой А. А. Фету в июне 1871 г. (ПСС, Т. 61, С. 256).

Жизнь в самарских степях так понравилась Толстому, что он присмотрел землю для покупки на выгодных условиях в тридцати верстах от деревни Каралык. 9 сентября 1871 г. была совершена купчая крепость на 2500 десятин самарской земли за 20 тысяч рублей. В семье Толстых впоследствии все дела, связанные с самарским имением, называли в шутку «восточным вопросом».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; В журнале «Всемирная иллюстрация» (№ 181 от 17 июня 1872 г.) была напечатана анонимная статья «Литературное обозрение», посвященная разбору вновь вышедших художественных произведений. На первое место среди них автор статьи ставит «Кавказского пленника» за доведенную до апогея художественную простоту рассказа. «Дальше идти некуда, — пишет он, — и перед этой величественной простотой совершенно исчезают и стушевываются самые талантливые попытки в том же роде западных писателей… „Кавказским пленником“ окончательно разрешен вопрос о том, как следует писать для народа, вопрос, который и доныне еще не разрешен и на Западе, несмотря на бесчисленное множество более или менее удачных попыток его разрешения. Граф Толстой не признает необходимости каких бы то ни было подделок под простонародный язык, но в то же время явно высказывается за необходимость особого слога в рассказах, предназначенных для простолюдинов… „Кавказский пленник“ написан совершенно особым, новым языком. Простота изложения поставлена в нем на первом плане. Нет ни одного лишнего слова, ни одной стилистической прикрасы… невольно изумляешься этой невероятной, небывалой сдержанности, этому аскетически строгому исполнению, этой взятой на себя задаче рассказать народу интересные для него события, „не мудрствуя лукаво“. Это — подвиг, который, пожалуй, окажется не под силу ни одному из прочих корифеев нашей современной литературы» (Гусев, III, С. 100).

=== 19. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''8 июля 1872'' г. ''Москва'',&lt;/center&gt;

Боюсь, что долго не отвечал на ваше последнее письмо. Получил я его накануне отъезда в Самару&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. А отъезд откладывался. Писать же я должен был из Москвы, чтобы ответить о картинках, счетах и бумаге. — Сейчас всё разузнал и решил.

1) Литье счетов, резные буквы и политипажи высылаю вам с этою же почтой (если примут). 2) Бумага моя 150 стоп оказалась цела у Риса и вышлется к вам немедленно. 3) 50 р. посылаю только потому, что бумаги, я думаю, достанет на две книги, недостающее надо будет прикупить в Петербурге. На все ваши вопросы последнего письма отвечаю огулом — делайте, как вам кажется лучше.

Третью книгу я оставил у жены и как понадобится для печатания, напишите ей, и она пришлет. К ней объяснений никаких не нужно. И недостает только отдела арифметики и «для учителя», кот[орые] я пришлю из Самары.

Одно, что пугает меня, и вы мне не отвечали на это, это славянское непереведенное и граммат[ические] выноски. В 3-й книге есть житие Иосифа Волокол[амского]&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, только начатое переводом. Сделаете ли вы это сами, или поручите кому-нибудь? (Вообще Макарьевские житии, которых два, кажется, во 2-й книге, надо печатать славянским шрифтом, как и летописи.) Я забыл вам прислать Макар[ьевскую] минею — напишите жене, если нужно, она пришлет.

Рис мне клялся и божился, что вышлет бумагу, и я сам видел ее; но если бы он обманул, то напишите, пожалуйста, князю Леониду Дмитриевичу Оболенскому&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; в Москву на Никитской, дом Азанчевского, что бумага не выслана и что вы просите его от меня пугнуть Риса. — Если бы все-таки не выслали бумагу, то напишите жене, она вам вышлет деньги для покупки в Петербурге. Мне грустно, что я уезжаю теперь, но необходимо и надеюсь на вас, как на каменную гору.

Адрес мой: в Самару, Егору Александровичу Тимроту&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, с передачею. Я пробуду в отлучке не более 4-х недель. Во всяком письме повторяю и буду повторять благодарность за то, что вы взялись за это дело.

Ваш всей душой

{{right|Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Толстой выехал из Ясной Поляны 7 июля, 8-го был в Москве, 12-го приехал в Самару, а 13 июля — на самарский хутор. «Арифметику» для третьей книги «Азбуки» Толстой послал в середине августа.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Иосиф Волоколамский — Иосиф Волоцкой, в миру Иван Санин (1439/40-1515) — основатель и игумен Иосифо-Волоколамского монастыря, писатель, глава иосифлян — церковно-политического течения в Русском государстве конца XV — середины XVI. Отстаивал незыблемость церковных догм, защищал церковно-монастырское землевладение, возглавлял борьбу с новгородско-московской ересью. Автор «Просветителя», многих посланий и др.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Оболенский Леонид Дмитриевич (1844—1888) — с 1871 г. муж племянницы Толстого Елизаветы Валериановны.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Тимрот Егор Александрович, присяжный поверенный, жил в имении под Самарой, находившемся вблизи хутора Толстого. Толстой познакомился с ним в 1871 г. и поручил ему управление своей землей.

=== 20. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''10 июля 1872 г. Пароход.''&lt;/center&gt;

Пишу с парохода&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, ответ на ваши последние два письма&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, полученные в Москве (из Ясной). 1) Экземпляров 3600. 2) Нумерация отдельно и 4 книги отдельно. 3) Бумагой, я боюсь, что затруднил вас, но я так был рад, что выручил от Риса хотя 2/3 бумаги. Надеюсь, что вы найдете в Петербурге такую же. Если же нет, то это будет мое дело прислать из Москвы. Всего пришлется теперь 100 стоп. Надеюсь, что до начала августа будет достаточно.

4) Я не успел еще написать жене, чтобы она выслала вам 3-ю книгу, но напишу с первой почтой.

5) Если вы только беретесь за славянское, то я уже спокоен, что будет сделано лучше, чем бы мог я.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

Если нужны будут деньги, обращайтесь к жене (Софья Андревна).

''На обороте открытки:''

В Петербург. Его высокоблагородию Николаю Николаевичу Страхову. У Певческого моста, дом Калугина, квартира № 28. Пароход 10 июля 1872 г.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Путь до самарского хутора был сложным: нужно было ехать поездом от Москвы до Нижнего Новгорода, затем на пароходе вниз по Волге до Самары, от Самары на лошадях 130 верст до деревни Каралык.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Письма неизвестны.

=== 21. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''29…30 июля 1872 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Спешу хоть двумя словами уведомить вас, что я не прожил предполагаемого и вернулся. Боюсь, что (судя по письму вашему) вы писали мне в Самару подробно о деле; а я разъехался с этим письмом. Если что нужно, пишите в Тулу. Надеюсь, что не задержу вас ничем.

Как идет дело? Как вы сами переносите лето в Петербурге?

Я вернулся здоровый и свежий, но начинаю слишком рано работать и хочу удержаться, и не могу. Как будто подгоняет меня невидимая сила, и неохотно покоряешься.

{{right|Ваш всей душой&lt;br&gt;
гр. Л. Толстой}}

=== 22. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''6…7 августа 1872 г. Тула.''&lt;/center&gt;

Радостное письмо ваше&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и три печатных листа получил вчера и спешу послать вам 236 р. денег и ответы на ваши вопросы.

1) Отделы не называйте, а сделайте так, как вы предлагаете&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;.

2) Море выпустите&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. А какие объяснения из научного вы выпустили, пожалуйста, напишите мне. Я всё помню и пойму с намека.

3) Исправление перевода летописи предоставляю вам и, как и во всем другом, вполне на вас полагаюсь.

4) ''Ледянки&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;'' — это обмазанные и замороженные скамейки и корытцы, на кот[орых] катаются. ''Попясться'' для меня обыкновенное слово, и сильнее, чем ''попятиться.''

5) То, что вы говорите выноски к славянскому будут хороши, меня ужасно радует. Я за них боялся.

6) Отступление в шрифте несть важность.

А издание и отчетливость работы удивительны. Я никогда не мечтал, чтобы было так хорошо. Радуюсь тому, что вы полюбили это мое дельцо, потому что без любви нельзя так всего понять до малейших тонкостей, радуюсь потому, что это доказывает, что вы меня любите. А это-то мне дорого. Только не хвалите меня так, это мне вредно от вас, потому что я вам верю.

Вы меня поощрили Ермаком&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, и я постараюсь прислать к 3-й или 4-й части заброшенную было историческую статейку. Но да не задерживает она ни на час ход работы. Я до одурения занимаюсь эти дни окончанием арифметики&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. Умножение и деление кончены в III части и кончаю дроби. Вы будете смеяться надо мной, что я взялся не за свое дело; но мне кажется, что арифметика будет лучшее в книге.

Деньги за бумагу остальные 320 р. пришлю не позже 20-го августа.

Надеюсь, что здоровье ваше опять хорошо и что вы не тяготитесь этой скучной работой — для вас. Я утешаюсь тем только, что дело летом, и вы не стали бы и так работать серьезное.

{{right|До свиданья. Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо неизвестно.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Отделы в «Азбуке» обозначены римскими цифрами.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; В первой книге «Азбуки» есть рассказы «Море» и «Куда девается море».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; См. рассказ «Как меня не взяли в город» — «Тут я проснулся, встал, обулся, взял рукавицы и пошел на улицу. На улице ребята катаются на ледянках, на салазках и на скамейках. Я стал с ними кататься и катался до тех пор, пока не иззяб».

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Рассказ «Ермак».

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; В процессе подготовки этого раздела «Азбуки» Толстой ознакомился с большим литературным материалом и основными результатами физики, биологии, математики. Кроме того, он еще раньше изучил постановку преподавания арифметики в России и в Европе, во время заграничного путешествия 1860—1861 гг., критически проанализировал русскую и иностранную методическую и учебную литературу по этому предмету, учел собственный опыт преподавания.

=== 23. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''10…12? августа 1872 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

То, что русского только {{дробь|3|1|2}} листа в 3-й книге, очень плохо; я надеюсь через три дня прислать вам несколько статеек в 3-ю книгу, только как их поместить. Вместе с тем и пришлю арифметику 3-й книги: она переписывается. — Чтобы не задержать дело, я высылаю теперь 4-ю часть. ''Иструб''&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; говорят у нас вместо ''сруб'', и сруб я никогда не слыхал, а знаю по книгам. В житии Иосиф[а] Волок[оламского] попеч[ение] о родител[ях] оставить или нет, как хотите? В последнем отделе 2-й книги означать ли падежи и наречия? Как хотите.

Картинки обруча, иглы и арбуза не задержали бы вас; а перерисовать лучше.

В 3-й книге не послал ли я вам три задачи о зернах на шахматной доске, о делении на 2 и о баранах? Я их не нахожу.

В 4-й книге означаться особым шрифтом будут окончания глаголов, ''получаешь'' и т. п., и потому пестрить нужно.

Не готово у меня только ''для учителе'' в 3-ю книгу об арифметике и в 4-ю ''для учителя.'' И дроби и еще рассказцы в дополнение 3-й части. Но ваши письма так действуют на нас, что мы сейчас же с женой взялись за работу и не задержим.

Вы пишете, что ждете моего суждения об образцах вашей работы. Я только умиляюсь и удивляюсь. Тем более, что по началу работы в Москве я знаю, как это трудно.

Боюсь за славянское потому, что оно почти, да и совсем, не сделано. Если можно, пришлите мне образчик из чего-нибудь.

С отсылкой 4-й части пишу еще.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

Посылаю начало 4-й части. Вслед за сим вышлю остальное. — Означенное красным карандашом — особым шрифтом. Я не помню, у вас ли ''для учителя'' к 4-й части или я еще должен написать его.

Упражнения 4-й части все на ошибки, делаемые в глаголах; поэтому я означаю крупным шрифтом и такие: велишь. Всегда пишут валишь.

Я нынче измучен нервами и ничего не могу писать толком и ничего не помню. Завтра всё обдумаю и напишу толком; а теперь посылаю оригинал, чтобы не задержать.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; См. рассказ бывшего ученика яснополянской школы Василия Морозова «Солдаткино житье» — «Азбука», III, С. 30 (ПСС, Т. 22, С. 398). Впервые рассказ был напечатан в сентябрьской &quot;Книжке «Ясной Поляны», в отделе детских сочинений.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Для учителя» — методические указания, составленные Толстым. В них содержатся советы относительно изучения материалов каждой из частей книг. Например: «Для изучения букв есть много различных способов, — и все они хороши, если ученик не скучает. Для одного ученика, и в особенности для ребенка в семье, общеупотребительный способ картинок предметов, начинающихся по буквам, — есть самый лучший, только картинки должны быть такие, чтобы ученик безошибочно называл предмет именем, начинающимся с требуемой буквы. Для школы же лучший и простейший способ следующий.

Пишите мелом на доске, или вешайте на стене, изображения букв в самых больших размерах, такие, в которых была бы удержана только сущность фигуры каждой буквы; называйте буквы и потом спрашивайте. …После того, как ученики стали узнавать изображения букв и называть их, заставляйте их писать буквы. В особенности избегайте требования правильности изображения, зависящей от руки, а не от головы ребенка… Памятливый ученик выучит этим способом все буквы в один урок».

См.: «Для учителя» к первой части «Азбуки» («Азбука», I, С. 167—168) (ПСС, Т. 22, С. 177—178).

=== 24. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''15…20? августа 1872'' г. ''Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Многоуважаемый Николай Николаевич.&lt;/center&gt;

Со страхом и трепетом посылаю вам: 1) арифметику III книги, 2) III кн[иги] ''для учителя'' (я не помню, у вас ли ''для учителя'' вообще к III книге) и 4 часть до конца, за исключением только арифметики и ''для учителя'' об арифметике. Со страхом потому, во 1-х, что арифметика III книги начата переписывать и не кончена, и потому конец, боюсь, затруднит вас. Напишите, пожалуйста], откровенно. Во 2-х, потому, что в IV книге есть безобразно помаранные места. Это дерзость с моей стороны посылать их вам в таком виде. Тоже напишите, пожалуйста. Потом еще посылаю печатные два жития из Макарьевс[ких] Чет[ьих] миней, кот[орые] у вас переписанные, во II и III часть и одно в IV-ю. Торопился я прибавить в III часть, но ничего не успел, а наверное прибавлю. Если можно, то поместите ''Бог правду видит)'' в III книгу, а в IV я поспею.

''Для учителя'' в IV книгу, если очень скверно, то возвратите мне, или поправьте. Я не умею, как сказать то, что хочу. А за важность этих упражнений&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; я стою. Последние листы IV книги можно только без особенного шрифта. Денег посылаю 300 р. Не знаю почему, но я вас боюсь теперь. Мне кажется, что вам уж надоело теперь это и что я злоупотребляю вашей дружбой ко мне. Я же теперь, когда дело приходит к концу, прихожу в лихорадочное состояние.

Арифметика к IV части будет переписана и послана через неделю.

{{right|Ваш всей душой Л. Толстой}}

В славянском IV книги есть Житие Михаила и Феодора&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и вступление к ним, которое я думал бы исключить, но не знаю, как связать начало. Если вы придумаете, как сделать, то сделайте, а нет, то печатайте всё.

В арифметике таблицы примеров деления, как вы решите набирать. Я боюсь, что они не выйдут в одну строку.

Там, где не допереписано, надо переписать таблицы так же, как они в том, что переписано.

Сейчас, уже запечатав к вам рукопись, получил два письма ваши&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и радуюсь тому, что опасения мои о том, что вам надоело, еще неосновательны.

1) Мне жалко: дыхание деревьев и в темноте видно; я покоряюсь, но мы поспорим.

Всё вы выпустили или места некоторые?

2) Листы отпечатанные получил — прекрасно. Одна есть ошибочка только.

3) Оглавления&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; не могу прислать более точного по памяти. Но басни только из 3-х источников: 1) Эзопа переведены буквально, 2) с индийского из 2-х французских переводов — переделаны de fond en comble&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; и 3) мои — при которых не обозначено откуда.

Евангелие Матфея глава XXII — ошибка. Лучше XIII всю или часть ее, вы сами выберите, где остановиться. — В какой книге Нагорная проповедь?

Задачу о шахматах поместите и о скотинах в III книгу. Согласен с вами о ненужности упражнений на глаголы лител, бирег и т. д. Но на окончания глаголов необходимо, н[а]п[ример] хочит, бывашыь, хочется и т. д.

Не забывайте, Николай Николаич, что я в школьном учительстве не выдумываю и не рассуждаю, а руковожусь практикой, личной и продолжительной.

{{right|Л. Толстой}}

Ради Бога простите за безобразный вид, в котором присылаю вам рукопись. Если в чем сомнение или не понравится вам, возвратите. Мы успеем переписаться.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Рассказ «Бог правду видит, да не скоро скажет» — см. «Азбука», III, С. 53-64 (ПСС, Т. 22, С. 421—432).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Речь идет о грамматических упражнениях в 4-ой книге «Азбуки» на правописание глагольных окончаний.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; В окончательной редакции нет «Жития Михаила и Феодора».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Письма Страхова неизвестны.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Оглавление к первой книге «Азбуки» завершалось небольшим примечанием: «Статьи, при которых не означено, откуда они взяты, принадлежат издателю. Статьи, взятые из различных источников, переделаны так, что часто имеют весьма мало общего с оригиналом. Менее всего изменены басни Эзопа и рассказы Геродота. Былины составлены из нескольких списков, пополненных один другим, и изложены правильным русским стихом» («Азбука», I, С. IV) (ПСС, Т. 22, С. 710).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; ''defond en comble'' — совершенно (фр.).

=== 25. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''22…23? августа 1872 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Разбираете ли вы всё в 4-й книге, многоуважаемый Николай Николаич? Если нет, пришлите поскорее. Да в рассказе «Охота пуще неволи» есть слова: «Ах ты сукин кот», их надо заменить «Ах ты баломутный». Получил ваше письмо&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; в ответ на посылку с Степой&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; и радуюсь, что вы крепитесь за работой, и тужу о том, что она вам надоела. — Напишите, сколько и когда теперь нужны деньги?

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо Страхова неизвестно.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Берс Степан Андреевич (1855—1910) — брат С. А. Толстой.

=== 26. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''28 августа 1872 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Спешу отвечать по пунктам. Статьи славянского все так точно; но правда, что много. Я то же думал. Но жалко и невозможно исключить историю Иосифа . Лучше выкинуть житие Сергия или Михаила, или и то и другое. Можно переместить так, чтобы где Иосиф, там бы менее житий и летописи.

Печать славянского и, главное, выноски — превосходны. Выноски с краткими правилами — прекрасно.

Высожары — созвездие — плеяды. На закорки — на себя.

Ломы в лесу — место, где повалялся лес. ''Щекочет сорока'', как ''грает ворон.'' Для уяснения прибавить в этом месте: «и я увидал в глуши болота завалившиеся друг на друга деревья и услыхал сороку». ''Под в'' голова лучше, чем под головы.

Боюсь, ужасно боюсь, что труда по славянскому будет очень и очень много и что не только 10 сентября, но 10 октября не кончите. Напишите откровенно и не расстроивайте свою жизнь и планы из-за этого. Степа мне пишет восторженное письмо о вас. Он славный мальчик. И мы с ним во многом сходимся и в любви к вам.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

История Иосифа есть лучшее место Библии и приохотит к чтению всей.

28 августа.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; История Иосифа, рассказ из Библии (Книга Бытия, Гл. 37) — «Азбука», IV, С. 119—163 (ПСС, Т. 22, С. 679—723). Толстой особенно любил этот рассказ и причислял его к образцам лучших произведений искусства.

=== 27. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''15 сентября 1872 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Вы, верно, сердитесь и досадуете на меня, дорогой Николай Николаевич, и имеете полное право за то, что не отвечал, не послал денег и не посылаю арифметики 4-й книги. Я виноват, но вы не можете себе представить, до чего я расстроен и взволнован все эти дни. Случилось, во время моего отсутствия в Самаре, что молодой бык убил насмерть пастуха&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. И я узнал, что такое наши судьи и под каким дамокловым мечом мы все живем. Я под следствием, обязан подпиской не выезжать из дома. Тут же мне привелось быть присяжным&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, и вы не можете себе представить всех мелких мерзостей, кот[орые] мне делает суд. И признаюсь — как это ни стыдно — что я еще не дошел до положения Аксенова&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Может быть, дойду, когда меня посадят в острог, что очень возможно; но теперь я раздражен так, что болен физически и нравственно и не могу ни об чем думать, кроме как о том, за что мучают человека, к[оторый] всех оставляет в покое и только об одном просит, чтоб его оставили в покое. Теперь я так раздражен, что решился уехать в Англию и продать всё, что имею в России.

Не буду описывать вам всего. Это скучно и меня раздражит. О деле: Вместо 25 псалма лучше 36-й ''«Не раздражайся, видя порочных, не завидуй делающим беззаконие».'' Вместо 37 (это ошибка ''вместо'' 36) 91-й ''«Господи, ты нам прибежище из рода в род».'' И в 4-ю ''103-й.''

О размещении славянского делайте, как вы предлагаете. Насчет газов и тепла&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; согласен и предоставляю делать, как вы хотите. В печати эти (даже те, к[оторые] вы оставили) статьи показались мне ужасно гадки. В былине слово ''с угоною'' надо писать ''сугоною&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;.''

Деньги надеюсь выслать завтра. Со мной случилось, что никогда не бывало, что мы без денег, и за хлопотами я не вовремя распорядился прислать. Впрочем, с этой же почтой пишу Соловьеву&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; в Москву, чтобы он вам выслал 100 р. Я же вышлю свои само собой. Известите, сколько еще нужно в скором времени.

Пожалуйста же извините меня за неаккуратность, многоуважаемый и дорогой Николай Николаевич, жду не дождусь того времени, когда я перестану злиться, найду сам себя опять. Авось, Бог даст, я к свиданию с вами уже приду в себя.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

15 сентября

Постараюсь дроби прислать в неделю срока, но, ради Бога, устройте так, чтобы можно было их подождать.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Более подробно эта история и связанные с ней переживания Толстого изложена им в письмах к А. А. Толстой от 15, 19, 20…21 сентября 1872 г. (ПСС, Т. 61, С. 314—319). С. Л. Толстой в своих воспоминаниях также касается этого случая: «Рассказывали, что бык стал кидаться на людей потому, что мальчишка подпасок раздразнил его. Однажды бык погнался за подпаском, а пастух — старый мужик, не боявшийся быка, ударил ''его'' бичем. Тогда бык обернулся на пастуха, кинулся за ним и пригвоздил его к дереву. Пастух умер в тот же день, а быка немедленно зарезали… Конечно, отец не был виновен в смерти пастуха, но мне кажется, что в то время он преувеличенно негодовал на следователя и новые суды. Разумеется, он не был виновен в смерти пастуха, но он был ответствен за несчастье, происшедшее в его хозяйстве». См.: Очерки былого, С. 33-34.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; В 1862—1864 гг. в России была проведена судебная реформа: учрежден суд, не зависящий от администрации, уничтожены сословные суды, введен институт присяжных заседателей.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Толстой должен был участвовать в качестве присяжного заседателя выездной сессии Тульского окружного суда в селе Сергиевском с 7 по 13 сентября.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Аксенов — действующее лицо рассказа Толстого «Бог правду видит, да не скоро скажет»; был несправедливо обвинен в убийстве человека и посажен в острог.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; В четвертой книге «Азбуки» помещены статьи «Газы», С. 77-80 (ПСС, Т. 22, С. 637—640) и «Солнце — тепло», С. 89-91 (ПСС, Т. 22, С. 649—651).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; ''сугона'' — погоня.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Соловьев Иван Григорьевич (1819—1881) — московский книготорговец, с 1867 г. комиссионер Толстого по продаже романа «Война и мир».

=== 28. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''23 сентября 1872 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

{{right|23 сентября.}}

Тревога моя понемногу утихла. Я могу уже без злости любоваться на полноту того безобразия, которое называют ''самая жизнь.'' Можете себе представить, что меня промучали месяц, и до сих пор подписка о невыезде не снята, и нашли, что кто-то (следователь) ошибся, что точно это дело до меня не касается, а что вместо того, чтобы по закону кончать всякое дело в 7-дневный срок, идет дело 2-й месяц и еще не начиналось, то это «маленькое несовершенство, свойственное всему человеческому».

Точно как если бы приставленный дворник убил бы своего хозяина, и все дворники побили бы тех, кого они приставлены беречь, и сказали бы: «что же делать, человеческ[ое] несовершенство». Я было начал писать статью&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, но бросил, совестно сердиться на такую очевидно сознательно и самодовольно глупую и смешную штуку, т. е. всё это правосудие. В Англию тоже не еду; потому что дело не дошло до суда&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. А я решил, что в случае суда уеду, и уехал бы. Всё расскажу вам, Бог даст. Вы не поверите, как мне на совести лежит ваше пребывание в Петербурге в эти прелестные осенние дни. Но понимаю, что нельзя бросить; но чувствую, чем я вам обязан.

Деньги я приготовлю, без запродажи книг, только напишите, сколько именно нужно в октябре и какого числа. Запродавать книги я не хочу, с тем чтобы при продаже как можно выгоднейшие выговорить условия. По какой цене? Я думаю по 5 к. за печатный лист. Как вы думаете?

На комиссию я никому не отдавал, да и не знаю, отдавать ли? Не нанять ли склад и конторщика и продавать. Я попрошу одного из моих шуринов&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, очень практического человека, побывать у вас и обо всем переговорить. — А то велик книгопродавческий процент. Я бы согласился, если бы они взяли на 15 % или 20 %. Объявления, я думаю, надо печатать как можно больше, впрочем, вы узнаете это лучше моего, но я не жалею на это денег. Боюсь неприличия. В редакции, я думаю, надо послать. И я от себя пошлю двум министрам, Милютину&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и Толстому&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. — Вообще вот всё, что я думаю об этой стороне дела. Если же вы так добры, что и об этом подумали и хотите мне помочь, то я могу только благодарить и просить делать, как вы знаете, а вы знаете лучше меня. — Если Берс возьмется за это дело (руководить им), то склад в Петербурге, если нет, то в Москве. До 28 сентября кончу дроби. Всё переделываю. До свиданья.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

Я предложил Салаеву&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; комиссию из 10 %. — Сообщу, что он ответит.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Новый суд в его приложении» (ПСС, Т. 17, С. 319—323, 702—708).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; В письме от 19 сентября 1872 г. Н. Н. Ягн, председатель Тульского окружного суда, уведомлял Толстого, что произошла ошибка и никакого суда над ним не будет.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; ''шурин'', — брат жены. Речь идет о Петре Андреевиче Берсе (1849—1910).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Милютин Дмитрий Алексеевич (1816—1912) — военный министр (1861—1881). Толстой имел в виду распространение своей «Азбуки» в военных учебных заведениях.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Толстой Дмитрий Андреевич (1823—1889), граф — обер-прокурор Синода с 1865 г., в 1866 г. был назначен министром народного просвещения, совмещал оба эти поста до 1880 г., с 1882 г. министр внутренних дел и шеф жандармов. В течение двух лет Л. Н. Толстой так и не получил ответа на свое письмо, не говоря уже об одобрении учебника, утверждении его. В незавершенном ответе критикам, выступившим против «Азбуки», Толстой писал: «и на письмо мое к министру народного] просвещения] я, противно самым элементарным правилам учтивости, не получил даже ответа» (ПСС, Т. 21, С. 409).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Шалаев Федор Иванович (1820—1879) — московский книгопродавец и издатель.

=== 29. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''29 сентября 1872 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Письмо ваше&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и порадовало меня и огорчило меня — правду говорю. — Порадовало, что дело кончится-таки, а огорчило за вас, что вы потеряете месяц лучшего времени.

Почему не будет выносок&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; славянского во 2-й, 3-й и 4-й книге? Мне кажется, что нужно бы во всех. — Впрочем, как хотите.

''Для учителя''&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; вставить правила — очень хорошо, но чтобы коротко было. ''Иосиф Волоколамский'' правда, что длинен и скучноват, и сам святой не монах, а тщеславно самолюбивый добросовестный духовный чиновник; но есть в нем места наивно художественные — прелестные. Может быть, он нравится мне как психологический матерьял, и я ошибочно назначил его, и потому уничтожьте, если вам не жалко своей работы. Но он много лучше житий Сергия и Михаила.

Псалмов ведь только по одному в каждой книге. Они необходимы, как приготовление к чтению любимой в народе книги Псалтыря. К ним надо, как можно поподробнее и поточнее, выноски. Перевод всё равно какой. Летопись не желал бы сокращать. Вообще исключать, по-моему, надо по следующему порядку: 1) Сергия, 2) Иосифа Волок[оламского], 3) Михаила, 4) Иосифа Библе[йского] и 5) летопись.

С размерами же, которые вы хотите дать книгам, я совершенно согласен. Деньги 100 р. вышлю на днях. Теперь нет; но не позже недели.

Сделать в конце объяснение ошибок&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и примечание — очень хорошо.

Ошибка&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;: в статье «Тепло»; прибавлено (не мною) ''отчего тонкий стакан не лопается.'' Вопрос остается без ответа. Если возможно, пришлите мне статьи о газах, как вы их переделаете. Очень, очень меня одолжите. Я нынешнюю зиму страстно, но урывками, занимался естествен[ными] науками, особенно физикой. Мне интересно знать, в чем я соврал. Но должен сказать, что из естественных] наук я выбирал не то, что попадалось в книгах, не то, что случайно знаю, не то, что мне кажется нужно знать, но то, что ясно и красиво, и когда мне казалось недостаточно ясно и красиво, я старался выразить по-своему. Мне очень интересно знать, что вы забраковали.

Дроби мои теперь готовы, только осталось переписать. Скажите, что вы думаете о первых частях арифметики. Ясно ли? Да и про 4-ю книгу поставьте мне отметки за статьи: какие вам понравились — 4 и 5 и как[ие] не понравились — 2, 1 и 0.

Как я жду вас, вы не можете себе представить. Неужели вы едете на всю зиму в Крым? Как это хорошо! — Вам только одного не доставало — уехать из Петербурга и принимать к сердцу петербургские дела (литературные особенно) так же мало, как эдинбургские.

В каком положении теперь находится шрифт славянский, и как и что можно ожидать?

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо Страхова неизвестно.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Сноски грамматических форм даны только во второй книге «Азбуки», в отрывке из летописи, см.: «Азбука», II, С. 81-87 (ПСС, Т. 22, С. 283—290).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; В окончательной редакции «Азбуки» отдел «Для учителя» содержит только общие методические указания, правил никаких нет.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; В конце I, II, III книг «Азбуки» оговорены замеченные ошибки.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Ошибка осталась неисправленной. См.: «Азбука», II, С. 63-64 (ПСС, Т. 22, С. 266).

=== 30. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''30 сентября 1872 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Послал вам телеграмму&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, прося прощенья, и теперь повторяю то же.

Опоздал я немного; но чувствую за вас, и сердце болит. И опоздал, право, не по своей вине. Вы не можете себе представить, как я счастлив теперь, спихнув с шеи эту работу, казавшуюся мне столь важною.

Боюсь, что покажется вам длинно; как мне ни жалко, даю вам carte blanche сократить в отделе примеров сложения и вычитания&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;.

Напишите, как и когда теперь кончится всё и вы будете свободны, меня не будет мучать совесть за вас, и я — главное — вас увижу.

Дня не проходит, чтобы я по нескольку раз не благословлял вас за то, что вы для меня делаете. Особенно теперь, когда я все эти последние дни насилу, насилу удерживал потребность начать свою настоящую работу. Теперь, благодаря вам, я могу начинать&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и забыть про Азбуку.

Верно, от вас лежат письма в Туле и листы, мы давно не посылали. Как получу, отвечу. Если найдете нужным в языке ''дробей'' и ''для учителя'' поправить, изменить, выпустить что-либо, — делайте, но известите.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

30 сентября.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Телеграмма неизвестна.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Азбука», II, С. 134—152.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Работу над романом из эпохи Петра I.

=== 31. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''1 октября 1872 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Насчет продажи книги я, действительно, думаю не так, как вы&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, и избалован успехом своих книг. Если Азбука выйдет в Noябре, не разойдется вся к новому году (3600), то это будет для меня неожидан[ное] fiasco. В пользу объявлений я не верю, но готов сделать, сколько вы найдете нужным&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Пожалуйста, напишите, сколько вы думаете нужно и сколько приблизительно будет стоить. И если бы вы были очень добры, то образец ''подробного'', как вы пишете, объявления. Мне как-то совестно и неприятно — объявления, особенно подробные.

Мне кажется так: «Такого-то числа выйдет и будет продаваться там-то Азбука в 4-х частях Гр. Л. Н. Толстого, цена 2 р. 40 к. (я думаю 2 р. 40 к.), 60 к. за книгу». И начать объявления теперь же и по три раза через неделю во всех распростран[енных], я думаю, &lt;20&gt; 10 газетах и раза по три. Впрочем, всё пишу наобум. Пожалуйста, посоветуйте, как и что. Я знаю только то, что 2-е издание надо будет начинать раньше нового года&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Перед выходом книги я думаю съездить в Москву и переговорить с Салаевым. Пожалуйста, напишите, когда можно рассчитывать и, главное, сколько денег нужно готовить. Огромных денег я не жду за книгу и даже уверен, что хотя и следовало бы, их не будет; первое издание разойдется сейчас же; а потом особенности книги рассердят педагогов, всю книгу растащут по хрестоматиям, и книга не пойдет.

Имеют свои судьбы книги, и авторы чувствуют эти судьбы. Так и вы знаете, что ваша книга хороша, и я это знаю; но вы чувствуете, что она не пойдет. Издавая В[ойну] и м[ир], я знал, что она исполнена недостатков, но знал, что она будет иметь тот самый успех, к[оторый] она имела, а теперь вижу очень мало недостатков в Азбуке, знаю ее огромное преимущество над всеми такими книгами и не жду успеха именно того, к[оторый] должна иметь учебная книга.

Нынче первый день, что я провел без дробей и испытываю великое наслаждение. Авось, Бог даст, и вы недельки через две то же испытаете. Хорошо бы было, если бы мы съехались в Москве, и я бы вас увез с собою. Телеграмму я вашу получил вместе с письмом и очень жалею о том, что не мог вас избавить от хлопот. Всякий раз, как вспомню живо о сложности, трудности и сухости дела, к[оторым] вы занимаетесь — листок складов, картинки, числа, опечатки, — меня ужас берет за вас. Пожалуйста же, напишите советы определительные об объявлениях и сколько когда денег.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Ответ на неизвестное письмо Страхова, в котором он, очевидно, предлагал различные меры для улучшения продажи «Азбуки».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Объявление о выходе «Азбуки» было напечатано только в газете «Московские ведомости» 31 октября 1872 г., затем повторено 1 и 3 ноября.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Новое издание «Азбуки» в первоначальном виде не было осуществлено. Материал «Азбуки» в значительно переработанном виде вошел в состав «Новой азбуки», четырех Русских и четырех Славянских книг для чтения, вышедших в свет в 1875 г.

=== 32. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''9…10 октября 1872 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Сейчас получил ваше письмо&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, многоуважаемый Николай Николаич, и с свойственным людям эгоизмом и противуречием, я, несмотря на то, что искренно страдаю за вас, испугался того, что вы бросите теперь всё. Вы пишете, что устали и отупели. Еще бы, за такой страшной работой. Не покидайте теперь. Немного осталось. А главное, не покидайте мою арифметику.

В первой книге на 10 и 11 листах есть две ужасные опечатки: 3805 напечатано MMMDXXX5 и вместо 6012 напечатано] 6018. Нельзя ли поправить последнюю опечатку. Если бы это стоило рублей 30, велите перепечатать.

То, что вы выставили опечатки во 2-ой книге, превосходно. Это надо сделать и в других книгах. Я, к несчастью, не могу вам помочь. Я так знаю наизусть, что не могу видеть. Насчет цены я думаю, что надо оставить по 5 копеек за лист.

А продавать надо самому. Жду ответа об объявлении и о том, сколько нужно денег.

Знаю я эти чтения поэм и комедий в петербургских] литературных кругах и понимаю, как они вам тошны. Странно сказать, а отовсюду может отродиться поэзия, но только не оттуда. Ах, как хочется вас видеть и говорить с вами.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо Страхова неизвестно.

=== 33. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''15? октября 1872 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Всегда пишу к вам с робостью, когда долго не получаю от вас писем — мне всё кажется: теперь уж так это всё надоело Николай Николаичу, что он уж бросил всё.

Но верно — нет. В дробях надо прибавить в приведении к одному знаменателю следующее. Если надо привести к одному знаменателю много дробей, — уравнять много чисел, то надо равнять сначала два самые большие числа, а потом с ними уравнивать малые. Уравнять 40, 30, 12, 9, 15, 4, 8.

1 х 40 и 1 х 30 нед[остает] 10 1 х 40 и 2 х 30 л[ишних] 20.

2 х 40 и 2 х 30 нед[остает] 20.

1 х 40 и 2 х 30 л[ишних] 20.

{{---|width=6em}}

3 х 40 и 4 х 30 сравняется

120 и 12. 1 х 120 и 10 х 12 —

120 и 9. 1 х 120 и 13 х 9 недо[стает] 3.

1 х 120 и 14 х 9 лишн[их] 6.

2 х 120 и 26 х 9 — нед[остает] 6.

{{---|width=6em}}

1 х 120 и 14 х 9 — ли[шних] 6.

3 х 120 и 40 х 9

360 и 15.

1 х 360 и 24 х 15.

360 и 4.

1 х 360 и 90 х 4.

360 и 8.

1 х 360 и 45 х 8.

{{---|width=6em}}

К делению на десятичные дроби надо прибавить: Когда приходится вычитать 0,35 из 2 единиц, надо 2 единицы написать 2,00 (двести сотых), точно так же, когда приходится делить 2 единицы на 0,35, надо 2 единицы написать 2,00 (двести сотых) и делить сотые. Разделить 1,0 на 0,05. 1,00 : 0,05 100 сотых разделить на 5 будет 20 сотых.

''В сто раз больше — будет'' 20 ''единиц.''

{{---|width=6em}}

К умножению и делению десятичных дробей надо пример умножения и деления заменить следующим и написать его так: (Кроме того прибавить:

Множатся десятичные дроби как простые числа, и точно так же можно начинать умножение с самого большого или с самого мелкого разряда.

&lt;center&gt;''Пример умножения надо напечатать'' о ''графах:''&lt;/center&gt;

[[Файл:strahow_n_n_text_1878_01_perepiska_text_1878_01_perepiska-3---.jpg|231px|center]]

Чтобы скорее делать умножен[ие] дробей, надо подписывать единицы под единицами, десятые под десятыми и начинать с самого мелкого разряда.)

Пример деления нельзя писать в графах, но надо как-нибудь соответственно каждому делению напечатать объяснение.

[[Файл:strahow_n_n_text_1878_01_perepiska_text_1878_01_perepiska-4---.jpg|437px|center]]

6 раз 4 тысячные было бы 24 тысячные, 6 сотых в 100 раз меньше 24 стотысячных.

Мне ужасно страшно всё это писать и вас об этом просить. Что, если вы считаете всю мою арифметику вздором, тогда каково вам заниматься этим. — Тем более, что вы ''судья в этом'' деле. Насчет цены книг я согласен с вашим мнением и отступаюсь от своего. А об объявленьях жду вашего ответа, и о деньгах. Пожалуйста, напишите приблизительный счет.

Я боюсь, что ошибся, и — в некоторых местах, объясняя деление десятичных дробей, употребил выражение, кот[орое] употреблял, объясняя деление целых чисел: ''разделить на 5 или сколько-нибудь частей.'' Если это есть где-нибудь, то уничтожьте, пожалуйста. Во всех этих случаях надо просто: разделить на 5 или какое другое число. Только в объяснениях деления дроби десятичн[ой] на целое число это можно и должно оставить.

=== 34. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''Середина октября 1872 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Забыл ответить на вопросы об оглавлении и затерял листок вашего письма&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, где было написано. Мне кажется, что я помню всё.

Волк в пыли — с индейского.

Цапля, лягушка и рак — тоже.

&lt;Волга и Вазуза — Даля&gt;

Шат и Дон — народное предание (мною записано).

Две лошади |

Собаки и повар |

Перепелка } мое.

Топор и пила |

Извините, если забыл еще что-нибудь.

Нашел ваше письмо.

Мышь под амбаром — с индейского.

Судома — из хрестоматии Перевлесского.

Лев и лисица — Эзопа.

Заяц и гончая собака |

Равное наследство |

Теленок на льду } мое.

Сова и заяц |

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо Страхова неизвестно.

=== 35. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''16…17 октября 1872 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Мы с вами искренно уважаем друг друга, что не так часто бывает, как это говорится, и оттого-то мы так боимся огорчить один другого. Мне и про опечатки совестно писать вам, потому что знаю, что это вас огорчит, а вы меня боитесь огорчить.

{{---|width=6em}}

2 вместо 8, пожалуй, не перепечатывайте, а в опечатках означьте.

Объявленье я послал в Моск[овские] вед[омости]. Я написал: выйдет 1-го Noября (ошибся ли я?). Если вы одобрите объявление, то напечатайте такое же или измените. Надо прибавить то, что, при требовании стольких-то экземпляров], делается столько-то % уступки (так, как обыкновенно делается, я не знаю, сколько). Деньги 500 р. для типографщика будут готовы; но, извините меня, я ничего не помню, ни сколько месяцев вы занимались, ни сколько вы взяли; пришлите мне счет. Приблизительно я вам должен рублей 1000. Вы выдумываете, что вам моя работа была приятна и полезна, а я не выдумываю, что денежное вознаграждение нисколько не снимает с меня сознания того, что я вам обязан, так что не могу быть достаточно благодарен. Хотелось бы узнать, что вы делаете. По тону писем ваших мне кажется, что вы чем-то заняты, но расспрошу обо всем при свиданьи.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

=== 36. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''20…21 октября 1872 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Два товарища (с медведями басня?) Езопа,

Лев, Волк и лисица — Езопа,

Волк и мужик — народная,

Отчего зло на свете — с индейского. Дуб и орешник, Наседка и цыплята, Корова и козел, Лисий хвост, Дергач и самка — мое.

Объявление я послал с Фетом в М[осковские] в[едомости], но вчера получил от него письмо&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Он всё перепутал, и объявление не напечатано. Посылаю другое и прошу вас изменить&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, если будете так добры придумать лучше, или сократить, и печатать. 1-го ноября выйдет Азбука графа Л. Н. Толстого в 4-х отдельных книгах в 160—180 страниц каждая, содержащая 1) Азбуку и руководство для обучения чтению и письму, 2) статьи для русского чтения: басни, описания, рассказы, сказки, повести и статьи научного содержания. (За исключением новых переводов Езопа и Геродота и некоторых басен, рассказов и сказок, содержание которых заимствовано с индийского, арабского, немецкого, английского и народного, все статьи русского чтения написаны автором для настоящей книги.)

3) Руководство к правописанию и грамматике посредством напечатания особым шрифтом различных грамматических форм.

4) Некоторые былины, изложенные правильным, по мнению составителя, русским стихом.

5) Руководство для обучения славянскому языку с объяснением главных грамматических форм.

6) Статьи для славянского чтения с русским переводом: выбранные места из летописи, жития из Четий-Миней Макария и Дмитрия Ростовского и из Священного Писания.

7) Арифметику от счисления до дробей включительно, и 8) Руководство для учителя.

Потом прибавить, к кому и куда обращаться за книгами. Я думаю, что мало одной квартиры. Надо, чтоб П. Берс, если берется, выставил имя чье-нибудь, к кому обращаться. Я думаю, можно тоже сказать и во всех книжных лавках, кот[орые] будут брать с уступкой 20 %.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо Фета неизвестно. Толстой, случайно встретив Фета в октябре в Туле, просил его сдать в «Московские ведомости» объявление о выходе «Азбуки».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; После исправления Страховым объявление о продаже «Азбуки» выглядело так: «В первых числах ноября поступит в продажу „Азбука“ графа Л. Н. Толстого. В четырех отдельных книгах, каждая от 160 до 200 страниц, в 8-ю долю. Содержание: 1) Азбука — руководство для начального обучения чтению и письму. 2) Статьи для чтения: басни, описания, сказки, рассказы, повести, изложение научных сведений; большая часть этих статей принадлежит автору и написана для настоящей книги, остальные или переведены (из Езопа и Геродота), или пересказаны; а по содержанию заимствованы из разных источников. 3) Руководство к правописанию и изучению грамматических форм обозначены особыми шрифтами. 4) Былины, изложенные правильным русским стихом. 5) Руководство к начальному изучению славянского языка и его главных грамматических форм. 6) Статьи для чтения по-славянски: выбранные места из летописи, из Четьи-Минеи Макария и Дмитрия Ростовского, из Священного писания; при всех статьях русский перевод. 7) Арифметика от счисления до дробей включительно. 8) Руководство для учителя. Цена каждой книги 50 коп. Цена всех четырех книг 2 руб. С требованиями обращаться в С.-Петербург, в Кирочную улицу, дом № 38, кв. № 2 к Петру Андреевичу Берс. Книгопродавцам делается уступка 20 %».

В других газетах объявлений об «Азбуке» не было, так же как не было упоминаний о ней в объявлениях от книжных магазинов, извещавших о поступивших в продажу книгах.

=== 37. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''22…23 октября 1872 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Ужасная опечатка на 144-й стр. 3-й книги.

Напечатано:

Из 32-х разложи на ''8'' частей по 1 (1 * 8) и т. д.

Надо:

Из 32-х разложи на ''4'' части по 1 (1 х 4) и т. д.

Эту невозможно оставить.

Она в самом начале упражнений умножения.

Необходимо сделать наклейку.

Какая обертка и первый лист&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;?

Надо самую простую.

&lt;center&gt;Азбука.&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;гр. Л. Н. Толстого&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;1 Книга.&lt;/center&gt;

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Азбука» вышла в желтой бумажной обложке, напечатанный текст обложки повторял титульный лист: «Азбука гр. Л. Н. Толстого. Книга I [II, III, IV]. С.-Петербург. Тип. Замысловского, Больш. Мещан., д. № 33. 1872».

=== 38. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''26…27 октября 1872 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Как дела, дорогой Николай Николаич? Нынче не получил с почты письма и листков и думаю, уж не кончено ли и не едете ли вы сами. — Как бы нам не разъехаться! Это было бы ужасно обидно. Я завтра еду в Москву и пробуду три дня. В Москве стою в гостинице «Россия» на Кузнецком Мосту.

Вот главная цель этого письма. Второстепенная цель следующая: Вы писали: не попытаться ли получить деньги от Кашпирева&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;?

Для меня это очень бы было желательно, но если это для вас хоть немного неприятно, то ничего не говорите. Пожалуйста, в самом точном смысле понимайте эти слова. Так не хочется писать, когда жду, что вот-вот увижу вас&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. До свиданья. Ваш

{{right|Л. Толстой}}

Сейчас получил от управляющего письмо, что деньги, которые я велел прислать для отъезда в Москву и отсылки вам, не могут быть присланы. Пшеница упала в цене, и он ждет приказанья; так что протянется неделю, да и очень невыгодно продавать. — Это не изменяет того, что касается Кашпирева; но если бы типографщик мог подождать до первого сбора за книгу, то это было бы очень хорошо. Я уверен, что в первые две-три недели получится рублей 1000.&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; — Я так бы и просил Берса&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;.

Тоже и про себя напишите мне, сколько вам нужно будет теперь.

Я в Москве думаю занять, что мне не затруднительно нисколько. Напишите мне, пожалуйста, в Москву, в «Россию» на Кузнецком] Мосту, сколько мне приготовить денег. Нынешний год мне особенно несчастлив в денежном отношении. Самарское мое предприятие свело только концы с концами, но денег не дало. И с разных сторон были потери. Два купца обманули, и еще разные мелочи, так что я временно стеснен.

Сейчас стал пересматривать листки и увидал, что опечатку или описку на 144 стр. трудно будет поправить наклейкой, потому что, поставив 4 место 8, надо будет 8 линеек вместо 4-х. Надо будет выпустить цифры вычитанья, тогда поместятся 8 линеек.

Напечатано:

Из 32-х разложи на 8 ч[астей] по 1 (1 х 8 = 8). Вычти 8, останется

32

8

----

24

Напечатать:

Из 32-х разложи на 4 ч[асти] по 1 (1 х 4 — 4). Вычти 4, останется 28.

Из 28-и разложи на 4 ч[асти] по 1 (1 х 4 — 4). Вычти 4, останется] 24 и т. д.

На 149 стр. 3 книги означьте в опечатки вместо: 35 сложить 12 р[аз] — 12 сложить 35 раз.

Распечатываю на железн[ой] дороге, получив ваше письмо. Непременно, как здесь написано, т. е.

32 : 4 —

Не конфузьте меня, спрашивая, разрешаю ли я вам уехать. — Жду вас с нетерпением.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; За рассказ «Кавказский пленник», напечатанный в журнале «Заря».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Страхов приезжал в Ясную Поляну в начале ноября и прожил там 5 дней.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Продажа «Азбуки» шла плохо. К началу декабря было продано всего 60 экземпляров.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Берс Петр Андреевич.

=== 39. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''30 октября 1872 г. Москва.''&lt;/center&gt;

{{right|30 октября.}}

Пишу перед отъездом из Москвы. Перед отъездом в Москву я послал вам письмо и просил вас ответить в Москву; но так как случай, с кот[орым] я послал на почту, был не совсем верный, и ответа я от вас не получил, то повторю главное, бывшее в письме. Поправку на 144-й стр[анице] надо сделать так:

из 32-х разложен[ных] на 4 части по 1 (1 х 4 = 4). Вычти, останется 28.

Из 28 — и т. д.

Непременно 32 :4, а не на 8. Для того чтобы поместилось на листке, можно выпустить столбцы вычитания:

32 28

28 4 и т. д.

---- ----

4 24

В том письме я вам писал тоже о деньгах, что нельзя ли типографщику подождать до продажи. Теперь же в Москве я занял деньги и оставил их у князя Леонида Дмитриевича Оболенского (в Хлебном переулке, в доме Миллера). По вашему или Берса требованию, письменному или словесному, деньги будут выданы или высланы. Теперь только одно — приезжайте поскорее, дайте наговориться с вами.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

=== 40. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''30 октября 1872 г. Москва.''&lt;/center&gt;

Сейчас получил ваше письмо&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и радуюсь мысли вас увидать. Радуюсь тоже тому, что могу вам послать 500 р. типографщику и 200 р. в счет моего долга вам.

Телеграфируйте мне в Козловку-Засеку — когда вы приедете, чтобы выслать за вами лошадей. Это выгоднее и покойнее, чем нанимать извозчика из Тулы.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

30 октября.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо Страхова неизвестно.

=== 41. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
&lt;center&gt;''Октябрь 1872 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Ради Бога, если есть неясность в чем-нибудь, то напишите или телеграфируйте; потому что неясности не должно быть в смысле (я так долго работал), неясность должна быть в письме.

Простите 1000 раз за труд излишний от дурного письма и вообще. Я знаю, труд большой в пересмотр[е] этого отдела.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Черновое, неотправленное.

=== 42. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''4 декабря 1872 г. Мшатка.''&lt;/center&gt;

Конечно, бесценный Лев Николаевич, я должен быть доволен тем состоянием души, в которое пришел, поселившись здесь&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;: жизнь так складывается, что нельзя ни работать, ни скучать — полный отдых. Мы встаем перед восходом солнца, то есть в начале восьмого, и сходимся пить чай и кофе. В 9 часов все готовы. Данилевский с невообразимою страстью принимается садить, копать, обрезывать; жена&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; распоряжается по хозяйству, которое все в ее руках, а потом учит старшую дочь. Я иду гулять, непременно гулять, потому что до сих пор еще не сыт видом моря, гор и южного неба. Право, сегодня первый день, когда я без труда удержался от этого удовольствия. Дубы и орехи уже облетели, но трава зелена, цветут розы, пеларгонии, и кроме лавров, кипарисов и миндалей, есть много других вечнозеленых деревьев и кустарников; температура, когда я приехал, была 12-15 Реомюра; теперь 10-12. Беру с собой книгу, но читаю очень немного. Это — самое быстрое время дня. В 1-м часу собираемся обедать и сидим вместе часов до двух. Затем новые прогулки вплоть до сумерек и даже до луны. Вместе со свечами подается чай и ужин, а затем приходит самое длинное время дня. Тут я ухожу к себе и даю часа полтора или два урок крестьянскому мальчику Алеше, 16-ти лет, удивительно красивому и способному. Его привезли из Вологды и хотели сделать из него живописца, потому что и теперь уже он мастерски рисует. Потом мы трое, — я, Данилевский и его жена, — сидим и чаще всего молча читаем, — я романы «Русского Вестника» или сказки Гоффмана, Ольга Александровна тоже что-нибудь в этом роде, а Николай Яковлевич — книги по садоводству. Иногда подымается бесконечный спор&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; — об атомах, о жителях планет, о началах нравственности. День проходит удивительно скоро; в 11 часов расходимся спать. Между тем мне кажется, что я здесь уж Бог знает как давно, и что 5 ноября, когда я выехал из Петербурга, было чуть ли не год тому назад.

Чувствую однако же, что апатия, которая схватила меня в Петербурге и в которой я был и у Вас, все еще меня держит. Сколько раз случалось мне прежде вздыхать о спокойствии и думать, что ничего не может быть завиднее жизни, какую я теперь веду, а теперь меня тянет — забыться в какой-нибудь работе или отдаться печальнейшим мыслям, которые у меня всегда наготове. Признаться, я мало приписываю важности тому, как я себя чувствую, и самое досадное для меня то, что в дурном расположении я не могу доставить другим столько удовольствия, сколько хотел бы. Например, не сумею сказать Вам что-нибудь хорошее о себе, и не сумею выразить, как мне приятно было опять увидеть Вас и вообще ближе узнать Вас по поводу ''Азбуки.'' Очень бы мне хотелось иметь Вашу карточку, чтобы живее вспомнить минуты, когда Вы живой стояли передо мною. Оказалось, что я Вас очень забыл с прошлого свидания. Каким-то светлым духом веет от Вас, как и от всех Ваших произведений, и я часто укрепляюсь этим духом, вспоминаю о нем, как о том образце, которого следует держаться.

Право, я ничего столько не желаю, как того, чтобы Вам жилось хорошенько и чтобы Вы писали как можно охотнее. Это самый большой мой интерес, потому что к себе я очень равнодушен, и не жду от себя большого толку. Однако же я принялся за ''чтение и размышление'' по предмету, о котором говорил Вам; начал с теории зрения, как самого совершенного чувства, в котором должна раскрыться вся тайна ''познания внешнего мира.'' Вас очень прошу — если не читали еще моей книги, — прочтите и скажите мне Ваше суждение. Уверяю Вас, оно будет мне одним из главнейших указаний, как идти вперед. Вы превосходно почувствуете ''нравственное впечатление'', которое производит книга; а оно-то и есть самое важное.

Вы видите, что я Вас слушаюсь — занимаюсь философиею, Вы как раз угадали меня. Хотя меня в литературе зовут обыкновенно философом, но такие приятели, как Достоевский, Майков&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; — все тянули меня на критику. Лучшую критику я написал об Вас, а Вы все-таки не пожелали, чтобы я упражнялся в этом роде писаний. Теперь я так хорошо понимаю, что Вы правы, что Вы угадали мою лучшую способность, то, что с детства составляло главный интерес моего ума.

Авось, что-нибудь и выйдет. Не тороплюсь&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; … Крыму не больше двух месяцев, но судя по началу, я готов здесь прожить целый год и тронусь не иначе, как если вызовут.

В ''Московских Ведомостях'', которых здесь никто не читает, не исключая и меня, я до сих пор не нахожу объявлений о Вашей Азбуке, и это меня беспокоит. Если будете писать, то скажите слова два, как идет дело. Мой адрес: ''Таврической губернии, Ялтинского уезда, станция Байдары, в имение Н. Я. Данилевского.''

За исправление Азбуки я еще не принимался; ее жадно читают дети Данилевского — находят ее понятнее и занимательнее всех других книг.

Чувствую, что много еще есть мыслей, которые нужно передать Вам; запас их начался еще в Петербурге — и надеюсь, не все же пропадет. Утешьте меня — напишите мне; это оживит меня больше всего.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1872 г. 4 Дек. Мшатка.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Страхов гостил в имении Н. Я. Данилевского Мшатка на Южном берегу Крыма, близ Симеиза.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Ольга Александровна Данилевская (урожд. Межакова).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; «Бесконечный спор», видимо, вызывался чтением в семье Данилевских только что вышедшей книги «Мир как целое. Черты из науки о природе». Соч. Н. Страхова (СПб., Типография К. Замысловского, Бол. мещ., д. № 33, 1872). Далее: Мир как целое.

Первый раздел второй части книги открывала статья «Об атомистической теории вещества. Критика теории атомов», написанная в 1858 г. «Жители планет» — статья Страхова, напечатанная в журнале «Время» (1861, № 1). Она вызвала множество иронических откликов в журналах «Современник», «Свисток», в «Искре» автор был изображен в фантастическом костюме жителя планет. Статья вошла в первую часть книги. Эта статья была в поле зрения Ф. М. Достоевского во время работы над рассказом «Сон смешного человека» (1877).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Майков Аполлон Николаевич (1821—1897) — поэт. Происходил из дворянской семьи известных культурных деятелей, сын академика живописи Н. А. Майкова и поэтессы Евгении Петровны Майковой. В 1852 г. поступил на службу в Петербургский комитет иностранной цензуры, с 1875 г. до самой смерти возглавлял его. Состоял членом Ученого комитета министерства народного просвещения. В 1853 г. Майков был избран членом-корреспондентом Академии наук по Отделению русского языка и словесности. Сотрудничал в изданиях консервативного направления: «Русский вестник», «Время», «Эпоха», «Заря», «Гражданин», «Всемирная иллюстрация», «Нива». Майков был отзывчивым и добрым человеком, постоянно поддерживал молодых литераторов, помогал им деньгами.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Далее часть листа оторвана.

=== 43. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''14 декабря 1872 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

{{right|14 декабря.}}

Дорогой Николай Никола[евич].

Что с вами? Живы ли, здоровы ли? Не сердитесь ли на меня? Тотчас после вашего отъезда я прочел вашу книгу и написал вам длинное письмо, кот[орое] не посылаю потому, что, не зная адреса, посылаю это письмо на удачу.

Да что и куда деньги, кот[орые] я вам должен?

Азбука не идет, и одна была критика — ругательная&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;.

Habent sua fata libelli&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

Откликнитесь.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Статья П. Н. Полевого «Азбука» гр. Л. Н. Толстого, четыре тома. Спб., 1872 г. m 8&quot; — «С.-Петербургские ведомости» (1872, № 330 от 1 декабря).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; ''Habent sua fata libelli'' — у книг есть своя судьба (лат). Об этом латинском изречении, часто употреблявшемся Толстым, С. Л. Толстой писал: «По поводу известности той или иной книги он [Толстой] приводил латинское изречение: Habent sua fata libelli pro capite lectoris (книги имеют свои судьбы в зависимости от головы читателя). Он говорил, что обыкновенно приводится только первая половина этого изречения: книги имеют свои судьбы, — что лишает его настоящего смысла, а именно, что успех книги зависит от понимания и уровня развития читателей». См.: Очерки былого, С. 101.

=== 44. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''12 ноября, 17 декабря 1872 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

{{right|12 Noября.

Дорогой и многоуважаемый Николай Николаевич!}}

Всё время после вашего отъезда (4 дня) занимался исключительно вами, — читал вашу книгу&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. И хоть, может быть, вам вовсе и не нужно мое мнение, она произвела на меня такое сильное действие, [что] я чувствую потребность написать вам о ней.

Я читал ее, не мог оторваться и читал внимательно, с карандашом — делал отметки там, где был поражен, и перечитывал те места. Общее впечатление: 1) я узнал много нового и не случайного, а того самого, что нужно знать, 2) Много вопросов, смутно представлявшихся мне, поставлены и разрешены ясно, ново и сильно&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. (Мне совестно вспомнить о том, как я попался на легкое мнение об этой книге только потому, что это все статьи уже напечатанные&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Я сделал ложное заключение. Было напечатано. Ничего не слышно было, стало быть ничего особенного. Как сильны привычки!) 3) Много, ужасно много вопросов не разрешены. Чувствуется, в каком смысле должен разрешить их автор (я в первый раз ясно понял вас из этой книги), и желаешь узнать, как разрешит их автор, и боишься за него. 4) Неприятное впечатление неровности тона и даже некоторой непоследовательности предметов всей книги. — Поймите меня. Есть такая ''глубина и ясность'' во многих местах, что она указывает на необходимую строгую последовательность в миросозерцании автора, а [от] этой последовательности отступает книга.

Теперь частности: I, II, III, IV, V письма. Всё прекрасно. Но в V письме, стр. 73 и 74, автор говорит ''о духе'', о том, что постижение должно быть начато с ''духа.'' Почему? Человек отличается от остального мира, на мои глаза, вовсе не ''духом'', кот[орый] я совершенно не понимаю, но тем, что он — судит о самом себе, когда судит о человеке, и судит о ''не себе'', когда судит о вещах. Судить о самом себе (вернее, иметь себя предметом своим) мы называем сознание. Поэтому разница должна быть резкая, но она основана не на объективном ч[ь]ем-то ''духе'', но на том отношении, в кот[ором] стоит человек к предметам вне себя и в себе.

С выводом я согласен, — что человек должен начинать постижение с себя, а не с вне себя, но не согласен с объективным духом, противуполагаемым объективному миру, как какой-то ''дух.'' И не согласен потому, что дальше различие это становится существенным. Далее на 76 стр., отличая круговорот от жизни, автор опровергает смешение этих двух понятий не ''духом'', а ''сознанием жизни.'' И это место прекрасно.

Вся эта глава прекрасна, но на 89 стр. и до конца опять являются понятия, вытекающие только из веры в ''дух'' — совершенствование. Для сознания человека, т. е. для мысли человека, устремленной на самого себя, может быть совершенство только относительное, но не абсолютное.

Это вопрос ужасно сложный, о кот[ором] я жалею, что не поговорил с вами. В письме невозможно сказать. — Попробую коротко сказать свои убеждения:

Совершенство зоологическое, на кот[ором] вы настаиваете, даже умственное, [которое] вытек[ает] из зоологического, — есть совершенство только относительное, вытекающее из того, что человек сам на себя смотрит. Муха такой же центр и апогей всего создания. Но есть совершенство нравственное, религиозное — (буддизм, христианство), которое ничем не доказывается, кот[орое] несомненно и которое] даже не может быть сравниваемо ни с чем, почему и не может быть называемо совершенством (понятие совершенства вытекает из понятия степеней). Короче, это понятие добра. И понятие это таково, что нельзя про него сказать, что оно есть больше или меньше, что оно есть у человека, но его нет у животного. — Оно есть у человека, оно сущность всей жизни, и потому его не может быть ни больше, ни меньше.

В VI письме, [стр.] 92, 93, вы прекрасно говорите о непогрешимости ума, убеждений. Я подставляю вместо ума, убеждения — сознание жизни, кот[орого] сущность есть добро. Следовательно, чем более сознана эта сущность, тем она… более сознана.

Прекрасно об инфузориях, 98 стр. Прекрасно выведено понятие организма из совершенствования и о смерти, но посылка, что цель человеческой жизни есть совершенствование, совпадающее с совершенствованием организма, умаляет значение человеческой жизни. И факт недовольства жизнью, выражающийся не в одних поэтах, но в миллионах людей (христианство, буддизм), есть факт, кот[орый] нельзя объяснять заблуждением. Он имеет самый законный корень. Он имеет основанием сущность жизни. И как объяснения материалистов недостаточны (что и доказ[ывает] автор) именно потому, что они упускают из расчета способность сознания (духа), так и объяснения автора недостаточны, потому что он упускает из вида сущность жизни.

Письмо VIII прелестно, особенно кристаллы: это гениальное определение основ деления на неорганическое, органическое и животное.

Письмо IX мне всё не нравится и по форме и по содержанию, я бы его всё выбросил.

''Жители планет и птицы.'' Мне не нравится, несмотря на обилие интересных данных, с вашей ясностью и уместностью изложенных, не нравятся ''жители планет'' и по содержанию и обе главы по совершенно другому, не строгому тону.

''Чем отличается человек от животн[ого].'' Эти две главы, опять прежний тон и опять превосходны. Мысль о пределе поразительна. Опровержение мнимого места человека, даваемого натуралистами, превосходно. Я только для своего удобства подставляю: натуралисты хотят найти место человеку, не пользуясь сознанием, т. е. взглядом на самого себя. Точно так, как (грубое сравнение) я бы захотел узнать свое место в комнате, измерив расстояние между всеми предметами в комнате, а не от себя до предметов.

''Вторая часть'', насколько я могу судить, вся превосходна. Я нашел в ней в первый раз ясное изложение смысла физики, химии. Я нашел с ясностью и (будто бы) легкостью разрешенными часть тех сомнений и вопросов, кот[орые] занимали меня; но кроме [того], я нашел ясное указание на то, что существенно в этих науках.

Эта вся часть исчерчена мною карандашом и не знаю, что лучше. Поразительнее же всего для меня не только критика химии, но и изложение возможно нового взгляда. Прекрасно тоже объяснение сущности материалистического взгляда, состоящего в представлении. Два только пятна я нашел в этом солнце, и всё это Гегель. На 380 странице выписка из Гегеля, которая, может быть, прекрасна, но в кот[орой] я не понимаю, прочтя несколько раз, ни единого слова: Эта моя судьба с Гегелем и на 451 стр., «чистая мысль ''эфирна»'' и т. д. до точки. Я ничего не понимаю. Менее всего понимаю, как с вашей ясностью может уживаться этот сумбур.

Не знаю, пошлю ли это письмо. Во всяком случае скажу, что хотел сказать. Мое мнение о вас было очень высоко, но я не совсем доверял ему (я боялся, что подкуплен), но теперь, по прочтении вашей книги, я не имею более недоверия, и мнение о вашей силе еще увеличилось. — Дай вам Бог спокойствия и духовного досуга. Вы бы меня очень порадовали, если бы написали мне так же искренно, как я вам, свое мнение о моей критике вашей книги.

Письмо это, как видите, написано 12 Noября. Третьего дня я, наскучив дожидаться от вас письма с адресом, написал несколько строк, адресовав наобум: в Севастополь, в Гжатку, в именье Данилевского. Сердце сердцу весть подает; нынче получил ваше письмо и посылаю мое, как оно мне ни не нравится теперь. Высказать в письме не умею. Но вы, надеюсь, многое поймете.

Письмо № 44 от 12 ноября, 17 декабря 1872 г. 89

Писал я в коротеньком письме: как ваш адрес? Куда вам послать деньги и что вы поделываете? Теперь всё знаю и деньги пошлю на днях.

Живете вы очень хорошо. И хорошо то, что вы просто скучаете. Мне кажется это из вашего письма. Скука у меня бывает очень редко, но я ее очень радостно встречаю. Она всегда предвестница большой умственной энергии.

Азбука не идет, и ее разбранили в «Петерб[ургских] вед[омостях]»; но меня почти не интересует, я так уверен, что я ''памятник воздвиг''&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; этой Азбукой. От Буняковского&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; получил на 20 страницах письмо об арифметике. Он хвалит и критикует дельно в том отношении, что я напрасно в дробях исключил все прежние приемы.

Да, пожелайте мне работать. До сих пор не работаю. Обложился книгами о Петре I и его времени; читаю, отмечаю, порываюсь писать и не ''могу.'' Но что за эпоха для художника. На что ни взглянешь, всё задача, загадка, разгадка котор[ой] только возможна поэзией. Весь узел русской жизни сидит тут.

Мне даже кажется, что ничего не выйдет из моих приготовлений. Слишком уж долго я примериваюсь и слишком волнуюсь. Я не огорчусь, если ничего не выйдет.

До следующего письма. Нет, живите подольше и работайте. — Жена вам кланяется.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

17 декабря.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Мир как целое. Черты из науки о природе» (СПб., 1872).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Предисловии» к книге Страхов писал: «Могу сказать, что предлагаю читателям самую понятную из книг, посвященных философским вопросам. Тут говорится о самых крупных, главных явлениях природы; рассматриваются понятия и учения наиболее известные, ходячие, изложение совершенно просто, элементарно, и я боюсь даже — оно может показаться утомительным своею учебною отчетливостию и связностию. Притом, в книге только изредка употребляются философские термины; она почти сплошь писана языком натуралиста, а не философа…» («Мир как целое», С. III).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; «Предисловии» Страхов подчеркивал, что «несмотря на то, что книга эта писалась восемь лет, и появлялась в течение этого времени в виде особых статей, она представляет почти строгое систематическое изложение» («Мир как целое», С. XII).

Книга состоит из двух частей. В первую часть, озаглавленную «Органическая природа. Взгляд на мир как на стройное целое», входят статьи: «Письма об органической жизни. Письма I—IX» (1861), «Жители планет» (1860), «Птицы» (1866), «Чем отличается человек от животных» (1865). Вторая часть озаглавлена «Неорганическая природа. Критика механического взгляда». В нее входят статьи: «Об атомистической теории вещества (критика теории атомов)» (1858), «Вещество по учению материалистов (критика теории сил)» (1860), «О простых телах (критика теории элементов» (1865).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Из стихотворения Пушкина «Я памятник себе воздвиг нерукотворный» (1836).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Буняковский Виктор Яковлевич (1794—1889) — математик, академик Петербургской Академии наук и ее вице-президент (с 1864, с сентября 1889 почетный вице-президент). Математическое образование получил в Париже. В течение десятков лет Буняковский преподавал математику и механику в 1-м кадетском корпусе, в Морском корпусе, Институте путей сообщения, в 1846 г. читал курсы аналитической механики, теории вероятностей и различных отделов математического анализа в Петербургском университете. Большое значение для математического просвещения и установления твердой научной терминологии имел составленный им «Лексикон чистой и прикладной математики» (вышел только 1-й том, 1839). Буняковский был автором оригинального учебника «Арифметика», выдержавшего три издания в 1844, 1849 и 1852 гг. При подготовке новых изданий книга изменялась и дорабатывалась. Этот учебник употреблялся в большинстве учебных округов России. Письмо Буняковского к Толстому считалось утерянным. Оно было обнаружено В. А. Добровольским в 1954 г. в рукописном отделе библиотеки Академии наук УССР, в архиве Н. Н. Страхова (No Ш-19304) и опубликовано В. А. Добровольским и В. Л. Минковским в книге: &quot;Историко-математические исследования. Вып. 12 (М-ва, Гос. изд-во физ.-мат. лит., 1959), С. 505—511. Буняковский пишет:

«Милостивый государь Граф Лев Николаевич.

Прочитав с полным вниманием арифметический Отдел Вашей своеобразной, исполненной интереса книги, являющейся под скромным названием „Азбуки“, спешу сообщить Вашему Сиятельству немногие мои отрывочные заметки об этом труде. Начну с того, что хотя я и напечатал три различные Руководства по Арифметике … и, кроме того, издал подробный Конспект Арифметики, но не считаю себя, однакож, компетентным судьей в деле элементарного преподавания этой науки, и именно потому, что никогда не приходилось самому излагать ее малолетним ученикам. В этом отношении, Граф, Вы имеете несомненное преимущество пред мною, потому что долго занимаясь с любовию этим делом, Вы не могли не приобрести в нем большой опытности».

Далее следует подробный, обстоятельный разбор труда Толстого, выдержанный в самых уважительных тонах.

Заканчивается письмо так: «…из письма Вашего, а равно из Ваших сочинений, я заключаю, Граф, что Вы любите Математику и уделяете ей свои досуги, то позвольте просить Вас принять от меня некоторые мои сочинения, в том числе Конспект Арифметики (предпоследний мой экземпляр) и Лексикон Чистой и Прикладной Математики, который, как писал мне Князь С. С. Урусов, Вы желали иметь; включил бы я в посылку и мои Руководства к Арифметике, но все три издания их давно разошлись: осталось у меня только по одному экземпляру каждого. Посылку отправлю послезавтра.

Пользуюсь случаем, чтобы засвидетельствовать Вам, Граф, истинное мое уважение и совершенную преданность, с которыми имею честь быть

Ваш покорный слуга

В. Буняковский.

2 декабря,

1872 года».

=== 45. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''8 января 1873 г. Мшатка.''&lt;/center&gt;

Письмо Ваше, бесценный Лев Николаевич, так меня обрадовало и заняло, что и сказать не могу. Огромное спасибо Вам за него; и вот был бы величайший грех с Вашей стороны, если бы Вы его не послали. Если у Вас есть или будут какие-нибудь листки, обращенные ко мне, умоляю Вас, не колеблитесь и присылайте — для меня все, что Вы пишете, относится к высшему роду писания, именно: Вы вовсе не способны что-нибудь ''сочинить;'' все будут настоящие Ваши мысли и чувства, и, следовательно, все интересно и будет мною прочитано с любовью и уважением беспредельным.

Похвалы Ваши доставили мне огромную радость, а Ваша критика (в обыкновенном смысле) и огорчила и заставила много думать. Огорчение заключается вот в чем: Вам не нравится, когда я принимаюсь шутить (напр. ''Жители планет);'' я и прежде догадывался, что как только я оставлю ''сухие, холодные рассуждения'' (так отозвался один приятель вообще о моем писании), так у меня выходит что-то странное. Из этого для меня следует тот вывод, что я не могу дать живого, теплого тона тому, что пишу. Нечего делать; придется вперед оставить попытки на глубокомысленную и тонкую шутливость. ''IX Письмо'' и ''Птицы'' не понравились Вам по этой причине; но есть тут и другая, более важная.

Из всех Ваших замечаний видно, что Вас неприятно задело прямое выражение пантеизма. Вы положили палец на рану, написавши мне, что я ''унизил человеческую жизнь, поставивши ее целью совершенствование'' (того, что заключается в организмах). Отсутствие нравственного смысла в книге (указания на идею добра) для Вас тотчас стало ясно. О, как бы я хотел иметь точные формулы для Вашего взгляда, для мысли о нравственной цели мира, и как бы хотел видеть отношение этой мысли ко всему, что есть в моей книге и от чего я не могу никак отказаться!

Книга писана давно; тогда я был ревностным пантеистом, так что потом был за то даже наказан жизнью и совестью. Вы сейчас заметили, что я слишком легко трактую о ''недовольстве жизнью'' и не упоминаю о религии. Я ее тогда не понимал и научился понимать только потом, от Шопенгауэра. Я тогда приписывал великую важность умственному прогрессу, литературе и подобным глупостям, и вот почему поэты были (да еще какая дрянь!) для меня важнее ''пережитого момента'' христианства.

До сих пор однако же я приписываю пантеизму величайшую важность, как прямо противохристианскому движению, которым воодушевлено все умственное &lt;движение&gt; развитие Запада, которое составляет душу немецкой литературы, которое дало немцам силу, недавно ими обнаруженную, и произведет еще огромные последствия. Корень пантеизма глубок неизмеримо. Нам неизвестна другая наука, кроме науки пантеистической. Все привычки нашего ума сложились в этом направлении, и ''я не вижу выхода'', — вот моя беда.

Печатая свою книгу, я иногда задумывался над вопросом — не ''дурную'' ли, не безнравственную ли книгу я печатаю? Прошу Вас, ответьте мне на этот вопрос. Переделать ее я не мог — не было ни времени, ни ясной мысли. Отказаться от нее — никак не мог; так ясны были почти все положения; почти сплошь все было дважды два четыре. Как я рад, что Вы ее прочитали! Не правда ли, что жаль было отказаться от этой массы соображений, которою в корректурах я сам любовался? Вот я и порешил — напечатать и тогда, закончив один период мыслей, искать выхода, сознательно пойти против самого себя, начать новую мысль, опираясь на старую.

Новый взгляд должен быть не ниже старого и следовательно удержать всю долю истины, которая есть в старом.

Мне было бы очень трудно, если бы я вздумал Вам рассказывать разные зачатки мыслей, которые у меня бродят и которые, я думал, начнут распускаться в Мшатке. В статье о Дарвине и о Парижской Коммуне я уже отрекся от Гегеля, уже отрицаю тот непременный, строго-законный прогресс, который он находил в умственном движении человечества, отрицаю и то, что ум руководит историею, что она есть развитие идей. Мне хотелось бы однако же спуститься до корня и взяться за ''теорию познания'', в которой, мне кажется, уже заключена вся сущность дела.

Отвечу теперь на отдельные пункты. За ''дух'' Вы меня напрасно упрекаете; я употребил это слово только как ''известное название'' того, о чем хочу говорить, а не в смысле признания особой сущности. По смыслу всей книги мир есть нечто цельное, то есть все его явления вытекают из одной сущности. Все существующее я одинаково признаю проявлением духа.

Какая чудесная мысль у Вас, что сущность настоящей жизни есть нравственно-религиозное сознание, понятие добра. Если Вы можете пояснить мне это, то умоляю Вас, напишите мне еще об этом хоть страничку. У Вас сказано: ''понятие добра таково, что нельзя про него сказать, что оно есть у человека, но его нет у животного.'' Если тут нет описки, то я не понимаю.

Да и вообще — это мысль не Шопенгауэровская, так как она отрадна и светла, и берет ''положительную'' сторону дела, а не его процесс, не одну теорию явлений. Я боюсь сказать Вам, какой страшный смысл имеет в моих глазах философия Шопенгауэра; это новый удар и последний, сокрушающий все надежды человека; как Гегель приводит к отрицанию всего твердого в существующем и познаваемом, так Шопенгауэр приводит к отрицанию всего твердого в нравственности. Но лучше не буду говорить. Поймите после этого, как радостна была для меня мысль, что Вы, самый ''милосердный'' из всех поэтов, исповедуете веру в добро, как в сущность человеческой жизни. Воображаю, что для Вас эта мысль имеет теплоту и свет, совершенно непонятный таким слепцам, как я.

Вы пишете, что из моей книги поняли меня; что это значит? Если не очень обидно, напишите.

У Вас сказано: ''На стр. 76, отличая круговорот от жизни, автор опровергает смешение этих двух понятий не духом, а сознанием жизни, и это место прекрасно.'' Я не нахожу этого места, и хотел бы знать, на что Вы указываете, и за что меня хвалите.

Вообще Ваши похвалы очень метки; места ''о кристаллах, об инфузориях, чем отличается человек'', и вся вторая часть книги действительно потребовали от меня самого большого напряжения мысли, — и я дождался справедливой награды. Ваша идиосинкразия к Гегелю — необыкновенно характерна, но я понимаю только вообще ее возможность, а объяснить ее себе не могу. Почти зависть берет меня, когда подумаю, что есть же такие характерные люди, как Вы. — А мне — ничего не претит, все проглочу и произвожу — чуть ли не один навоз.

Судьба Вашей Азбуки изумляет меня. Один мой приятель, ныне знаменитый драматург Аверкиев&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, серьезно уверял меня, что ''у меня тяжелая рука'', и что потому ни одно дело в моих руках не удается. Печатая Вашу Азбуку, я думаю, что невозможно, чтобы моя тяжелая рука ей повредила. А вышло так, что чуть ли не прав Аверкиев. Замечу однако же, что объявлений в Моск[овских] Вед[омостях] было мало.

Вчера получил письмо из Петербурга, от Майкова&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Они там ругаются и торопят меня, чтобы я ехал назад. Судя по сведениям письма, придется мне через месяц двинуться, и теперь на меня напало неприятное чувство ожидания, что вот-вот позовут. Еще новость, которую я узнал уже прежде из Московских Ведомостей -Достоевский стал редактором ''Гражданине?.'' Живо воображаю, как в нем разгорелась страсть журналиста и не знаю, не пожалеть ли об этом. А впрочем, человеку не нужно мешать делать, что он любит делать. Одна беда: он меня теперь запряжет; от него ничем не отговоришься, и у меня в перспективе — работать всякие статейки для ''Гражданина.''

Еще раз — тысячу Вам благодарностей за Ваше письмо, и тысячу извинений, что поздно отвечаю. Вероятно, Вы не раз попрекнули меня. Но кроме того, что почта здесь ходит страшно медленно, виновата и здешняя жизнь: так людно (приехали еще родные Данилевских), так шумно и даже тесно, что только можно — ничего не делая, не замечать, как проходят дни за днями. Я же собирался написать Вам хорошенько. А тут праздники, Новый Год, Татарские Свадьбы и пр. и пр.

До следующего письма, бесценный Лев Николаевич. Если пришлете деньги, то присылайте скорее, довольно будет и ста рублей, а то я боюсь, что меня позовут и я затрудню Данилевских, пустившихся нынче в большие расходы по своему саду. Графине мой усердный поклон.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1873 г. 8 янв.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Аверкиев Дмитрий Васильевич (1836—1905) — писатель, публицист (консервативной направленности), театральный критик.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Майков писал Страхову из Петербурга 12 декабря 1872 г. «…Мещерский назначил по вторникам обеды у себя для Федора Михайловича [Достоевского], Филиппова и меня; вы должны бы были замыкать квинтет, если бы были налицо. Цель — после обеда прослушать готовящуюся для следующего номера его статью и ругать ее до тех пор, пока он ее не выработает. Плодом этого всего можете считать ''его'' статью о женском вопросе в одном из последних номеров „Гражданина“. Три раза он ее переделывал, и статья-то вышла недурна. Вы были бы тут очень нужны, вас часто поминаем… 17 декабря. Я забыл отослать письмо когда следует, — и вышло, что могу сообщить вам новость, которая и до вас касается, ибо требует от вас скорейшего возвращения: Градовский вышел из редакции „Гражданина“. Место его занимает Ф. М. Достоевский. По представлении о нем в III отделение граф Шувалов на письме Мещерского надписал: „Отвечать, что с его стороны согласие“, — так что завтра или послезавтра дело обформится и может быть объявлено. Разумеется, рассчитывается на вас, а именно под вашим главенством устроить библиографию, что, при месте, если вы его не прогуляете, вам будет очень с руки. Тогда и я, пожалуй, напрошусь к вам в сотрудники, т. е. для краткого изложения содержания книг и замечательных статей. Вот вам новость…» — Литературное наследство. Т. 86. Ф. М. Достоевский. Новые материалы и исследования. (М-ва, Издательство «Наука», 1973), С. 420.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; На одной из «сред» у князя Мещерского в ноябре-декабре 1872 г. Достоевский предложил взять на себя обязанности ответственного редактора «Гражданина». 20 декабря 1872 г. Главное управление по делам печати известило С.-Петербургский цензурный комитет, что Достоевский утвержден редактором «Гражданина». Сообщение об этом появилось в московских и петербургских газетах 1 января 1873 г.

=== 46. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''1? марта 1873 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Наше последнее свидание&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; оставило во мне грустное впечатление, дорогой Николай Николаевич, точно раскаяние. Я имел вас и не воспользовался не только всем, чем мог, но почти ничем. Ужасно обидно. А теперь когда еще сведет судьба, да и сведет ли? — Пожалуйста, напишите о себе: как вы устроились? Как подействовал на вас Петербург? Каким вы себя нашли, примеривая старое платье, — успокоенным или раздраженным? Какой успех вашей книги? — Я после вас скоро поехал к брату&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, потом занемог и теперь еще не справился. Работа моя&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; не двигается, да и опять нашло сомнение. У брата прочел в Вестн[ике] Евр[опы]&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; об Азбуке и, признаюсь, как ни совестно, почувствовал оскорбление и уныние. Забытые вами вещи послал бы давно, но не знал вашего адреса, и теперь посылаю на имя Пети, который пишет, что вас видел. Прощайте, напишите, пожалуйста.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

Письма вашего из Крыма всё еще не получал и жду с нетерпением.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Страхов был в Ясной Поляне 18-19 февраля.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Старший брат Толстого Сергей Николаевич Толстой (1826—1904) жил в имении Пирогово Крапивенского уезда Тульской губернии, в 36 верстах от Ясной Поляны.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Работа над историческим романом из эпохи Петра I.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; № 1 журнала «Вестник Европы» была опубликована анонимная статья «Азбука» графа Л. Н. Толстого. Четыре книги&quot;, в которой отмечалось, с точки зрения рецензента, множество разных ошибок, присущих учебнику. Величайшая же «ошибка всего труда — по мнению рецензента — произошла от недостатка предпосланного плана и в отсутствии практической почвы… Не видать из четырех книжек „Азбуки“, какую себе предложил конечную цель граф Л. Н. Толстой, но из этого же четырехкнижия до очевидности убедительно и ясно, что научность не имелась в виду: даже прямо оговорено, что не следует вести речь об известных доступных предметах» — «Вестник Европы» (1873, № 1), С. 45. Цит. по книге: Л. Н. Толстой. Азбука. Новая Азбука (М-ва, «Просвещение», 1973), С. 397. Автором статьи был Е. Л. Марков.

=== 47. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''15 марта 1873 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Опишу Вам подробно, бесценный Лев Николаевич, что со мною случилось. Уехал я от Вас 19-го&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;; признаться, я колебался; но так как Сергей&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; сказал мне: «лошади готовы, сейчас подают», то отступать назад мне уж показалось поздно и странно, и я уехал. День был удивительный: солнце, сугробы снега, деревья в серебре — я любовался всю дорогу. Поезд, как Вы знаете, опоздал; однако он пришел гораздо раньше, чем было объявлено; каким-то чудом Кн. Оболенский&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; догадался и вовремя явился на станцию — и мы покатили. В Москве я, по совету начальника станции, взял извощика, гнал сколько можно и поспел за 2 или за 3 минуты до отправления курьерского поезда в Петербург. Я был ужасно рад, как будто мне действительно нужно было за чем-нибудь так торопиться. Таким образом 20-го, часу в 12-м, я был в Петербурге. На прежней квартире&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; комната моя оказалась свободною, я напился чаю, поговорил с моим сожителем, умылся, прибрался и — в Библиотеку&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. «Прекрасно, что Вы приехали, делать Вам нечего, но непременно нужно, чтобы Вы здесь были», и пр. Из Библиотеки я покатил к Петру Андреевичу&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; — не застал его дома; потом к Майкову (и тот и другой конец очень длинные). У Майкова почувствовал, что озяб; однако обедал весело и с аппетитом. Но после обеда меня разломило и приехавши домой, я уж очень дурно себя чувствовал. Лег пораньше спать, думал отоспаться — встал и не мог пить кофе. Послал за доктором, он взглянул на мою ногу (где у меня была ссадина, которую, помните, я перевязывал) и объявил, что у меня рожа. В ожидании лекарств в сумерки я встал с постели, чтобы зажечь свечу. Но со мной сделался обморок, я грохнулся и разбил зеркало. Сбежались, подняли меня, положили в постель, ''и с тех пор я лежу в ней до настоящей минуты, и в ней пишу к Вам это письмо&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;.'' Вот чем кончилось веселое путешествие! Я застудил свою ранку и прикинулась рожа&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;, которая здесь очень ходит. С неделю я ничего не ел и испытывал не боль, но мучительное расстройство во всем теле, тошноту, зелень в глазах, шум в ушах и т. п. Теперь все уже прошло; есть только последствия рожи, самой ее уже нет: но встать все еще не могу.

Услышавши о моей беде, сошлись ко мне мои знакомые и приятели, и, право, я увидел искреннее участие, которое меня очень тронуло. Часто было тесно в моей комнате (она, правда, не велика), и с утра до вечера кто-нибудь сидит, так что не давали мне и писать к Вам, чего мне давно хочется. Письмо Ваше было мне истинною отрадою. Почему Вы думаете, что мы не увидимся? После нынешней поездки на меня напало очень сильное чувство усталости, и думается мне: полно разъезжать; сиди лучше в своем уголку в Петербурге. Куда еще рваться и чего еще искать? Но летом, во время каникул (в Библиотеке июль месяц не работают) проехать на несколько дней в мою Мекку — Ясную Поляну, — это так легко, что я готов делать это каждый год — для освежения, для обновления. Одни сутки езды — вовсе не езда.

Я давно уже не помню такого веселого дня, как Ваши имянины; чем чаще я вижу Вас, тем милее Вас нахожу (позвольте так выразиться). Всею душою желаю, чтобы пошла наконец Ваша работа, которая так глубоко и серьезно Вас занимает (как я люблю эти Ваши волнения, и как они меня самого волнуют!). Но помните, Лев Николаевич, что если Вы и ничего не напишете, Вы все-таки останетесь творцом самого оригинального и самого глубокого произведения русской литературы. Когда русского царства не будет, новые народы будут по «Войне и миру» изучать, что за народ были русские.

Лежа на своей постеле, я узнал все литературные новости, все сплетни, и снова вполне вошел в петербургскую жизнь, к которой питаю тайное равнодушие и даже отвращение. Ничего не случилось, Лев Николаевич. Майкова «Два мира» и новое издание его сочинений&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; были встречены глухим молчанием, полным холодом. Только Никитенко, который так недоволен Вами, пришел в восторг и написал большой хвалебный разбор&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;; собирается (чуть ли не сегодня) читать его у В. П. Безобразова&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;, на вечернем сборище; где напечатает, не знаю. О, риторика! тебя ничем и никогда не выжить. Всегда только как редкое исключение будут некоторые ''писать'', остальные же будут ''сочинять.'' — Достоевским я очень недоволен: он стареет видимо с каждым днем. ''Гражданин'', в котором он редакторствует, очень его волнует, тревожит, раздражает. Пишет он вещи не глупые&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt;, но странные, недоконченные, неясные; сам это чувствует и не может вырваться из положения, в которое себя поставил.

О книге своей я до сих пор ничего верного не знаю; но есть слух, будто она пошла порядочно, к великому изумлению Базунова&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; (т. е. может быть распродано 400—500 экземпляров). К несчастию, слух идет от Софьи Сергеевны Кашпиревой, большой сочинительницы. Бедный Кашпирев, был у меня раза три — его точно что-то подкосило: седеет, брюзгнет. Он был, впрочем, болен — едва ли не от водки.

Разумеется, я пробовал читать, и многое пробежал, хотя без настоящего вкуса; теперь однако же и мозг и желудок действуют уже довольно хорошо. Скажу Вам о двух книгах: ''Записки о всеобщей Истории'' Хомякова&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; и Geschichte der deutschen Philosophie v. Zeller&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt;. Целлер привел меня в ужасную досаду. Книга написана легко, очень точно, очень полно, но ''без всякой мысли, без всякой цели.'' В конце оказывается, что философии теперь не существует; автор надеется, что она снова явится, но будет не идеализмом, как до сих пор, а чем-то более реалистическим. Шопенгауэр в виде исключения подвергается жестокой критике; Целлер находит в нем противоречия и непоследовательности. Помешались они на логике! Не содержание им важно, а силлогистическая форма, и им и в голову не приходит, что эта бедная форма не может вместить и сотой доли истины! Гартман&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt; тоже в сильнейшей степени старается все систематизировать. Холодные, бессмысленные и наконец ужасно-грубые и логически-то построения!

Хомяков мне очень нравится, хотя я еще мало читал его, чтобы произнести суждение. Какое живое понимание жизни народов! Как выставлены Славяне! Но книга загромождена сомнительною ученостью и бесконечными отрывочными гипотезами.

Вот пока все, бесценный Лев Николаевич. Утешьте меня, напишите. От Петра Андреевича&lt;sup&gt;17&lt;/sup&gt; я получил 250 р., за которые покорно благодарю. Получил сегодня и подушку, и зонтик, и палку.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

Графине мое усердное почтение. Адрес мой тот же: дом Калугина у Певческого моста.

1873 г. 15 марта. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; С. А. Толстая писала сестре, Т. А. Кузминской, 19 февраля 1873 г.: «Вчера в именины Левочки у нас было очень весело. Приехал Сережа [С. Н. Толстой], Николинька [Н. В. Толстой], дядя Костя [К. А. Иславин], Страхов, на обратном пути из Крыма, Леонид Оболенский, тетенька Полина [П. И. Юшкова]. Были блины с зернистой икрой, выпили три бутылки шампанского, играли в ералаш, и было совсем похоже на именины, чему я была очень рада…» (ОР ГМТ).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Сергей — Сергей Петрович Арбузов (1849—1904) — прослужил у Толстых 22 года лакеем. Автор книги «Гр. Л. Н. Толстой. Воспоминания С. П. Арбузова, бывшего слуги Л. Н. Толстого» (М-ва, 1904).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Л. Д. Оболенский, служил в 1872 г. в Тульской губернии.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Страхов жил в доме Тура у Круглого рынка (набережная р. Мойки, д. 5), затем перебрался в дом Калугина у Певческого моста (набережная р. Мойки, д. 22), последняя его квартира — в доме Стерлигова (№ 19), на Крюковом канале, у Торгового моста (см. статью А. С. Бурмистрова «Петербург Николая Николаевича Страхова» в издании: Вече. Альманах русской философии и культуры. Выпуск 4 (СПб., 1995), С. 165—174).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Страхов уже служил в Императорской Публичной библиотеке, в штат которой был зачислен 1-го августа 1873 г.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Петр Андреевич Берс.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Письмо написано карандашом.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Рожа — инфекционная накожная болезнь, выражающаяся в красноте и припухлости пораженных участков кожи.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; В 1872 г. вышло 3-е издание «Стихотворений А. Н. Майкова» (СПб.) в трех частях.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Статья А. В. Никитенко о лирической драме Майкова «Два мира» была напечатана в «Журнале Министерства народного просвещения», в апрельском номере за 1874 г.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Безобразов Владимир Павлович (1828—1889) — экономист, публицист, академик Петербургской Академии наук, активный участник общественно-литературной жизни своего времени.

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; «Гражданине» печатались первые главы «Дневника писателя» Достоевского: «Вступление», «Старые люди», «Среда»; 15 февраля был опубликован рассказ «Бобок».

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; Базунов Александр Федорович — книгопродавец-издатель.

&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; Хомяков Алексей Степанович (1804—1860) — русский религиозный философ, писатель, поэт, публицист, один из основоположников славянофильства, член-корреспондент Петербургской Академии наук (1856).

«Записка о всемирной истории» — основное историческое сочинение Хомякова, начатое им в 1836 г. и оставшееся незаконченным. Части 1-2 «Записки» были опубликованы в 1871—1873 гг.

&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt; Целлер Эдуард (Eduard Zeller) (1814—1908) — немецкий философ, автор книги «История немецкой философии с Лейбница» (1873).

&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt; Гартман Карл-Роберт-Эдуард (Eduard von Hartman) (1842—1906) — немецкий философ-идеалист, сторонник панпсихизма. В этике вслед за А. Шопенгауэром разрабатывал концепцию пессимизма.

&lt;sup&gt;17&lt;/sup&gt; Берс Петр Андреевич.

=== 48. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''25 марта 1873 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

{{right|25 марта.}}

Как грустно мне было читать ваше письмо, многоуважаемый Николай Николаевич! Если бы вы остались у нас, ничего бы этого не было. И я бы воспользовался вами дольше. Спасибо за обещание, я буду рассчитывать на него и напоминать вам.

Вы мне не пишете, поступили ли вы на службу и ясно ли определено ваше положение? Пожалуйста, напишите.

Очень порадовало меня в вашем письме две вещи: 1) что вы так же хорошо ко мне расположены, как и прежде, и 2) что у вас много друзей (посещавшие вас) и друзей ваших духовных, что книга ваша имеет успех.

Только не вдавайтесь в литературную грязь, и всё будет хорошо.

Расскажу теперь про себя, но, пожалуйста, под великим секретом, потому что, может быть, ничего не выйдет из того, что я имею сказать вам. Всё почти рабочее время нынешней зимы я занимался Петром, т. е. вызывал духов из того времени, и вдруг — с неделю тому назад — Сережа, старший сын, стал читать Юр[ия] Милославского&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; — с восторгом. Я нашел, что рано, прочел с ним, потом жена принесла с низу Повести Белкина&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, думая найти что-нибудь для Сережи; но, разумеется, нашла, что рано. Я как-то после работы взял этот том Пушкина&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и, как всегда (кажется 7-й раз) перечел всего, не в силах оторваться, и как будто вновь читал. Но мало того, он как будто разрешил все мои сомнения. Не только Пушкиным прежде, но ничем я, кажется, никогда так не восхищался. ''Выстрел, Египет[ские] ночи''&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;'', Капит[анская] доч[ка]&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;!!!'' И там есть отрывок ''«Гости собирались на дачу»&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;.'' Я невольно, нечаянно, сам не зная зачем и что будет, задумал лица и события, стал продолжать, потом, разумеется, изменил, и вдруг завязалось так красиво и круто, что вышел роман&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, который я нынче кончил начерно, роман очень живой, горячий и законченный, которым я очень доволен и кот[орый] будет готов, если Б[ог] даст здоровья, через 2 недели и который ничего общего не имеет со всем тем, над чем я бился целый год. Если я его кончу, я его напечатаю отдельной книжкой; но мне очень хочется, чтоб вы прочли его. Не возьмете ли вы на себя его корректуры, с тем чтобы печатать в Петербурге.

Еще просьба: я начал приготовлять В[ойну] и мир ко второму изданию&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; и вымарывать лишнее — что надо совсем вымарать, что надо вынести, напечатав отдельно. — Дайте мне совет, если вам будет время проглядеть 3 последние тома&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;. Да если вы помните, что нехорошо, напомните. Я боюсь трогать потому, что столько нехорошего на мои глаза, что хочется как будто вновь писать по этой подмалевке. — Если бы, вспомнив то, что надо изменить, и проглядев последние 3 тома рассуждения, написали бы мне, это и это надо изменить и рассуждения с стр[аницы] такой-то по страницу такую-то выкинуть, вы бы очень, очень обязали меня. Благодаря кому-то, заботящемуся о том, что я пишу, и извещающему о том публику, я на этих днях получил приглашения в журналы от Некрасова&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; и Каткова&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;, которым надо отвечать отказом и потому раздражать, что очень неприятно.

Надеюсь, что письмо это застанет вас здоровым и что вы скоро ответите мне.

Вы благодарите меня за то, что Петя&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; отдал вам мой запоздалый долг, а я забыл сделать то, что хотел в Ясн[ой] Поляне: сказать вам то, что несмотря на то, что печатание Азбуки есть уже давнишнее дело и что Азбука сделала фиаско (я от того ни на волос не стал о ней худшего мнения), я не перестаю в душе благодарить вас за вашу мне помощь. Если бы не вы, может быть, она бы еще теперь сидела мне поперек горла. — Не взыщите за бестолково написанное письмо&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; — я нынче много радостно работал утром, кончил, и теперь, вечером, в голове похмелье.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Юрий Милославский, или Русские в 1612 году» (М-ва, 1829) — исторический роман М. Н. Загоскина (1789—1852).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Повести покойного Ивана Петровича Белкина» — цикл из пяти повестей («Гробовщик», «Станционный смотритель», «Барышня-крестьянка», «Выстрел», «Метель»), написанный Пушкиным 9 сентября — 20 октября 1830 г. в Болдине. Еще в Болдине Пушкин решил издавать свои повести анонимно и там же придумал имя и образ мнимого их автора Ивана Петровича Белкина.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Пушкин А. С. Сочинения. С прил. материалов для его биографии, портрета, снимков с его почерка и с его рисунков, и пр. Т. 1-7 (СПб., П. В. Анненков, 1855). В данном случае речь идет о 5-м томе. Это издание (без 3 и 7 тт.), с многочисленными пометами, имеется в Библиотеке Толстого в Ясной Поляне.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; «Египетские ночи» — незаконченная повесть Пушкина, предположительно 1835 г.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; «Капитанская дочка» (1836).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; «Гости съезжались на дачу…» — начало ненаписанного романа (1828), С. 502—506 указанного выше тома сочинений Пушкина.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Речь идет о первом наброске романа «Анна Каренина», начатом 18-19 марта 1873. О первых вариантах романа см.: ПСС, Т. 20 (публикация вариантов и статья Н. К. Гудзия), а также статью В. А. Жданова &quot;Из истории создания «Анны Карениной» («Яснополянский сборник», 1955) и его книгу &quot;Творческая история «Анны Карениной» (М-ва, 1957). Первые два варианта начала романа опубликованы им же в «Литературном наследстве», Т. 69, Кн. 1 (М-ва, 1961), С. 397—442.

Вот как начал Толстой свой новый роман:

«Хозяйка только что успела снять соболью шубку в передней и отдать приказанья дворецкому о чае для гостей в большой гостиной, как уже другая карета загремела у подъезда. Хозяйка только улыбкой встретила гостей (она их видела сейчас только в опере и позвала к себе) и, поспешно отцепив неловкой рукой в перчатке кружево от крючка шубы, скрылась за тяжелой портьерой.

— Оторву мужа от его гравюр и пришлю к вам, — проговорила хозяйка из-за портьеры.

Генерал, блестя эполетами, а жена его обнаженными плечами, оправлялись перед зеркалами, между цветов. Два беззвучные лакея следили за каждым их движением, ожидая мгновенья отворить двери в зало. За генералом вошел дипломат с измученным лицом, и, пока они говорили, проходя через зало, хозяйка, уж вытащив мужа из кабинета, шумя платьем, шла навстречу гостей в большой гостиной. — По голубому ковру в обдуманном свете гостиной собралось общество… Хозяин здоровывается с гостями и садится в дальнем от жены углу стола. Разговор не умолкает. Говорят о Ставровиче и его жене и, разумеется, говорят зло, иначе и не могло бы это быть предметом веселого и умного разговора…» (ЛН, Т. 69, Кн. 1, С. 404—405).

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Это было уже третье издание романа «Война и мир»: первые два вышли почти одновременно в 1867-69 гг.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; В первых двух изданиях роман был разделен на 6 томов.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Некрасов Николай Алексеевич (1821—1877) — поэт, редактор журналов «Современник» (1847—1866), «Отечественные записки» (1868—1877). В журнале «Современник» (1852, № 9) было напечатано первое произведение Толстого — повесть «Детство» (под заглавием «История моего детства»). В журнал «Современник» в 1850 г. послал свою юношескую повесть «По утрам» и Страхов. См. сообщение А. Назаревского «Пометы Некрасова на рукописи Н. Н. Страхова» (ЛН, Т. 53-54, С. 84-87). Письмо Некрасова к Толстому 1873 г. неизвестно.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Катков Михаил Никифорович (1818—1887) — публицист, издатель, критик. Основатель (1856) и редактор журнала «Русский вестник».

В «Русском вестнике» печатались повесть Толстого «Казаки» (1863), роман «Война и мир» (1865—1866).

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; Петр Андреевич Берс.

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; Письмо осталось неотправленным.

=== 49. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''6…7 апреля 1873 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Вы должны сердиться на меня, дорогой Николай Николаевич, за то, что я до сих пор не ответил на ваше столь мне приятное письмо, карандашом. Я всё это оценил и благодарил вас от души. И жалел, что вы уехали больной, и жалел вас, что вы больны одни сделались, и радовался, что в комнате у вас тесно было от людей в Петерб[урге], которые вас любят. И я отвечал вам тотчас же, но не послал письмо, а с тех пор прошло вот 2 недели. Не послал я письмо оттого, что писал о себе кое-что, что было преждевременно, и так и вышло. Когда-нибудь пошлю вам это письмо или покажу. Как это хорошо, что вы видите возможность бывать в Ясной. Вы, верно, не знаете, ''как'' я этому рад.

О себе, т. е. о самом настоящем себе, не буду писать, чтобы опять не не послать письмо: исполняю возложенную на меня по какому-то высочайшему повелению обязанность — мучаюсь и нахожу в этом мучении всю, не радость, но цель жизни. — О себе же не самом скажу, что мы все здоровы, живем по-старому и сбираемся в мая половине в Самару.

Попался мне на днях год 72-й Русской старины&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, и я почти весь прочел его, а попался мне Вест[ник] Евр[опы]&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, я ничего не мог прочесть. Узнаю, что Архив&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и Р[усекая] старина расходятся в огромном количестве. И мне пришло в голову, что не оттого ли это просто, что в Арх[иве] и Р[усской] стар[ине] все вещи (письма, записки) людей, писавших по крайней мере 30 лет тому назад, и что встарину умели писать, а теперь не умеют и всё больше и больше разучиваются.

Пожалуйста, не забывайте меня и пишите хоть изредка, а теперь напишите поскорее, чтобы мне знать, здоровы ли вы? Устроилось ли ваше место, и как? и что вы ''сами'' делаете?

Вы мне пишете, что благодарите за мой долг, отданный вам Петей&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, а я чувствую себя виноватым, что опоздал, а, главное, за то, что в Ясной не успел вам сказать того, что хотел, — что моя благодарность вам за ваш труд с моей Азбукой нисколько не уменьшилась от того, что это дело прошло. Я помню, что вы меня своей помощью из беды выручили.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Русская старина» — ежемесячный исторический журнал, основанный М. И. Семевским. Выходил в Петербурге в 1870—1918 гг.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Вестник Европы» — ежемесячный литературно-политический журнал либерального направления, издававшийся в 1866—1918 гг. в Петербурге. Редактор-издатель — М. М. Стасюлевич (до 1908 г.).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; «Русский архив» — ежемесячный исторический и историко-литературный журнал, издававшийся в 1863—1917 гг. в Москве. Основателем и редактором-издателем был П. И. Бартенев (до 1912 г.).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Петр Андреевич Берс.

=== 50. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
{{right|''15 апреля 1873 г. Санкт-Петербург.''}}

15 Апр. 1873 г.

Нахожусь в таком дурном расположении духа, бесценный Лев Николаевич, что не следовало бы писать к Вам; но так как я пропустил более удобные минуты, и уже запоздал ответом, то напишу Вам по крайней мере факты, о которых Вы спрашиваете, а думая о Вас, может быть и повеселею. Сегодня я делал первые визиты (дни три как выхожу); мне объявили, что немец&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, которого место я займу, на этой неделе подает в отставку — и я тотчас же буду принят на службу. Это очень устраивает мои дела, потому что в последние дни писание статей до того мне опротивело, что я с ужасом думаю о том возможном случае, если бы мне пришлось жить этим писанием. Написал я две статейки для ''Гражданина'', одну — ''Заметки о текущей литературе&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;'', другую — рецензию&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; на книгу Анненкова ''Ал. Серг. Пушкин'', которая есть ничто иное, как перепечатка первого тома его издания ''Сочинений'' Пушкина; да еще я написал больше половины статьи ''о развитии организмов'' для московского журнала ''Природа&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;'', издаваемого Усовым&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; и Сабанеевым&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. Сабанеев почему-то меня знает, прислал мне первую книжку — чудесный том с картинками; всех томов в год будет четыре. Я написал ему, примет ли он статью, в которой отвергается Дарвин; он отвечал, что очень охотно, и я принялся усердно писать.

Вероятно, я еще не окреп после болезни, — но только никогда еще не чувствовал я такого отвращения к своим статьям, как то, которое во мне возбудили мои статейки для ''Гражданина;'' или уж так противно показалось мне выступать на арену журналистики: но во всяком случае я представился себе болтуном, в котором уже простыл всякий жар. А ведь писалось как будто с увлечением.

Со статьею ''о развитии'' другая история. Время болезни было для меня счастливым временем, Лев Николаевич. Я чувствовал, что был тогда лучше, добрее, спокойнее и умнее. В эти два месяца (из которых недель шесть я пролежал) я много читал и думал; и заходили у меня такие мечты и планы, что мне страшно в них и признаваться. Чтение и размышление были продолжением того, чем я занимался в Крыму и о чем немножко говорил Вам, когда ехал туда. Но и у Вас и в Крыму я все унывал, а тут явилась такая надежда на свои силы, что досадно вспомнить, когда подумаешь теперь об их действительном размере. Явились и зачатки мыслей, по-видимому, способных к большой разработке. Вот одну-то из них я и вздумал изложить в статье о ''развитии.'' По мере писания я однако почувствовал, что предмет расширяется, и что для такой статьи нужно год или два занятий. А между тем статья обещана к 1-му мая, и конечно я ее допишу и пошлю. Потянуло меня читать книги по этому предмету, побывал я в своей библиотеке, стал выходить, — и совсем наконец сбился с того настроения, в котором начата статья. Теперь уж кажется, что это воодушевление никогда не воротится.

А какое странное и противное впечатление произвел на меня Петербург! Апрель есть время самой блестящей уличной жизни. И вот меня поразило это всеобщее напряжение, написанное на всех лицах, отражающееся и в походке, и в платье, и во всем решительно. Тщеславие, конечно, на первом месте; каждый, выходя на улицу, как будто покрывает себя лаком, или сперва выутюжит себя, а потом только выйдет. Старики с удивительно причесанными волосами, вылощенные, выхоленные, носящие иногда седую бороду, но с таким тщеславием, как женщина новую шляпку; женщины имеют все престранный вид, как будто у них что-то нехорошее на уме… Но не буду Вам описывать: и долго и не умно, и Вы поймете с одного слова. Скажу только, что с большой отрадой я встречал добродушных извощиков и дворников, на которых не было никакого лоску и которые глазели на весь этот Вавилон, очевидно не принимая в свою душу ни единой черты из жизни, в нем совершающейся. А юноши! Самолюбие, озабоченность и какой-то позыв к дерзости — написаны на каждом лице. Знаете, здесь, мне кажется, становится понятна и здешняя литература. Какую жизнь видят пред собой те, кто пишет? Такую, которая не внушает никакого уважения, никакой любви, где эгоизм, жажда наслаждений и самолюбие действуют наголо, где деньги — все.

Кстати, о деньгах. До сих пор не знаю, как идет моя книга; до сих пор то надеюсь, что у меня будет маленький доход, то опасаюсь, что, пожалуй, вместо дохода придется приплачивать. Никто из здешних моих приятелей моей книги не читал&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;. Статью еще можно прочесть; но книгу — кто же читает книги в Петербурге? А я встретил очень отрадные подтверждения своим мыслям. Во время болезни я читал ''Основы Химии'' Менделеева&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;; он принял (мы давно знакомы и споривали до ссор) существенные пункты: ''в принципе'' отрицает атомы и простые тела; это очень мне польстило. Кроме того вышла брошюрка ''Дюбуа-Реймона&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;'' «О границах естествознания»; в ней не только отрицаются атомы и простые тела (притом глубже, чем у Менделеева), но и ''ощущение'' признается нематериальным. Боже мой! ''Чему'' приходится радоваться! Кстати: одним из моих гордых мечтаний было — точное и строгое ниспровержение механического взгляда и замена его другим.

Статьи я принялся писать главным образом потому, что стали выходить Ваши 250 р.&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; — я уже видел впереди их конец. Посудите сами, однако же, как я должен быть Вам благодарен: с сентября прошлого года по май нынешнего я живу почти на одни Ваши деньги; на них и в Крым съездил, на них и проболел два месяца; Вы мне дали почти полгода свободных для чтения и отдыха, и размышления. — Чуть не забыл! Попросите Петра Андреевича&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; почаще публиковать о Вашей Азбуке; я уверен, что мало было публикаций. Мой книгопродавец публикует до сих пор о моей книге раза три или четыре в месяц. Когда узнаю у него, для чего он это делает и какова польза от этого, напишу Вам в точности. Поклонитесь от меня низко Софье Андреевне&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt;, и еще одному человеку — Сереже&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt;, о котором вспоминаю с самым приятным чувством.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

Грех Вам оставлять у себя письма, которые ко мне пишете: как безмерно я Вам был благодарен за большое письмо о моей книге! Поверьте, что моей любви и уважения достало бы, чтобы оценить все, как следует.

Я еще не теряю надежды, что Вы получите мое крымское письмо; если же нет, я реставрирую его и с дополнениями.

Пропустил главное: в моих мечтах и замыслах я все благодарил Вас за то, что Вы меня направили на философию. Теперь это дело решенное: поступлю на службу и буду постепенно читать и работать по выбранным мною вопросам, — ''о цветах, о познании'', и пр.

Дайте еще немножко созреть моим замыслам, и тогда я напишу Вам о них подробнее. А теперь мне ''трудно'' излагать незрелые мысли. А что задачу я взял страшно крупную, Вы конечно, догадываетесь.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Поссельт Мориц Федорович (1805—1875) — историк. С 1834 г. преподавал философию в Дерптском университете, потом немецкий язык в московских и петербургских учебных заведениях; с 1851 г. состоял библиотекарем Императорской Публичной библиотеки. Русского языка не знал. Книгу Поссельта Der General und Admiral Franz Le fort, T. 1-2 (СПб., 1866) Толстой изучал во время работы над незавершенным романом из эпохи Петра I.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Гражданин» (1873, № 15-16).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; «Гражданин» (1873, № 17). Книга П. В. Анненкова «А. С. Пушкин. Материалы для его биографии и оценки произведений» (СПб. 1873), значительно переработана по сравнению с 1-м ее изданием 1855 г.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Популярный естественно-исторический журнал, выходил в 1873 (четыре выпуска) и в 1877 (три выпуска) гг. в Москве.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Усов Сергей Алексеевич (1827—1886) — зоолог, профессор Московского университета.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Сабанеев Леонид Павлович (1844—1898) — зоолог, профессор Московского университета.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; «Мир как целое».

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Менделеев Дмитрий Иванович (1834—1907) — русский химик, разносторонний ученый, педагог, общественный деятель. Окончил (1855) естественно-математический факультет Петербургского Главного педагогического института. (Страхов окончил этот же институт в 1851 г.) Открыл (1869) периодический закон химических элементов — один из основных законов естествознания. Классический труд «Основы химии» (Ч. 1-2, 1869—1871), первое стройное изложение неорганической химии, выдержал при жизни Менделеева восемь изданий. Автор фундаментальных трудов по химии, химической технологии, физике, метеорологии, воздухоплаванию, метрологии, сельскому хозяйству, экономике, народному просвещению, член Академии художеств (1893).

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Дюбуа-Реймон Эмиль-Генрих (Emil Heinrich DuBois-Reymond) (1818—1896) — немецкий физиолог, основатель научной школы; философ, иностранный член-корреспондент Петербургской Академии наук (1892). По происхождению швейцарец. Основоположник электрофизиологии — установил ряд закономерностей, характеризующих электрические явления в мышцах и нервах. Автор молекулярной теории биопотенциалов.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; На помощь в издании «Азбуки».

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; П. А. Берс.

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; С. А. Толстая.

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; С. Л. Толстой. Интересные воспоминания С. Л. Толстого о Страхове опубликованы Н. П. Лузиным в издании: Яснополянский сборник, 1982 (Тула, 1984), С. 128—135.

=== 51. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''11 мая 1873 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

11 мая.

Давно не писал вам, многоуважаемый Николай Николаевич. Я вдруг получил ваши два письма&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;: одно славное, заживо задевшее меня, из Крыма, и другое, мрачное, из Петербурга. И желая отвечать на оба, остался, как знаменитый осел между двумя связками сена. А на крымское письмо как мне хотелось отвечать! Поверите ли, ошибаюсь я или нет, но на вопрос, что такое добро — сущность жизни, мне так же легко отвечать, как на то, какое нынче число. Отвечать могу для себя ясно и понятно, но ясно и понятно ли это для другого? — Для того, чтобы это было ясно другому, надо, чтобы другой был со мной согласен в значении вопроса. Объективой сущности жизни человек понять и выразить не может — это первое. Сущность же жизни — то, что заставляет жить, есть потребность того, что мы называем неправильно добро. Добро есть только противоположность зла, как свет — тьмы, и как и света и тьмы абсолютных нет, так и нет добра и зла. А добро и зло суть только мате-рьялы, на которых образуется красота — т. е. то, что мы любим без причины, без пользы, без нужды. Поэтому вместо понятия добра (понятия относительного) я прошу поставить понятие красоты. Все религии, имеющие задачею определить сущность жизни, имеют своей основой красоту: греки — плотскую, христиане — духовную. Подставить другую щеку, когда ударяют по одной, не умно, не добро, но бессмысленно и прекрасно, так же прекрасно, как и Зевс, бросающий стрелы с Олимпа. А пусть коснется рассудок того, что открыто только чувству красоты, пусть делает выводы логические из того, как должно жертвоприносить Зевсу, как служить, подражать ему, или как служить обедню и исповедываться — и красоты нет больше и нет руководителя в хаосе добра и зла. — Вы говорите, что вы поймете меня, как бы нескладно я ни писал; так вот, не говорите этого вперед. А очень бы желал бы я побеседовать об этом с вами. Я пишу роман, не имеющий ничего общего с Петром I. Пишу уже больше месяца и начерно кончил. Роман этот — именно роман, первый в моей жизни, очень взял меня за душу и я им увлечен весь и, несмотря на то, философские вопросы нынешнюю весну опять сильно занимают меня. В письме, к[оторое] я не послал вам, я писал об этом романе и о том, как он пришел мне невольно и благодаря божественному Пушкину, кот[орого] я случайно взял в руки и с новым восторгом перечел всего. Еще я занимаюсь поправкой «Войны и мир». Исключаю все рассуждения и французское&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; и ужасно желал бы вашего совета. Можно ли прислать вам на просмотр, когда я кончу?

{{right|Ваш Л. Толстой}}

Пожалуйста, не говорите никому, что я пишу.

Мы едем в Самару, вероятно, в конце мая. Мои все здоровы и вам кланяются.

После 20 адрес мой — в Самару. Пожалуйста, не забывайте. В самарской степи еще дороже мне и радостнее будет ваше письмо.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письма 45 и 50, от 8 января и 15 апреля 1873 г.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; В начале мая 1873 г. Толстой заключил условие с типографией в Москве на новое, третье по счету, издание его сочинений в восьми томах. Толстой решил поместить «Войну и мир» в новом издании в значительно измененном виде.

Все разговоры, которые действующие лица ведут на французском языке, даны, за редким исключением, только по-русски. Толстой сам отредактировал переводы. Все авторские рассуждения были удалены из основного текста, часть их дана в приложении, часть исключена совсем. Удалены были из основного текста все философско-исторические рассуждения, из которых многие имели существенное значение для понимания миросозерцания автора. Полностью были сохранены философско-исторические рассуждения эпилога, были оставлены военно-исторические рассуждения автора, они вошли в приложение к четвертому тому под общим заглавием «Статьи о кампании двенадцатого года», каждая статья имела свое особое название. Все произведение было разделено на четыре тома (вместо шести), уничтожено деление внутри томов на части и проведена сплошная нумерация всех глав на протяжении каждого тома. Половина работы сделана Толстым еще в Ясной Поляне, до отъезда в Самару, остальное — на самарском хуторе и оттуда отправлено Страхову.

=== 52. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''17 мая 1873 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Какое чудесное письмо, бесценный Лев Николаевич! Почему-то я все думал, что Вам пишется, но такой радостной вести, что у Вас вчерне готов целый роман, не ожидал. Буду теперь ждать, буду заранее утешаться мыслью, что наверное

опять гармонией упьюсь,

Над вымыслом слезами обольюсь…&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;

То, что Вы пишете о добре и красоте, для меня понятно: не даром же я изучал Ваши создания и восхищался ими. Но Вы написали мне Вашу мысль в такой точной форме, до которой я не мог сам дойти, и мне вдруг объяснилось многое. Я понял то Ваше ''милосердие'', которым так восторгался. Это настоящая религия художника, поэта, и опять повторяю, тут нет ничего Шопенгауэрского; у Шопенгауэра красота подчинена нравственности. А Вы становитесь на такую точку, на которой Вы неуязвимы, с которой Вас нельзя сдвинуть. Красота для Вас высшее и вместе совершенно таинственное, т. е. бесконечно глубокое. Это мне по душе удивительно.

Вы спрашиваете, можно ли прислать мне на просмотр ''Войну и мир'', когда исправите. Не только можно, но я Вас прошу об этом, я, наконец, требую во имя всех прав, какие только Вы согласны признать за мною. Это будет большое наслаждение. На лето я остаюсь в Петербурге; поступивши в Библиотеку, я буду иметь множество свободного времени — чего же лучше? Да притом я Вам не доверяю в высочайшей степени; Вы непременно наделаете недосмотров; я гораздо аккуратнее Вас. Если не боитесь того, что у меня ''тяжелая рука'', то присылайте — Вы меня утешите.

В Библиотеку я поступаю в первых числах июня. Книги моей разошлось только 400 экземпляров, так что книгопродавец только выручил свои деньги, а барыш получил далеко не весь. Я и тому рад. Здоровье мое поправляется вместе с погодою, и я веселее с каждым днем — слишком я тогда набросился на книги, не успевши окрепнуть. Статьи мои в ''Гражданине'' имеют большой успех, но как всегда — не в публике, а в литературе, которая хвалит их на словах, а в печати, разумеется, только ругает.

А что же ''непосланное'' письмо? Грех Вам будет, если вы мне не пришлете всего, что Вы писали ко мне, но не послали. Ну скоро ли и где Вы найдете человека, который бы так любил и понимал Вас, как я? А для меня это великое счастье, как Вы, конечно, понимаете и уверены.

В Самару Вам напишу, но какой адрес? Довольно ли просто ''в Самару?'' Теперь тороплюсь отправить письмо, чтобы оно застало Вас до 20-го. Откладываю все, что хотелось бы написать.

Графине мой усердный поклон, и — счастливый путь! — если тронетесь в Самару.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1873 г. 17 мая. Спб.

P. S. Нетерпеливо буду ждать ''Войны и мира.'' Будете писать, скажите мне, когда надеетесь кончить пересмотр и когда я получу пересмотренное. За все, за все — спасибо Вам, большое спасибо! Какая Вы для меня радость в жизни!

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Из элегии Пушкина «Безумных лет угасшее веселье» (1830).

=== 53. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''31 мая 1873 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Очень, очень вам благодарен за предложение просмотреть «Войну и мир». Вы не поверите, как это для меня дорого. Я начал просматривать и сделал главное, т. е. выкинул некоторые рассуждения совсем, а некоторые, как н[а]п[ример], о Бородинском сражении, о пожаре Москвы, рассуждение эпилога и др. вынес отдельно и хочу напечатать в виде отдельных статей.

Другое, что я сделал, переводил ''всё'' французское по-русски; но еще не кончил 4, 5, и 6 томы, и кое-где выкидывал плохое.

Я бы сейчас вам послал мой исправленный экземпл[яр] тех частей, которые кончены; но уж эти книги уехали в Самару с половиной наших вещей. В Самаре я очень скоро поправлю остальное и пришлю вам, пользуясь вашим бесценным для меня предложением.

Проездом в Москве я узнаю, к какому времени в типографии приступят к печатанию В[ойны] и м[ира], и тогда вам напишу. Во всяком случае, по условию они должны кончить в сентябре (верно опоздают), и потому времени не очень много.

С этой же почтой посылаю Пете Берсу разные наставления об Азбуке. Азбука эта для меня загадка непостижимая: кого ни встречу, особенно у кого дети, — искренние похвалы и жалобы на то, что читать нечего, а Азбуку никто не покупает; стало быть, она никому не нужна. Теперь придумал ее разослать по земствам и расшить на 12 маленьких книжечек. Как вы видите из моего письма, я нахожусь в самом холодном, практическом настроении духа, что со мной всегда бывает летом; озабочен продажей книг, печатанием, урожаем и т. п. Но первое время весны как бы я дорого дал, чтобы видеться с вами. Так то, что занимало меня, было близко с вашими интересами. Роман мой тоже лежит, и уж теряю надежду кончить его к осени. Кроме того, у меня было два горя, которые вывели меня из моей зимней и весенней отвлеченной рабочей колеи. Одно горе была смерть старшей дочери Татьяны Андр[еевны] Кузминской&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Эта смерть отозвалась в нас почти как смерть своего, и другое ужасное событие это то, что с неделю тому назад бык (другой, не тот, что прошлого года) забодал насмерть пастуха. Человек этот, несмотря на все мои старания, уход, через три дня умер. Эта непонятная случайность ужасно поразила меня. Я 45 [лет] живу и никогда не слыхал случаев смерти от быков, и надо же, чтоб в одном году два человека были убиты. Не могу отделаться от чувства виновности и грусти. Теперь только, нынче, ожил, занявшись укладкой, отправкой, приказания[ми] и т. п. Одно, на что годна практическая деятельность, это — забыть жизнь, если она повернулась мрачной стороной. Мы едем послезавтра. От всей души обнимаю вас. Жена вам кланяется.

Ах, пожалуйста, дайте совет: что из Азбуки стоит и следует поместить в полные сочинения? Пожалуйста, скажите свое мнение.

31 мая. Пишите в Самару.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Кузминская (урожд. Берс) Татьяна Андреевна (1846—1925) — младшая сестра С. А. Толстой. Ее дочь Даша умерла в пятилетнем возрасте. В письме к Т. А. Кузминской от 18? мая 1873 г. Толстой писал «Любезный друг Таня! Не могу тебе описать впечатление, которое произвело на меня известие о смерти прелестной моей милой (как мне приятно думать теперь), моей любимицы Даши! Я никогда бы не думал, чтобы эта смерть так могла поразить меня. Я почувствовал, как ты и твои дети близки мне. Целый день я не могу подумать о ней и о вас без слез. Я испытываю то чувство, которое, вероятно, теперь мучает вас: забыть и потом вспомнить и с ужасом спрашивать себя — неужели это правда?» (ПСС, Т. 62, С. 27).

=== 54. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''22 июня 1873 г. Хутор на Тананыке.''&lt;/center&gt;

Посылаю вам, дорогой и многоуважаемый Николай Николаевич, не знаю, исправленный ли, но наверное испачканный и изорванный экземпляр В[ойны] и м[ира], и умоляю вас просмотреть его и помочь мне словом и делом, т. е. просмотреть мои поправки и сказать ваше мнение — хорошо ли, дурно ли (если вы найдете, что дурно, даю вам право уничтожить поправку и поправить то, что вам известно и заметно за дурное). Уничтожение французского иногда мне было жалко, но в общем, мне кажется, лучше без французского. Рассуждения военные, исторические и философские, мне кажется, вынесенные из романа, облегчили его и не лишены интереса отдельно. Впрочем, если вы какие из них найдете излишними, выкиньте. Насчет того, что я соединил 6 частей в 4, я в нерешительности и прошу вас решить, как лучше: с старым разделением или по-новому. Боюсь, что каллиграфическая сторона плоха и невозможна для типографии — я не мог с мухами самарскими и жарою сделать лучше. Если вы найдете, что нужно переписать, но наймите писца. Возьмите у Пети Берс денег. Если вам понадобится чистый экземпляр, то я на всякий случай велю Соловьеву&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; прислать экземпляр. Оригинал нужен в типографию в половине и не позже конца июля. Если вы захотите и успеете сделать поправки и просмотреть, то сделайте и пошлите в Москву, в типографию Каткова на имя Михаила Николаевича Лаврова&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, если же нет, то просто отошлите к нему. Чувствую всю бессовестность моей просьбы к вам, но и надеюсь на вашу приязнь ко мне и пристрастие к «Войне и мир», которая мне очень редко нравилась, когда я перечитывал ее, а большей частью возбуждала досаду и стыд. Надеюсь, что из Самары мне привезут письмо от вас, и я узнаю ответ на мой вопрос, что из Азбуки вы присоветуете мне поместить в полн[ые] сочинения. Если вы не писали, напишите, пожалуйста.

Мы живем в самарской степи, слава Богу, хорошо, несмотря на жар, засуху и болезни детей, несерьезные, которые только тревожат нас. Здешняя первобытность природы и народа, с которым мы близки здесь, действуют хорошо и на жену и детей.

Жду с нетерпением вашего ответа и решения.

Вам неоплатно обязанный и искренно любящий вас —

{{right|Л. Толстой}}

22 июня.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Соловьев Иван Григорьевич — московский книгопродавец, комиссионер Толстого по продаже его сочинений.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Лавров Михаил Николаевич — управляющий университетской типографией, находившейся в аренде у М. Н. Каткова, где печаталось собрание сочинений Толстого.

=== 55. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''24 августа 1873'' г. ''Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Вчера только вернулся из Самары и спешу отвечать вам, дорогой Николай Николаевич, на последнее письмо ваше&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, полученное еще в Самаре перед отъездом. Не знаю, как благодарить вас за ваши тяжелые, скучные труды над Войной и миром. Притом вы ничего не делаете слегка и кое-как, и я по письму вашему вижу, что это взяло у вас много времени. В Москве же я узнал, что вы уже всё переслали, кроме 4-го тома; стало быть вы, кроме того, что трудились, еще спешили. Очень, очень благодарю вас. — Вы пишете, что ждете от меня теперь чего-нибудь в более строгом стиле — как мои попытки в Азбуке; а я, к стыду, должен признаться, что переправляю и отделываю теперь тот роман&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, про кот[орый] писал вам, и в самом легком, нестрогом стиле. Я хотел пошалить этим романом и теперь не могу не окончить его и боюсь, что он выйдет нехорош, т. е. вам не понравится. Буду ждать вашего суда, когда кончу; но хоть бы вы были тут или я в Петербурге, я не прочел бы вам. Вся наша огромная семья счастливо съездила и вернулась из Самары, набравшись физического и душевного здоровья. Про себя и говорить нечего: я здоров, как бык, и, как запертая мельница, набрал воды. Только бы Бог дал в дело употребить набранные силы. Куда вы предпринимаете поездку? Уж не в нашу ли сторону? То-то бы была для меня радость. Не смею и мечтать об этом.

Что ваше библиотекарство? Жалко, ужасно жалко, что вы опять пишете в газеты. Что делать! — видно Бог по-своему делает, и никак не догадаешься зачем.

Искренно любящий вас

{{right|Л. Толстой}}

24 августа.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо Страхова неизвестно.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Речь идет о романе «Анна Каренина».

=== 56. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''3…4 сентября 1873'' г. ''Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Сейчас получил ответное письмо ваше, дорогой Николай Николаевич, и не знаю, как благодарить вас за вашу работу и ту, кот[орую] хотите еще делать&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Делайте, что хотите, именно в смысле уничтожения всего, что вам покажется лишним, противуречивым, неясным. Даю вам это полномочие и благодарю за предпринимаемый труд&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;; но, признаюсь, жалею. Мне кажется (я, наверно, заблуждаюсь), что там нет ничего лишнего. Мне много стоило это труда, поэтому я и жалею. Но вы, пожалуйста, марайте, и посмелее. Вам я верю вполне. Нынче я говорил жене, что одно из счастий, за кот[орое] я благодарен судьбе, это то, что есть Н[иколай] Н[иколаевич] Страхов. И не потому, что вы помогаете мне; а приятнее думать и писать, зная, что есть человек, кот[орый] хочет понять не то, что ему нравится, а все то, что хочется выразить тому, кто выражает. Вы мне так хорошо описали ваше ''место'' в библиотеке, что я вижу вас там и мечтаю о том, как этот солдат&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; введет когда-нибудь меня к вам. Я очень рад за вас, что вы сидите на этом кресле и не принуждены писать в газеты. Нынче прелестный осенний день, и я проездил весь день один на охоте и несколько раз вспоминал о вас — то о том, что знания есть плод всего мироздания на боковой ветке, то о Пушкине и вашем понимании его, и всякий раз мне досадно было думать, что вы журналист. И вот ваше письмо, кот[орое] меня очень, очень за вас порадовало.

Вы пишете, что в моих письмах ''немало противоречий;'' боюсь, что вы находите и противоречие в том, что я пустился вдруг писать письма в Моск[овские] вед[омости]. Это нужно было. Первое&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; — об Азбуке, чтобы сказать себе, что я всё сделал для распространения ее, и потом уж забыть, чего я все-таки не могу; и то, что я верно знаю, что это — лучшая книга, по которой в 10 раз легче и лучше учиться, чем по другим, а все русские дети продолжают учиться по дурным, меня злит всякий раз, когда я бываю натощак не в духе. Письмо же о голоде было вызвано, с одной стороны, женою&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, которая порадовала меня живым и искренним сочувствием к народу, с другой, тем, что там глупый губернатор&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; только принял губернию и нашел, что голод в народе есть неприличное явление для губернатора, принявшего губернию, и не только не хлопотал о пособии, но с азартом требовал в нынешнем году сбора всех недоимок&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;. Письмо достигло цели, если наделало немного шума.

Жена благодарит за память и посылает поклон, а я от всей души вас обнимаю.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо Страхова неизвестно.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Речь идет о подготовке «Войны и мира» для нового издания.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Солдатами называли отставных унтер-офицеров, служивших вахтерами в государственных учреждениях.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; «Письмо к издателям» (о методах обучения грамоте), было опубликовано в «Московских ведомостях» (№ 140 от 7 июня 1873 г.) (ПСС, Т. 62, С. 32-33). Письмо являлось ответом на многочисленные, большей частью отрицательные статьи и рецензии об «Азбуке».

Письмо издателям о голоде в Самарской губернии было опубликовано в «Московских ведомостях» (№ 207 от 17 августа 1873 г.) (ПСС, Т. 62, С. 35-42). Письмо имело огромный резонанс, оно было буквально подхвачено общественным мнением и на него ссылались как на неоспоримый достоверный документ. Письмо вызвало усиленный приток пожертвований в пользу голодающих от частных лиц.

О том, как было написано это письмо, С. А. Толстая рассказывала в своих записках: «Голод в нашей стране делался все ощутительнее, и я не могла себе представить, как население проживет и прокормится зиму. Тогда я решила написать в газетах статью с призывом к помощи. Статью эту я показала Льву Николаевичу. „Кто же тебе поверит без всяких данных“, — сказал он.

И тут же он решил объехать с братом Степой [С. А. Берс] ближайшие деревни, и сделать опись семей и едоков по избам, через десять дворов, наугад, так как все избы переписать было невозможно. Моя статья, разумеется, уже не была напечатана, а „Московские ведомости“ напечатали статью Льва Николаевича с описью голодных семей…» (С. А. Толстая. Моя жизнь. Ч. III, С. 390, ОР ГМТ).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Самарским губернатором в середине 1873 г. был назначен Ф. Д. Климов. 19 июля 1873 г. мировым посредникам Самарской губ. был разослан циркуляр, в котором объявлялось, что причина голода — пьянство, лень и беспечность крестьян.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; 25 августа 1873 г. министр внутренних дел предписал губернаторам производить принудительное взыскание недоимок, только 19 сентября появилось распоряжение Министерства финансов о прекращении всех принудительных мер, а 1 ноября в газетах было опубликовано «высочайшее повеление» открыть повсеместную подписку для «сбора приношений».

=== 57. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''После 3-4 сентября 1873 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Ну что ж, бесценный Лев Николаевич! Я ведь опять спасовал. Сколько я ни думал и ни перечитывал, я не решился почти ничего вычеркнуть. Даже напротив, мысли о поправках, блеснувшие мне при первом перечитывании, исчезали по мере вчитывания и в то же время мне яснее и яснее становился ход Ваших мыслей, так что, сделавши множество мелких исправлений, в которых эти две статьи особенно нуждались, я вычеркнул всего в двух местах по две по три строчки, — там, где надобность была совершенно очевидна. Вам, следовательно, пересматривать еще раз эти страницы не нужно, и я отослал поэтому весь четвертый том в Москву. На Ваше решение я отдаю только следующее: в последней статье, ''Вопросы истории'', я предлагаю Вам выкинуть последний параграф, XII-й, где находится сравнение переворота в истории с переворотом в астрономии, произведенным системою Коперника. Сравнение это неточно и не поясняет дела, — говорю это прямо, потому что предыдущие страницы удивительны по точности и ясности, вплоть до самого этого XII-го, совершенно лишнего параграфа. Если Вы согласны со мною, то напишите в Москву, чтобы его выпустили, это значит последние четыре страницы, от слов ''С тех пор'' до слов ''нами зависимость.'' Хотя мне очень нравится все, что Вы пишете, все-таки решусь сказать, что первая часть ''Вопросов истории'', именно рассуждение о ''власти'' чрезвычайно растянуто и не совсем точно. Неточность происходит оттого, что Вы не определяете, что собственно Вы называете ''делом, событием'', настоящим ''происшествием'' в истории. Убивать, умирать — это события; сердиться, приказывать — не события. Я говорю примерно. Таким образом Вашу мысль, мне кажется, можно еще развить, повести дальше. Но при этом я был очень удивлен; я увидел, что оборот мысли в моей статье о Дарвине, ''Переворот в науке'', очень похож на оборот Вашего рассуждения о власти. Очень возможно, что я бессознательно подражал Вам и только теперь заметил это. Вообще Ваша ''Война и мир'' еще долго будет удивлять других оригинальностью мыслей, но на себе я заметил, что освоился с ними совершенно. Значит, они глубоко вошли в меня, спасибо Вам!

Теперь приступлю к предмету, который мне очень не по душе: хочу просить у Вас денег. Прошу именно сто рублей. Я все хотел сделать эту работу для Вас даром; она мне была очень приятна, и Вы поверите, что я имел бы большую радость оказать Вам хоть маленькую услугу; но пять месяцев в ожидании места, моя болезнь и положение брата, оставшегося без жалования, подрезали меня, и как я ни вертелся, но не вывернулся. И в Библиотеке первые три месяца жалованья дают только две трети. Вот отчасти причина и того, что я пишу в ''Гражданине.'' Говорю ''отчасти'', потому что я бы и не мог иначе поступить. Достоевский видит во мне старого уже товарища по литературе, очень любит мои статьи, и считал бы просто ''изменою'', если бы я не участвовал в журнале, на который он кладет всю душу — совершенно по напрасну. Я и лавирую — от времени до времени пишу и стараюсь сделать что можно, — подыскиваю сотрудников, смотрю рукописи и пр.&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Но все же я и теперь уже могу уделить немножко времени ''серьезному чтению'', которое постоянно меня к себе тянет. А к новому году, я надеюсь, я буду уже вполне свободен: долги будут уплачены, и с ''Гражданином'', когда обнаружится состояние подписки, можно совершенно раскланяться, т. е. объявить, что на будущий год дам только две-три статейки. Достоевский едва ли останется редактором; он очень болен, раздражен, и доктора его шлют в Италию.

Недавно я только кончил свою статью ''о развитии организмов''&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, надеюсь, последнюю большую статью, в которой мысль высказана поспешно, недостаточно разработана — а между тем я считаю ее достойною самой лучшей обработки. И вот беда — не знаю, где ее печатать. Я послал в Москву, в ''Природу'', но этот журнал очень не надежен и право боюсь — прекратится, не успев напечатать моей статьи.

Так до сих пор почти стоит затеянная мною работа — относительно ''механического взгляда'' на природу. Но мысль не покидает меня, нет-нет да и приходят соображения, по которым чувствую, что она зреет понемножку.

Противоречие, которое я нашел в Ваших письмах, состоит в том, что Вы сперва писали, что отдались роману ''всею душою'', а потом, что он в ''легком роде.'' Все это и другое (Ваш радостный тон и то, что ни за что не прочитали бы мне романа) возбуждает во мне ожидание чего-то удивительного, столь живого и искреннего, как только Вы умеете писать. О форме (как Вы сами говорили) заботиться нечего: сама придет. Разве Война и мир не представляет в этом отношении полнейшей оригинальности? Наш первый словесник, Никитенко&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, не даром разгневался на то, что В. и м. ''не подходит на под один род словесных произведений.''

Дописываю письмо к Вам в Библиотеке&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, которую люблю с каждым днем больше. Здесь я спокойнее, чем где бы то ни было; мои две залы — крайние, так что никто через них не проходит. Кроме того, мне принадлежит в них единственное окно Библиотеки, выходящее на юг. Сегодня чудесный день, и мне весело думать, что Вы, может быть, охотитесь и в светлом настроении духа. Все, что Вы пишете о себе, о Вашей семье, о графине, меня радует необыкновенно. Но — грешный человек! — радует ужасно и то, что вспоминаете обо мне, о моих мыслях.

И чье-нибудь он сердце тронет,

И сохраненная молвой

Быть может в Лете не потонет

Строфа, слагаемая мной.&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;

Какие стихи! Я не совсем кстати привел их, но захотелось поэзии.

Пожалуйста, поскорее Ваш роман! А если не скоро еще, то скажите, в каком положении дело.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

Мне все кажется, что Вы плохо цените «Войну и мир»; там ведь есть множество вещей бесподобных, никем до Вас не сказанных, да и Вы сами уже этого самого не напишете. Что это произведение бессмертное — дам голову на отсечение.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Анализ рукописей статей, предназначенных для «Гражданина», содержит письмо Страхова к Достоевскому от 30 августа 1873 г.: «Статейка об обсерваториях очень хорошо написана, многоуважаемый Федор Михайлович, но противна мне до высшей степени. Во-первых, не слыхать ни одной ноты действительной нужды, настоящей практической потребности; он только думает, что все это нужно; он свою статейку выдумал в вагоне и написал в комнате. Во-вторых, тут невежество, состоящее в преувеличении силы науки; так вот из наблюдений ученые и выведут законы и полезные советы. В-третьих, наблюдения в самой науке до сих пор существуют в слишком большом числе; они оказались бесполезны — не дают выводов, да и только. Вывод нельзя получать механически, нужно подумать и подумать.

Что касается до армии наблюдателей, то это смешное предложение; просить ученых издать собрание полезных таблиц — еще можно; но собирать и организовать бесчисленные наблюдения — толочь воду в ступе.

Статья „Из Германии“ мало любопытна; необыкновенное воодушевление немцев, проникающее всю литературу, толкуется слишком мелко и поверхностно. Одностороннего в статье множество, а целого ничего не выходит, так что общие заключения автора на последней странице и не характерны и Бог знает откуда взяты…

Жалею, что таким образом не мог сказать Вам ничего хорошего…» (см.: Межведомственный Республиканский научный сборник «Вопросы русской литературы». Выпуск 2 (20) (Львов, Издательство Львовского университета, 1972), С. 95.

Статьи «Об обсерваториях» и «Из Германии» не были напечатаны в «Гражданине».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Статья Страхова «О развитии организмов. Попытка точно поставить вопрос» была напечатана в журнале «Природа» (1874, Кн. 1), С. 1-58.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Никитенко Александр Васильевич (1804—1877) — историк литературы, журналист, мемуарист, цензор. Страхов имеет в виду книгу Никитенко «Мысли о реализме в литературе» (СПб., 1872).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Императорская Публичная библиотека в Петербурге основана в 1795 г., открыта в 1814. Находится на Садовой улице.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Начало последней (XL) строфы 2-й главы романа в стихах Пушкина «Евгений Онегин». Страхов цитирует по памяти не совсем точно. Вторая строка читается: «И сохраненная судьбой».

=== 58. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''23…24 сентября 1873 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Очень благодарю вас, дорогой Николай Николаевич, за всё, что вы сделали с В[ойной] и м[иром], только жалею, что вы не выкинули или не сократили того, что вы, совершенно справедливо, нашли растянутым и неточным — ''о власти.'' Я помню, что это место было длинно и нескладно. XII параграф выкинуть — я нынче напишу&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. И тоже благодарен за указание. Деньги — я нынче пишу Соловьеву&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, чтобы он вам выслал. И как я ни минуты не сомневаюсь в том, что вам хотелось бы сделать это даром, так и вы не сомневайтесь, что я тысячу раз переворачивал вопрос, как мне вознаградить вас за потерянное время, которое, к несчастью, для вас ''и'' деньги.

Статью вашу о развитии оранизмов, по-моему, лучше всего напечатайте отдельно. А в какую-то ''Природу'' засунуть, это — похоронить. — Или вовсе не печатайте, а подождите.

Я в своей работе очень подвинулся, но едва ли кончу раньше зимы — декабря или около того. Как живописцу нужно света для окончательной отделки, так и мне нужно внутреннего света, которого всегда чувствую недостаток осенью. Притом же всё сговорилось, чтобы меня отвлекать: знакомства, охота&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, заседание суда в октябре, и я присяжным; и еще живописец Крамской, кот[орый] пишет мой портрет по поручению Третьякова&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Уж давно Тр[етьяков] подсылал ко мне, но мне не хотелось, а нынче приехал этот Крамской&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; и уговорил меня, особенно тем, что говорит: всё равно ваш портрет будет, но скверный. Это бы еще меня не убедило; но убедила жена сделать не копию, а другой портрет для нее. И теперь он пишет, и отлично, по мнению жены и знакомых. Для меня же он интересен, как чистейший тип петербургского новейшего направления, как оно могло отразиться на очень хорошей и художнической натуре. Он теперь кончает оба портрета и ездит каждый день, и мешает мне заниматься. Я же во время сидений обращаю его из петербургской в христианскую веру и, кажется, успешно. Нынче он мне рассказывал про убийство Сувориной&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. Какое знаменательное событие!

Вертер&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; застрелился, и Комаров&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;, и гимназист, которому труден латинский урок. Одно значительно и величественно, другое мерзко и жалко. Напишите, если узнаете подробности этого убийства.

До свиданья. Искренно любящий вас Л. Толстой

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо Толстого в типографию Каткова, где печаталось собрание сочинений, неизвестно. Упоминаемые изменения не были сделаны.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Письмо Толстого к книгопродавцу И. Г. Соловьеву неизвестно.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; В сентябре Толстой ездил охотиться в имение Д. Д. Оболенского (Шаховское Богородицкого уезда Тульской губ.).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Третьяков Павел Михайлович (1833—1898) — основатель художественной галереи в Москве. В начале 1870-х гг. задумал создать портретную галерею выдающихся деятелей русской культуры, прежде всего русских писателей. А. А. Фет, по поручению Третьякова, дважды обращался в 1869 г. к Толстому с просьбой разрешить Крамскому написать его портрет, но Толстой решительно отказывался.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Крамской Иван Николаевич (1837—1887) — русский живописец. В 1873 г. проводил лето близ Ясной Поляны на ст. Козлова-Засека, в усадьбе Ваныкино. О начале работы над портретом Толстого Крамской подробно писал в письме к П. М. Третьякову от 5 сентября 1873 г.: «Граф Лев Николаевич Толстой приехал, я с ним видался и завтра начну портрет. Описывать мое с ним свиданье я не стану, слишком долго: разговор мой продолжался с лишком 2 часа, 4 раза я возвращался к портрету и все безуспешно; никакие просьбы и аргументы на него не действовали, наконец, я начал делать уступки всевозможные и дошел в этом до крайних пределов. Одним из последних аргументов с моей стороны был следующий: я слишком уважаю причины, по которым Ваше сиятельство отказываете в сеансах, чтобы дальше настаивать, и, разумеется, должен буду навсегда отказаться от надежды написать портрет, но ведь портрет Ваш должен быть и будет в галерее. „Как так?“ Очень просто, я, разумеется, его не напишу, и никто из моих современников, но лет через 30, 40, 50 он будет написан, и тогда останется только пожалеть, что портрет не был сделан своевременно. Он задумался, но все-таки отказал, хотя нерешительно. Чтобы наконец кончить, я начал ему делать уступки и дошел до следующих условий, на которые он и согласился: во 1-х, портрет будет написан, и если почему-нибудь он ему не понравится, будет уничтожен, затем, время поступления его в галерею Вашу будет зависеть от воли графа, хотя и считается собственностью Вашею. Последнее обстоятельство было настолько уже безобидно для него, что он как бы сконфузился даже и должен был согласиться. А затем оказалось из дальнейшего разговора, что он бы хотел иметь портрет и для своих детей, только не знал, как это сделать, и спрашивал о копии и о согласии, наконец, впоследствии сделать ее, то есть [копию], которую и отдать Вам; чтобы не дать ему сделать отступление, я поспешил ему доказать, что копии точной нечего и думать получить, хотя бы и от автора, а что единственный исход из этого — это написать с натуры 2 раза совершенно самостоятельно, и уж от него будет зависеть, который оставить ему у себя и который поступит к Вам. На этом мы расстались и порешили начать сеансы завтра…» См.: Иван Николаевич Крамской: Письма, статьи. — Т. I—II (М-ва, 1965—1966.) Т. 1, С. 196—197 (далее: Крамской). Портрет (холст, масло, 98 х 79, 5; справа внизу подпись: И. Крамской 1873 сентябрь) находится в Государственной Третьяковской галерее. Вариант портрета, одновременно написанный, находится в Музее-усадьбе Л. Н. Толстого «Ясная Поляна».

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Убийство жены А. С. Суворина Анны Ивановны Сувориной (урожд. Барановой; р. 1840) 19 сентября 1873 г. получило широкую огласку. В петербургских газетах появилось несколько корреспонденции с описанием трагического происшествия с разных точек зрения. Наиболее близким к действительности было сообщение в газете «Голос» от 22 сентября 1873 г.: «…19 сентября, около 12 часов дня, в гостиницу „Бель-Вю“ по Невскому проспекту в доме № 58-й, приехал какой-то приличный господин, лет сорока, с дамой, и поместился в отдельном номере, состоящем из двух комнат. Указывая приехавшую с ним даму своею женой, он потребовал две рюмки водки и потом ушел из номера, без дамы.

Возвратясь же в четыре часа дня он и дама вели между собою оживленный разговор и оставались в номере до половины первого часа ночи. В это время коридорный служитель, услышав два последовавшие один за другим выстрела и отчаянный женский крик, бросился в номер, отворил дверь и увидел выбежавшую из задней комнаты окровавленную даму, которая тут же упала без чувств на пол. Служитель дал знать об этом хозяину гостиницы и полиции, которая, вошедши в заднюю комнату, нашла неизвестного господина лежащим на полу среди комнаты со сжатым в правой руке револьвером, обезображенным лицом и уже без признаков жизни, так как выстрел был сделан в рот и пуля прошла в мозг. Дама была еще жива. Послали за врачом, который нашел, что у раненой раздроблена верхняя челюсть с левой стороны и пуля засела в голове; когда привели ее в чувство, она объяснила, что она жена губернского секретаря С[уворина], а господин, с которым она приехала, ее знакомый — кончивший курс в С-Петербургском университете Тимофей Иванович Комаров, и просила сообщить о происшедшем мужу ее… Покойной было 33 года; она оставила после себя пятерых детей, из которых младшему четыре месяца. По осмотре комнаты, где совершилось это происшествие, на столе найдено запечатанное без адреса письмо, в котором г. Комаров просит никого не винить в сделанном им убийстве и самоубийстве и не доискиваться причины, побудившей его на такой поступок, так как тайна известна только ему да его жертве…» — Цит. по книге: Дневник Алексея Сергеевича Суворина. Текстологическая расшифровка Н. А. Роскиной. Подготовка текста Д. Рейфилда и О. Е. Макаровой (Лондон, Издательство «Garnett Press» / М-ва, Изд-во «Независимая газета», 1999), С. 561—562.

Расследованием обстоятельств убийства Сувориной и самоубийства Т. Комарова занимался тогда еще молодой, подающий надежды юрист А. Ф. Кони (1844—1927).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Герой романа И. Гете «Страдания молодого Вертера», 1774.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Г. И. Комаров, убийца А. И. Сувориной.

=== 59. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''17 ноября 1873 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

За мной два письма&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, дорогой Николай Николаевич. Я не считаюсь, но помню, что на оба мне хотелось отвечать и пропустил время; но не забыл, что хотел отвечать. На первое мне хотелось вам написать откровенно мой разговор с женой о вас и мои сомнения. Всякий раз, как я вспомню о Страхове, я думаю: да, это — один из замечательнейших людей, и вспоминаю его разговоры, его книгу&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; и свое впечатление и потом сомненье: «не оттого ли я так думаю, что он меня любит и хвалит, т. е., мне кажется, ценит». И это сомненье меня тревожит. На второе письмо, где вы описываете первое представленье драмы Писемского&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и эту серьезную озабоченность и определенность суждений о том, что они знают только по имени, я хотел только сказать вам, как верно вы выразили то, что 1000 раз поражало меня.

Я не отвечал вам долго, сначала по небрежности, а потом на некоторое] время вся жизнь наша расстроилась. У нас умер меньшой ребенок — Петя&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Эта была первая смерть за 11 лет&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Значение этой смерти несемейный человек понять не может.

Работа моя до этого шла хорошо, даже очень хорошо. Могу сказать, что листов 7 готово к печати, и остальное все перемято в тесто, так что окончание — только вопрос времени. Я уже начинал подумывать о процессе печатания, и вся надежда на вас. И если вы согласитесь держать корректуры, то буду печатать в Петербурге и буду печатать 1-й том, не дожидаясь 2-го. Он может быть готов в декабре, может и не быть готов. Пожалуйста, ответьте, как всегда, просто и прямо, возьметесь ли вы за эту работу и на каких условиях.

Теперь хочется сказать вам то, что, вероятно, удивит вас, и неприятно — некот[орые] физико-философские соображения, кот[орые] всегда занимали меня и теперь особенно захватили меня&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. Я вам не рассказывал, кажется, мою гипотезу о замене понятия тяготения понятием тепла. Я страстно был занят этим 3-го года и оставил; нынче, читая детям J. Verne. Voyage autour de la lune&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, меня поразило то место, где они, вступив в нейтральный пункт между луной и землей, находятся вне закона тяжести; но все-таки двигаются&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;. Как они это делают? Допустив все те условия, в к[оторых] они находятся (что нет ни пустоты, ни холода, что организм цел), как они двигаются? Ни ноги, ни руки, ни крылья, ни поплавки, ни змеиные позвонки не произведут движенья. Если они двинутся, то только непосредственным действием ''воли движения'', т. е. чудом — тем самым, про которое] мы говорим, когда говорим о движении вообще. Рассуждая же вообще, очевидно, что без тяготения невозможно движение — сила. А сила — тепло, стало быть, без тяготения нет тепла, нет движения. А тяготение есть движение, и известная ''воля движения'' — чудо.

Вот какой вздор мне приходит в голову. Пожалуйста, если вы меня поняли, напишите мне, согласны ли вы с моими рассуждениями и не приходило ли вам или известным вам ученым уже что-нибудь подобное в голову.

Пожалуйста, пишите мне почаще. Ваши письма для меня всегда такое радостное событие.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

17 ноября.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письма Страхова неизвестны.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Мир как целое».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Драма А. Ф. Писемского (1820—1881) — вероятно, «Ваал», поставленная на сцене Александрийского театра в Петербурге 12 октября 1873 г.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; 9 ноября 1873 г. умер от крупа сын Толстых Петя, родившийся 13 июня 1872 г.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Речь идет о смерти любимого старшего брата Толстого Николая, скончавшегося в 1860 г. в возрасте 37 лет.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Т. е. во время работы над естественнонаучными статьями для «Азбуки».

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Верн Жюль (Jules Verne) (1828—1905) — французский писатель, автор научно-фантастических романов. Роман Ж. Верна «Путешествие вокруг луны» (Париж, 1870) имеется в Библиотеке Толстого в Ясной Поляне. Романы Ж. Верна Толстой читал детям и позже. С. Л. Толстой вспоминал: «В продолжение учебного сезона 1875/76 года отец по вечерам читал нам путешествие Жюля Верна „80 дней вокруг света“. Книга, по которой он читал, не была иллюстрирована, и он сам чертил к ней иллюстрации, приводившие нас в восторг. Рисовал он довольно плохо, но у него бывали характерные штрихи. Мы очень любили эти рисунки отца и с нетерпением ждали следующего вечера» (Очерки былого, С. 49-50).

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Толстой имеет в виду главу VIII — «В 78114 милях от земли» (С. 118—122 в издании 1870 г.). Это место так поразило Толстого, что он вспомнил о нем почти через 6 лет, в письме к А. А. Фету от 1 февраля 1879 г. (ПСС, Т. 62, С. 469).

=== 60. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''26 ноября 1873 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Как я рад, бесценный Лев Николаевич, что так скоро представился случай поработать для Вас. Если Вы не боитесь, что у меня ''рука тяжелая'' (чего сам я немножко боюсь), то предлагаю Вам отдать мне корректуру и все, что только пожелаете, на следующих условиях: Вы мне дадите 1., два экземпляра Вашего нового романа&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; 2., два экземпляра собрания Ваших сочинений&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; 3., два экземпляра ''Азбуки.'' Теперь дела мои уже так исправились, что я уже не буду брать с Вас денег за удовольствие первому прочитать Ваш роман и вникнуть в каждую его строчку, — что, уверяю Вас, немалое наслаждение. Одно меня сокрушает — мне говорили, что я плохой корректор, что ''Азбука'' кишит опечатками, несмотря на мои усердные усилия. Хоть я и знаю, что сделаю корректуру лучше Вас, но все-таки предупреждаю Вас и заранее прошу быть снисходительным.

Что касается того, что я человек замечательный, то я право начинаю понемножку в это верить. Не имея почти вовсе творчества, я имею очень большую способность понимания. Этою способностию очень восхищается Данилевский, человек, с которым мы расходимся во множестве вещей и недавно чуть было не побранились в письмах из-за моей книги&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Он написал мне, что она ''хуже, чем нигилизм и материализм.'' Но об этом после. Когда я написал маленькую статью о ''России и Европе''&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, он был ужасно изумлен необыкновенною точностию, с которою я понял его мысль, оценил все ее особенности. Точно так он был в восторге от моего разбора ''Милля, о подчинении женщин'', книжки, которую мы вместе с ним читали, плывя по Днепру по дороге в Крым&lt;sup&gt;0&lt;/sup&gt;. ''Троицкий'', философ, сказал мне лично, что только от меня он и мог ожидать такого верного разбора его книги: ''Немецкая психологии.'' Статьи о ''Герцене&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ''удивляли своею верностью понимания тех, кто лично знал Герцена и любил его. ''Михайловский?'' в ''Отеч[ественных] Зап[исках]'' заявил, что ни в одной литературе он не встречал такой верной оценки ''Ренана&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;'', какую сделал я. Кроме того, я писал о ''Дарвине&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;'' (еще не напечатано) и уверен, что один понимаю его, как следует; я писал о ''Польском вопросе&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;'' — статья подняла ужасный гвалт; писал о ''коммуне&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt;'', и наши политики — Градовский&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt;, Данилевский&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt;, Григорьев&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt; — не знали, куда меня посадить и какими словами похвалить.

Не смейтесь, пожалуйста, над моей похвальбою; в ней есть и некоторая горечь. Конечно, по моему мнению, всякий беспристрастный человек должен сказать: в нашей литературе о ''Данилевском, Троицком'', об ''Милле, Ренане, Дарвине, Герцене'', об ''Коммуне'' — писал один Страхов; все, что писали другие, не имеет никакой цены и не заслуживает внимания; но все писанное Страховым прошло бесследно, так как это была только ''критика'', только анализ, а положительного тут ничего не было, не было — ''проповеди.''

Как бы то ни было, Вы видите, что, хотя я Вас ставлю выше всех и никого так не хвалил, как Вас, но моей критике я подвергал и многих других, и подвергал с тем же успехом, как и Вас, достигал очень точного понимания. Итак, Вы можете на меня положиться. Лучшим своим делом я считаю все-таки мою критическую поэму в четырех песнях — ''Критический разбор «Войны и мира».''

О Ваших механических соображениях я хотел писать Вам много, но отложу до следующего письма. Я сам теперь занят очень близкими к этому вопросами. Последние две недели я с такою сластью отдался сериозному чтению, какой давно не испытывал. Я очень рад, что таким образом дело все больше идет на лад, и что удовольствие, которым я так дорожу, мне не изменяет.

Теперь же напишу Вам только вот что: если выбросить из окна кошку, то она полетит по параболе, то есть так полетит ее центр тяжести. Эта парабола есть произведение силы тяжести и никакие движения кошки изменит этой линии не могут. ''Однако движения возможны'' и хотя ни на йоту не изменят линии, описываемой центром, могут привести к тому, что кошка упадет на ноги. И так ''движения возможны независимо от действия тяжести'' (тяжестью производится только парабола и больше ничего).

До следующего письма, несравненный Лев Николаевич! Графине засвидетельствуйте мое усердное почтение и глубокое сожаление о Вашем недавнем горе&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt;. Не думайте, что затрудните меня работою.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1873 г. 26 ноября Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Будущий роман «Анна Каренина».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Собрание сочинений в восьми томах, вышедшее в Москве в 1873 г.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Речь идет о книге Страхова «Мир как целое». В письме к Н. Я. Данилевскому Страхов писал: «Постойте, постойте, бесценный Николай Яковлевич! Вы так торопитесь, что вас не догнать. Вы не читали и не хотите читать моей книги, а спорить хотите. Вы не опровергли ни одного моего вывода, а говорите так, как будто все они ложны. Вы ставите себя в слишком выгодное положение, приписываете себе право осуждать, не разбирая дела и не выслушивая подсудимого. Кто затыкает уши, для того никакая речь не может быть убедительна. …Вы неправильно обвиняете меня, что я человекопоклонник, признаю das Werden, den Geist, диалектический процесс и проч. и проч. …В том-то и штука, что учение Гегеля, над которым Вы так ругаетесь, и метода Гегеля — две вещи различные, и что если возможно отделиться от учения, то от методы невозможно. Что-нибудь из двух: или эта метода, или голый эмпиризм; все среднее есть незаконная помесь, уродство, недомыслие.

Логические приемы Гегеля проникли повсюду, во все науки, во все литературы, в газеты и в детские книжки. Они есть и в вашей „России и Европе“, они тот воздух, которым мы дышим. Хорошо ли ругаться над ними, употребляя их на каждой странице?

Учение Гегеля — другое дело. Вы знаете, что оно имеет тысячу видов, что оно служит опорою самым противоположным взглядам. Эта неопределенность погубила его. Моя книга один из тысячи видов, по-моему, самый чистый, самый простой и притом такой, который не решает вопроса, а задает его…» — см. журнал «Русский вестник» (1901, январь), С. 127—128.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Страхов написал три статьи о книге Н. Я. Данилевского «Россия и Европа». Они были напечатаны в журнале «Заря» (1869, №№ 7, 11; 1873, № 3). Статьи перепечатаны в книге: Н. Н. Страхов. Критические статьи (1861—1894). Том второй (Киев, Издание И. П. Матченко, 1902).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Осенью 1869 г. Страхов вместе с Н. Я. Данилевским ездил отдыхать в Крым, в имение Данилевского Мшатку.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Разбор книги М. М. Троицкого «Немецкая психология в текущем столетии. Историческое и критическое исследование. С предварительным очерком успехов психологии со времен Бэкона и Локка» (М-ва, 1867) был напечатан в журнале «Отечественные записки» (1867, №№ 17, 24).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; В журнале «Заря» (1870, № 3) была опубликована статья Страхова «Литературная деятельность Герцена». Вторая и третья статьи под тем же названием появились в апрельском и декабрьском номерах «Зари» за 1870 г.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Михайловский Николай Константинович (1842—1904) — публицист, социолог, критик, общественный деятель. С 1872 г. вел в журнале «Отечественные записки» под разными заголовками и подписями литературно-общественные обозрения. Постоянно вступал в полемику с консервативными и либеральными органами печати и был популярнейшим публицистом демократического лагеря.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Статья Страхова «Ренан и его последняя книга». См. прим. 9 к Письму 8 Страхова к Толстому от 10-11 марта 1872 г.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Статья Страхова «Последователи и противники», написанная по поводу изданий: «О происхождении видов», сочинение Чарльза Дарвина. Перевел с английского С. А. Рачинский. Издание третье, исправленное (М-ва, 1873); К. Е. von Baer. «Zum Streit über den Darwinismus» (Dorpat, «Augsburger Allgemei-nene Zeitung», 1873) — К. Э. фон Бэр. К спору о дарвинизме. (Дерпт, из «Всеобщей Аугсбургской Газеты», 1873), напечатана в «Гражданине» (1873, № 29).

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; «Роковой вопрос» (за подписью «Русский») — журнал «Время» (1863, № 4). Из-за этой статьи журнал, редактируемый Ф. М. Достоевским, был закрыт. См. об этом: Нечаева В. С. Журнал М. М. и Ф. М. Достоевских. «Время» 1861—1863 (М-ва, 1972).

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; Журнал «Заря» (1871, № 10-11), С. 1-37.

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; Градовский Григорий Константинович (1842—1915), публицист. В 1872 г. был редактором журнала «Гражданин».

&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; Данилевский Григорий Петрович (1829—1890) — прозаик, публицист, с начала 1870 г. — помощник редактора, а с августа 1881 и до смерти — редактор официальной газеты «Правительственный вестник».

&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt; Григорьев Василий Васильевич (1816—1881) — известный историк-востоковед, близкий по взглядам к славянофильству, профессор Петербургского университета. В 1869—1870 гг. редактор «Правительственного вестника». В 1874—1880 гг. начальник Главного управления по делам печати.

&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt; ''горе'' — смерть (9 ноября 1873 г.) от крупа шестого ребенка Толстых Пети, родившегося 13 июня 1872 г.

=== 61. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''29…30 ноября 1873 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Или я слишком невежествен и глуп, чтобы понять вас, или вы неправы, дорогой Николай Николаевич, и неправы потому, что из-за увлеченья какими-нибудь соображениями естественно-научными вы упустили из виду всю философскую portée&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; вопроса о возможности движения вне тяготения. Кошка летит по параболе и перевернется так, чтобы стать на ноги — это несомненно. По ее воле центр тяжести будет переходить в различные части ее тела, или, вернее, различные части ее тела будут по ее воле совпадать с центром тяжести, но центр тяжести, движущийся по линии параболы, не отступит от этой линии. Что же это значит? Значит, по-моему, что движения возможны для кошки только потому, что центр ее тяжести (хотя и подвижный по отношению других тел), неподвижный для нее, служит точкой опоры. Что ж эта точка опоры? Тяжесть. Для кошки (в данном случае) есть еще точка опоры воздуха. Я не понимаю движения без точки опоры. А точки опоры кроме тяжести не знаю. Я сгибаю палец потому, что одна сторона рычага тяжелее, но если нет тяжести, то, как бы я ни удлинял и ни укорачивал плечи рычага, обе стороны равны. Вы мне скажете — мускулы, упругость. И действие упругости мой ум не в силах понять без тяжести. Натянули резинку на два столбика и, поставив ее вне тяготения, перерезали резинку в середине. Будет движенье каждой половины резинки к своему столбику? По-моему, не будет. Столько же причины есть для резинки сократиться, сколько столбику сдвинуться с места, и потому ничто не сдвинется. И связанные растянутой резинкой тысяча пудов свинцу и перо не двинутся одинаково. И одна резинка, растянутая и пущенная, вне тяготения не сократится, потому что нет причины или одной частице резинки притянуть к себе другую, или быть перетянутой другой. Если резинка сокращается при тяготении, то она сокращается к своему центру тяжести.

Химическое соединение тоже, как я понимаю, не произойдет никакое без тяжести, так как газ никогда не будет в той плотности, какая нужна. И еще по другим причинам.

Если вы хотите и можете, не тратя слишком много времени, объяснить мне, в чем я ошибаюсь, пожалуйста объясните мне. Вы очень, очень меня обяжете. Очень благодарен вам за вашу готовность.

Желание ваше будет исполнено. Что же касается до цены, которую вы приписываете своим критическим трудам, то в этом я только вижу подтверждение того, что человек никогда не знает себе цену и в чем состоит его сила. То, что вы говорите, что никто, кроме вас, не высказывал ясно значения выступающих явлений в науке и искусстве, совершенно справедливо, но в этом не может быть цель деятельности вашей, так как дураков не научишь, как черного кобеля не отмоешь добела, а умным, точно умным, не нужно объяснений, так как именно для них писано то, что вы объясняете. В ваших же критических трудах я вижу только Vorspiel&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, опыт силы — выразить ясно, кратко, точно самые сложные выводы и сочетания мыслей. И в этом вы такой мастер, какого я нигде не видал, и в этом я не вижу цель, а только практику, выработку того орудия мысли, чтобы выразить те мысли, которыми вы полны и которые, с радостью узнал, теперь занимают вас.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ''portée'' — значение, важность (фр.).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; ''Vorspiel'' — прелюдия, пролог (нем.).

=== 62. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''7 декабря 1873 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Мне кажется, я понимаю Вашу мысль, бесценный Лев Николаевич, и даже готов согласиться, что она справедлива, но прибавив, что она ''недоказана'' и что ее очень трудно доказать. Вы называете ''тяжестию'' то, что обыкновенно называется ''массою;'' может быть это действительно одно и то же, но это тожество еще не выведено.

Попробую отвечать на Ваши примеры:

1., Брошенная кошка. Центр тяжести не есть для нее ''точка опоры.'' Этот центр есть только математическая точка, указывающая распределение ''массы'' всех частей ее тела. А эта масса есть действительно точка опоры для действия мускулов, так что центр тяжести есть ''центр всех опор.''

Вообще точка опоры для действия силы есть ''масса'' того тела, на которое сила действует. ''Сила — масса'' х ''ускорение.'' Если масса = О, то и сила равна нулю, т. е. движения не будет.

2., «Если резинка сокращается при тяготении, то она сокращается к своему центру тяжести». Это Ваши слова, совершенно справедливые. Но точно также справедливо будет сказать: вне тяготения при одной упругости, растянутая резинка сократится к своему ''центру инерции.'' «Центром инерции» в механике именно называется центр масс, рассматриваемых независимо от всяких сил. При тяжести эта самая точка образует центр тяжести.

Я готов согласиться, что рассматривать вещество независимо от всяких сил есть очевидное отступление от действительности, голое отвлечение, математический прием. Но мне еще совершенно неясно, как можно отделаться от этого отвлечения.

Вместо тех понятий, на которые Вы желаете свести дело, механики употребляют следующие, более отвлеченные. Вместо:

Притяжение (тяготение) — Сила инерции

Тяжесть (вес) — масса

Центр тяжести — центр инерции.

Ваши понятия относятся только к явлениям определенной силы, тяжести, а понятия механики ''ко всем силам'', какие есть и возможны. Предполагается, что каждое тело ''сопротивляется'' силе, на него действующей (это будет Ваша ''точка опоры)'', или имеет постоянную неотъемлемую от него ''силу инерции.'' Количество этой силы пропорционально массе тела, или лучше — масса есть ничто иное, как мера этого количества. Центр инерции есть точка, от которой массы удалены соразмерно, т. е. чем больше масса, тем она ближе. Поэтому и действие всяких сил соответствует положению центра инерции.

Выпишу Вам из Ньютона:

«Материя имеет силу сопротивления, вследствие которой всякое тело стремится сохранить свое состояние покоя или равномерного движения по прямой линии. Эта сила всегда пропорциональна своему телу и отличается от инерции Массы только способом, которым мы ее понимаем. Вследствие инерции материи происходит, что всякое тело с трудом может быть выведено из своего состояния покоя или движения. Поэтому и силу материи можно назвать весьма выразительно силою инерции. Обнаруживает же эту силу тело только при изменении его состояния другою силою, на него действующею, и обнаружение ее бывает то Сопротивлением, то Напором, смотря по отношению: Сопротивлением, когда тело ради сохранения своего состояния борется с действующею на него силою; Напором, когда тело, не поддаваясь силе какого-нибудь препятствия, стремится изменить состояние этого препятствия. Обыкновенно Сопротивление приписывается покоющимся телам, а Напор движущимся; но движение и покой, как они обыкновенно понимаются, различаются между собою только относительно, и не всегда покоится то, что считается покоющимся».

&lt;center&gt;(Principia mathem. Philos. Nat.)&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;&lt;/center&gt;

Учение об инерции есть важнейший пункт механики, но до сих пор составляет предмет споров. Многие полагают, что понятие инерции не подходит под понятие силы. Как бы то ни было, если мы из понятия инерции вздумаем выводить понятие тяготения или наоборот (так как и инерция и тяготение принадлежат всем телам), то нам придется, вероятно, изменить оба понятия, перестроить их. Словом, я ничего не знаю, и если вдобавок дурно изложил Вам и то, что понимаю, то останется мне только просить у Вас извинения.

Я все собирался уяснить себе начала механики и в Крыму, а потом во время болезни много думал; но кроме некоторых замечаний у меня нет еще никакого готового взгляда. С месяц назад — споткнулся об одну книгу, ''Дюринга'' «История начал механики»&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;: как я ни усиливался, не мог понять, чего ему хочется, и думаю, что виноват он, а не я. Но предмета этого я не брошу.

Спасибо Вам и за похвалы, и за унижение (говорю о критической способности). Если что-нибудь сделаю, то тут будет часть и Вашего ободрения. Продолжаю понемножку читать и, кажется, не даром.

До следующего письма, бесценный Лев Николаевич! Тороплюсь к почтовому ящику.

Письмо № 62 от 7 декабря 1873 г. 145

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1873 г. 7 дек.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Математические начала натуральной философии» (1687) — труд английского математика, создателя классической механики Исаака Ньютона (1643—1727).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Дюринг Евгений (Eugen Dühring) (1833—1921) — немецкий философ; занимался политэкономией и правом. Взгляды Дюринга были подвергнуты резкой критике в книге Ф. Энгельса «Переворот в науке, произведенный г. Евгением Дюрингом» (сокращенное название — «Анти-Дюринг»), 1878.

=== 63. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''12…13 декабря 1873 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

О дорогой Николай Николаевич, как бы я дорого сейчас (получив ваше письмо) дал за час беседы изустной с вами, вместо того чтобы писать. — Я недавно перечитывал Montaigne’a&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, и он говорит в одном месте: «à moins qu’ils ne me donnent une explication plus embrouillée, que la chose même»&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. И вспомнил это, когда читал ваше объяснение и доказательство необходимости понятия ''массы'' и ''инерции.'' Эти оба понятия с детства моего не укладывались в мою голову, помимо вопросов специально астрономических. И вот почему: Понятие массы нам необходимо для объяснения силы. Самое же понятие массы включает в себя понятие силы, ''связующей'' все частицы массы. Понятие инерции основано на понятии массы и есть только отрицательное понятие движения. — Но я не говорю, чтобы эти отвлечения не были полезны для объяснения астрономических законов, я говорю, что для общих физических законов они ничего не объясняют и только путают и лишают всякой возможности открытия лучшего объяснения. Мне кажется, что для каждого объяснения должен быть составлен баланс, более ли оно объясняет, чем затемняет, и только когда оно более объясняет, оно может быть принято. Человек с здоровым и, допустим, до высшей степени образованным математически и словесно умом желает понять законы силы — той силы, которую он сознает в себе, и сил, которых действия он чувствует на себе беспрестанно. И ему говорят: инерция, масса и, виноват, всю ту путаницу по отношению к физическим явлениям, кот[орую] вы выписываете из Ньютона. Этот человек выслушает и скажет: &quot;для чего мне вся эта на веру принятая путаница, когда у меня есть другие несомненные понятия о силе, заключающейся во мне самом, и о сопротивлениях этой силе — стало быть, других силах, воздействие которых на меня и составляет мою жизнь. Законы отношений масс к силам я вижу в самых грубых проявлениях механической силы; но я не о том спрашиваю. Закона же инерции я не вижу и не могу понять, для чего он мне нужен. Я вижу другие два закона коренные, кот[орые] мне нужно объяснять, п[отому] ч[то] они сознаны мной. Это закон силы жизни во мне и, по посылке, кот[орую] я делаю, во всем, что воздействует на меня (я вижу эту такую же силу в гниении, химическом процессе и в махании хвостом собаки), и другой закон тяготения, которому подчинены все эти другие силы, подчинены или связаны, переплетены, я не знаю; но вот две основы, с которых может начинаться всякое физическое объяснение. Если физическая философия найдет отношение этих сил, сведет их в одну, я буду очень рад. Если физ[ическая] фил[ософия] отбросит обе эти мне кажущиеся только основы и найдет одну более простую и неизвестную мне, я буду очень рад. Но если физическая философия наговорит мне всякой чепухи, вследствие которой эти две сознаваемые мною простые основы всего физического мира распадутся на бесчисленное количество выдуманных понятий массы, инерции, химического сродства, притяжения, отталкивания, упругости и мн[огие] др[угие], а вместе не объяснит мне отношение этих двух основ, то я могу только подивиться и подумать о том, каким путем могли дойти умные люди до такой бессмыслицы. И это объяснение я нахожу в том, что Ньютоновская гениальная мысль для объяснения видимого движения небесных тел, весьма удобная для астрономии, перенесена в физику. И тот же прием, естественный для объяснения небесных тел, рассматривая их отдельно (Сатурн нельзя смешать с Сириусом, пот[ому] ч[то] они на мильоны верст; но не атом даже, а видимую крупинку железа нельзя рассматривать отдельно по ее массе), перенесен в физику; и всё изучение посвящено на бесконечно малые, т. е. на такие, где можно врать, что угодно, и утешаться тем, что логически правильно построенная формула, пропущенная через ряд математических вычислений или физических соображений, выйдет опять, хотя и в другой форме, но логически правильно построенною.

Знать сущности вещей мы не можем. Весь успех наук состоит только в том, чтобы находить такую точку зрения, с которой легче обнимать наибольшее количество явлений (поэтому Линеева&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; классификация — в самом низком роде — но успех науки), и вся астрономия есть только классификация весьма искусная. Таблица этой классификации очень хитрая, искусная и потому легко много обнимающая. Я нисколько не верю в то, что земля вертится и круглая et cet., но я знаю, что это лучшая точка зрения, и потому благодарен за ее приобретение. Точно того же я ищу в физике и нахожу совершенно противуположное. Мало того, я вижу, что они вовсе потеряли из вида то, что одно есть на потребу&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, т. е. объяснение видимых и сознаваемых явлений, и что они, приняв годное для астрономии предположение Ньютона, гнут на то же объяснение физических явлений.

Смейтесь надо мной, браните меня, но будьте снисходительны во внимание того, что я такое к вам имею доверие, что выкладываю вам мысли сверху, к[оторые] и не следовало бы так говорить необдуманно.

Моя работа с романом на днях только пошла хорошо в ход. А то всё был нездоров и не в духе.

Отвечайте, пожалуйста.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Монтень Мишель (Michel de Montaigne) (1533—1592) — французский философ. Толстой читал его «Essais» («Опыты») в издании Ш. Луандра.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Т. е.: только бы они не дали мне объяснения еще более запутанного, чем сам предмет (фр.)

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Линней Карл (Karl Linney) (1707—1778) — шведский естествоиспытатель, создатель системы классификации растений и животных на основании их морфологических свойств.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Лука, 10: 41-42.

=== 64. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
&lt;center&gt;''16…17 декабря 1873 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Вы угадали, дорогой Николай Николаич, что я не в состоянии понять всей прелести составления букета из имен&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, я — больше — даже не понимаю, как можно играть в то, чем живешь. Я, по крайней мере, поэтому должен отказать. Я ждал целый год, мучительно ждал расположения духа для писанья — оно пришло — я им пользуюсь для того, чтобы кончить любимое мною дело&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Теперь что же я могу сделать, чтобы удовлетворить желанию к[нязя] Мещерского&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, и для того, чтобы содействовать доброму делу? 1) Или оторваться от работы, чтобы написать ''une bluette''&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Я одну минуту даже думал это сделать. Но это было бы преступлением относительно своего настоящего долга. — 2) Напечатать главу из этого романа; но я их постоянно переделываю, и я ими еще недоволен, и опять это отрывка&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. 3) ''Из своего портфеля'' дать ''кое-что'' — не могу выпустить мерзость с своим именем. Для каких бы целей это ни было, это само по себе подло. Объявить в концерте Пати&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, собрать деньги и заставить петь козу какую-нибудь.

Так что простите, что вам отказываю, и поучтивее за меня извинитесь.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

Имени объявлять моего нельзя; но свое расположение духа знаешь меньше всего и, если бы случилась возможность написать или поправить что-нибудь до 25 января, я пришлю.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Ответ на неизвестное письмо Страхова.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Речь идет о сделанном Толстому (по-видимому, через Страхова) предложении участвовать в сборнике «Складчина (Литературный сборник, составленный из трудов русских литераторов в пользу пострадавших от голода в Самарской губернии)». Сборник этот, в котором участвовало около сорока писателей самых различных направлений (Ф. М. Достоевский, Н. А. Некрасов, М. Е. Салтыков-Щедрин, А. Н. Островский, И. С. Тургенев, А. К. Толстой, А. Н. Апухтин, Г. П. Данилевский), был выпущен в Петербурге в 1874 г. комитетом литераторов, в состав которого входили А. А. Краевский, И. А. Гончаров, Н. А. Некрасов, А. В. Никитенко. Позднее было решено выпустить иллюстрации и рисунки отдельным художественным альбомом под тем же названием «Складчина», что и было осуществлено.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Роман «Анна Каренина».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Инициатором благотворительного издания сборника был издатель «Гражданина» князь В. П. Мещерский.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; ''unebluette'' — пустячок, литературная безделка (фр.)

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Так в тексте.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Патти Карлотта (Carlotta Patti) (1840—1889) — итальянская певица, в 1873—1875 гг. приезжала на гастроли в Россию и с успехом выступала в Москве и Петербурге.

=== 65. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''13 февраля 1874 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

{{right|13 февраля.}}

Благодарю вас, дорогой Николай Николаевич, за присылку статьи о Дарвине&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;; я проглотил ее и почувствовал, что это хорошая и сытная пища. Для меня это было подтверждение моих неясных мечтаний о том же предмете и выражение того, что как будто хотелось выразить. Одно удивительно. Напечатана статья, прочтут ее. Отнестись к ней презрительно нельзя и не согласиться нельзя. Что ж, изменит ли она хоть на волос общее ходячее мнение о каком-то новом слове Дарвина? Нисколько. Это мне всегда удивительно и обидно и в особенности обидно за ''статьи.'' Большое и, главное, не критическое сочинение, а положительное, найдет себе рано ли поздно оценку, ядро долетит и ударит, может быть, там, где мы не узнаем, но ударит. Но критика ваша любимая — это ужасное дело. Одно ее значение и оправдание, это — руководить общественным мнением; но тут и выходит каламбур — когда критика мелет околесную, она руководит общественным мнением, но как только критика, как ваша, исходит из искренней и (ernst) серьезной мысли, она не действует, и как будто ее не было.

Вы угадали, что я очень занят и много работаю. Очень рад, что давно, когда писал вам, не начал печатать. Я не могу иначе нарисовать круга, как сведя его и потом поправляя неправильности при начале. И теперь я только что свожу круг и поправляю, поправляю… Никогда еще со мною не бывало, чтобы я написал так много, никому ничего не читая, и даже не рассказывая, и ужасно хочется прочесть. Что бы я дал за вас! Но я знаю, что это подлость, и сам себя надуваешь. Устал работать — переделывать, отделывать дочиста, и хочется, чтобы кто-нибудь похвалил и можно бы не работать больше. Не знаю, будет ли хорошо. Редко вижу в таком свете, чтобы всё мне нравилось; но написано уж так много и отделано, и круг почти сведен, и так уж устал переделывать, что в 20 числах хочу ехать в Москву и сдать в катк[овскую] типографию. Я раздумал утруждать вас. Очень благодарю вас, но надо самому держать корректуры.

{{right|Ваш всей душой Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Статья Страхова «О развитии организмов. Попытка точно поставить вопрос» — журнал «Природа» (1874, № 1).

=== 66. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''22 февраля 1874 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Какие чудесные известия, бесценный Лев Николаевич! Дело, которое совершается в Ясной Поляне, до того важно и для меня драгоценно, что я все боюсь чего-то, как бывало боишься и не веришь, что женщина тебя любит. Но Вы пишете, что все готово; ради Бога, берегите же рукопись и сдавайте ее в типографию.

Не поверю своему счастью, пока не увижу печатных строк.

Январь и февраль совсем выбили меня из прежней колеи. Я написал для ''Складчины'' «Заметки о Пушкине» страниц 20; Гончарову&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, который там в сущности редактор, они понравились. А я очень благодарен этой статье; по ее милости я перечитал Пушкина, и освежился, и запасся для своей критики новыми мыслями. Контраст с нынешнею литературой, с Некрасовым и Щедриным&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, которые нынче имеют самый большой успех, успех возрастающий (уверяю Вас, это так) — вышел поразительный. Кроме того, я написал предисловие к «Славянскому сборнику»&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, а еще важнее — читал его в ''торжественном'' заседании Славянского комитета 14 февраля. Кроме того я написал рецензию на одно издание, как член Ученого комитета М[инистерства] Н[ародного] Пр[освещения]&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, и заседал в этом Комитете и читал эту рецензию. Наконец, открою Вам самое позорное из своих занятий, я читал современные романы, ''Смирновой'' «Попечитель учебного округа»&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, ''Боборыкина'' «Полжизни»&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, ''Данилевского'' «Девятый Вал»&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, ''Сальяса'' «Пугачевцы»&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;, ''Аверкиева'' «История бледного молодого человека»&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; и дочитался до того, что теперь тошно глядеть на них, что иные я бросил на середине и дочитывать не стану. Я это делал по настояниям Достоевского&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;, убеждавшего меня писать ''критику;'' но ничего не написал, а пишу теперь об опере «Борис Годунов» ''Мусоргского&lt;sup&gt;и&lt;/sup&gt;&lt;sub&gt;9&lt;/sub&gt;'' чудище невообразимом.

Кстати о критике. Что же мне делать, Лев Николаевич, когда меня к ней тянет? А я понимаю, что успех может иметь только положительное, только ''проповедь'' или искусство. Но до проповеди может быть я никогда не дойду, хотя буду стараться. Теперь я богат, с моих двух мест я буду получать 2.500 р. Когда Достоевский откажется от ''Гражданина&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt;'' (чур-секрет! Это будет в половине марта), перестану вовсе писать в журналы. Мои два места — не преувеличивая — самые легкие, какие есть на свете.

Я о них знал; я о них — ''об этих самых'' местах мечтал десять лет назад. Увы! тогда, когда хотелось, они были недоступны; а теперь пришли сами, разом оба, — когда уже не будет от них той пользы, которую они мне тогда доставили бы. А впрочем я, кажется, рассуждаю о вещах, о которых нельзя рассуждать. Как бы то ни было, я рад. Мне теперь очень совестно, что я взял с Вас 100 рублей; зато не присылайте мне ничего, — я сам куплю все Ваши книги, какие мне надобно. Работа, однако же, за мною; прошу Вас, располагайте мною; я Ваш должник.

И так служба меня не будет обременять; эти два места даются почти для отдыха. И я буду работать. Это не самообманывание, а твердое, ясное намерение. Через три месяца у меня не будет ни копейки долгу, будет своя квартира и мебель, и никаких забот, кроме моих спокойных должностей. После 15-летних заработков литературою — я просто оживаю.

Уж простите, что я так неприлично радуюсь. Лучше не буду говорить о себе. Новости в Петербурге не прекращаются и как-то скользят по душам. Или мне это так кажется? Застрелился ''сын Писемского''&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt;. Какая знаменательная история! Он, говорят, начитался Спинозы&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; и Гартмана&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt;, очень распутничал и уже года три носился с мыслью о самоубийстве. Печально то, что этому юноше была открыта вся совокупность нашего образования, нашей науки, искусства. Он отлично учился и был веселого нрава. Сильных поводов — никаких. Другие новости: журнал ''Дело&lt;sup&gt;]6&lt;/sup&gt;'' закрывается, или передается. Говорят, он читался (не выписывался, а читался) больше всех наших журналов. Полонский написал поэму&lt;sup&gt;17&lt;/sup&gt;, в которой содержится глупейшая клевета на святую гору Афон. Майков написал для ''Складчины'' два хороших стихотворения&lt;sup&gt;18&lt;/sup&gt;; но не может он отделаться от риторики! Мы с ним большие приятели, но я все яснее и яснее вижу, что вся его поэзия ''заимствование, подражание'', и — что всего хуже — что он другой и не понимает, что его вдохновляет не предмет, а только образ, который он находит у других.

Нынешняя зима была очень богата свадьбами: точно поветрие какое.

Пока прощайте! Пишите, печатайте, будьте счастливы и благополучны во всем, во всем. Для меня это будет тоже счастьем.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1874. 22 февр. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Гончаров Иван Александрович (1812—1891) — русский писатель, член-корреспондент Петербургской Академии наук (1860).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Салтыков (Салтыков-Щедрин) Михаил Евграфович (псевд. Н. Щедрин) (1826—1889) — русский писатель-сатирик, публицист. В 1868—1884 гг. редактировал (до конца 1877 г. совместно с Некрасовым) журнал «Отечественные записки».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Страхов, вступивший в члены возникшего в 1868 г. Славянского Благотворительного Общества, 21 октября 1873 г. был избран редактором «Славянского сборника». Предисловие Страхова, читанное им 14 февраля 1874 г., см. в книге В. Аристова «Первые 15 лет существования С.-Петербургского Славянского Благотворительного Общества» (СПб., 1883).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Страхов с 1874 г. и до конца жизни был членом Ученого комитета Министерства Народного просвещения. В обязанности членов Ученого комитета входило рассмотрение учебников, учебных пособий, программ различных учебных заведений.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Смирнова Софья Ивановна, в замужестве Сазонова (1852—1921). Ее роман в 3-х частях печатался в журнале «Отечественные записки» (1873, №№ 10-12).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Боборыкин Петр Дмитриевич (1836—1921) — прозаик, драматург. Роман «Полжизни», из эпохи подготовки отмены крепостного права, печатался в журнале «Вестник Европы» (1873, №№ 11-12).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Роман Г. П. Данилевского «Девятый вал», с критическим изображением монастырских нравов, печатался в журнале «Вестник Европы» (1874, №№ 1-3).

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Салиас де Турнемир Евгений Андреевич, граф (1840—1908) — популярный исторический романист, сын писательницы Евгении Тур, племянник драматурга А. В. Сухово Кобылина. Роман «Пугачевцы» вышел отдельным изданием в Петербурге в 1874 г. «Евгения Тур» — псевдоним Елизаветы Васильевны Салиас де Турнемир (урожд. Сухово-Кобылина) (1815—1892).

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Роман Д. В. Аверкиева «История бледного молодого человека» печатался в журнале «Русский вестник» (1874, №№ 1-3, 5, 6).

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; В письме к Достоевскому от 30 января 1874 г. Страхов писал: «И сегодня мне не удастся увидеть Вас, многоуважаемый Федор Михайлович! Может быть вовсе не выйду, так как я опять и упал, и простудился… Да и не с чем мне явиться в редакцию — я сегодня только отнес свою статью Заметки о Пушкине в „Складчину“. Писание статьи меня убедило, что писатель я плохой и что моя служба большая помеха. Все это я веду к тому, чтобы сказать Вам, что мое усердие по Гражданину (которого Вы редактор) никак не ослабело, что я только затормошен. В следующую среду постараюсь явиться со статьей. Но Гражданин, кажется, мало нуждается; он выпускает нумера один интереснее другого. О двух последних нумерах сужу по заглавиям — еще не успел ничего прочесть. Читали ли Вы, у Некрасова, ''как анатомируют ребенка, которого заели свиньи?'' Это в январской книжке [журнала „Отечественные записки“]. Скажу Вам, что, перечитывая Пушкина, я исполнился злобы к Некрасову и Щедрину. Бессильная злоба! Потому что я ведь и высказать ее не сумею как следует. И „Пугачевцы“ — воля Ваша — по прочтении оставляют некоторую пустоту в голове. Обо всем этом очень хотелось бы поговорить с Вами. Во всяком случае, не выдумайте винить меня в лености, бессердечии, апатии и неблагодарности; право, я стараюсь вести себя хорошо…» (ЛН, Т. 86, С. 436).

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; «Письма к редактору о нашем современном искусстве. Письма I—III. (По поводу новой оперы „Борис Годунов“) — „Гражданин“ (1874, №№ 8, 9, 11). Перепечатаны в сборнике „Заметки о Пушкине и других поэтах“ (СПб., 1888), С. 79-104 под заглавием „Борис Годунов“ на сцене».

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; Сообщение о том, что «Ф. М. Достоевский, по расстроенному здоровью, принужден, не оставляя по возможности своего постоянного участия в „Гражданине“, сложить с себя обязанности редактора журнала…» появилось 22 апреля 1874 г., в № 16 «Гражданина».

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; Писемский Николай Алексеевич (1852—1874), сын прозаика и драматурга А. Ф. Писемского, многообещающий выпускник Московского университета.

&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; Спиноза Бенедикт (Барух) (Benedict (Baruch) de Spinoza) (1632—1677) — нидерландский философ-материалист, пантеист.

&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt; См. прим. 16 к Письму 47 от 15 марта 1873 г.

&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt; Журнал «Дело» был основан Г. Е. Благосветловым в 1866 г. и с некоторыми перерывами выходил до 1888 г. В 1866—1879 гг. его редактором-издателем был Н. И. Шульгин.

&lt;sup&gt;17&lt;/sup&gt; Поэма Я. П. Полонского «Келиот», написанная в духе лермонтовского «Мцыри».

&lt;sup&gt;18&lt;/sup&gt; В «Складчине» помещены четыре стихотворения А. Н. Майкова: «Менуэт», «В степях», «Вопрос», «У памятника Крылова».

=== 67. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''6 марта 1874 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Очень радуюсь, дорогой Николай Николаевич, тому, что ваши дела устроились так, что вам развязаны руки для работы по сердцу, и очень благодарен вам, что вы мне написали об этом. Я очень бестолковый и переменчивый человек; но не в привязанностях, и всё, что вас касается, как человека, живо интересует меня, не говоря о том, что я теперь радуюсь вашей свободе, пот[ому] ч[то] вы не будете размениваться на мелкую монету.

Я вчера приехал из Москвы и отдал в типографию часть рукописи, листов на 7. Всего будет листов 40. Надеюсь всё напечатать до мая. В Москве же я в первый раз прочел несколько глав дочери Тютчева&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и Ю. Самарину&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Я выбрал их обоих, как людей очень холодных, умных и тонких, и мне показалось, что впечатления произвело мало; но я от этого не только не разлюбил, но еще с большим рвением принялся доделывать и переделывать. Я думаю, что будет хорошо, но не понравится и успеха не будет иметь, п[отому] ч[то] очень просто. Ю. Самарин взялся держать корректуру. Этому я очень рад; но я и сам буду держать.

Получил я с месяц тому назад диплом из Академии Наук на избрание меня членом&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Признаюсь, что это польстило мне, несмотря на то, что Пушкин&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; не был членом, а Пыпин&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; — член. Надо, кажется, написать благодарность и послать сочинения, тем более, что я вижу по Запискам А[кадемии]&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; и Bulletins, к[оторые] мне присылают, что это делают. Будьте так добры, напишите мне черновое такое письмо, если это нужно; а то я не знаю&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;.

Что ваши планы на лето? Можно ли надеяться увидать вас в Ясной?

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Тютчева Екатерина Федоровна (1835—1882) — дочь поэта Ф. И. Тютчева от первого брака, фрейлина императрицы Марии Александровны, автор «Рассказов из священной истории Ветхого и Нового завета»; перевела на английский язык избранные проповеди митрополита Филарета.

Зимой 1857/58 гг., живя в Москве, Толстой увлекся Е. Ф. Тютчевой. Ходили слухи об их свадьбе. Так, Тургенев писал Фету 26 февраля / 10 марта 1858 г. из Рима: «Правда ли, что Толстой женится на дочери Тютчева? Если это правда, я душевно за него радуюсь. Только я сомневаюсь в истинности этого слуха: Вы совсем другое о нем пишете… Уведомьте меня… правда ли, что он женится, и работает ли он…» — И. С. Тургенев. Полное собрание сочинений и писем в двадцати восьми томах. Письма в тринадцати томах. (Москва-Ленинград, Издательство Академии наук СССР, 1961—1968), Т. III, С. 303.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Самарин Юрий Федорович (1819—1876) — русский философ, историк, общественный деятель, публицист.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; 7 декабря 1873 г. Толстой был избран членом-корреспондентом Академии наук по Отделению русского языка и словесности и в тот же день его избрание было утверждено на общем собрании Академии. 6 февраля 1874 г. К. С. Веселовский, непременный секретарь Академии наук, уведомлял Толстого: «Милостивый государь граф Лев Николаевич. Императорская Академия наук, желая выразить свое глубокое уважение к Вашим ученым трудам, избрала Ваше сиятельство в свои члены корреспонденты по Отделению русского языка и словесности, уведомляя Вас о сем, имею честь при сем препроводить диплом на означенное звание…» (ОР ГМТ).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; А. С. Пушкин был членом Российской академии, вошедшей в 1841 г. в состав Академии наук в качестве Отделения русского языка и словесности.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Пыпин Александр Николаевич (1822—1904) — известный исследователь русской литературы и общественности. Двоюродный брат Н. Г. Чернышевского. В начале 1870-х гг. был избран членом Академии наук по кафедре русской истории, но вследствие противодействия министра просвещения гр. Д. А. Толстого, утверждение его в этом звании замедлилось, так что Пыпин был вынужден отказаться от избрания. Членом Академии наук по Отделению русского языка и словесности Пыпин был избран в 1897 г. имеются в виду «Известия Академии наук по Отделению русского языка и словесности».

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Письмо Толстого от 11 апреля 1874 г. к К. С. Веселовскому, академику по разряду экономических наук, непременному секретарю Академии наук см.: ПСС, Т. 62, С. 80. Черновое письмо Страхова, если таковое было, неизвестно.

=== 68. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''18…19 апреля 1874 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Я получил ваше письмо в Москве&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, дорогой Николай Николаевич. Я приезжаю туда, как всегда, раз в месяц и два, и никакие корректуры в мире не заставят меня жить там. Кроме того, корректуры печатаются и присылаются мне чрезвычайно медленно, так что я не знаю, когда кончится печатание и кончится ли до лета. Да и последнее время меня занимало совсем другое — школы грамотности. Меня втянул в это дело Москов[ский] комит[ет] грамотности и расшевелил во мне старые педагогическ[ие] дрожжи. Вероятно, вы прочтете в газетах, как меня будут ругать, перевирая мои слова, и вас это не заинтересует; а я не прочту, хотя это и очень интересует меня. Я закинул на гольца, а попалась щука. Зашла речь о грамотности, и я натолкнулся на такую грандиозную стачку тупоумия, что не мог спокойно пройти мимо. Если у вас есть связи в литературном мире, дайте мне un coup d'épaule&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, чтобы хоть не успокоились тем, что гр. Л. Толстой — ретроград, славянофил, а хоть пошумели бы немного об этом. Люди, ничего не знающие, бездарные, не знающие даже того народа, который они взялись ''образовывать'', забрали в руки всё дело народного образования и что делают — волос дыбом становится. Не забудьте же обещанье — приезжайте летом. В тоне вашего последнего письма есть что-то ироническое. Пожалуйста, не позволяйте этого в отношении меня, потому что я вас очень люблю.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Около 13 апреля Толстой приезжал в Москву на заседание Московского комитета грамотности. Письмо Страхова неизвестно.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; ''un coup d'épaule'' — помощь, подмога (фр.).

=== 69. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''До 10 мая 1874 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Как же это можно, бесценный Лев Николаевич! Значит, я очень дурно пишу, если Вы у меня нашли что-то ироническое. Нет, я в этом не виноват. Может быть, я шутливо говорил об Академии, но не об Вас&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Мне так живо представились Срезневский&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, Никитенко&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и другие подобные академики, и досадно стало, что Вы должны будете сказать что-нибудь им в похвалу. А впрочем, я сам не знаю, об чем толкую; но в каком бы месте или слове Вы ни нашли иронию, уверяю Вас, Вы ошиблись. Я виноват перед Вами в другом; я меньше об Вас думаю и реже Вас вспоминаю; и занятия меня тормошат и нападает на меня какой-то душевный сон, — чувствую впрочем — здоровый и спокойный. С большой радостью думаю о свидании с Вами; по соглашению с товарищами&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; я могу выехать 1-го июля, и прямо к Вам.

Тогда, наконец, познакомлюсь и с Вашим новым романом&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Как я его жду! Сказать Вам не могу, как скучна мне нынешняя литература. «Пугачевцы», когда я их дочитал, оставили впечатление ужасной пустоты, то чувство, которое испытываешь, прослушавши пять водевилей сряду. У нас тут много говорили о романе Бульвера ''Кенелм Чиллингли&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;;'' Авсеенко&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; (новый критик) даже поставил его в пример нашей литературе. Но там много умных мыслей и никакого творчества. Эти умные мысли тоже удивили меня способом, которым они высказаны. Помните Гамлета, когда он говорит об актере: «если бы он чувствовал то, что я, то весь театр заливался бы слезами»&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;! Так и тут; если бы Бульвер чувствовал всю силу тех мыслей, которые он выражает, то он поразил бы читателей до глубины сердца. А он их высказывает очень спокойно и шутя; действующие лица в тысячу раз менее серьезны, чем их речи.

Но перейду к главному предмету. То, что Вы пишете о педагогах, глубоко верно. Вы попали в мир, с которым я знаком достаточно&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;, хотя всегда от него устранялся, видя в нем одно пустомельство и не имея твердых точек опоры для суждения об этом деле. Мне очень нравилась Ваша ''Ясная Поляна''&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; и педагогические статьи. Я об этом тогда писал во ''Времени''&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;. Я был знаком с самым блестящим нашим педагогом — Ушинским&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt;, и не находил у него ничего твердого и ясного. Я видел раза два, но по рассказам хорошо знаю покойного ''Цейдлера&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt;.'' Это был удивительный человек, но он отвергал всякую систему в педагогии, он действовал [своею личностью,] неотразимо привлекая и покоряя учащихся; его главная мысль была та, что школа должна ''приближаться к семье'', иметь характер семьи во взаимных отношениях членов. Вот главное, а остальное сделается само собою. Вообще, кроме сильнейшего отвращения к немецкой искусственной педагогике, я ничего тут не знаю, и мне глубоко противны все эти люди, которые с непонятным жаром толкуют о том, чего не понимают.

И вот Вы затеваете бороться с этою гадостью. Я прямо скажу, что мне за Вас неприятно. Сочувствую Вам вполне, буду следить с живейшим интересом и уверен, что Вы успеете высказать чудесные вещи. Но подумайте, Лев Николаевич — ведь их несметное полчище; ведь они тупы и рьяны; ведь за них станет вся наша прогрессивная печать. Мне грустно будет, если Ваши силы и Ваше время будет тратиться на разбор и отражение всякой грязи, если какой-нибудь вздор будет Вас занимать и будет на Вас действовать сильнее, чем он того стоит.

Впрочем — просите мне все, что я сейчас сказал; я ведь не знаю, что именно Вы хотите делать и как Вы будете делать. Только мне представляется дело большою битвою, на которую можно потратить сил столько, сколько угодно. Если Вы будете сражаться и до конца Вашей жизни, то все-таки очень мало уменьшите число и силу Ваших противников. Я согласен с Н. Я. Данилевским, что нас может отрезвить одно — война с Европою&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt;.

Как бы то ни было, поверьте, что я всею душою желаю Вам успехов во всем, что Вы начинаете. Писать об Вас или за Вас мне будет наслаждением. Жаль, что ''Гражданин'' портится. Достоевский отказался от редакторства и, кажется, вся газета обратится в орган ''петербургских духовных споров.'' Тут есть общество «Любителей духовного просвещения» под председательством Константина Николаевича&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt;; оно нынче стало местом горячей полемики о раскольниках…

Пишу и думаю: ни о чем-то этом Лев Николаевич не знает, — и как хорошо делает!

Но кроме ''Гражданина'' есть ведь и другие места.

Не читали ли Вы моей статейки о Пушкине? И что вообще скажете о «Складчине»?

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

P.S. Может быть, я переменю квартиру; мой адрес неизменный: в Публичную Бибилиотеку.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо Страхова неизвестно.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Срезневский Измаил Иванович (1812—1880) — филолог-славист, этнограф.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Никитенко Александр Васильевич (1804—1877), мемуарист, историк литературы, журналист, цензор. С 1853 г. — член-корреспондент Академии наук по Отделению русского языка и словесности, с 1855 — ординарный академик, с 1865 г. до конца жизни избирался в Комитет правления Академии.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Коллегами по Публичной библиотеке.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Роман «Анна Каренина».

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Булвер-Литтон Эдуард (Edward Bulwer-Lytton) (1812—1880), барон — английский писатель. Его лучший роман «Kenelm Chillingly, his adventures and opinions» (1873) вышел в русском переводе в 1874 г., под названием «Кенелм Чиллингли».

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Авсеенко Василий Григорьевич, критик газеты «Русский мир».

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; В. Шекспир, «Гамлет, принц Датский» (1601), Акт II, Сцена II:

Что он Гекубе? Что ему Гекуба?

А он рыдает. Что б он натворил,

Будь у него причины бесноваться,

Как у меня? Он сцену б утопил

В потоке слез громоподобной речью

И свел бы виноватого с ума,

Потряс бы правого, смутил невежду

И изумил бы зрение и слух.

(перевод Б. Пастернака)

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; После окончания Главного педагогического института в 1851 г. Страхов проработал 8 лет в качестве преподавателя естественной истории в гимназиях Одессы и Петербурга.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Журнал «Ясная Поляна», издававшийся Толстым в 1862—1863 гг.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Журнал «Время» (1863, № 1), С. 150—169. См. ниже.

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; Ушинский Константин Дмитриевич (1824—1871) — основоположник научной педагогики в России. Его педагогические идеи отражены в книгах для первоначального классного чтения «Детский мир» (1861) и «Родное слово» (1864), фундаментальном труде «Человек как предмет воспитания. Опыт педагогической антропологии» (1867—1869).

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; Цейдлер Петр Михайлович (1821—1873) — педагог, первый директор гимназии Императорского Человеколюбивого Общества, в последние годы своей жизни работал в земской школе для приготовления народных учителей в селе Поливанове Подольского уезда Московской губернии.

&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; Вероятно, имеется в виду следующее место из книги Данилевского «Россия и Европа»: «Пусть только развяжет война путы дипломатического приличия, и мы увидим, как отзовутся славянские народы на искренний, прямой призыв России, который один только и может разом перетянуть на нашу сторону весы в борьбе с враждебными нам силами, к которому следовательно мы будем вынуждены самою силою обстоятельств — призыв, отсутствие которого было главною причиною неудачи Восточной войны, но которого тогда сделать было нельзя (по невозможности сочетания политики либеральной и национальной) до освобождения крестьян…» См.: Н. Я. Данилевский. «Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения Славянского Мира к Германо-Романскому». (СПб. Издание товарищества «Общественная польза», 1871), С. 497.

&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt; Великий князь Константин Николаевич (1827—1892) — сын императора Николая I. С 1850 г. член Государственного Совета; в 1855—1881 гг. управляющий морским министерством. С 1860 г. председатель Главного комитета по крестьянскому делу, участвовал в подготовке отмены крепостного права.

=== 70. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''10 мая 1874 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

{{right|10 мая.}}

Истинная правда, что вы всё умеете понимать, дорогой Николай Николаевич. Это я подумал, и это сказала жена, прочтя ваше последнее письмо. «Они тупы и рьяны». Правда, что это страшно, но le vin est tiré, il faut le boire&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Теперь даже пишу статью&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, в виде своей педагогической profession de foi&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. В заседании Комитета грам[отности] стенографистка обиделась на что-то и не дает отчета, и Шатилов&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; просил меня написать ему то, что я говорил, и я стал писать и, разумеется, написал другое. Пожалуйста, не ждите чего-нибудь хорошего и умного. Тут настоящего ума и поместить некуда. Всё это так низменно и мелко, но меня это забрало заживо. Ошибаюсь я или нет, но я твердо убежден, что я могу дело народного образования поставить на такую ногу, на кот[орой] оно не стоит и не стояло нигде в Европе, и что для этого ничего не нужно, кроме того, чтобы кто не любит и не знает этого дела, не брался за него. — Я пошел здесь в двух уездах — Чернском и Крапивенском — в члены училищн[ого] совета&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; и надеюсь повести это дело в больших размерах. Последнее время занимался — чем бы вы думали? — Грамматикой&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, и составил, как мне кажется, для народных школ такое, какое нужно, руководство этимологии и синтаксиса. Т. е. составил в голове и кратких записках для себя; но уже испытываю это в своей школе, и кажется, что хорошо.

Роман мой лежит. Типограф[ия] Каткова медлит — по месяцу один лист; а я и рад. Очень интересно мне будет прочесть из него вам что-нибудь и узнать ваше мнение. Откровенно скажу, мне он теперь совсем не нравится.

Не читал вашей статьи о Пушкине в Складчине, но прочту. Я слышал о ней с разных сторон. Самое приятное было от петерб[ургского] господина в вагоне. Не зная ни меня, ни моих отношений с вами, он, хваля Складчину, сказал: интересно то, что все тут есть: например, Страхова все бранят (я понял, что он читает), а, право, — как бы извиняясь — его статья о Пушкине — прекрасная.

Не разобрал в вашем письме, в июне или июле вы обещаете приехать. Как бы хорошо было, если бы в июне. Мне так хочется вас видеть, говорить с вами.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ''le vin est tiré, il faut le boire'' — вино откупорено, надо его пить (фр.). Это выражение встречается в романе «Война и мир»: «Вся армия: французы, итальянцы, немцы, поляки — голодные, оборванные и измученные походом, — в виду армии, загораживавшей от них Москву, чувствовали, что le vin est tiré et qu’il faut le boire. Ежели бы Наполеон запретил им теперь драться с русскими, они бы его убили и пошли бы драться с русскими, потому что это было им необходимо» (Т. III, Ч. 2, Гл. XXVIII) (ПСС, Т. 11, С. 220).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «О народном образовании».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; ''profession de foi'' — исповедание веры (фр.).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Шатилов Иосиф Николаевич — председатель Московского комитета грамотности.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Деятельность Толстого в качестве члена училищного совета от земства и помощника предводителя дворянства Крапивенского уезда, т. е. фактического председателя Крапивенского училищного совета, нашла отражение в письме его к А. С. Гацисскому от марта 1875 г. (ПСС, Т. 62, С. 166—169).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Статья «Грамматика для сельских школ» не была закончена (ПСС, Т. 21, С. 412—424).

=== 71. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''20 мая 1874'' г. ''Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Написал я довольно длинную статью о народном образовании в форме письма к председателю Комитета грамотности. По объему своему эту статью неудобно поместить в протоколах заседаний. Научите меня и посоветуйте мне, куда мне ее напечатать и печатать ли. Вы мне скажете правду и добро. Пожалуйста, скажите.

Писал я к Некрасову и предлагал свою статью&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Он очень просит напечатать у него. Вы это лучше знаете. Следует ли мне напечатать в От[ечественных] зап[исках]&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Мне это приятно, пот[ому] ч[то] самый распространенный журнал, но может быть это неприлично. Скажите, пожалуйста, и посоветуйте.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

20 мая.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо Толстого неизвестно.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Отечественные записки» — ежемесячный журнал, издававшийся в Петербурге в 1839—1884 гг., до 1867 г. А. А. Краевским, затем Н. А. Некрасовым, после его смерти М. Е. Салтыковым-Щедриным, Г. З. Елисеевым.

=== 72. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''25 мая…начало июня 1874 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Не могу вам сказать, вам&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, дорогой Николай Николаевич, как ваше письмо&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; было мне приятно и даже тронуло меня. Вы как истинный друг поняли мое самое чувствительное место и хотите мне помочь. Пожалуйста, помогите, сколько можете. Я в чрезвычайно странном положении относительно своей педагогической деятельности. Я знаю, что это останется одно из всего моего; но мне хочется порадоваться самому на результаты. Я теперь кончил свою статью, и мне кажется, что кое-что удалось сказать ясно и верно. Полон дом гостей, и мешают писать. Посылаю письмо Буняковского. С этой же почтой посылаю письмо&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; в типографию — остановить печатание&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Не могу думать о том писаньи теперь и радуюсь мысли вам прочесть. Вы не поверите, с какой я радостью жду вас, и вовсе не для того, чтобы читать вам.

{{right|Ваш всей душой Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Так в автографе.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Письмо Страхова неизвестно.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Письмо Толстого неизвестно.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Романа «Анна Каренина».

=== 73. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''19…20 июня 1874 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Вы мне позволили обращаться к вам с просьбами и надоедать вам, и я пользуюсь. Пожалуйста, скажите прямо, если вам уж очень надоем. Это не фраза; а я почему-то уверен, что вы теперь заняты серьезным хорошим делом, т. е. философским, и вдруг я к вам обращаюсь с своей дребеденью, прося ее прочесть, обсудить, вымарать, что не годится, и пристроить ее. Я кончил статью; она вышла большая, и мне очень хотелось ее напечатать, когда я ее писал, а теперь сам не знаю, насколько в ней есть толку, так как занялся другим. Просьба в том, прочтите с карандашом в руках и употребляя его для марания и скажите мне, стоит ли ее печатать, и где? (Современнику&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; я почти обещал) когда? Не помешает ли ее влиянию (если она будет иметь такое) появление в летних месяцах? Бесплатно ее отдать или за деньги? И за сколько? И не возьмете ли вы на себя через ваших знакомых устроить это? Само собою разумеется, что ''всё'', что вы сделаете, я буду доволен; даже если сожжете статью или ничего не сделаете.

Чем ближе приближается время свиданья с вами, тем более радуюсь и ожидаю, как очень важного для меня и для моего писанья, которое есть и которое будет.

Я в конце июня буду вне дома, но со 2-го июля буду дома. Пожалуйста, устройте, чтобы пробыть у нас подольше.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Вместо «Отечественных записок», которые редактировал Некрасов с 1868 г., Толстой называет здесь закрытый в 1866 г. некрасовский «Современник», в котором в 1852 г. увидело свет его первое произведение — повесть «Детство» (под заглавием «История моего детства»). В несохранившемся письме Толстой просил Некрасова откликнуться на его спор с профессиональными педагогами из Московского комитета грамотности и предложил «Отечественным запискам» статью «О народном образовании» — см.: Михайловский Н. К., Литературные воспоминания и современная смута (СПб., 1900), Т. 1, С. 199.

=== 74. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''20 июня 1874 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

3-го июля я буду в Москве, бесценный Лев Николаевич. Решено, что мне нельзя прогулять больше месяца и к 29 июля я должен быть опять в Петербурге. Предлагаю теперь себя к Вашим услугам; не могу ли я Вам помочь в издании романа?

Я с ужасом прочитал, что Вы остановили печатание — Вы нас замучите ожиданием. То, что Вы пишете о значении Вашей педагогической деятельности, показывает только, как горячо Вы увлечены ею. Когда-то, в 1862 году, я первый встретил Вашу ''Ясную Поляну&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ''восторженными похвалами (это было во ''Времени);'' следовательно, Вы не можете сомневаться в моем искреннем сочувствии к Вашей педагогике; но Вы преувеличиваете, ставя ее выше Вашего художества.

Обо всем этом ужасно хочется переговорить с Вами, и не хочется даже писать, потому что чувствуешь, что всего не напишешь. Скоро — скоро я увижу Вас, — а теперь только хотел спросить, не будет ли какого наказа для Москвы?

Я так боюсь вмешиваться в Ваши работы, — а все тянет.

Письмо Буняковского (как я нахожу, очень хорошее) передано Беляеву&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, и если в понедельник, 24-го, будет что-нибудь, — я сейчас Вам напишу.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1874 г. 20 июня Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В статье «Новая школа» Страхов писал: «Вместо всяких вступлений и оговорок, которых, заметим кстати, набралось бы великое множество по поводу такого нового, чрезвычайно важного и во многих отношениях странного явления, как журнал „Ясная Поляна“, приступим прямо к делу. Мы думаем, что мы в состоянии представить здесь некоторые соображения и выводы, которые помогут читателям глубже понять смысл и значение яснополянской педагогики. А в таких пояснениях она, нам кажется, имеет некоторую нужду, как явление слишком сложное, можно бы сказать слишком живое, слишком полное, и потому далеко не вполне высказывающееся и еще не уложившееся в ясные и отчетливые формы мысли.

Чтобы понять все особенности этой новой школы, нужно искать той главной идеи, которая ее одушевляет, той точки зрения, с которой она смотрит на дело. Нам кажется, что „Ясная Поляна“ с каждой книжкой все яснее высказывает свою главную идею, свое руководящее начало. Мы предложили бы назвать его началом живой души и формулировать следующим образом: ''при воспитании должно постоянно иметь в виду живую душу воспитываемого.''

Мы говорим: ''живую душу'' в противоположность душе, понимаемой мертво или механически; в смысле „Ясной Поляны“ мы называем живою — душу самостоятельно, самобытно развивающуюся, своеобразно отличающуюся от других душ, заключающую в себе известные задатки, известные дары и возможности, или, говоря тем выразительным языком, который смело употребляет г. Толстой, — ''душу созданную и одаренную Богом…'' Положительная сторона „Ясной Поляны“ состоит в необыкновенном, поэтическом чутье всех явлений живой души, т. е. в настоящем случае, всех явлений души русских детей известной местности. Те места, в которых автор со всею тонкостью анализа и со всею поэзиею сочувствия изображает нам явления душевной жизни детей, без сомнения, самые дорогие, самые лучшие в его журнале. На эти явления он смотрит с величайшим уважением, как на действительные и глубокие тайны, как на процессы, настолько правильные и законные, но сверх того прекрасные, святые. Дух детской невинности, свежести и чистоты, которого обыкновенно вовсе не слышно в педагогических журналах, в „Ясной Поляне“ схвачен весьма глубоко» — см.: Н. Страхов. Новая школа. Статья первая. «Ясная Поляна. Школа», журнал педагогический, издаваемый гр. Л. Н. Толстым. 1862. Январь-сентябрь. Девять нумеров. — Журнал «Время» (1863, № 1), Отдел II, С. 150—168.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Беляев Алексей Михайлович — рецензент арифметического отдела «Азбуки». Помета на подлиннике письма свидетельствует, что оно было возвращено Страхову через А. Н. Майкова.

=== 75. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''23 июля 1874 г. Полтава.''&lt;/center&gt;

Две недели совершенно счастливых, — что Вы скажете на это, бесценный Лев Николаевич? Вы, может быть, посмеялись бы, если бы я описал Вам некоторые элементы моего счастья, — мужа&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; моей покойной сестры, моих двух племянниц, одной родной, другой троюродной и т. п. Но что несомненно хорошо — это здешнее солнце, воздух, темные ночи, тополи и акации, луна и т. д. Все это до того приятно, что я часто сам смеюсь над собою, и захотел протянуть это удовольствие. Мне удалось выпросить у Ученого комитета еще заседание&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; и я остаюсь здесь еще недели на полторы. Кажется, делаю глупость, потому что эти недели, пожалуй, уничтожат все прежнее впечатление. Итак, я буду у Вас 8-го августа непременно, а может быть и 7-го, и даже 6-го.

Ваш роман не выходит у меня из головы. Каждый раз, что бы Вы ни написали, меня поражает удивительная свежесть, совершенная оригинальность, как будто из одного периода литературы я вдруг перескочил в другой. Вы справедливо заметили, что в иных местах Ваш роман напоминает «Войну и мир»; но это только там, где сходны предметы; как только предмет другой, то он является в новом свете, еще невиданном, небывалом в литературе. Развитие страсти Карениной — диво дивное. Не так полно, мне кажется, у Вас изображено (да многие части и не написаны) отношение света к этому событию. Свет радуется (какая удивительная черта!), соблазн соблазняет его; но является реакция, отчасти фальшивая, лицемерная, отчасти искренняя, глубокая. Я не знаю хорошенько, что у Вас тут будет, не смею и думать — самому развивать тему; но тут должно быть что-нибудь очень интересное, очень глубокое; на эту точку все обратят внимание и будут требовать от Вас решения, приговора.

Что касается до меня, то внутренняя история страсти — главное дело и все объясняет. Анна убивает себя&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; с эгоистическою мыслью, служа все той же своей страсти; это неизбежный исход, логический вывод из того направления, которое взято с самого начала. Ах, как это сильно, как неотразимо ясно!

Все взято у Вас с очень высокой точки зрения — это чувствуется в каждом слове, в каждой подробности, и этого Вы, вероятно, не цените, как должно, и, может быть, не замечаете. Ужасно противно читать у Тургенева подобные светские истории, напр[имер] в ''Дыме.'' Так и чувствуешь, что у него нет точки опоры, что он осуждает что-то второстепенное, а не главное, что напр[имер] страсть осуждается потому, что она недостаточно сильна и последовательна, а не потому, что это страсть. Он с омерзением смотрит на своих генералов, потому что они фальшивят, когда поют, что недостаточно хорошо говорят по-французски, что кривляются недостаточно грациозно&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и т. д. Простой и истинной человеческой мерки у него вовсе нет. Вы в полном смысле слова ''обязаны'' напечатать Ваш роман, чтобы разом истребить всю эту и подобную фальшь. Как Тургенев должен обозлиться! Он — специалист по части любви и женщин! Ваша Каренина разом убьет всех его Ирин&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, и подобных героинь (как зовут в «Вешних водах»&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;?). А для Боборыкиных, Крестовских&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; и иных подобных романистов это будет полезнейшим и, может быть, плодотворным уроком. А читать Вас будут с жадностию непомерною, — помилуйте, какой предмет!

Всею душою желаю Вам бодрости и силы. Для меня теперь очень ясна история Вашего романа. Вы сгоряча написали его, потом развлеклись, и он стал Вам скучен.

Вам Ваше дорого творенье, Пока на пламени труда Кипит, бурлит воображенье; Оно простыло — и тогда ''Постыло Вам и сочиненье?''

По некоторым из Ваших слов я вижу, что Вы размышляете о разных вещах, в сравнении с которыми предмет Вашего романа Вам кажется иногда незначительным (сам по себе он имеет существенную, первостепенную важность!). Тут одно средство — взяться за дело и не отрываться от него, пока не кончите. Если Вы не допишете Вашего романа, я обвиню Вас просто в лености, в нежелании немножко себя приневолить.

Что до меня, я и здесь следую Вашему совету — занимаюсь философией, и по-прежнему от времени до времени благодарю Вас. Если из этих занятий не выйдет ничего оригинального, то все-таки выйдет польза. Я чувствую, что занят сродным мне делом, что обогащаюсь ясными понятиями и познаниями вполне определенными. Недавно стал читать одну немецкую книгу, — сейчас же вижу насквозь, что глупость. Это очень приятно.

{{right|Всею душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1874 г. 23 июля, Полтава.

Мой адрес на всякий случай: Н. Н. С-ву у Данила Ивановича Са-муся, Инспектора Полтавской Гимназии.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Самусь Данил Иванович, инспектор Полтавской гимназии.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Т. е. пропустить еще одно заседание Ученого комитета.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; В ранних набросках романа героиня романа (Татьяна Ставрович, Нана Каренина) кончала жизнь самоубийством, бросаясь в Неву. Самоубийство Анны на железной дороге навеяно действительным случаем, происшедшим 18 января 1872 г. вблизи Ясной Поляны, на станции Ясенки.

С. А. Толстая писала сестре, Т. А. Кузминской: «…Ты помнишь, у Бибикова Анну Степановну? Ну вот, эта Анна Степановна ревновала к Бибикову всех гувернанток. Наконец к последней она так ревновала, что Александр Николаевич рассердился и поссорился с ней, следствием чего было то, что Анна Степановна уехала от него в Тулу совсем. Три дня она пропадала, наконец в Ясенках, на третий день в 5 час. вечера она явилась на станции с узелком. Тут она дала ямщику письмо к Бибикову, просила его свезти и дала на чай ему 1 р. с. Письма Бибиков не принял, и когда ямщик вернулся опять на станцию, он узнал, что Анна Степановна бросилась под вагоны и ее раздавил поезд до смерти. Конечно, она это сделала нарочно. Приезжали следователи … и письмо это читали. В письме этом было написано: „Вы мой убийца, будьте счастливы с ней, если убийцы могут быть счастливы. Если хотите меня видеть, вы можете увидать мое тело на рельсах в Ясенках“. Какова история! Мы несколько дней ходили, как шальные, собирались в кучку и толковали. Бибиков довольно спокоен, Левочка говорит, что у него нервы крепки, не проберешь. Левочка с дядей Костей ездили смотреть, как ее анатомировали…» (ОР ГМТ). Позже, 6 мая, С. А. Толстая писала сестре: «…Новенького у нас ничего нет, кроме того, что Бибиков женился на той самой немке, из-за которой удавилась Анна Степановна. Каков гусь?..» (ОР ГМТ). См. также: С. А. Толстая. Дневники в двух томах. Том первый. 1862—1900 (Москва, «Художественная литература», 1978), С. 508—509.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Роман Тургенева «Дым» (1867). Страхов имеет в виду X главу — «пикник молодых генералов, особ высшего общества и с значительным весом», в окрестностях Бадена. Герой романа Литвинов «тотчас признал их за русских, хотя они все говорили по-французски … потому что они говорили по-французски…»

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Ирина (княжна Ирина Павловна Осинина) — героиня романа «Дым».

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Джемма Розелли — героиня повести «Вешние воды».

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Крестовский Всеволод Владимирович (1830—1895) — поэт, прозаик. Автор повестей «Погибшее, но милое создание» (1861), «Сфинкс» (1861), романа «Петербургские трущобы» (1864—1867), дилогии «Кровавый пуф. Хроника о новом смутном времени Государства Российского», в которую вошли романы «Панургово стадо» (1869) и «Две силы» (1874).

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Из стихотворения Пушкина «Разговор книгопродавца с поэтом» (1824).

=== 76. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''27 июля 1874 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Мне страшно обидно и грустно будет, если не увижусь с вами при обратном вашем проезде в П[етер]б[ур]г, дорогой Николай Николаевич. Сообразив всё, я решил ехать немедленно в Самару и выеду, вероятно, около 30 и буду дома, если Бог даст, не раньше 12-го. Если вы еще будете в Полтаве, то заезжайте, пожалуйста, пожалуйста. Мне столько еще нужно и хочется вам сказать и так хочется вас еще видеть.

Еще прежде получения вашего письма, я исполнил ваш совет, т. е. взялся за работу над романом; но то, что напечатано и набрано, мне так не понравилось, что я окончательно решил уничтожить напечатанные листы и переделать всё начало, относящееся до Левина и Вронского&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. И они будут те же, но будут лучше. Надеюсь с осени взяться за эту работу и кончить.

Очень радуюсь вашему счастливому времени, проведенному у ваших родных, и только жалею, что не подробно вы пишете и я не могу себе живо представить вашу жизнь. Может быть, до свидания, а нет — до следующего письма.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

27 июля.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Сохранилась часть наборной рукописи, верстка (5 листов) и гранки начатого отдельного (т. н. дожурнального) издания романа «Анна Каренина», соответствующие главам I—XXXI первой части окончательного текста. Существенные отличия текста всего этого материала от текста окончательной редакции следующие. Облонскому 36 лет, Левину — 32 года. Левин по окончании курса в университете поступает в министерство, но, неудовлетворенный тем, что он там нашел, через полгода выходит в отставку и уезжает в деревню. Зимой он живет в Москве «отчасти светским человеком». В Москве его застает освобождение крестьян, он возвращается в деревню и становится мировым посредником. Через два года Левин едет за границу и возвращается оттуда славянофилом. Он решает навсегда поселиться в деревне и берется за земскую деятельность, бросает ее через два года, совершенно разочаровавшись. В деревне Левин живет с мачехой. У него два родных брата — известный писатель Сергей Левин и Николай Левин, игрок и пьяница. Слуга Прокофий видел его на улице «в ужасном виде», оборванным. По словам Сергея Левина, Николай сделал подлость — взял у одной барыни банковские билеты, чтобы разменять, и украл их. Это сообщение наводит Левина на мысль о необходимости рассказать Кити Щербацкой о своем несчастном брате, «чтоб она знала все дурные стороны семьи ее мужа». Отношение Сергея Левина к своему пропащему брату иное, чем в окончательном тексте. Он интересуется, где живет брат, и спрашивает его в письме, не может ли он чем-нибудь помочь ему. Несмотря на дерзкий ответ брата, он собирается следить за ним и помогать ему через третьи руки, так как знает, что от него брат ничего не возьмет. Левин видит, что брат Сергей «не имел и тени досады на Николая и только жалел его и хотел ему помочь», несмотря на жестокие оскорбления, которые наносил Николай авторскому самолюбию Сергея. По совету брата, Константин не едет к Николаю, а едет в присутствие к Облонскому, а из присутствия к Щербацким. Там он не застает никого дома и отправляется в Зоологический сад. Соперник Константина Левина — князь Алексей Васильевич Удашев. В процессе правки Толстой везде заменяет князя Удашева графом Вронским (ПСС, Т. 20, С. 612—613).

Сверстанный текст обрывается на эпизоде вечера у Щербацких. Дальнейший текст дожурнальной редакции: окончание вечера у Щербацких, бал и возвращение Анны в Петербург сохранился в гранках, частично исправленных Толстым, частично неисправленных.

=== 77. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''30 августа 1874 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Вы, я думаю, удивляетесь, пожалуй и сердитесь, дорогой Николай Николаевич, на то, что я так долго не отвечал вам&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Поверите ли, до сего дня ни минуты не было свободной. Только что приехал из Самары, где — удивительный случай — везде урожай, кроме у меня, я должен был ехать в Новосильский уезд&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;; потом, вернувшись, застал полон дом гостей&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, и только вчера проводил трудных гостей и почувствовал свободу мысли. Ужасно обидно, что пропустил случай видеть вас. Постараюсь поправить это приездом в Петербург&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; зимою, что по разным обстоятельствам может быть мне нужно. Как вы добры, что всякий раз напоминаете мне, что вы готовы помогать мне. Вы знаете, как мне это дорого и как это мне облегчает путь.

Некрасов&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; просит прислать статью, соглашаясь на мои условия, и я нынче посылаю ее ему&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, прося его корректуры посылать вам. Итак, если у вас есть великодушное желание уделить мне свое время на это, то вы сделаете мне это одолжение; если нет, то поскорее напишите. Роман мой еще не двигается, но благодаря вам я верю, что его стоит окончить, и надеюсь это сделать нынешним годом.

Мне многое вам нужно писать, а времени теперь нет, и потому я ограничиваюсь делом, а то откладываю.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

30 августа.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо Страхова неизвестно.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Новосильский уезд на юге Тульской губернии, где Толстой собирался покупать землю.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; В Ясной Поляне гостили семьи Кузминских и Голохвастовых.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Предполагаемая поездка Толстого в Петербург не состоялась.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; В письме к Толстому от второй половины августа из Петербурга Некрасов писал: «Милостивый государь Лев Николаевич. Потрудитесь прислать Вашу статью, я напечатаю ее (может быть, если успеется) в 9 No „Отечественных записок“, а не то в 10, не позже. По 150 р. платить согласен (и при этом замечу, что за роман Ваш или повесть редакция может заплатить и дороже), корректуру пошлю к кому укажете; если нужны отдельные оттиски, заметьте на рукописи…» — см.: Переписка Н. А. Некрасова в двух томах. Т. II (Москва, «Художественная литература», 1987), С. 71.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; В письме к Некрасову от 30 августа 1874 г. Толстой писал: «Несмотря на то, что я так давно разошелся с „Современником“, мне очень приятно теперь посылать в него свою статью, потому что связано с ним и с вами много хороших молодых воспоминаний…» (ПСС, Т. 62, С. 110).

=== 78. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''10 сентября 1874 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

{{right|10 сентября.}}

Не успел я еще получить ответа от вас, дорогой Николай Николаевич, на последнее письмо и, главное, на то, что согласны ли вы исполнить мою просьбу о корректурах статьи, как я уж опять к вам с просьбой о корректуре листа романа. Я сдал один лист в Москве&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; в типографию и велел послать к вам&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Жду с нетерпением и волнением вашего ответа. Как вы приняли эту мою бессовестность? Или же — утешаю себя — как ни велика моя бессовестность, ваше расположение ко мне превышает ее.

Не смею просить вас назначить вознаграждение, но если бы вы назначили его, я бы еще больше считал себя обязанным вам. Вы и поощряли меня печатать и кончать этот роман, вы и избавьте его от безобразий. Погода так хороша, и всяких хлопот у меня так много, что я и не смею думать о работе. Попробовал приняться, но так напутал, что должен был бросить. Что вы поделываете? И как действует на вас эта чудная погода? Меня она и радует и волнует.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Около 9 сентября Толстой ездил в Москву в поисках гувернера.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Речь идет о пятом — последнем набранном листе приостановленного отдельного издания «Анны Карениной». Корректурная правка его помечена Страховым 17 сентября.

=== 79. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''22 сентября 1874 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Ученый Комитет&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; еще не поставил решения о Вашей ''Азбуке'', бесценный Лев Николаевич. Ее рассматривали трое: ''Сент-Илер*'' — обучение чтению и все статьи ''для учителя;'' Беляев&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; — Арифметику, и Майков&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; — все статьи для чтения. И Майков и Сент-Илер одинаково отозвались о статьях для чтения, как о мастерских и образцовых. Затем Сент-Илер пишет вот что: Ваш способ обучения чтению ''почти'' таков, как у Столпянского&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; и Корфа&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. Вы отвергаете звуковой метод, о котором много и хорошо написано, а сами не излагаете подробно ваших возражений и доказательств. ''Для учителя'' все хорошо, но известно, отрывочно и не мотивировано. Склады — вовсе не объяснены. Курсив и надстрочные буквы Сент-Илер не одобряет, так как при начальном обучении будут развлекать внимание учеников, для которых еще труден самый механизм чтения. Общее заключение — по краткости и малой обработке как Азбуки, так и ''статей для учителя'', Ваша книга ниже многих других азбук, а цена непомерно высока. Рекомендовать для ''библиотек'', а не как ''учебник.''

Беляев совсем не одобрил арифметики. Главное 1) у Вас нет именованных чисел; 2) нет определений и правил; 3) нет объяснения принятой терминологии; 4) есть своя ''непринятая'' терминология; 5) нет объяснений (!), а все сводится к механическим выкладкам; 6) есть ошибки, неясности, неполнота; 7) есть лишнее — изображение счетов, которые не нужны при действительных счетах; разные счисления; славянский и римский счет, который нужно показать не в начале, а уже потом.

{{---|width=6em}}

Вывод для меня ясен. Все, что бы Вы ни предложили, будет отвергаться потому, что противоречит принятому и доказанному, и каждый пункт Вам уступят только с бою, то есть если Вы напишете столько же, как Бунаков&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, Евтушевский&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; и т. п. Я видел недавно книгу: ''Руководство по преподаванию общеобразовательных предметов.'' Вышло 2 тома; составляют эту книгу — цвет наших педагогов. В конце 2-тома есть систематическое изложение способов обучения чтению, г. ''Миропольского''&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;. Этот Миропольский очень бойкий болтун (сужу по одной его статье, которую пришлось прочесть), но болтун, и составляет красу и наслаждение здешней педагогии. Хотите, я Вам пришлю книгу? Сам я этого никак не хочу, ибо мое желание — чтобы Вы не отвлекались от романа. Я продержал корректуру 5-го листа и с большою радостию буду держать все остальные. Мне приятно ''изучать'' Вас, а при беглом чтении я всегда не замечу тысячи вещей. Поверьте, Лев Николаевич, что для меня составляет истинную радость услужить Вам, особенно после того, как я продал Вам свои прежние услуги без всякой уступки против обыкновенной рыночной цены. Вознаграждения я попрошу, — именно по окончании печатания, ''пять'' экземпляров романа.

Теперь же у меня такие просьбы: 1) Прикажите выслать мне ''первые четыре'' листа романа; 2) Скажите мне, как зовут управляющего типографией — ''Михаил Николаевич Лавров'' или иначе? Я забыл его имя и не знаю, верно ли припомнил.

Пишите, пишите, бесценный Лев Николаевич! Вот моя главная просьба.

Вот еще. Увидев из бумаг Комитета, что ему неизвестна Ваша Азбука в 12 книгах&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;, я взял такой экземпляр у Надеина и отправил в Комитет. Следствием этого будет, вероятно, то, что одобрят ''отдельно'' Ваши книги для чтения, и они вдруг разойдутся. Может быть, Комитет предложит сбавить цену; я объявил секретарю, что готов списаться с Вами об этом и что, конечно, Вы не откажетесь.

Кажется все.

{{right|Всей душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1874 г. 22 сент., Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Ученый комитет Министерства народного просвещения.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Сент-Илер Карл Карлович (1834—1901), директор Петербургского учительского института и член Особого отдела Ученого Комитета по рассмотрению книг, издаваемых для народного чтения.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; А. М. Беляев служил редактором «Артиллерийского журнала» в 1875—1885 гг. См. прим. 2 к Письму 74 Страхова к Толстому от 20 июня 1874 г.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; А. Н. Майков служил цензором Петербургского Комитета цензуры иностранной и членом Особого отдела Ученого комитета.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Столпянский Николай Петрович — редактор журнала «Школьная жизнь», автор различных азбук, букварей и других школьных книг.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Корф Николай Александрович (1834—1883), барон — деятель по народному образованию.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Бунаков Николай Федорович (1837—1905) — известный педагог. В своих воспоминаниях Бунаков писал: «Не могу умолчать о том впечатлении, какое произвели на меня и моих вологодских друзей первые педагогические статьи гр. Л. Н. Толстого в его журнале „Ясная Поляна“. Они нам показались откровением и истинным „новым словом“. Мы с жадностью читали их. В Вологде тотчас основалась и школа на новых началах в духе „Ясной Поляны“, и разносная книжная торговля, имеющая в виду простых и несостоятельных читателей…» — см. Н. Ф. Бунаков. Моя жизнь в связи с общерусской жизнью, преимущественно провинциальной (СПб., 1909), С. 55.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Евтушевский Василий Адрианович (1836—1888) — автор многочисленных учебников арифметики.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Миропольский Сергей Иринеевич — педагог, член-ревизор Учебного комитета при Святейшем Синоде.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; См. Письмо 53 Толстого к Страхову от 31 мая 1873 г.

=== 80. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''25…26 сентября 1874 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Очень благодарен за оба письма ваши, дорогой Николай Николаевич. Я не успел ответить потому, что на неделю уезжал из дома.

Главное, благодарю, что вы так просто, как будто и не может быть иначе, беретесь помогать мне. Нынче пишу Михаилу Николаевичу Лаврову, чтобы он выслал вам первые 4 листа. А 5 экземпляров] не знаю когда придется послать вам. Я расстроен и хлопотами и детьми, при которых у меня нет теперь учителя, и здоровьем, что как на чужое чье-то дело смотрю на этот роман. Впрочем, себя не знаешь, да и погода очень хороша. Об Азбуке всё, то вы пишете, для меня поразительно и злит меня по утрам натощак. Разумеется, что я заниматься полемикой не буду и с бою класть голодным людям в рот корм, а буду ждать и злиться про себя.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

=== 81. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''3…4 ноября 1874 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Давно нет от вас писем, дорогой Николай Николаевич, и каждый раз с почты жду вашего четкого, мелкого, мне особенно приятного почерка. Кажется, я не виноват перед вами и отвечал на ваши последние письма. Виноват я только тем, что вы так много для меня делаете. Но эту вину вы можете простить, потому что я так высоко ценю вашу помощь. А еще виноват, что не посылаю корректур романа. Не могу и не могу за него взяться. Die Sorge&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; одолела меня. Помните во второй части Фауста&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Забота, не зависящая от дела, от внешнего мира, а болезнь внутренняя — слабость порыва. Мои заботы теперь и семья — все один за другим, дети, жена болеют, и денежные дела. Необходимо надо купить землю, округляющую именье, и надо занимать деньги, и хлопотать по судам, и воспитанье детей (6-й месяц не можем найти гувернантку и учителя), и школы Крапивенского уезда, где я, как член учил[ищного] совета от земства, в больших размерах хочу осуществить свою мысль, и педагогическое школьное дело: хочу устроить и начал Семинарию мужицкую у себя в Ясной Поляне&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, и исправление Азбуки для нового издания, и составление грамматики и задачника к арифметике. Вы будете бранить меня за это; но, поверьте, что наш брат не может владеть собою. Я знаю, что если я сделал что-нибудь путное, то, что вы находите хорошим, то только тем, что я так устроен, что не могу задавать себе работы, а всегда работа, какая бы то ни было, охватывает меня и влечет куда-то. Иногда, как и теперь, мне кажется, рассуждая, что совсем не туда, куда надо, меня несет, но я опытом знаю, что это только река загнулась, и мне кажется, что назад поехал, я знаю, что она вынесет, куда надо. Завтра я еду в Москву с дочерью&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Везу ее к хирургам. Она упала на паркете на голову и сломала ключицу. Опасность миновалась, но надо советы компетентных судей. Кроме того, в Москве хочу предложить в Русский вестник свой роман по 500 р. за лист и с тем, чтобы мне дали 10 т[ысяч] вперед, которые мне нужны для покупки. А кроме того, хочу себя этим связать, чтобы кончить его.

Я всё поджидал от вас присылки оттисков статьи. Если они есть, пришлите, пожалуйста. Да, сейчас перечел последнее письмо ваше. Вы пишете, согласен ли я уменьшить цену Азбуки? Согласен. А на сколько? Будьте так добры, определите сами. Хоть на половину. Пожалуйста, пишите изредка. Я так дорожу вами.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ''Die Sorge'' — Забота (нем.)

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Имеется в виду место из пятого действия второй части «Фауста» Гете, сцена «Полночь», где выведены аллегорические фигуры Нужды, Вины, Бедности и Заботы.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Осенью 1874 г. Толстой был очень увлечен проектом учительской семинарии, которая должна была готовить народных учителей из числа наиболее способных учеников народных школ. Об истории яснополянских «Педагогических курсов» и написанных Толстым «Правилах» для них см.: ПСС, Т. 17, С. 331—335 и 709—712.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Старшая дочь Толстого — Татьяна Львовна (1864—1950).

=== 82. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''8 ноября 1874 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Очень виноват перед Вами, бесценный Лев Николаевич; все последние дни я твердил себе, что нужно, нужно писать к Вам, и не мог собраться.

Вот с месяц, или с полтора, как мне очень не по себе; не разберу, что это такое — нездоровье или скука, скука оттого, что нет у меня настоящего дела, что я усиленно ищу его и не нахожу. Как бы то ни было, я виноват. Мне следовало известить Вас, что злодей Некрасов не приготовил оттисков&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;; я положился на него, а следовало самому похлопотать. Он обещал мне наконец 10 оттисков, но и тех не присылает. Был он у меня в Библиотеке и очень старательно заявлял, какой он благонамеренный и как мало сочувствует всему революционному; был и я у него и чуть не согласился остаться обедать с ним и — как он выразился — с его хозяйкою&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Но оттисков все-таки нет.

Ваше намерение продать роман в «Р[усский] В[естник]» очень смущает меня; я предчувствую, что Вы не сойдетесь&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Р[усский] В[естник] имеет слишком мало подписчиков, и по делу с Достоевским&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; я знаю, как он жмется. А не заводил ли с Вами переговоров Некрасов? Он просил меня сделать Вам предложение и даже содействовать с своей стороны, «так как Толстой-де человек своеобычный; пожалуй, заупрямится». Я не торопился писать к Вам об этом, зная, что Некрасов сам с Вами в переписке; что же касается до того, чтобы уговаривать Вас в его пользу, — не хочу. Никак не могу желать усиливать то направление, которому он служит отчасти по личному настроению, но большею частью по лукавству и невежеству.

Вероятно, Вы слышали о здешних возмущениях в Мед[ицинской] Академии, Технол[огическом] Институте, Университете, Горном корпусе&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Ужасная жалость берет при мысли об этой нашей молодежи. Они истинные дети по пониманию людей и действительности; и эти-то дети заражены самыми извращенными понятиями, им внушен фанатизм и энтузиазм нелепейший. Может быть, французские юноши еще имеют право ставить себя наряду со своими взрослыми людьми; но наши, как давно замечено, зреют очень медленно и долго остаются мальчиками.

Причина волнения — учебные строгости, которые усиливаются с каждым годом во всех ведомствах, чего нельзя не одобрить, если только это делается как следует, без обид и ненужных тычков. Недовольство молодежи сорвалось на человеке, который (нужно отдать ей справедливость) вполне стоит антипатии. Это Цион&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, проф[ессор] физиологии, жид, хвастливый, нахальный, бессердечный. Он в Me д[ицинской] Академии, отличающейся глубоким невежеством и чисто школьническими нравами, стал носиться со своей наукою и давить и студентов, и профессоров. Невежды ополчились против нахала, который знает на вершок больше; полтора года тянулась полемика, сводившаяся на один мудрый вопрос: ''кто больше знает?'' Наконец, когда Цион принес на свою первую лекцию (кажется, в половине октября) свою последнюю полемическую брошюру и стал раздавать ее студентам, прибавляя разные объяснения и величания, студенты разразились свистом и шиканьем и пошвыряли в профессора полученные от него брошюрки.

Пожар распространился по другим заведениям, и теперь много молодых людей исключены и рассылаются на места жительства. Некоторые из них очень довольны: интеллигенция нужна-де не в Петербурге, а в глухих местах. Между тем общество — не шелохнется. Никто не боится этих волнений, никто не опасается за порядок, и даже мало говорят о событии; жалеть — никто не жалеет. Как глупы те революционеры, которые ''теперь'' воображают, что могут ''возбудить'' общество, вооружить его против правительства! Больше, чем когда-нибудь, они теперь на воздухе. Народ их не знает и общество знать не хочет.

Возвращаюсь к Вашему роману. По своему обыкновению, я стал любить его и понимать тем больше, чем больше читал. Какая прелесть — сцена объяснения в любви Левина! Ученый разговор брата Левина — тоже бесподобно! Как все это свежо, ново и бесконечно правдиво и тонко! Разговор в трактире мне показался несколько длинным. Разумеется, это не помешает, так как он все-таки имеет все Ваши достоинства.

Азбука Ваша наконец одобрена, то есть одобрены все книжки для чтения; первая же и наставления для учителя одобрены только для учительских библиотек; а Арифметика вовсе не одобрена.

Шум из-за Вашей статьи идет страшный; Евтушевского, который непочтительно отозвался об Вас в Педагогическом обществе, осмеяли все газеты. Я говорил с Сент-Илером, моим давнишним приятелем, который тут главный столп педагогии. Он очень несогласен с Вами; сказал, что именно Евтушевский и Бунаков ''не подражают немцам'' и вступили на самостоятельный путь, который ''близок к Вашим мнениям;'' Вы напали будто бы на отживающее направление, на те следы его, которые еще остались у Евт[ушевского] и Бун[акова]. Я хотел писать статью, но так не писалось, как еще никогда. Да в «Гражданине» почти и не стоит. Однако к середе изготовлю&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;.

Пока, прощайте!

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1874 г. 8 нояб. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Об оттисках статьи Толстого Страхов писал Некрасову 14 декабря 1874 г.: «Многоуважаемый Николай Алексеевич! Если бы Вы прислали мне хоть пару оттисков Толстого, то и этим очень утешили бы меня. Усердно прошу Вас, нельзя ли чего-нибудь сделать. Дмитрий Иванович Стахеев очень плачется на судьбу, а я слушаю и чувствую себя виноватым. Я уговорил его обратиться в Отечественные записки; я сказал, что у него нет еще имени и потому ни в Русском Вестнике, ни в Вестнике Европы ему не будет удачи, но что Вы, Николай Алексеевич, сумеете оценить и неизвестного писателя, что Вы всегда отличались смелостью и умением выводить на сцену начинающих. Я думаю, что таковы Вы и до сих пор; одна беда — никак не можете прочитать его „Кота“ и потому его не знаете. Простите, что мешаюсь в чужие дела; у Вас могут быть свои соображения; мне только как постороннему зрителю жалко, что вещь вполне достойная чтения не печатается…» — ЛН, Т. 51-52, С. 317. Повесть Стахеева «Кот» была напечатана в «Русском вестнике» (1876, № 9).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Зинаида Николаевна (подлинное имя — Фекла Анисимовна Викторова) (1851—1915) — подруга Некрасова с начала 70-х годов, с которой он обвенчался незадолго до кончины. «Эта Зинаида Николаевна очень милая и симпатичная блондинка, радушная, приветливая, без всяких ужимок, — и, говорят, страстная охотница, т. е. ездит на охоту и хорошо стреляет» — писал Я. П. Полонский в письме к Тургеневу от конца сентября — начала октября 1873 г. — см.: Переписка И. С. Тургенева в двух томах (Москва, «Художественная литература»), Т. II, С. 462.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Между 5 и 7 ноября Толстой в Москве вел переговоры с редактором «Русского вестника» П. М. Леонтьевым относительно публикации романа «Анна Каренина» в этом журнале. В Москве же он получил письмо от Леонтьева (оно неизвестно), которое, по-видимому, понял «как торговлю» и не счел нужным на него отвечать

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Редакция «Русского вестника» платила Достоевскому от 150 до 200 рублей за лист, объясняя это тем, что его произведения обычно поступали в редакцию в сыром, неотделанном виде.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; См. об этом: А. В. Никитенко. Дневник в трех томах. Т. III (Л-д, 1956), С. 322—323.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Цион Илья Фаддеевич (1842—1912) — доктор медицины, профессор физиологии в Петербургском университете (с 1870 г.) и Медицинской Академии (с 1872 г.), уволенный из нее в 1875 г. Переселился за границу, оставил научную деятельность и занялся финансовыми вопросами.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Статья Страхова напечатана в №№ 48 и 50 «Гражданина» за 1874 г.

=== 83. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''23 декабря 1874 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Что вы поделываете, дорогой Николай Николаевич? По последнему письму судя, вы в дурном состоянии. Впрочем, вероятно, у вас, как и у меня, скука и апатия предшествуют наплыву умственной энергии. Надеюсь и желаю, чтобы это так было и чтобы письмо это застало вас в азарте работы.

Я отдал (на словах) роман Каткову, и ваш совет отдать заставил меня решиться. А то я колебался. Всё занимаюсь Азбукой, Грамматикой и школами в уезде и не имею духа приняться за роман. Однако теперь уже необходимо, так как я обещал. Я прочел философскую статью Соловьева&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, и она мне очень понравилась. Это еще один человек прибыл к тому малому полку русских людей, которые позволяют себе думать своим умом. Я уже насчитываю теперь 5-рых таких. В нем есть, т. е. в статье, один недостаток — гегелевская зловредная фразеология. Вдруг с бух да барахты является в конце статьи какой-то дух, мне очень противный и давно знакомый. — Порадуйте меня как-нибудь вашим бисером — он не перед свиньями&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, когда обращен ко мне. — У меня теперь всё очень хорошо. Я весел и здоров, и хорошо работается. Хорошо бы, если бы вы были так же.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

23 декабря.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Речь идет о магистерской диссертации В. С. Соловьева «Кризис западной философии. Против позитивистов. По поводу „Философии бессознательного“ Гартмана» (М-ва, 1874). Книга с пометками Толстого имеется в Библиотеке Толстого в Ясной Поляне.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Матфей, 7: 6.

=== 84. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''1 января 1875 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Кажется, все идет очень благополучно, бесценный Лев Николаевич. В Вашем письме хорошие вести, об Вас самих и об романе. Приятно думать, что Вам хорошо заплатили; 20 тысяч еще небывалая цена за роман. Слухи о нем здесь ходят все сильнее и сильнее; одни говорят, что он явится в Отечественных] Записках&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, другие уверяют, что Стасюлевич дал Вам 30.000&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Я слышал наконец и суждения; Н. Н. Воскобойников&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, очень восторженный человек, который меня за что-то не любит, но нашел для своей преданности исход в ревностном служении Каткову, читал начало Вашего романа в гранках, и говорил мне, что он выше ''Войны и мира.'' Он очень неглупый человек, и его суждение показывает, с какою жадностию Вас примутся читать и хвалить.

А я видел здесь нечто в роде Вашего Левина. Приезжал сюда Павел Дмитриевич Голохвастов&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и удивительно мне понравился. Два вечера он просидел у меня, объясняя свою теорию русского стиха — теорию бесподобную, в которую я крепко уверовал. Какое в нем чувство языка, стиха! В первый раз я услышал настоящее чтение былин. А его патриотизм, его дерзкие мысли об Европе — все вместе дало мне понятие о том, какие силы и чувства растут у нас там, вдали от Петербурга и независимо от нашей литературы. Вы, конечно, знаете, что он Ваш большой поклонник; он говорил, что Вы еще не сказали Вашего главного слова, что он ждет еще от Вас величайшего произведения.

Был здесь также Катков&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, и был очень ласков со мною, и навещал, и позвал к себе на именины дочери, и усердно приглашал в «Русский вестник» и в «Московские ведомости». Ах, если бы это было года два назад! А теперь я не могу просиживать все утро над бумагой, и нет у меня прежнего задора удивлять публику. Я написал, впрочем, 4 статейки, две о Вас&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; (в «Гражданине») — гораздо хуже, чем предполагал, и две о Соловьеве&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; (одна в ''Гражданине'', другая в ''Московских] ведомостях)'' — довольно сухие и легкие. Ваше мнение о Соловьеве я разделяю; хоть он явно и отрицается от Гегеля, но втайне ему следует. Вся критика Шопенгауэра основана на этом. Но дело, кажется, еще хуже. Обрадовавшись, что нашел ''метафизическую сущность'', Соловьев уже готов видеть ее повсюду лицом к лицу и расположен к вере в ''спиритизм&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;.'' Притом он страшно болезнен, как будто истощен — за него можно очень опасаться, не добром кончит. А книжка его, чем больше читаю, тем больше кажется мне талантливою. Какое мастерство в языке, какая связь и сила! Непременно напишу об ней. Но чем больше думаю, тем больше расширяется предмет. Собственно мое желание — написать по этому поводу об Шопенгауэре, объявить читателям об этом философе и восхвалить его как можно громче. Но ведь это много значит. И вот я принялся за чтение, за Шопенгауэра и за Гегеля. Ведь я до сих пор не читал «Memorabilien» Фрауэнштедта&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; и множество другого. Вообще, получивши в Публичной] Библиотеке доступ ко всяким книгам, я стал жадно читать, и в этом проходит теперь моя жизнь. И чем больше читаю, тем меньше пишется. Мне противна надобность писать, когда мысль не готова (а таково было многое в моем писании), и не знаю, когда Катков дождется моей статьи.

Но лучше обо всем этом не продолжать. С нынешнего года литература получает несколько новый вид. «С.-Петербургские ведомости» отняты у Корша&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; и отданы Салиасу&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;. Что он будет делать и зачем их взял, право, не понимаю. Меня и туда звали. Вот не было ни гроша, да вдруг алтын! Я почувствовал, вспомнив старое, какой задор должен был бы во мне пробудиться, если бы я был тот же, как года четыре назад! К моим услугам две газеты и толстый журнал&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; — о ''Гражданине'' я уже и не говорю. Но старость умудряет.

Ничего я так не желаю, как того, чтобы Вам работалось над Вашим романом. Это изображение страсти во всей ее прелести и во всем ничтожестве не выходит у меня из головы. Вы мне не говорили и не писали, верно ли я понимаю Ваш роман; но я его понимаю так. Каренина так чутка и хороша душою, что первое разоблачение, первые признаки ждущей ее судьбы уже не переносятся ею. Отдавшись всею душою одному желанию — она отдалась дьяволу, и выхода ей нет. У Вас бесконечно оригинальна самая постановка страсти. Вы ее не идеализируете и не унижаете, Вы ''единый справедливый'' человек, так что Ваша Анна Каренина возбудит бесконечную жалость к себе, и всякому однако же будет ясно, что она виновата. Если я не так понимаю, пожалуйста, напишите мне.

Всего выгоднее для романа будет, если он будет появляться непрерывно, — как бы это было хорошо!

Еще забыл Вам написать, что я тут упиваюсь музыкой: «Руслан», «Жизнь за Царя»&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt;, «Лоэнгрин», «Тангейзер»&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt;, «Юдифь»&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt; и пр. и пр. Это моя единственная и очень большая отрада. Но об этом уж в другой раз.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1 янв. 1875 г. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Некрасов, очевидно, знал о разрыве переговоров Толстого с редакцией «Русского вестника» в ноябре 1874 г. В письме к А. Н. Островскому от 1 декабря 1874 г. он, перечисляя материал для «Отечественных записок» на 1875 г., назвал «…роман Л. Толстого, который поманил нас этою надеждою» — см.: Переписка Некрасова, Т. II, С. 138.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Стасюлевич Михаил Матвеевич (1826—1911) — историк, журналист, редактор-издатель журнала «Вестник Европы». «Вестник Европы» имел большое количество подписчиков.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Воскобойников Николай Николаевич — с 1875 г. помощник редактора газеты «Московские ведомости».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Голохвастов Павел Дмитриевич (1838—1892) — историк, публицист, филолог. Троюродный племянник А. И. Герцена. Окончил Пажеский корпус; в 1857—1858 гг. служил в московском Главном архиве Министерства иностранных дел, в 1858—1859 гг. в Азиатском департаменте. Был известен как знаток древнерусского быта, истории и народного творчества. Познакомился с Толстым в конце 1872 г. Работая над романом из эпохи Петра I и «Азбукой», Толстой пользовался советами Голохвастова и его обширной библиотекой. Голохвастову принадлежит исследование «Законы стиха русского народного и нашего литературного» — журнал «Русский вестник» (1881, № 12), переработанное отдельное издание (СПб., 1883). В 1880-е гг. резко осуждал творческие и нравственные искания Толстого. Так, в письме к Страхову от 12 декабря 1886 г. Голохвастов писал: «…Толстой хочет и, конечно, не может рушить Церковь — нерушимую; но может мешать ей укрепиться, и мешает там, где она и без того слаба, — в обществе. Народа он, надеюсь, не развратит, но общество — развратит окончательно, втерев ему в рот змею за рыбу и камень за хлеб. Дорого обойдется России его вторая знаменитость…» (ЛН, Т. 86, С. 480).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Катков Михаил Никифорович — см. прим. 11 к Письму 48 Толстого к Страхову от 25 марта 1873 г.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Н. Страхов. Обучение народа (По поводу статьи «О народном образовании» гр. Л. Н. Толстого в «Отечественных Записках». Сентябрь 1874) — «Гражданин» (1874) № 48, С. 1213—1216; № 50, С. 1273—1275.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; «Философский диспут 24 ноября» — «Гражданин» (1874, № 48), С. 1211—1212; то же — «Московские ведомости» (1874, № 308).

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; ''спиритизм'' (от лат. spiritus — душа, дух) — мистическое течение, связанное с верой в загробное существование душ умерших и характеризующееся особой практикой «общения» с ними — приемами т. н. физического медиумизма, «столоверчением» и т. д. Возник в 1843 г. в штате Нью-Йорк (США) и в 1852 г. был перенесен в Европу. В России первые спиритические сеансы были устроены в начале 1870-х гг. знаменитым медиумом Д. Юмом. Горячими сторонниками спиритизма в России были А. Н. Аксаков и профессора А. М. Бутлеров и Н. П. Вагнер.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Фрауэнштедт Христиан Мартин Юлиус (Christian Martin Julius Frauenstädt) (1813—1878) — немецкий философ, сначала был гегельянцем, но затем (в конце 40-х годов) сблизился с Шопенгауэром и стал пропагандистом его философии.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Корш Валентин Федорович (1828—1883) — журналист, историк литературы. Был редактором и арендатором газеты «Санкт-Петербургские ведомости» с 1862 г. Корш был снят с поста редактора до истечения срока аренды по представлению министра народного просвещения графа Д. А. Толстого.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Е. А. Салиас пробыл редактором «Санкт-Петербургских ведомостей» очень недолго. См. о нем прим. 8 к Письму 66 Страхова к Толстому от 22 февраля 1874 г.

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; Т. е. «Московские ведомости», «Санкт-Петербургские ведомости» и «Русский вестник».

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; «Руслан и Людмила» (1842), «Жизнь за Царя» (1836) — оперы М. И. Глинки (1804—1857).

&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; «Лоэнгрин» (Lohengrin) (1848), «Тангейзер» (Tannhäusei) (1844) — оперы немецкого композитора и дирижера Р. Вагнера (1813—1883).

&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt; «Юдифь» (1862) — опера русского композитора и музыкального критика А. Н. Серова (1820—1871).

=== 85. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''13 февраля 1875 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Напишу Вам несколько строк, бесценный Лев Николаевич, чтобы известить о впечатлении, производимом «Анною Карениной»&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Какое-то очарование! Я видел ученых людей, которые чуть не прыгали от восторга. «Ах, как хорошо! Ах, как хорошо! Можно же так хорошо писать!»

И в самом деле, этот чистый, ясный, как кристалл, рассказ, в котором все видишь как на картине, где все и верно, и ново, производит вполне все то неотразимое действие, какое свойственно художеству.

Зато находятся скептики и серьезные люди, которые недоумевают и угрюмо допрашивают: «да что же тут важного, особенного? Все самое обыкновенное. Тут описывается любовь, бал — то, что тысячу раз описано. И никакой идеи!» и пр. и пр.

Но публику вы поймали — дело кончено. Я, признаюсь, сам не думал, что эти первые главы так хороши; только перечитывая их в «Русском вестнике», я понял, как это бесподобно. Сегодня у нас в Публ[ичной] Библиотеке разбиралось дело одного читателя, который поссорился из-за книжки ''Русского вестника'' с дежурным по зале и записал в жалобную книгу, что тот, верно, сам читает и оттого не выдает ему ''Русского вестника'', что Библиотека — для публики, а не для служащих, что таковы принципы нынешнего царствования, и т. д.

Хороших замечаний я не слыхал; слышал очень странные; напр[имер], один злющий писатель говорил, что Левин, когда увидел Вронского, не мог наблюдать его иначе, как ''с ненавистью'' и след[овательно] не любил&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, если мог разбирать хорошие качества соперника&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Я возразил, что тут еще не страсть, что тут любовь еще святая. «А! так тем больше ненависти он должен был чувствовать. Эта любовь еще сильнее, напр[имер], я люблю своих детей: да я голову сорву тому, кто их обидит» и пр. и пр.

Будет. Прощайте и умоляю Вас об одном — не делайте остановок, пусть роман непрерывно появляется в каждой книжке. Тогда сбудется мое предсказание — успех неслыханный, беспримерный!

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1875 г. 13 февр.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В журнале «Русский вестник» началось печатанье романа «Анна Каренина». В № 1 были опубликованы I—XV главы первой части.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Т. е. Левин не любил Кити, по мнению «злющего писателя».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Глава XIV: «Есть люди, которые, встречая своего счастливого в чем бы то ни было соперника, готовы сейчас же отвернуться от всего хорошего, что есть в нем, и видеть в нем одно дурное; есть люди, которые, напротив, более всего желают найти в этом счастливом сопернике те качества, которыми он победил их, и ищут в нем со щемящей болью в сердце одного хорошего. Левин принадлежал к таким людям. Но ему нетрудно было отыскать хорошее и привлекательное во Вронском. Оно сразу бросилось ему в глаза. Вронский был невысокий, плотно сложенный брюнет, с добродушно-красивым, чрезвычайно спокойным и твердым лицом. В его лице и фигуре, от коротко обстриженных черных волос и свежевыбритого подбородка до широкого с иголочки нового мундира, все было просто и вместе изящно…».

=== 86. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''16 февраля 1875 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Очень вам благодарен, дорогой Николай Николаевич, за ваше коротенькое, но очень радостное для меня письмо. Я не только не ожидал успеха, но, признаюсь, боялся совершенного падения своей известности вследствие этого романа. Искренно говорю, что это падение — я готовился к нему — не очень бы тронуло меня месяц тому назад. Я был весь — и теперь продолжаю быть — поглощен школьными делами, Новой азбукой, к[оторая] печатается&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, грамматикой и задачником; но теперь, очень недавно, я задумал новую поэтическую работу&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, к[оторая] сильно радует, волнует меня и к[оторая] наверно будет написана, если Бог даст жизни и здоровья, и для которой мне нужна моя известность. И я очень, очень рад, что роман мой не уронил меня. В успех большой я не верю. Знаю, как вам хочется, чтоб был большой успех, и он вам кажется. Да и я совершенно согласен с теми, которые не понимают, о чем тут говорить. Всё так не ''просто'' (просто — это огромное и трудно достигаемое достоинство, если оно есть), но — низменно. Замысел такой частный. И успеха большого не может и не должно быть. Особенно первые главы, к[оторые] решительно слабы. Кроме того и плохо отделано. Это я с болью вижу. Я послал уже всё на 2-ю книжку и 3-ю не задержу. Но, сколько я знаю, редакция Русск[ого] вест[ника] не будет печатать в нынешнем году больше 3-х и потому перерыв будет. И я рад этому. У меня столько дела, что я бы не успел исправить и приготовить к печати всё подряд.

Я странно, страшно возбужденно живу нынешнюю зиму. Во-первых, я всё время хвораю простудой — зубная боль, лихорадочное состояние — и сижу дома. Потом у меня практическая деятельность: руководство 70 школ[ами], которые открылись в нашем уезде и идут удивительно. Потом — педагогические работы, о кот[орых] я говорил. Потом — старшие дети&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, кот[орых] надо учить самому, так как гувернера всё еще не нашел. Печатание романа, корректуры его и Азбуки, срочные, и теперь еще вместе — семейное горе и новый план. Семейное горе это — страшная мозговая болезнь грудного 9-ти месячного ребенка&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Вот 4-я неделя, что он переходит все фазы этой безнадежной болезни. Жена сама кормит и то отчаивается, что он умрет, то отчаивается, что он останется жив идиотом. И странно: чувствую такую потребность и радость в работе, как никогда. Прощайте, что вы не пишете ничего про себя?

Вспоминаю я, три года тому назад вы всё это время были у нас&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Как мне с вами хорошо было.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

16 февраля.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Новая азбука» печаталась в Москве в типографии А. Торлецкого и М. Терехова под наблюдением Николая Михайловича Нагорнова (1845—1896), мужа любимой племянницы Толстого — Варвары Валериановны (1850—1922), урожд. графини Толстой.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Можно предположить, что «новая поэтическая работа» — задуманная Толстым обработка избранных мест из древней русской литературы.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Сыновья Сергей, Илья, дочь Татьяна.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Болезнь сына Николая, родившегося 22 апреля 1874 г. Умер 20 февраля 1875 г.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Страхов был в Ясной Поляне 18-19 февраля 1873 г. 18 февраля — именины Толстого.

=== 87. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''23…24 февраля 1875 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Сейчас послал корректуры на 2-й выпуск и многим недоволен&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Вы разбередили мое авторское самолюбие относите[льно] этого романа, дорогой Николай Николаевич, и потому, если вам будет время и охота, пожалуйста, сообщите мне, что вы услышите или прочтете умного во осуждение этих глав. Много есть слабых мест. Я вам их назову: ''приезд Анны домой и доме''&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;''. Разговор в семье Щербацких после доктора'' до объяснения сестер&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. ''Салон в Петербурге''&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и др.

Если попадут на эти места осуждения, то сообщите, пожалуйста. — В присланной мне корректуре есть конец драмы Аверкьева&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, и, прочтя этот конец, я понял, почему мое писанье, исполненное недостатков, имеет успех. Там какой-то русский князь убил любовницу и в ужасе от своего поступка в первую минуту восклицает: ''О, я несчастный! В летописях будет написано, что я убийца!'' Ведь это ужасно! Читая эту мерзость, я понял, для чего белые стихи. Островский&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; раз на мой вопрос, для чего он Минина написал стихами, отвечал: надо стать в отдаление. Когда человеку нет никакого дела до того, о чем он пишет, он пишет белыми стихами, и тогда ложь не так грубо заметна.

У меня до вас великая просьба. Шурин Петя Берс женился и весь поглощен своим медовым месяцем, и ему некогда заниматься моей Азбукой. Не будете ли вы так добры, взять ее под свое покровительство. Я прошу вот чего: передать какому-нибудь ''платящему'' книгопродавцу на комиссию оставшиеся у Берса экземпл[яры] Азбуки и Полн[ых] сочин[ений] и взять от Берса счеты его с Надеиным и счесться с ним.

Если вам это неприятно, затруднительно, то прямо напишите. Я понимаю всю свою бессовестность, прося вас об этом одолжении, но если вы захотите сделать это, то очень, очень буду благодарен. Это письмо может вам служить и документом, чтобы взять дела от П. Берса, которому я и прежде писал, что я избавляю его от своих дел.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Корректуры «Анны Карениной» для февральской книжки «Русского вестника».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Гл. XXII—XXIII первой части.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Гл. I—II второй части.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Гл. VI второй части.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Драма Д. В. Аверкиева «Княгиня Ульяна Вяземская». Соответствующее место — явление 10 в 4-м действии.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Имеется в виду историческая хроника А. Н. Островского «Козьма Захарьич Минин-Сухорук» (1862).

=== 88. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''5…6 марта 1875 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Очень благодарен вам, дорогой Николай Николаевич, за вашу готовность помочь мне в деле Азбуки&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Недоволен я Берсом&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, а не Надеиным. От Берса я уже 2-й год не могу добиться никакого счета. Книги сдать можно Надеину. Книги — Азбуки (кажется, около 800 экз.) и Полн[ые] соч[инения] (остаток от 100, кот[орые] я послал Берсу. Сколько осталось, я тоже не знаю). Прошу я делать вот что: попросить Берса дать счет; но так как ему так некогда, что по моей неоднократной просьбе он счета не дает, то, по всей вероятности, он и вам его не даст. В таком случае попросите его передать вам или вашему поверенному все расписки или векселя, которые у него есть за отданные книгопродавцам книги и остальные книги — Азбуки и П[олные] с[очинения]. Потом сдать всё, кому хотите, и вести счет того, что принято от Берса. Кроме того, если это не затруднит Надеина, я просил бы его выписать и прислать мне весь его счет по моим книгам с начала и поныне. Видите, как я бессовестно определяю, что вам для меня делать. Вы сами меня избаловали. О статье О нар[одном] обр[азовании] вот что я знаю. В Москве два знакомых моих видели эту статью, списанною в рукописи. — Я же взошел, к сожалению, по печатанию Новой азбуки в дела с г-м Соковниным&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Детск[ой] педагог[ической] библиотеки и предлагал и даже просил его напечатать эту статью отдельной брошюрой, но он меня отговорил. Теперь письмо ваше подтвердило меня в том, что ее нужно напечатать. Но, признаюсь вам, фирма Гражданина мне не нравится. Впрочем, если вы находите, что ничего, то отдайте ее. Вообще относительно этой статьи предоставляю вам сделать, как вы хотите, и спорить и прекословить не буду&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Я желаю относительно ее только то, чтобы было напечатано ее как можно больше, но так, чтобы она окупилась или ничего не стоила.

Статья эта для меня нужна будет еще и потому, что теперь, к весне, мне придется написать отчет о деятельности Крапивенского училищн[ого] совета на основании мыслей, выраженных в статье, и отчет этот составит как бы 2-ю часть этой статьи. Вас же буду просить указать, где его напечатать. Всё это письмо пишу не к Н. Н. Страхову, с которым так много нужно бы поговорить, но к тому доброму человеку, к[оторый] взялся быть моим литературным и книгопродавческим опекуном.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

Прилагаю при этом письмо к Берсу&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, кот[орое] вы, может быть, найдете нужным передать или переслать ему.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо Страхова с выражением «готовности помочь» неизвестно.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Петром Андреевичем Берсом.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Соковнин Николай Александрович (1841—1893) — педагог, позднее основатель магазина учебных пособий и издательства «Сотрудник школ» и управляющий типографией Терехова и Терлецкого, где печаталась «Новая Азбука».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; ''спорить и прекословить не буду'' — оборот, употреблявшийся р старинных деловых документах: заемных письмах, доверенностях и т. и. Здесь он имеет шутливый оттенок.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Возможно, это письмо Толстого к С. А. Берсу от 28 февраля 1875 г. (ПСС, Т. 62, С. 151—152). Письмо к П. А. Берсу неизвестно.

=== 89. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''21 марта 1875 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Прежде о деле, бесценный Лев Николаевич. Берс&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; сказал мне (ровно неделю назад), что он с удовольствием все передаст мне, что у него все записано, (он показал мне книгу), и доходы, и расходы, что Надеиным он очень доволен, но что есть еще маленькие счеты, которые он сведет и пришлет мне в понедельник, т. е. 18 марта. Я ждал вторник и среду, но в среду вечером заехал к нему, не застал его дома и написал ему записку, что, мол, остался (я то есть) еще на два дня, а больше ждать не могу, уеду. Сегодня пятница — ничего нет. Поэтому я дал магазину «Русская книжная торговля», который хорошо знаю и за которым смотрит мой приятель, писатель Дмитрий Иванович Стахеев&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, дал записку принять от Берса Ваши книги и навестить Вас о том, сколько их принято, а квитанцию выдать Стахееву. По личному условию с Берсом — он обещал передать книги по востребованию.

Вот все по этому делу. Тут есть подробность, требующая объяснения. Я завтра еду за границу на два месяца; случилось это совершенно неожиданно, но теперь все устроено. Один знакомый, однокашник Вышнеградский&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; вздумал ехать в Италию с женою и двумя девочками дочерьми&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, — сделать прогулку, пока не наступили жары — в Венецию, Неаполь, Рим, Милан и т. д. Он стал подзывать меня, и я, не имея никаких планов на лето, согласился. Теперь ''п'' богат, и пока проезжу 700 р., которые у меня есть,, на; моих двух местах вырастет без меня 400 р. Как бы то ни было, дело слажено. Если хотите порадовать меня письмом, пишите в Рим poste restante&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;; я буду там через две недели и пробуду дней пятнадцать. Скажу Вам откровенно — еду смотреть природу. Учиться — увы! — уже поздно; так что прямая цель — увидать чудеса искусства будет с моей стороны претензиею. Люди меня не интересуют, разве монахи, — я все-таки думаю, что там есть настоящие, хорошие. Но взглянуть на залив Неаполя, на Везувий очень хочется. Николай Яковлевич Данилевский сейчас только пожелал мне — извержения. Да, это было бы недурно.

Теперь прямой переход к Вашему роману. Волнение не уменьшается; сначала я думал, что второй выпуск имеет меньший успех, но теперь думаю, что даже больший. Толки такие разнообразные, что всего не перескажешь. Упрекают Вас в цинизме, за осмотр Китти&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, за сцену падения&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;; но те, кто поумнее (напр[имер], Н. Я. Данилевский), приходят в восторг (настоящий восторг) от Вашей целомудренности: выпущены все подробности соблазна и рассказ начинается с той минуты, когда уже чувствуется стыд и раскаяние. ''О слабых местах'', которые Вы указываете, никто и не говорит. Сегодня же вечером я слышал очень умное суждение: объективность так велика у Вас, что становится страшно за нравственный суд Ваш над лицами; в этом отношении ''Война и мир'' понятнее, проще — так это, конечно, и есть. Прогрессисты — Стасов&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;, Полонский&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; удивляются, что Анна чувствует угрызение стыда и полагают, что Вы поэтому защитник старой морали. Эти старые, седые дураки и рассердили меня и разжалобили собою. Что же делается в этих головах, и что они вынесли из жизни, если полагают, что нормальная женщина при падении ничего не должна чувствовать, кроме удовольствия? Эти именно слова мне сказал Стасов.

Продолжайте, Лев Николаевич. Вы, очевидно, не можете себе представить впечатления, которое производите. То, что для Вас просто и ясно, так что Вы боитесь наскучить, для других и ново и поразительно. Тот взгляд на вещи, с которым Вы сжились, который стал Вашею натурою, есть уже большая мудрость и откровение. И самое то, что Вы высокомерно смотрите на свое произведение, придает ему удивительную строгость и глубину.

Есть за мною еще другое дело: Мещерский 24 марта выпустил номер с продолжением Вашей статьи, вероятно, половины&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;. Он обещает 600 оттисков, которые и пришлет Вам. Я просил его переверстать и сделать брошюру маленького формата; он обещал сделать это, если ''цензура ничего не выбросит'', так как для переверстки нужно непременно посылать в цензуру, а в формате «Гражданина» не нужно — это журнал бесцензурный.

Простите теперь надолго, бесценный Лев Николаевич; когда вернусь, может быть, соберусь к Вам на день, на два; а то меня и теперь берет тоска при мысли просидеть все лето в Петербурге. Желаю Вам всего, всего хорошего.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1875 г. 21 марта, Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Петр Андреевич Берс.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Стахеев Дмитрий Иванович (1840—1918) — автор многочисленных романов, повестей и рассказов, а также стихотворений и драматических произведений. В 1875—1877 гг. он редактировал журнал «Нива». Страхов с конца 1874 г. жил вместе с семьей Стахеева в одной квартире.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Вышнеградский Иван Алексеевич (1831—1895) — однокашник Страхова по Главному Педагогическому институту. Выдающийся ученый, почетный член Петербургской Академии наук (1888). Один из основоположников теории автоматического регулирования, основатель научной школы по конструированию машин. В 1875 г. был профессором и директором Технологического института. С 1887 по 1892 г. — министр финансов.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Варвара Федоровна, Софья и Наталья Вышнеградские.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; ''poste restante'' — до востребования (фр.).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Гл. I второй части романа.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Гл. X, XI второй части романа.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Стасов Владимир Васильевич (1824—1904) — русский художественный и музыкальный критик, историк искусства, почетный член Петербургской Академии наук (1900).

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Полонский Яков Петрович (1819—1898) — поэт, член-корреспондент Петербургской Академии наук (1886).

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Весной 1875 г. статья «О народном образовании» была перепечатана во 2-м приложении к журналу «Гражданин» (1875, №№ 12-14) и вскоре вышла отдельной брошюрой.

=== 90. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''30…31 марта 1875 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Очень, очень вам благодарен, дорогой Николай Николаевич, за все ваши хлопоты по моим делам. Всё прекрасно. Только вы меня очень заинтересовали тем, что нужно бы что-то сообщить. Что?

Радуюсь вашей поездке, желаю извержения и уверен, что оно будет. Вы в письме скрываете свое волнение; а я чувствую, что вы волнуетесь, как юноша, и радуюсь этому.

Еще упоминание ваше о монахах много и длинно заставило меня думать и искать филиацию мыслей, которая вас привела к ним. Очень, очень хотелось бы повидать вас. Вы думаете, что я о себе одном думаю. Напрасно. Я чувствую людей, которых я люблю, и я чувствую вас и знаю, что в вас в эти два (кажется) года, в кот[орые] мы с вами не видались и в кот[орые] вы ничего не печатали (кажется), многое выросло внутри, и я догадываюсь, но мне хочется подробно узнать, ощупать, что и куда?

Давно хотел вам сказать, между прочим. Помните, вы писали мне: ''прочтите в Иллюстр[ации] статью о Кав[казском] пл[еннике], я узнаю, кто это писал и т. д.'' Я давно угадал, что это вы. Ведь правда?

О романе что вы писали, одно меня порадовало — это суждение Данилевского. Мне говорил Самарин&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;: «Там, где две линейки точек, я догадывался, что должны были быть две главы, и жалко, что их нет». Я отвечал: «Жалко, что пропущена вся пакость. Если бы и 100 раз сначала писать, я бы в этом месте ничего не изменил». Я думал, что это мое только мнение, и не поверите, как радостно знать, что есть люди, как Данил[евский], понимающие чистоту. (Про вас я не говорю.)

Последний выпуск я задержал тем, что пришли мне несколько глав, к[оторые] я вставил и над к[оторыми] очень бился. Скажите, что вы о них думаете. Угостите меня как-нибудь письмом из Рима, когда захочется. Я любил Рим&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Прощайте, будьте сильны и здоровы.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; См. прим. 4 к Письму 19 Толстого к Страхову от 8 июля 1872 г.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Вероятно, Ю. Ф. Самарин, который держал корректуры несостоявшегося отдельного издания «Анны Карениной» в 1874 г.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Толстой был в Риме в январе 1861 г.

=== 91. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''22 апреля 14 мая 1875 г. Рим.''&lt;/center&gt;

{{right|Roma, Via Felice, 143. 4 мая / 22 апр. 1875.}}

Какой Вы милый, какой Вы добрый, Лев Николаевич! Не могу выразить, как мне приятно было Ваше письмо; я получил его в первый же день, как приехал в Рим, и меня так и обдало теплом. Видно, Вы очень счастливы, должно быть, Вам хорошо работается и живется. Я крошечку позавидовал и очень порадовался. Ваши две новые главы интересуют меня в высшей степени, но прочитать их придется разве во Флоренции. Здесь маленький кружок русских, в который я попал, получает только ''Голос.'' Если Вы над этими главами ''очень бились'', как Вы пишете, то они непременно — большое чудо, и я заранее радуюсь, что придется их читать.

Теперь обо мне. Вы задаете мне несколько вопросов и даже упрекаете меня в той (будто бы моей) мысли, что Вы об одном себе думаете. Нет, Лев Николаевич, этой мысли у меня нет; я знаю, как вы добры и чувствую вашу любовь. Но я писал Вам все о Вас, да о Вас потому, что искренно вхожу в Ваши интересы и мысли. Я поступаю так почти со всеми, даже иногда с пустейшими людьми; с Вами же считаю это и за долг, и за радость. Но что правда, то правда; я от Вас скрывался, я не был откровенен, говоря о самом себе. Отчего же? Скажу прямо — мне было ''стыдно'' открывать Вам то уныние, тот упадок духа, которые овладевают мною.

Я думал: вольность и покой

Замена счастью. Боже мой!

Как я ошибся, как наказан!&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;

Может быть, я переживу этот период и обновится ''моя юность яко орля&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;'', но теперь я не вижу выхода. Вот два года, как я ищу дела и не нахожу его. Все меня слабо интересует, все не доростает до огня, который бы согрел всю душу. На эту тему я мог бы писать без конца, но мне это стыдно, — да притом это совершенно бесполезно и никому не интересно. В конце письма Вы высказываете очень хорошее пожелание: ''будьте сильны'', Вы пишете. Да, именно этого мне следует пожелать.

В таком расположении духа я очень охотно согласился на поездку в Италию; южное небо и солнце я люблю нелицемерно. Но я увижу и людей и города; что же я там буду смотреть? — подумал я. Современная жизнь и современные люди нисколько не интересны. Настоящая жизнь человека — религия, искусство, какая-нибудь идея. Увижу древнее искусство, и увижу католичество; — одно отжило, а другое, может быть, еще живо? Католичество — великая религия; немцы потому и не понимают христианства, что они протестанты; всего лучше понимает его (из неверующих) Ренан, именно потому, что он католик. И вот мне хотелось повидать монахов, увидеть живущую в людях религию. (Я непременно посещу Оптину пустынь и какие-нибудь русские монастыри.) Что аскетизм есть последовательное выражение религии — для меня несомненно; я до семнадцати лет (даже первый год университета) жил в среде духовных и монахов, и знаю, в чем дело.

{{right|5 мая.}}

И в том и в другом отношении поездка была сначала неудачна. Хороший, теплый день был в Вене (25 марта — 6 апр.), но потом в Венеции был дождь и холод. Мы поторопились в Неаполь — там тоже. Так как у итальянцев термометры не в употреблении, то точных чисел, к сожалению, не знаю. Мои спутники (две дамы, две девочки и их отец) так и уехали, не дождавшись хорошей погоды; я решился дожидаться и дождался очень хороших дней. Прогулки в Villa reale, но особенно восхождение в монастырь Сан-Мартино и поездка утром в Сорренто были великолепны. Я испытал несколько минут истинного восторга, точно также, как невольное восхищение чувствовал и прежде — при въезде в Венецию, когда вышел на площадь Св. Марка, или когда вошел в Св. Стефана в Вене. Но общее впечатление Венеции очень грустное — вымирающий город; пустые и запущенные церкви и дома — точно пустые соты вымирающего улья. Но я решил еще раз побывать в Венеции перед отъездом. Неаполь — живой и радостно живущий город. Я был удивлен спокойствием и ясностью этих лиц. Но вот я в Риме — и опять впечатление смерти, и еще с большею силою. Рим величав, грандиозен, очень красив, и все-таки он ничтожен и мертв сравнительно с теми развалинами и с теми воспоминаниями, на которых стоит. Я приехал из Неаполя вечером, и первое, что меня поразило — двадцать или тридцать омнибусов от отелей. Они уехали почти пустые, так как сезон Рима уже кончился. Потом я на всех улицах встречал множество этих отелей, огромных домов, с иголочки, и подражающих palazzo. Потом каждый день я вижу, что жители Рима ходят пешком, а разъезжают по городу иностранцы с красными книжками Бедекера&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Что же бывает во время сезона? И теперь это как пятно, закрывающее Рим. Но мне говорят (я нашел здесь знакомого скульптора, Антокольского&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, очень умного человека), что Рим весь и живет иностранцами, что сам он мертв и в художественном и в умственном отношении, а иностранцы (5000 одних художников!), разумеется, не образуют ничего целого и каждый живет душою вне Рима.

Теперь погода стоит прелестная; я нанял себе при помощи Антокольского меблированную комнату и живу очень благополучно. Кругом столько интересного, и прогулка на Monte Pincio одна может составить удовольствие дня. Лениво таскаюсь по музеям, брожу по улицам, раз пять в день пью кофе в одном из бесчисленных кафе. Я не собираюсь ничего изучать и не питаю никакой жадности в произведениям искусства; но есть неотразимые вещи — Пантеон, Венера Капитолийская, Аполлон Бельведерский (только вчера видел), — еще лучше, по-моему, там же — Меркурий Бельведерский; Мадонны Рафаэля, Форум, Колизей, бани Каракаллы и пр. и пр. Св. Петр больше изумляет, чем дает наслаждение; первое же впечатление было этой страшной громадности, и привыкнуть к нему невозможно.

Между тем прочитал «Ante-Christ» Ренана&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; и теперь читаю Voyage en Italie Тэна&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, что очень помогает мне отдавать себе отчет во впечатлениях. Хочу даже писать корреспонденцию в «Гражданин», так как ничем иным заняться невозможно.

А монахи так мне и не даются. В Неаполе они меня удивляли своею серьезностью сравнительно с ясностью лиц остального населения. Здесь они просто отвратительны. Наших монахов я ставлю в тысячу раз выше; тут их лица грубы, скучны и больше ничего. Впрочем, еще попытаюсь.

Нужно мне отвечать еще на Ваши вопросы. Я Вам писал, что ''нужно бы что-то Вам сообщить.'' Вы меня спрашиваете — что? — не помню, решительно не помню, о чем дело; столько впечатлений прошло через голову.

Насчет статьи в ''Иллюстрации'' Вы ошиблись; не я ее писал, и до сих пор не знаю кто. Должно быть поэт ''Случевский&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;'', заправляющий Иллюстрациею уже несколько лет. Мне очень приятно было встретить ''чужое'' мнение, которое близко к моему (я теперь смутно его помню). Вчера я прочитал в ''Голосе'' (здесь получается один экземпляр) фельетон об «Анне Карениной», который меня порадовал. Думаю, что его писал ''Загуляев&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;.'' Престранная вещь! Вас обвиняют (не он, он защищает) в безнравственности, в сальности! Каково недоразумение! Какая путаница в головах, какая страшная тупость! Повторяю — их нужно бить обухом по лбу, чтобы они остановили внимание на том, на чем следует. Но толки об Вас своим тоном, своим характером, по-моему, ясно показывают, что Ваш авторитет утвердился незыблемо, что о Вас считают нужным ''подумать'', прежде чем писать. О ''Войне и мире'' далеко не так много писали, как об Анне Карениной.

Не напишете ли мне несколько строк во Флоренцию? Я пробуду в Риме до 4 мая по нашему стилю, и сюда письмо едва ли поспеет.

Утешьте меня, хоть Вы и заняты, хоть Вы и за большим и важным делом. Но ведь тогда-то и легко пишется.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Голос» — ежедневная газета, «политическая и литературная», либерального направления, выходившая в Петербурге с 1863 по 1884 г. Редактор-издатель — Андрей Александрович Краевский (1810—1899).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Евгений Онегин» Пушкина, гл. VIII (Письмо Онегина к Татьяне).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Псалтирь, псалом 102: 5.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Бедекер Карл (Karl Baedeker) (1801—1859) — немецкий издатель. Основал в 1827 г. в Кобленце издательства путеводителей по разным странам. Слово «Бедекер» стало названием путеводителей.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Антокольский Марк Матвеевич (1843—1902) — русский скульптор, академик скульптуры, с конца 1877 г. жил и работал в Париже.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; «L’Antéchrist» («Антихрист») (Париж, 1873).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; «Voyage en Italie», T. 1-2 (1866); русский перевод: «Путешествие но Италии» (1913—1916) — книга И. Тэна.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Случевский Константин Константинович (1837—1904) — поэт, с 1891 г. главный редактор официальной газеты «Правительственный вестник».

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Загуляев Михаил Андреевич (1834—1900) — журналист, беллетрист, переводчик. В «Голосе» вел передовые политические статьи, затем стал главным редактором политического отдела.

=== 92. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''5 мая 1875 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Не сердитесь, дорогой Николай Николаевич, что это письмо будет коротко. Написал 8 писем и письмо к вам — задушевное — откладывал под конец. А теперь уже и время нет. Всё лучше коротенькое, чем ничего. Я знаю, как весело за границей получать письма из России.

В особенности мне хочется ответить вам на то, что вы пишете о себе. Немножко мне открылось ваше душевное состояние, но тем более мне хочется в него проникнуть дальше. И желание мое законно: оно не зиждется на умственном интересе, а на сердечном влечении к вам. Бывают души, у которых одни двери — прямо в жилые комнаты. Бывают большие двери, маленькие, настежь и запертые; но бывают с сенями и с подвальными и парадными лестницами и коридорами. У вас сложные коридоры; но апартаменты хорошие — и, главное, я их люблю. — И всегда я желал проникнуть в них. Вы всегда говорите, думаете, пишете об общем — объективны. И все мы это делаем, но ведь это только обман, законный обман, обман приличия, но обман, вроде одежды. Объективность есть приличие, необходимое для масс, как и одежда. Венера Милос[ская] может ходить голая, и Пушкин прямо может говорить о своем личном впечатлении. Но если Венера пойдет голая и старуха-кухарка тоже, будет гадко. Поэтому решили, что лучше и Венере одеться. Она не потеряет, а кухарка будет менее безобразна Этот компромисс мне кажется и в умственных произведениях. И крайности, уродства, surcharge&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; одежды часто вредит; а мы привыкли. И вы слишком одеваетесь объективностью и этим портите себя, для меня по крайней мере. Какие критики, суждения, классификации могут сравниться с горячим, страстным исканием смысла своей жизни? Как странно, что вы ищете монахов, хотите ехать в Оптину пустынь. То самое, что я хотел и хочу.

Как бы нам увидаться? Я еду в Самару с семейством в конце мая, вернусь в августе. Ах, если бы вы приехали ко мне!

Во всяком случае пишите мне, пожалуйста. В Самаре адрес: в Самару (до востребования). Я послал в 4-й No и до осени не дотронусь.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ''surcharge'' — излишек (фр.).

=== 93. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''5 июня 1875 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

{{right|5 июня.

Дорогой Николай Николаевич!}}

Пишу перед отъездом в Самару о деле только. К Георгиевскому&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; через Каткова и от меня послана в Учен[ый] комит[ет] моя Нов[ая] азбука. Если можете, помогите, чтобы поскорее ее рассмотрели, и, будьте так добры, уведомьте о том сейчас же в Москву, чтобы можно было напечатать, одобрено или рекомендовано, Николая Михайловича Нагорнова на станцию Мытищи Ярославской железной дороги. Он ведет дело печатания, и у него склад моей Азбуки. Он женат на моей племяннице. Ему же, пожалуйста, попросите Русскую книжную торговлю&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; выслать деньги, если есть вырученные за мои книги.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Георгиевский Александр Иванович (1830—1911) — председатель Ученого комитета Министерства народного просвещения.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; книжный магазин в Петербурге, который принял от П. А. Берса все книги Толстого.

=== 94. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''24…25 июля 1875'' г. ''Хутор в Самарской губ.''&lt;/center&gt;

Получил ваши прекрасные четыре письма&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, дорогой Николай Николаевич; письма, писанные так давно и некоторые такие важные для меня — я говорю о тех, где вы пишете про себя. Я их перечитал по нескольку раз и жду с большим, чем когда-нибудь, нетерпением времени увидаться с вами. Теперь же ничего не отвечаю. Я на траве вот уже 6 недель&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, и вы не можете себе представить, до какой степени одурения — приятного — я дошел. Я только с трудом могу понимать и вспоминать ту жизнь, которой я живу обыкновенно, но жить ей не могу. Как когда хорошо обложило и мочит дождь, только потому и веришь, что есть небо, что видал его и кое-где как будто обманчиво просвечивает, так и я верю, что есть моя духовная жизнь.

Пью кумыс с башкирами, покупаю лошадь, делаю скачки, выбираю землю пахать, нанимаю жать, продаю пшеницу и сплю. Около 15 августа мы будем, Бог даст, в Ясном, и я тогда, очнувшись, тотчас же напишу вам и буду надеяться, что мы увидимся. — Одно у меня нехорошо, но одно это самое важное — жена не то, что больна, но хуже: угрожает быть больною — слабеет, скучнеет… Это кажется так мало, а это ужасное несчастье, и я об одном молю Бога, чтобы миновало меня это несчастие. Вы, пожалуйста, после неприятного впечатления, кот[орое] произведет на вас это письмо, подумайте, что я на траве и сплю, и не выводите никаких обо мне заключений, а помните, какой я был и буду, Бог даст, а главное, что я вас очень люблю.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

Одно не могу не приписать вам. Я живо вспомнил вас, надписывая вам адрес, как вы на вешалке в библиотеке&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; найдете это письмо. Именно: то, что вы удивляетесь как будто, что я ищу монахов (я нашел одного в Бузулуке), что я будто ''живу полной жизнью'' и что моя жизнь что-то ясное, полное, а ваша — напротив. Не думайте этого. Вы многое, мне кажется, относите к своей личности из того, что есть свойство всех людей и, простите за гордость, лучших людей.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письма Страхова неизвестны.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Толстой приехал на самарский хутор 12 июня.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Т. е. в вестибюле Публичной библиотеки.

=== 95. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''25 августа 1875 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Дорогой Николай Николаевич.&lt;/center&gt;

Сейчас (2-й день нашего возвращения из Самары) прочел ''Последнего идеалиста&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;'' и очень вам благодарен за него. Вместе с вашими последними письмами и этим я имею от вас всё то, что вы хотите и можете сказать о себе; и я признаюсь, я много, много узнал нового.

Я узнал, главное, то из вашей повести, о чем я и догадывался всегда, что ваше сочувствие ко мне и мое к вам основано на необыкновенной родственности нашей духовной жизни. Я надеюсь, что эта отрезанность пуповины, это равнодушие к одной стороне жизни есть только признак другой пуповины, пропускающей более сильные соки, и надеюсь, что ни вы, ни я не хотели бы променяться с теми, которым мы лет 15, 20 тому назад так завидовали.

И как вы правы, что Гамлет Щ[игровского] у[езда]&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; и лишние люди не произошли от того, что Ник[олай] Павлов[ич]&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; любил маршировку, как нам это внушают Анненковы&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, и что это не есть плачевная слабость одного периода русской жизни или даже вообще русского человека, а это есть громадная, новая, не понятная Европе, понятная индийцу сила. Признаюсь вам, я всегда чувствовал то, что чувствовал ваш герой и Гамлет, но никогда не жаловался на это, а гордился и радовался и теперь, чем ближе к смерти, тем больше радуюсь.

Мы приехали 3-го дня благополучно. Я не брал в руки пера два месяца и очень доволен своим летом. Берусь теперь за скучную, пошлую А[нну] Карен[ину] и молю Бога только о том, чтобы Он мне дал силы спихнуть ее как можно скорее с рук, чтобы опростать место — досуг очень мне нужный — не для педагогических, а для других, более забирающих меня занятий&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Педагогические занятия я люблю так же, но хочу сделать усилие над собой, чтобы не заниматься ими.

Что вы делаете? Успокоились ли вы от грустных впечатлений кончины вашего брата? Главное, работаете ли вы? и что? Мое знакомство с философом Соловьевым&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; очень много дало мне нового, очень расшевелило во мне философские дрожжи и много утвердило и уяснило мне мои самые нужные для остатка жизни и смерти мысли, которые для меня так утешительны, что если бы я имел время и умел, я бы постарался передать и другим.

Есть ли надежда увидаться с вами нынешний год? Не поедете ли куда-нибудь через Москву? В Москву я бы приехал к вам, или вы приехали ко мне. К себе же звать вас из Петербурга я, разумеется, не смею.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Последний из идеалистов (Отрывок из ненаписанной повести)» Страхова был напечатан в журнале «Отечественные записки» (1866, № 7). Позднее вошел в книгу Страхова «Воспоминания и отрывки» (СПб., 1892).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Гамлет Щигровского уезда» — повесть Тургенева (1849).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; ''Николай Павлович'' — император Николай 1.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Вероятно, Анненков Павел Васильевич (1813—1887) — критик, историк литературы, прозаик, мемуарист.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Речь идет, вероятно, о религиозно-философских работах. В ноябре 1875 г. Толстой начал статью о значении религии.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; 3 мая 1875 г. В. С. Соловьев писал Толстому из Москвы и просил разрешения приехать в Ясную Поляну познакомиться с Толстым перед тем, как отправиться в длительную заграничную научную командировку. Это намерение Соловьева стало известно Толстому еще до получения его письма. А. А. Соколов (друг юности Соловьева), которому Толстой предлагал работать в задуманной им учительской семинарии, писал Толстому 24 апреля 1875 г.:

«Многоуважаемый Граф Лев Николаевич,

Очень прошу извинить мне, что до сих пор не уведомил Вас о Вашей рукописи [романа „Анна Каренина“]. Я передал ее в день своего приезда в Москву в руки самому Каткову, но при этом совершенно забыл взять с него расписку. Однако ж я надеюсь вполне исправить эту непростительную забывчивость: Соловьев, который был со мной у Каткова, возьмет с него расписку и либо перешлет ее Вам, либо привезет сам, потому что ему очень хочется побывать у Вас. Но вот еще обстоятельство: в свертке не оказалось Вашего письма к Каткову, которое, помнится мне, Вы ему писали. Забыли ли Вы его отослать или отослали отдельно? Это тоже тревожит меня, хотя я и не мог потерять письма. Еще раз прошу у Вас извинения, что до сих пор не писал Вам. Я все думал, что Соловьев скоро увидит Каткова и возьмет с него расписку, которую я и хотел переслать Вам. Поблагодарю Вас, Лев Николаевич, кстати за тот радушный прием, который Вы мне оказали. От души желаю Вам всего хорошего. Мой поклон всем Вашим.

Готовый к услугам

А. Соколов.

1875, IV, 24.

Алферово.

О деле нашем можно написать либо очень много, либо совсем ничего не писать. Я избираю второе» (ОР ГМТ).

Ответ Толстого неизвестен. Соловьев приезжал в Ясную Поляну около 10 мая.

=== 96. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''6…7 сентября 1875 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Отвечаю на два ваши вопроса, дорогой Николай Николаевич, на один ничтожнейший, другой — важнейший.

1) Брошюрку&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; половину экземпл[яров] перешлите Соловьеву&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; в Москву, другую половину пусть продает ваш Пет[ер]б[ургский] магазин.

2) Редко мне приходится с таким ожиданием только одного самого лучшего, с та[кой] искренностью и отсутствием оговорок и задних мыслей звать и ждать кого-нибудь, как я жду и зову вас. Я уже и поджидал вас.

Я никуда не поеду, кроме как на сессию окр[ужного] суда в село Сергиево&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, куда я назначен присяжным с 16-го по 22 сентября. Стало быть, только не на эту неделю.

А вы не думайте, чтобы из нашего свиданья ничего не вышло. Для вас, может быть, не выйдет, а для меня выйдет. Мне столь многое нужно подвергнуть вашей критике! И не пустяки, а важное.

С своим романом&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; вожусь по утрам, но ''не берет'', и ухожу на охоту.

Вы лучше не пишите, а телеграфируйте, когда и на какой поезд выслать лошадей.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Статью «О народном образовании».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Соловьев И. Г. — московский книгопродавец. Книжный магазин Соловьева находился на Страстном бульваре (см. прим. 7 к Письму 27 Толстого к Страхову от 15 сентября 1872 г.).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Сергиево — большое торговое село Сергиевское Чернского уезда Тульской губернии, ныне город Плавск. 17 сентября С. А. Толстая писала сестре, Т. А. Кузминской: «Вчера Левочка ездил в Сергиевское присяжным, но так о нас беспокоился, что послал сегодня за свидетельством к доктору, а сам вернулся домой» (ОР ГМТ).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Роман «Анна Каренина».

=== 97. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''Конец сентября-начало октября 1875 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Не даром мне хотелось видеть Вас и недаром я к Вам ездил&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, бесценный Лев Николаевич; я вынес от Вас возбуждение, которое, надеюсь, не погаснет. У меня зароились планы разных писаний; мне захотелось иметь тот же жар и ту же преданность высшим целям, какие есть у Вас. Но об этом буду писать после, и подумавши. Теперь же я должен писать Вам о делах прямо Вас касающихся. Вечером в ту субботу, когда я от Вас уехал, я видел Каткова. Я хотел говорить с ним о своих статьях, а он говорил все о Вас. Он встревожен тем, что не знает, как и когда кончится ''Анна Каренина'', и как ему распорядиться с журналом… Самое лучшее и удобное было бы, по его мнению, если бы Вы в нынешнем году закончили вторую часть, а остальную половину романа напечатали в следующем году, что это было бы и удобнее для Вас, так как Вы запоздали, и легче для журнала, которому трудно понести в один год 20 тысяч расхода. Я уверял его, что Вы хотите кончить роман еще в нынешнем году и что я даже ожидал увидеть конец в 4 последних книжках Р[усского] вестника. На это он мне стал говорить о каких-то слухах, что Вы не хотите печатать у него вторую половину романа. Я уверял, что ничего подобного от Вас не слышал. Тогда он пустился доказывать, что делает и расположен делать Вам всевозможные льготы и уступки, и что Вам нет возможности извлечь из Вашего романа больше выгоды, чем теперь, когда Вы, взявши с журнала 20 тысяч, потом издадите роман отдельно.

Его подозрительность меня несколько удивила; я обещался написать к Вам об этом, именно просить Вас вывести его из неизвестности&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;… Относительно меня он тоже выразил подозрение. Он до сих пор не читал моей статьи о Соловьеве&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, а только просмотрел, но подумал, что я очень жестоко отношусь к нему, что хочу совсем его раздавить; я уверял, что и мысли подобной у меня не было.

Признаюсь, вообще я почувствовал в этот раз к Каткову некоторое сожаление, смешанное с уважением. Его исхудавшее лицо, седые волосы, тонкие как паутина, тяжелая манера разговора и самая форма черепа, чем-то бросившаяся мне в глаза, производили тяжелое впечатление; этот человек ни минуты не спокоен — в нем непрерывно и напряженно совершается какая-то внутренняя работа. Он раз засмеялся — мне показалось странным, что он может смеяться.

В понедельник я был здесь, а во вторник вечером опять шло дело об Вас. Литераторы, примыкающие к Славянскому комитету, затеяли литературный Сборник в пользу Герцоговинцев&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и собирались, чтобы столковаться. Поручили мне просить Вас, а может быть еще напишут к Вам соборное послание — дайте что-нибудь в Сборник. Так как я сам неизбежно появлюсь в этом Сборнике, то конечно мне лестно бы было, чтобы и Вы там были. Я, разумеется, в Комитете ничего не сказал о том, что Вы сомневаетесь в самом существовании Герцоговинцев, и вообще не мешал членам предполагать, что Вы сочувствуете славянофилам и что, например, перед коллективною просьбою Комитета непременно уступите&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Простите за это лукавство.

На минуту видел Надеина, — нужно будет еще повидать. Он уверяет, что человек 150 спрашивали Вашу двухрублевую Азбуку. Я переведу в его магазин экземпляров 200.

Пока прощайте. Скоро буду опять писать к Вам. И в Москве, и в Петербурге меня так и завертело. Сегодня Аверкиев будет читать у меня свою драму ''Разрушенная невеста'' (т. е. невеста Петра II). Он приехал, чтобы хлопотать о постановке, которая встретила затруднение. Вот Вам одна новость, по которой можете судить о моих занятиях и удовольствиях.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

Графине&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; мое усерднейшее почтение.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Страхов был в Ясной Поляне в конце сентября 1875 г.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; В письме к Каткову от 10-20 октября 1875 г. Толстой писал: «Очень сожалею, многоуважаемый Михаил Никифорович, что слухи, не имеющие никаких оснований, потревожили вас. …я теперь одного только желаю, как можно скорее кончить роман, чтобы напечатать его в Русском вестнике, но не могу этого обещать, так как продолжение зависит от независящей от меня способности к работе, и потому не обещаю…» (ПСС, Т. 62, С. 207).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Соловьев Владимир Сергеевич (1853—1900) — религиозный философ, поэт, публицист, проповедовал утопичный идеал всемирной теократии.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; При Петербургском Славянском Благотворительном обществе в 1875 г. была образована Комиссия для сбора пожертвований в пользу славянских семейств, пострадавших от восстания в Герцеговине и Боснии, с той же целью издан был сборник «Братская Помочь» (вышел в конце февраля 1876 г.)

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Толстой в сборнике не участвовал.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; С. А. Толстая.

=== 98. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''26? октября 1875 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Не писал и не отвечал вам долго, дорогой Николай Николаич, потому что всё это время был в самом дурном состоянии — мучался нездоровьем домашних, да и сам всё был нездоров. Кидался от одной работы к другой, но ничего почти не сделал.

Особенно при начатой работе очевидно то, что нельзя нарочно писать. Кажется, отчего бы не продолжать начатое. Попробуешь — видишь, что руки не достают до того места, где оставил работу; и чем больше стараешься, тем яснее видишь, что делаешь совсем не то, что нужно, и даром тратишь матерьял.

А подняться на те подмостки зависит не от меня. И сидишь, ждешь, пока под ногами вырастут эти подмостки&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;.

О нашем последнем свиданьи беспрестанно вспоминаю с приятным сознанием важного и хорошего сделанного дела. Желаю только того, чтобы для вас хоть в малой мере было это свиданье так же плодотворно, как — я знаю, что оно будет, — для меня. — Я почему-то думаю и надеюсь, что вы уже начали работать и с сознанием того, что то, что вы делаете, — самое важное, и что вы одни можете и обязаны сделать это. Я убежден, что у каждого человека есть такое дело, и ваше главное дело я смутно предчувствую. Я начал писать то, о чем я вам говорил, и надеюсь, судя по началу, что я буду писать это долго и не издам, и не разочаруюсь.

Для меня это несомненно важно. И я удивляюсь, как мы в наш век недоверчивы к себе или неискренни. Что-нибудь я в 50 лет вынес из жизни общее. Как же мне не попробовать сказать это, как я умею. Пусть о рефлексах&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, туманных пятнах и т. п. тонкостях, тем более удаляющихся от того, что ''единое'' на ''потребу''&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, чем более они тонки и точны, пусть о них говорят те, кому есть еще время. А нам с вами некогда. Надо отдать вверенный талант хозяину. Если бы мы могли слиться с верующими христианами или с отрицающими матерьялистами, мы и не обязаны были [бы] уяснять свое личное воззрение. А теперь я с радостью чувствую, что это и мой долг, и мое влечение сердца, и вы то же чувствуете; и вы должны отдаться этому влечению и высказать то, что вам положил Бог на сердце. Сколько таких мелких случаев жизни, где у всех одна разумная мысль и все таят ее и только потом упрекают друг друга: «да зачем же ты не сказал, я то же думал». Смысл определенный того, что я советую вам: уяснить и изложить ваше религиозное мировоззрение столь искренно и столь кратко, сколько возможно — не для того, чтобы опровергнуть кого-нибудь, но помочь тем, к[оторые] в том же бедственном одиночном состоянии, как и вы, но слабее вас умом и опытностью. Если вы ни к чему не придете, и то вы обязаны сделать.

Не сердитесь за бестолковое письмо; с помощью вашей дружбы ко мне, в которой никогда не сомневаюсь и к[оторой] так дорожу, вы поймете, что я хотел сказать.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В тот же день Толстой писал А. А. Фету: «…Страшная вещь наша работа. Кроме нас, никто этого не знает. Для того, чтобы работать, нужно, чтобы выросли под ногами подмостки. И эти подмостки зависят не от тебя. Если станешь работать без подмосток, только потратишь матерьял и завалишь без толку такие стены, которые и продолжать нельзя. Особенно это чувствуется, когда работа начата. Все кажется: отчего же не продолжать? Хвать-похвать, не достают руки, и сидишь дожидаешься…» (ПСС, Т. 62, С. 209).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Намек на популярную книгу И. М. Сеченова «Рефлексы головного мозга», появившуюся в 1863 г.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Лука, 10: 41-42: «Марфа, Марфа, печешеся о мнозем, единое на потребу» (в современной русской Библии: «Марфа! Марфа! ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно»).

=== 99. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''4 ноября 1875 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Простите меня, бесценный Лев Николаевич. Я долго не отвечал Вам потому отчасти, что собрался отвечать слишком основательно. Я купил копировальную книжку&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и задумал писать к Вам длинные философские письма, копии которых будут оставаться в этой книжке. Я задумал это еще дорогой, когда возвращался от Вас. Ваш пример и Ваши письма сильно возбуждают меня. Разница здесь между нами та, что Вы воодушевлены, работаете мыслью и сердцем, чтобы добыть решение или пояснение высших вопросов, я же, как будто усталый или бессильный, только вечно смотрю на эти вопросы, только беспрестанно обращаюсь к ним своею мыслью, почти не ожидая разрешения. Но это действительно так. Мысль о смерти есть самая обыкновенная моя мысль, так что я уже перестал ее поворачивать и рассматривать. Меня уже просто занимает то, что Вы назвали (письмо во Флоренцию) ''смыслом жизни.'' Я прислушиваюсь, вглядываюсь, но не ''стремлюсь'', как Вы, не ''борюсь'' с задачею. — Я ей верен, но что же больше делать, если чувствуешь слабость сил?

А между тем жизнь идет своим чередом, и иногда кружит меня очень сильно. Попробую пересчитать, что поглощает мое время. Устройство квартиры почти кончено. Затем

1. Опера

2. Издание сочинений Ап. Григорьева; печатание начнется на этой неделе&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;.

3. Служба в библиотеке.

4. Ученый комитет

5. Славянский комитет

6. Комитет для сборника в пользу Герцоговинцев.

7. Литературные знакомства: Майков, Полонский, Достоевский, Случевский, Ф. Берг&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, Аверкиев.

Кстати — он прожил здесь недели три и много читал свою новую драму ''Разрушенная невеста;'' в ней есть точно такое же место об истории, какое привело Вас в негодование в ''Ульяне Вяземской'' — впрочем такие места есть во множестве у В. Гюго. — Имел удовольствие слушать драму два раза.

8. Связи, которые так или иначе завязались, но которых развязать нельзя: В. В. Григорьев&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, И. П. Корнилов&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, Н. П. Семенов&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, К. А. Коссович&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, Кашпиревы, Зверевы, другие Майковы&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; и т. д.

И многое другое. Я бы жаловался на эту суету, если бы чувствовал, что могу лучше употребить время, но теперь я иногда думаю, что она здорова, что она не дает мне отдаваться усилиям может быть совершенно напрасным.

Здоровье мое действительно почти безукоризненно.

И так за мною начало писем, последую Вашему совету: сделаю, что могу и скажу, что знаю.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1875 г. 4 ноября.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Копировальная книжка — книга из плотной, очень тонкой бумаги, в которой посредством копировального пресса воспроизводились написанные специальными чернилами документы, письма и т. д. В 1894 г. копировальные книги для корреспонденции Толстого были заведены в Ясной Поляне.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Первый (и единственный) том сочинений умершего в 1864 г. Аполлона Александровича Григорьева вышел в издании Страхова в 1876 г. в Петербурге.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Берг Федор Николаевич (1839—1909) — поэт, прозаик, переводчик, журналист. С 1874 г. фактический, а затем и официальный редактор-издатель газеты «Русский мир».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Григорьев Василий Васильевич (1816—1881) — см. прим. 15 к Письму 60 Страхова к Толстому от 26 ноября 1873 г.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Корнилов Иван Петрович (1811—1901) — государственный деятель, член Совета Министерства народного просвещения, председатель Славянского благотворительного комитета.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Семенов Николай Петрович (1823—1904) — брат географа и путешественника П. П. Семенова-Тян-Шанского, член редакционной комиссии для состав ления положения о крестьянах при подготовке реформы 1861 г.; служил в Министерстве юстиции, с 1868 г. — сенатор, писатель и переводчик (за перевод стихотворений А. Мицкевича в 1886 г. получил Пушкинскую премию). Автор книги «Русская номенклатура растений». Друг Н. Я. Данилевского.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Коссович Каэтан Андреевич (1815—1883) — профессор Петербургского университета, санскритолог, сослуживец Страхова по Публичной библиотеке в Петербурге, редактор научных трудов Библиотеки.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Майков Леонид Николаевич (1839—1900) — историк литературы, библиограф, этнограф, академик Петербургской Академии наук. С 1868 г. помощник редактора, а в 1883—1890 гг. — редактор «Журнала Министерства народного просвещения». С 1882 г. — помощник директора Публичной библиотеки в Петербурге. С 1893 г. — вице-президент Академии наук. Брат А. Н. Майкова (см. прим. 7 к Письму 7 Толстого к Страхову от 3 марта 1872 г.).

=== 100. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''8…9 ноября 1875 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Дорогой Николай Николаич.&lt;/center&gt;

Я всё это время — 2 недели — ходил за больной женой, к[оторая] родила умершего тотчас ребенка и была при смерти. Но — странное дело — я никогда с такой силой не думал о тех вопросах, кот[орые] занимают меня, как в это время. Я читал и перечитывал снова внимательно Вундта&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и в первый раз понял всю силу матерьялистичес[кого] воззрения и два дня был совершенным материалистом, но зато уже в первый и последний раз. Теперь тем более я радуюсь ваше[му] плану и вызываю на переписку.

Итак, до свиданья умственного.

Боже мой, если бы кто-нибудь за меня кончил А. Каренину!

Невыносимо противно.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Вундт Вильгельм Макс (Wilhelm Max Wundt) (1832—1920) — немецкий психолог и философ-идеалист, один из основателей экспериментальной психологии.

=== 101. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''16, 23 ноября 1875 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Начну, бесценный Лев Николаевич, с маленького события, которое меня теперь занимает. В Р[усском] Вестнике явился роман ''«Млечный путь»&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;'', — явное подражание Вашей ''Анне Карениной.'' Из него Вы можете видеть, как понимает Вас Авсеенко. Редко я читал что-нибудь с таким негодованием и отвращением. Я даже никогда не думал, что он так глуп, как оказалось. Он сочиняет — не описывает, а ''сочиняет'' большой свет с такою сластью, с таким животным смаком рассказывает любовные похождения, что очевидно понял Вас совершенно навыворот. И вот, что он разумел под ''культурою'' и ''культурными интересами!''

Я заговорил об этом потому, что мне хочется сказать, как я понимаю Вас, какое высокое значение имеет для меня тот нравственный дух, которым все у Вас проникнуто. Вы не моралист, Вы истинный художник; но нравственное миросозерцание всегда отзывается в художественных произведениях, и я с изумлением и радостью вникаю в Ваши образы, следя за этим миросозерцанием. Может быть я скажу Вам то, что Вы сами не сознаете. Отвлеченные, нравственные правила всегда узки и односторонни, и в Ваших созданиях выражается гораздо больше, чем кто-нибудь (даже Вы сами) может формулировать отвлеченным языком. Искусство часто упрекали в безнравственности, и справедливо упрекали. Искусство воспевает страсти, красоту жизни, и потому-то оно всегда есть спутник наслаждений, как музыка есть непременная принадлежность публичных домов. Но когда ''Вы'' начинаете создавать образы, то у Вас является бесконечная, несравненная чуткость относительно их нравственного смысла; Вы судья, — в одно время и беспощадно проницательный, и совершенно милостивый, умеющий все оценить в надлежащую меру.

Так я Вас понимаю и дорожу в Вас этим бесконечно. Строгих судей, напряженных идеалистов очень много на свете. Еще больше людей, понимающих жизнь, как Авсеенко, то есть ищущих и находящих только то, что благочестивые люди иронически назвали ''благами жизни.'' Но люди с Вашим взглядом — величайшая редкость. Вы для меня похожи на благодушнейшего христианского монаха, у которого прощения и снисхождения столько же, сколько и самых высоких и строгих требований. И вот черта, на которой я хочу остановиться. Нравственные правила не должны быть жестоки: они должны быть милосердны. Это следует уже из того, что нравственность должна существовать ''для всех'', а люди большею частью очень слабы и ограничены.

Из трех главных вопросов, которые указывает Кант в ''Критике чистого разума:'' 1, что я могу знать? 2, что я должен делать? 3, чего мне следует надеяться? — я считаю самым важным второй. Как бы ни были решены первый и третий, и хотя бы я совсем не умел их решить, на второй я должен отвечать сейчас же, он один неотложен и существенно необходим. Скажу Вам прямо, что таково именно мое душевное настроение, то есть, что я стал очень равнодушен к познанию и к вопросу о будущности души. Я, кажется, легко бы отказался от желания ясных ответов на этот вопрос, если бы только мне было твердо указано, что делать, — в переводе на христианский язык: как спасти свою душу.

Но посмотрите, какой это страшный вопрос. Кто и когда может иметь на него полный ответ? Я разумею при этом ответе, который бы определял и ''деятельное'' отношение к жизни. В самом деле, для ''пассивного'' отношения к жизни, мы еще имеем ответы; но не для деятельного. Если я подчиняюсь своей натуре и обстоятельствам, то может быть мне достаточно правила: ''избегай зла'', будь добр и честен. Но если я считаю своей обязанностью не только воздерживаться, но и действовать, то есть работать над собственною натурою и вмешиваться в дела других, в ход обстоятельств, то передо мной возникают задачи бесконечные, неодолимые. Отшельник, ежеминутно думающий о подвигах, политик, без устали работающий для прогресса и своей партии, — вот люди деятельного долга, которые знают, ''что они должны делать.'' Но ведь это фанатическая борьба с самим собою, или с ходом всемирной истории; это задача отрицательная, восстание против каких-то сил, не от нас зависящих. Что это за силы? Как с ними бороться? И могу ли я их победить? Вообще говоря, конечно, не могу. Если же так, то мне остается как-нибудь ''принять'' их. Мне нужно научиться не ''делать'' свою жизнь, а как-нибудь принимать ту, которая мне дается. Я должен покориться неведомому мне творчеству.

Буду продолжать в следующем письме.

{{right|Ваш всей душой&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1875 г. 16 ноября.

P.S. Вот начало, бесценный Лев Николаевич. Я им не совсем доволен, также как и своею копировальною книжкою. Но буду продолжать, хотя я в очень дурном расположении духа и меня постоянно тянет к жалобам и сомнению. Я проведу дальше различие между ''деятельным'' и ''пассивным'' отношением. Во мне самом так малодеятельного начала, что я часто дивлюсь на самого себя, как на урода. А для того, чтобы проповедывать, убеждать, настаивать, нужно непременно какой-нибудь принцип деятельности. Когда же я перебираю всякие принципы, которые теперь выставляются, я не нахожу ни одного достойным понятия, — такого принципа. Вот мое положение. В нем лучше всего молчать, а не говорить.

Буду ждать Вашего письма. Прошу Вашей критики, Ваших вопросов — они оживят меня.

Графине мое усердное почтение и желание всего лучшего. Душевно сожалею о ее болезни.

Простите меня за все и помните больше всего мое глубокое уважение и любовь к Вам.

{{right|Ваш Н. Страхов}}

1875 г. 23 ноября.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Роман В. Г. Авсеенко «Млечный путь» печатался в журнале «Русский вестник» (1875, №№ 10-12; 1876, №№ 4-7). В критических отзывах о романе Авсеенко сразу же было отмечено подражание Толстому в «мотивах, в манере рассказа, иной раз в самой постройке речи» — &lt;В. В. Марков&gt;, Санкт-Петербургские ведомости (1876, 24 января).

=== 102. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''30 ноября 1875 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Ваше письмо, дорогой Николай Николаевич, произвело на меня такое сильное впечатление, что защипало в носу и слезы вступили в глаза. Это впечатление производит на меня выражение всего настоящего, «Das Echte»&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, кот[орое] так нечасто встречается. Поразило оно меня еще и потому, что оно спрашивало то самое, или по крайней мере делало вопросы из той самой области, в котор[ой] я сам для себя перед этим писал ответы на занимающие меня вопросы. Я вам посылаю то, что я написал вроде предисловия к задуманному мною философскому сочинению&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Вы увидите из этого, что из 3-х вопросов Канта меня (в этом различие наших характеров) занимает только и с детства занимал, один последний вопрос — на что мы можем надеяться?

Различие между мною и вами только внешнее. Для всякого мыслящего человека все три вопроса неразрывно связаны в один — что такое моя жизнь, что я такое? Но каждому человеку инстинкт, предчувствие, опыт ума — что хотите — указывает на то, какой из этих трех замков этих дверей легче отпирается, для какого у него есть ключ, или, может быть, к какой из дверей он приткнут жизнью; но несомненно то, что достаточно отворить одну из дверей, чтобы проникнуть в то, что заключается за всеми. Я вполне понял то, что вы говорите, и хотя бы желал дождаться вашего разъяснения и разграничения пассивной и активной деятельности, я не могу воздержаться от желания изложить вам мой ответ на этот 2-й вопрос: что я должен делать?

Я знаю, что это очень дерзко и может показаться странным и легкомысленным — отвечать на такой вопрос на 2-х почтов[ых] листиках бумаги; но я имею причины, по к[оторым] считаю, что не только могу, но должен это сделать. И сделал бы это, если бы я писал не письмо вам, близкому человеку, но если бы я писал свою profession de foi&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, зная, что меня слушает всё человечество.

Вот какие это причины:

(Пожалуйста, слушайте меня внимательно, не сердитесь на это отступление и поправьте, что неточно, уясните, что неясно, и опровергните, что неверно. Это отступление есть в сущности то, что называют изложением метода.)

При всяком научном изложении предполагается, что излагаемая наука неизвестна слушателю или читателю. Если даже что известно, то излагающий науку требует, чтобы читатель забыл то, что он знает, и излагающий начинает с начала определять по-своему, сообразно с имеющимися в виду целями науки, каждое известное слушателю явление.

Полагаю, что вы, прочтя это, уже сами подставили примеры из математических, естественных и политических наук, к[оторые] подтвердили то, что таков прием и ход изложения всех наук.

Прием этот во всех науках естественен и необходим, потому что результаты знания (в какой бы то ни было отрасли наук) не могут быть известны слушателю — он не может понять их и поверить в их действительность, если прежние понятия его о явлениях известной области знания не были исправлены и если он не был введен шаг за шагом в объяснения первых явлений.

Человек не может узнать вес солнца и поверить в истинность вычисления, если ему не показано, что солнце не ходит; и не может поверить в Дарвинову систему, если понятие лошади, рыбы и т. д. не заменено в нем понятиями организма и его функциями.

Нужно заметить еще то, что в изложении всех наук прием изложения, поправки, кот[орые] делаются в понятиях слушателя, т. е. способ определения простейших явлений науки, делается не по одному общему закону, но всегда только сообразно с последними результатами, кот[орых] достигла наука (и кот[орые], хотя и известны излагающему, неизвестны слушателю), так что определение простейших явлений представляется и действительно есть произвольно или зависимо от той степени, на к[оторой] стоит наука. Во времена древних говорили: огонь — стихия, во времена Ньютона — истекающие лучи, теперь говорят — движенье эфира. Все науки не могут поступать иначе, ибо есть всегда известные излагающему и неизвестные слушателю результаты науки, к убеждению в кот[орых] надо привести слушателя.

Одна только философия (настоящая философия, имеющая задачей ответить на вопросы Канта&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, объяснить смысл жизни) не имеет этого свойства других наук, заключающегося в том, чтобы, поправляя первобытные простейшие понятия слушателя и давая им новые определения, привести его к известным излагающему и неизвестным слушателю последним результатам, до к[оторых] достигла наука. Я говорю, что филосфия (настоящая) не имеет этого свойства, а между тем стоит только почитать все те книги, на обертках кот[орых] написано «философия», для того чтобы найти во всех этих книгах именно то свойство, кот[орое], по моим словам, чуждо философии.

Это происходит, во-первых, оттого, что многие из этих книг вовсе не философия, как все позитиви[сти]ческие сочинения такого рода, в кот[орых] со всей строгостью применяется и может быть применяем научный метод, другие же — истинно философские книги (Декарт&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, Спиноза, Кант, Шеллинг&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, Фихте&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, Гегель&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;, Шопенгауэр), но в изложении кот[орых] принят несвойственный предмету метод. (Платон резко выделяется из всех правильностью, по моему мнению, своего философе [кого] метода. Шопенгауэр ближе всех к нему.) Все философские сочинения с этой точки зрения подразделяются для меня на три отдела.

1) Матерьялистов, позитивистов, которые, ставя низко и потому неверно цель философии, с полной строгостью применяют к философии общий научный метод и вполне достигают своей цели; но по сущности своей цели остаются вне философии.

2) Идеалисты, спиритуалисты, которые ставят цель философии во всем ее объеме, но для изложения ее берут общие научные приемы, от которых, по мере силы и глубины мысли, они более или менее отступают. (Гегель никогда не отступает, Шопенгауер беспрестанно.)

3) Платон, Шопенгауер и все религиозные учения ставят настоящую цель философии и в изложении ее не держатся научного метода, т. е. не поправляют первобытных и простейших понятий слушателей, а отыскивают смысл жизни, не разлагая на составные части тех сущностей, из кот[орых] слагается жизнь для каждого человека.

Но вы, может быть, спросите меня, по какому праву я делаю такое смелое подразделение всех философских учений на основании положения о различии метода философии и всех других наук, тогда как необходимость этого различия еще не доказана.

Необходимость этого различия доказывается следующим: 1) Если справедливо, что научный метод изложения состоит в том, чтобы исправлять понятия слушателя об известных предметах и заменять их известными точными определениями, с целью вести его путем этих определений до познания общих законов, то очевидно, что в философии прием этот неприменим, ибо на самой высшей ступени философского знания ни одно из тех основных понятий, из кот[орых] слагается филос[офское] знание, не может быть изменено, иначе понимаемо, иначе определено. В астрономии понятие низко ходящего солнца зимо|о заменяется совершенно другим понятием — перемены положения земли на своей орбите, или в физике или химии понятие огня на светильне — понятием химического соединения; но основные понятия философии, элементы, из к[оторых] она слагается, никогда не могут изменяться и не изменились с тех пор, как мы знаем человечество — ни у дикого, ни у мудреца. ''Мое тело, моя душа, моя жизнь, моя смерть, мое желание, моя мысль, мне больно, мне дурно, мне хорошо, мне радостно'', всегда одни и те же и не могут быть ни яснее, ни темнее ни для дикого, ни для мудреца. — Следовательно, к философии, к тому знанию, к[оторое] имеет предметом душу, жизнь, мысль, радость и т. д., научный прием поправления и переопределения тех понятий, из к[оторых] состоит наука, неприложим.

2) Доказательство того, что к философии неприложим научный прием, я основываю на том, что всякая наука начинает с того, что в каждом подлежащем науке явлении она отделяет ту сторону, кот[орая] подлежит ей, резко отстраняя от своего ведения все другие стороны явления. И пройдя весь свой путь, всякая наука обобщает только одну сторону явлений, не только не заботясь о согласии других сторон явлений с выведенными ею данными, но часто торжествуя это несогласие, доказывающее успех науки. Философия же по самой своей задаче не может устранить ни одной стороны из тех явлений, кот[орые] занимают ее. Самые предметы, кот[орыми] занимается философия, — жизнь, душа, воля, разум, не подлежат рассечению, устранению известных сторон. Явления, составляющие предмет наук, суть явления, познаваемые нами посредственно в внешнем мире, явления же, составляющие предмет философии, все познаются нами во внутреннем мире непосредственно, и мы можем наблюдать их в внешнем мире только потому, что знаем их из внутреннего мира.

И эти явления только тогда могут составлять предмет философии, когда они взяты в своей цельности, т. е. такими, какими мы их признаем непосредственно. Возьмите для примера жизнь, волю, разум. Жизнь, как деятельность организма, может быть предметом физиологии, как явление в государстве — предметом права, истории, как ряд химических процессов — химии, как ряд физич[еских явлений] — физики; но жизнь, как предмет философии, есть жизнь во всей ее цельности, т. е. то, что всё живущее знает о себе. Итак, если в изложении наук необходимо избрание одной стороны явлений и отстранение всех других, то по сущности предмета философии этот прием неприложим к ней.

3) Доказательство состоит в том, что убедительность положений, даваемых каждою наукой, состоит, как говорит Шопенгауер, в логической, физической, математической или моральной необходимости, в том, что, отстранив известную сторону явлений и излагая только одну, излагающий рядом выводов приводит слушателя к убеждению в тех общих законах, к[оторые] выводятся из этих сторон явлений; и слушатель формально бывает вполне неотразимо убежден в сообщенных ему этим путем данных, внутренне же остается совершенно свободен от принятых им убеждений.

Совсем не то происходит при изложении философии. При филос[офском] изложении невозможно переопределять тех понятий, из кот[орых] слагается философское знание, невозможно урезывать эти понятия, а нужно оставлять их во всей их цельности, так как это понятия, приобретаемые непосредственно, и потому невозможно из этих понятий строить цепь какой бы то ни было необходимости. Все эти понятия не подлежат ни одному из выставленных Шопенгауэром положению о достаточном основании. Все эти понятия не подлежат логическим выводам, все они равны между собой и не имеют логической связи. И вследствие того убедительность философского учения никогда не достигается логическими выводами, а достигается только гармоничностью соединения в одно целое всех этих нелогических понятий, т. е. достигается мгновенно, без выводов и доказательств, и имеет только один прием доказательств — тот, что всякое другое, чем данное, соединение бессмысленно. Поэтому под гармоническим соединением я разумею только наилучшее соединение. В подтверждение этого положения я прошу вас вспомнить недействительность философских научных теорий и действительность и силу религий, не на одни грубые и невежественные умы, как вы сами знаете.

Другое подтверждение этого положения есть то, что философия есть то знание, на котором зиждется всё воззрение на мир (со всеми знаниями), что в философии замыкаются все отрасли знаний.

Если знания со всем бесконечным прогрессом суть стены цилиндра, то нет и не может быть философии; но если знания суть стены конуса, то вершина конуса не может быть построена тем же путем, каким строились стены.

Итак, 3-е доказательство того, что к философии неприложим научный прием, состоит в том, что убедительность наук зиждется на логике, на выводе, убедительность же философии — на гармоничности.

Говоря о различ[ии] метода наук и философии, я невольно сделал почти определение того, что я разумею под философией, и рад, что сделал это, и постараюсь сделать еще определеннее и точнее. А то очень часто мы, любящие философию, непонимаемы и не понимаем других. От философии требуют или слишком многого, или слишком малого. Позитивист говорит: вы не можете логически доказать справедливости вашего воззрения, поэтому оно не научно и не ''нужно.'' Верующий человек говорит: вы ничем не можете подтвердить справедливости вашего воззрения, поэтому оно произвольно.

Для этого-то мне кажется, что нужно ясно определить то, что мы разумеем под философией, чтобы нам не говорили, что она не нужна, чтобы от нее не требовали, чего она не может дать, и вместе с тем признавали, что она не случайна.

Философия, в личном смысле, есть знание, дающее наилучшие возможные ответы на вопросы о значении человеческой жизни и смерти.

В общем смысле это есть соединение в одно согласное целое всех тех основ человеческих знаний, которые не могут получить логических объяснений.

Я вижу пропасть недомолвок, неясностей, повторений и противный докторальный тон во всем, что я написал, но я стою за основную мысль о методе философии, кот[орую], надеюсь, вы разберете в этом сумбуре. Эта мысль мне необходима для того, чтобы начать изложение того, что я думаю о тех вопросах, к[оторые] занимают меня. Основная мысль та, что всякое (и мое поэтому) философское воззрение, вынесенное из жизни, есть круг или шар, у кот[орого] нет конца, середины и начала, самого главного или неглавного, а всё начало, всё середина, всё одинаково важно или нужно, и что убедительность и правда этого воззрения зависит от его внутреннего согласия, гармоничности, и что я, желая выразить это воззрение, сделаю безразлично, если начну с ответа на тот самый 2-й вопрос Канта о том, что я должен делать, кот[орый] занимает вас; хотя в моем плане этот вопрос этики представляется мне одним из последних.

Вы говорите: что я должен делать? Грудной ребенок не спрашивает, что он должен делать; он сосет и хочет жить — любит себя. Также не спрашивает про это умирающий от болезни или от старости человек. Он желает не страдать, хочет умереть, (себя не) любит (не себя). Почему же мы с вами спрашиваем себя, что делать? Только оттого, что мы и хотим жить и хотим умереть, вместе. Но мы живем не от старости к детству, от детства к старости. Надо идти по течению, чтобы чувствовать спокойствие, твердость, внутреннее удовлетворение. Надо хотеть умереть. Что такое хотеть жить? Это любить себя. Хотеть умереть — это не любить себя, не себя любить — что одно и то же.

Если бы было ясно для вас, как ясно для меня, что любить, желать и жить — одно и то же, то я прямо сказал бы, что в детстве мы желаем для себя, живем в себя, любим себя, а в старости живем не для себя, желаем вне себя, любим не себя, и что жизнь есть только переход из любви к себе, т. е. из жизни личной, т. е. этой, к любви не себя, т. е. к жизни общей, т. е. не этой, и потому на вопрос, что я должен делать, я ответил бы: любить не себя, т. е. каждый момент сомнения я разрешал бы тем, чтобы выбирать то, где я удовлетворяю любви не к себе.

&lt;center&gt;ДЛЯ ЧЕГО Я ПИШУ?&lt;/center&gt;

Мне 47 лет. Оттого ли, что я горячо жил, оттого [ли], что возраст этот есть обычный возраст старости, я чувствую, что для меня наступила старость.

Я называю старостью то внутреннее, душевное состояние, при котором все внешние явления мира потеряли для меня свой интерес. Мне кажется, что я всё знаю, что знают люди нашего времени. Если я не знаю чего-нибудь, то мне кажется, что узнай я это неизвестное знание, это не будет для меня занимательно — не откроет мне ничего нового — нового из того, что я хочу знать. Из внешних явлений мира я ничего не желаю. Если бы пришла волшебница и спросила у меня, чего я хочу, я бы не мог выразить ни одного желания. Если и есть у меня желания, как например: вывести ту породу лошадей, которых я мечтаю вывести, затравить 10 лисиц в одно поле и т. п., огромного успеха своей книге, приобрести миллион состояния, выучиться по-арабски и монгольски и т. п., то я знаю, что это — желания не настоящие, не постоянные, но что это только остатки привычек желаний и появляющиеся в дурные минуты моего душевного состояния. В те минуты, когда я имею эти желания, внутренний голос говорит уже мне, что желания эти не удовлетворят меня.

Итак, я дожил до старости, до такого внутреннего душевного состояния, в котором ничто из внешнего мира не представляет интереса, в котором нет желаний и впереди себя не видишь ничего, кроме смерти.

Я пережил тот период детства, юности, молодости, когда я поднимался выше и выше на эту таинственную гору жизни, надеясь найти на ее вершине результат, достойный положенных трудов; пережил и тот период зрелости, во время которого, войдя на вершину, я, довольный и спокойный, разборчиво и неторопливо, отдыхая, шел, разыскивая вокруг себя те плоды жизни, которых я достиг; пережил и то понемногу наступавшее недоумение о том, я ли ошибся, приписывая несвойственное значение тем плодам, которых я достиг, или несоответственность этих плодов с желанием их достижения есть общая судьба людей; пережил и убеждение в том, что на вершине этой ничего не было из того, чего я ждал, и что теперь волей-неволей мне остается одно — спускаться с другой стороны туда, откуда я вышел. И я начал этот спуск. Не только нет более тех желаний которые так незаметно внесли меня наверх, но есть противуположное, недостойное желание остановиться, придержаться за что-нибудь, есть минутами ужас (еще более недостойный) пред тем, что ожидает меня; и я медленно осмотрительно иду вниз, вспоминая пройденный путь, разбирая настоящий и стараясь из всего пройденного пути и из наблюдений окружающего меня проникнуть тайну того, что значит та жизнь, которую я прожил, и еще большую тайну того, что ожидает меня там, в том месте, к которому я невольно стремлюсь.

Такое состояние я называю старостью и до такого состояния я дожил в настоящую минуту.

Как я и говорил, первое испытанное мною чувство, когда я вступал в старость, было недоумение, потом ужас, тяжелое чувство отчаяния и в том, что бойкая фраза поэта не есть фраза, а что действительно жизнь есть пустая и глупая шутка&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;, которую кто-то подшутил над нами. Но сознание того, что моя жизнь не может быть шутка, то сознание, из которого Декарт пришел к доказательству существования Бога, выразил убеждением в том, что не мог Бог подшутить над нами, это сознание воспротивилось во мне, как оно воспротивится и во всяком человеке в признании бессмысленности жизни разумного существа. Сознание это заставило меня усумниться в том, что я разумно понимал смысл жизни. И действительно, если в известном возрасте представляется, что вся пройденная жизнь есть бессмыслица, то несогласие этого убеждения с требованием разумности человеческой природы может быть разрешено двояко: или 1) тем, что действительно вся жизнь людей бессмысленна и приводит к отчаянию в старости, или 2) что смысл, приписываемый мною жизни, неправилен и что неправильность эта становится очевидной в известном возрасте, как отклонение линии от параллельности становится заметным на известном расстоянии.

Не говоря о том внутреннем сознании, которое всегда упорно противится признанию того, что жизнь есть глупая шутка, второе предположение, т. е. что смысл жизни был мною ложно понят, подтверждалось еще и тем, что, допустив первое предположение, надо бы было встречать во всех людях, достигших старости, чувство отчаяния, тогда как наблюдение показывает мне, что старые люди, за редкими исключениями в наше время и во все времена, не только не приходили в отчаяние, но, напротив, проживали в старости самый спокойный и тихий период жизни и имеют самый ясный и спокойный взгляд на жизнь и предстоящую смерть.

Итак, убедившись в том, что отчаяние мое происходило не от свойства самой жизни, а от моего взгляда на нее, я стал отыскивать тот взгляд на жизнь, при котором уничтожилась бы кажущаяся бессмыслица жизни. — Рассказать о том, каким образом из состояния безнадежности и отчаяния я перешел к уяснению для себя смысла жизни, проникающего как пройденную мною часть и источник ее, так и остальную часть и конец ее, — составляет цель и содержание того, что я пишу.

Я не мог дать переписать всего.

То, что следует, привело бы во искушение переписчика. — Если, Бог даст, допишу, то разумеется пришлю вам. То, что следует, толкует о том, как религии вполне удовлетворяют этим вопросам, но как нам невозможно с нашими знаниями верить в положения религий; потом о том, каким образом живут европейские люди без религии, тогда как религия есть необходимое условие жизни. Потом я нахожу в воззрении матерьялистов, позитивистов, прогрессистов их религию; но религию неполную — религию жизни, но не религию смерти. Потом мне хочется разъяснить то, что совершенно напрасно Мах Müller&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; и Burnouf&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;, к[оторого] я только что читал, и вообще новые люди противуполагают религию науке. Свод данных науки нашего времени есть религия нашего времени. Когда учили христианской религии встарину, то не противуполагали ее науке. Это была наука наук — истина, точно также то, что теперь называют позитивной наукой. Потом мне хотелось бы изложить весь религиозный свод воззрений науки нашего времени, показать пробелы и — простите за дерзость — не отрицая ничего, пополнить эти пробелы. Вот мой дерзкий план. Прошу вашей помощи, главное, в критике моих положений, в самом строгом осуждении, и еще прошу помощи в руководстве, указании матерьялов. Например, теперь мне нужно книгу или книги, или ваше изложение общего полного (по-моему религиозного, по-ихнему научного) воззрения матерьялистов и позитивистов на мир Божий. — Потом мне нужно знать, как определяют авторитеты науку, религию, философию.

По-моему, наука в общем смысле, философия, религия — одно и то же.

Наука есть собрание всех знаний людских подразделенных.

Философия есть соединение и результат всех знаний без их подразделений и с опровержением всех других соединений знаний.

Религия есть соединение и результат всех знаний без их подразделений и без опровержений всех других соединений.

Наука есть ложное понятие, когда она берется как одно целое. Наука по свойству своему есть ряд подразделений. Философия и религия различаются только полемическим характером, который свойствен философии и чужд религии.

{{---|width=6em}}

Теперь прибавлю несколько разъяснений к тому ответу, кот[орый] я даю вам на вопрос: что делать? Я говорю, что любить, хотеть (желать, воля) и жить — одно и то же и, вместе с тем, не одно и то же. Это одно из применений философского метода, к[оторый] не употребляет логических выводов, а убеждает правильностью соединений, понятий.

Я не могу сказать, что я живу только потому, что я хочу, и что я хочу потому, что и люблю, и не могу сказать, что люблю потому, что живу, и живу п[отому], ч[то] хочу. Или что хочу п[отому], ч[то] люблю и т. д. Я не могу и могу всё это сказать. Перестановка не прибавляет убедительности. Но убедительность лежит в сопоставлении этих понятий.

Говоря философским жаргоном, имеющим только полемическую цель, я бы сказал: желать есть понятие времени, ибо можно желать только того, что будет.

Жить — понятие пространства. Когда мы говорим: живет, жизнь, мы думаем только о пространстве, охватываемом жизнью.

Любить — понятие причины. Ибо можно желать только того, что любишь, и жить только потому, что любишь. Но я не в этом кладу убедительность, а в гармоничности сопоставления не только этих, но и всех других философских понятий.

Жду вашего продолжения, ваших ответов и возражений, для того чтобы вам и себе показать эту гармоничность и законность сопоставления понятий моего религиозного (философского) воззрения.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

1875 30 ноября.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ''Das Echte'' — настоящее, подлинное (нем.).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Из философских работ Толстого, относящихся к этому времени, известны только два отрывка: «О будущей жизни вне времени и пространства», датированный 17 ноября, и «О значении христианской религии» (ПСС, Т. 17, С. 340—356). Работу над «задуманным философским сочинением» Толстой продолжил позже — в октябре 1879 г.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; ''profession de foi'' — исповедание веры (фр.).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Кант Иммануил (Immanuel Kant) (1724—1804) — немецкий философ и ученый, родоначальник немецкой классической философии.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Декарт Рене (René Descartes) (латинизированное — Картезий (Cartesius)) (1596—1650) — французский философ, математик, физик и физиолог.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Шеллинг Фридрих Вильгельм (Friedrich Wilhelm Schelling) (1775—1854) — немецкий философ-идеалист.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Фихте Иоганн Готлиб (Johann Gottlieb Fichte) (1762—1814) — немецкий философ, представитель немецкого классического идеализма.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Гегель Георг Вильгельм Фридрих (Georg Friedrich Wilhelm Hegel) (1770—1831) — немецкий философ, создавший на объективно-идеалистической основе систематическую теорию диалектики.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Из стихотворения М. Ю. Лермонтова «И скучно, и грустно…» (1840): И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, — Такая пустая и глупая шутка.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Мюллер Макс (Мах Müller) (1823—1900) — санскритолог и историк религий. Имеется в виду его книга «Essais sur l’histoire des religions» («Опыты по истории религий») (Париж, 1872).

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Бюрнуф Эжен (Eugène Burnouf) (1801—1852) или Бюрнуф Эмиль (Emile Burnouf) (1821—1907) — двоюродные братья, оба ориенталисты и историки религии. Возможно, что имеется в виду «La science des religions» («Наука о религиях») последнего (Париж, 1872).

=== 103. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''25 декабря 1875 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Читал и перечитывал, могу сказать, изучил Ваше длинное и удивительное письмо, бесценный Лев Николаевич. Переписанный отрывок есть совершенство в своем роде по искренности, силе и простоте. И все остальное содержит в себе мысли, с которыми не могу не согласиться, притом часто выраженные с художественной меткостью. Если бы я писал, я сказал бы, кажется то же самое, но в общем изложении я употребил бы другие термины. Общий метод наук, о котором Вы говорите, есть ''анализ'', разложение явлений на части и рассматривание каждой части отвлеченно. Каждая наука при этом претендует, что она ищет и ''синтеза'' и что старается дойти до него. Но синтеза на деле не происходит и все ограничивается без конца продолжаемым анализом. Отсюда то странное явление, что исследования наполняются, науки разрастаются, а истинного познания у человечества также мало, как и прежде. Философия же неизбежно требует синтеза. То, что Вы говорите о различии материалистов, Платона, Гегеля, Шопенгауэра, очень мне по душе. Ваши мысли для меня вообще очень питательны; но не берусь Вам отвечать сейчас же — я очень медленно думаю.

В настоящую минуту я решился на одно ''дело'', которое не уведет, однако же, меня далеко от предмета нашей переписки. Я приготовился и хочу писать о ''спиритизме.'' Чувствую, что беру опять ''отрицательную'' задачу, буду спорить против сложившихся мнений, а не развивать свои мысли; но что делать? — видно, это моя судьба. Но я имею при этом цель самую общую; я предполагаю, что спиритизм основан на нашем стремлении к иррациональному (предисловие к ''Миру как целое)'', но что он ищет этого иррационального не там, где следует. Разве не хороша задача: указать и определить всю ту область, где его не следует искать? Меня, собственно, увлекла мысль — показать настоящий характер наших познаний, физики, химии, астрономии и пр. То есть доказать, что тут нет познания ''сущности'', что все эти познания односторонние, отвлеченные и ''потому совершенно верные.'' Так «дважды два четыре» потому и верно, что никакого сведения в себе не заключает. Вот отчего нельзя искать чудес, откровений, иррационального, в математике или в механике — ни в исполнении их законов, ни в нарушении. Эту скудость всех научных результатов мне очень бы приятно было выяснить, хотя я ничего взамен их предложить не могу. Так и всегда было со мною. Во время моей журнальной деятельности я всегда чувствовал, что мне некуда вести своих читателей. Понемногу я понял, где нужно искать источника силы наших нигилистов и революционеров. В них жива жажда деятельности, и они с радостью хватаются за указываемые им цели. А мы, консерваторы, славянофилы и т. п. — мы только знаем, чего не делать. По-моему, русский народ резко разделяется на два класса, людей пассивных и деятельных. В пассивных, которых большинство, — хранятся наши лучшие качества, простота, правда, всякая душевная красота. Деятельные — почти без исключения дурны; это или бестолковые молодые люди, как нигилисты, или люди без стыда и совести, жестокие, своенравные, сильные, но отталкивающие. Эти деятельные все у нас делают, а мы и вся пассивная масса только переносим и отрицаем их глупости. Припоминаю разговор, который был у меня с Н. Я. Данилевским. Он вполне соглашался с Вашею статьею «О народном образовании», но находил, что предмет ''недостоин'' Вашего внимания и пера. Я возразил, что статья идет против всей действующей педагогии, которая одна у нас проповедует известное учение о воспитании. Другие не знают, как и чему учить. — «Да и не нужно знать», отвечал он. Как же учить? — спросил я. ''«Как попало; так, как мы сами учились».'' Это его буквальный ответ. Так и в других делах мы, люди пассивные, не имеем целей и правил.

Не знаю, понятно ли я высказался; но простите меня, что я опять, как за соломинку, хватаюсь за отрицательную работу. Я посвящу ей два-три месяца, и все думаю, что она не бесполезна для главной цели. Напечатаю ряд маленьких статей в газете ''Русский мир;'' буду присылать к Вам по мере печатания.

На Ваш вопрос о книгах, укажу Вам две: ''Büchner'', Kraft u[nd] Stoff&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; (вероятно читали, я хотел только сказать, что по наивности эта книжка очень стоит внимания) и ''Милль'', «Ог. Конт и позитивизм» (есть на русском с незначительными выпусками)&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; — очень поучительна. Впрочем, хорошего изложения позитивизма я не знаю; думал я даже сам заняться этим учением, и свое-то изложение я уж считал бы хорошим.

Еще раз прощайте. Что ''Каренина?'' Кончайте это чудесное произведение. По глубокому непониманию, которое обнаруживается во всех отзывах&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, Вы видите, как оно может быть полезно; в нем больше поучения и важности, чем Вы предполагаете. Я перечитываю ''Каренину'' и люблю ее сердечно.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Kraft und Stoff» («Сила и материя») — сочинение Людвига Бюхнера (Ludwig Büchner) (1824—1899) — немецкого врача, естествоиспытателя и философа, сторонника социального дарвинизма.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Г. Г. Льюис и Дж. Ст. Милль. «Огюст Конт и положительная философия», перевод Н. Неклюдова и Н. Тиблена (СПб., 1867); Конт Огюст (Auguste Comte) (1798—1857) — французский философ, один из основоположников позитивизма в социологии.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; См. в книге: Э. Г. Бабаев. Лев Толстой и русская журналистика его эпохи (М-ва, Издательство Московского университета, 1978), С. 125—214.

=== 104. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''1…2 января 1876 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Получил ваше письмо, дорогой Николай Николаевич, и сейчас же отвечаю кратко под первым впечатлением. На днях же пришлю вам длинное переписываемое письмо. Пожалуйста, и вы делайте так же. Та переписка сама собой, а дружеская и быстрая сама собой.

Во-первых, я не согласен с подставлением вами слов анализ и синтез под то, что я говорю. Эти злодейские слова вместе с субъективным], объективным], индуктивным и ''дедуктивным'' методами наделали столько бед, что я их боюсь и ненавижу. Эти слова и деления близко ходят около того главного деления всего познаваемого, о к[отором] я намерен вам писать в следующем письме, но не попадают в настоящую черту деления, и потому под ними подразумевается весьма многое и неясное.

Во-вторых, я был поражен новым доказательством нашего умственного родства. Вы пишете о спиритизме, я чуть было не написал о нем. Статья моя вся готова&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Меня статьи в Р[усском] в[естнике]&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; страшно волновали. Поразительны для меня три вещи. 1) То, что мужики видят чертей беспрестанно, и никто не находит, что это явление, заслуживающее внимания, что это факты; а увидали Бутлер и Вурст&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, и я должен верить им — это факты. Мне хотелось показать, что истории мужицких чертей столь же аутентичны, как и ихние, но что доверия заслуживает не Бутлер и Вурст, одуревший, сидя над микроскопом или ретортами, а свежий мужик, кот[орый] знает много меньше (анализ, по-вашему, развит меньше), но у которого основы всякого знания — верования, религиозное воззрение на мир (синтез что ли) без сравнения правильнее, чем у Вурста. 2) ''С фактами не спорят — опыт, подвергнуть опыту.'' Как это ученые (анализом занимающиеся) не знают, что, прежде чем что-нибудь подвергать опыту, знают что — какого рода явления могут выйти из их опыта. Астроном поверит, что может явиться комета величиною с солнце, и будет его наблюдать; химик знает, что от соединения каких-нибудь бромов и еще чего может сделаться треск, вода, жар, холод и т. п., но если астроном увидит, что мимо телескопа пролетит сапог, если он не рехнулся, то он не станет наблюдать сапог, и если у химика из соединения получатся прекрасные стихи, то он не станет их наблюдать. Как же они предлагают подвергнуть ''научному'' исследованию, какому? — умные слова, индианку, музыку, стуки в столе и т. п.

3) Поразительно, что эти факты выходят из лагеря людей, которым наука помешала признать существование в человеке чего-то, не подлежащего законам мертвого мира.

''В-третьих'', наше умственное родство поразило меня еще тем, что вы говорите о разумности, несомненности и тщете законов мира неорганического.

Почти то же я писал в то же время в отрывке, к[оторый] пришлю вам в следующем письме. Впрочем, эта мысль ваша. Она несколько раз выражается и чувствуется в вашей книге&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, кот[орую] я вновь перечитал на днях и перечитал как новое. Как бы я хотел читать эту книгу с вами. Спрашивать вас и делать свои возражения. Вопросы, поднимаемые и решаемые в ней, теперь особенно занимают меня, в особенности о различии органич[еского] и неорганич[еского].

Теперь, в-четвертых — я совсем несогласен с вами о делении людей на деятельных и пассивных и о том значении, к[оторое] вы придаете тем и другим. Виноват, но я слышу тут отголосок неудавшейся мысли Григорьева о хищных и смирных типах&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, к[оторой] я никогда не понимал. Самое деление неправильно. Противуположное смирному есть бунтующий или горящий, но не хищный. Главное же, самая мысль неверна. Тут вы платите дань, несмотря на ваш огромный, независимый ум, дань Петербургу и ''литтературе.'' Вы говорите: лучшие силы недеятельны, а те деятельны. Да ведь это только в литературе. Т. е. одни знают, что сами ничего не знают, и учатся, а другие, невежды и тупицы, ничего не зная, учат и не учатся. Но это только в литературе. А в (маленькой штучке) в жизни? Кто пашет, сеет, нанимает, торгует, распределяет деньги, ездит, набирает солдат, командует, главное, рожает и воспитывает себе подобных и лучших?

Всё недеятельные, пассивные люди. Это совсем, совсем неверно.

Если вам не в труд и книги эти стоят не более 10 рублей, пришлите мне Юма философа&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; и Бекона&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; на каком-нибудь из новых языков. Французское и английское лучше всего. Немецкое хуже. Русское хуже всего.

Матерьялистов мне не тех нужно. Я думаю, Спенсера&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;. Читали ли вы его? И что его главное и полнейшее?

Об Анне Карениной ничего не пишу вам; и не буду писать. Если выйдет, вы верно прочтете.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Статья о спиритизме написана не была, словом «готова» Толстой, по-видимому, хотел сказать, что статья вся продумана и ему остается только написать ее.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Толстой имеет в виду статьи: Н. П. Вагнера «Медиумизм» — «Русский вестник» (1875, № 10) и А. М. Бутлерова «Медиумические явления» (1875, № 11).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Под Бутлером и Вурстом Толстой имеет в виду А. М. Бутлерова и русского немца Н. П. Вагнера.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; «Мир как целое. Черты из науки о природе».

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; А. Григорьев, говоря о творчестве Пушкина, делил его героев на «ложных и хищных» и «простых и смирных». К первым от относил типы, выросшие на «иноземной почве» (байронические); типы же второй категории (выразителем их для Григорьева был Иван Петрович Белкин, от лица которого Пушкин ведет речь в своих повестях) выросли на «своей почве», были «голосом за простое и доброе, поднявшееся в душах против ложного и хищного».

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Юм Дэвид (David Hume) (1711—1776) — английский философ и историк.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Бэкон Фрэнсис (Francis Bacon) (1561—1626) — английский философ и государственный деятель. Русское издание важнейших сочинений Бэкона вышло в 1874 г. в двух томах в переводе П. Бабикова.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Спенсер Герберт (Herbert Spencer) (1820—1903) — английский философ.

=== 105. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''24…25 января 1876 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Пишу два словечка о делах, дорогой Николай Николаевич. Очень благодарю за книгу. Юма, пожалуйста, пришлите. Да, пожалуйста, мне напоминайте о книгах. Я свои бросаю и имею привычку зачитывать чужие. На днях видел у себя, перебирая библиотеку, ваши книги: Григорьев&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и Éducation sentim[entale]&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Прислать их вам?

О присылаемых книгах напишите, чьи они. Если мои, сколько я должен. Если вам не в труд, спросите у книгопрод[авцев], у к[оторых] Азбуки, и у Надеина, нет ли денег?

У меня А[нна] Каренина подвигается. Не печатаю только потому, что не имею известий из Рус[ского] вестн[ика].

{{right|Ваш Л. Толстой}}

Вы стали скупы на письма. Желаю вам успеха в работе. Я рад, что вы печатаете не в газете. Отчего не в журнале, хоть Р[усском] в[естнике]?

Да, если спросите у книгопр[одавцев] про Азбуки, спросите про брошюрку о нар[одном] образовании]. Продают ли ее.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Вероятно, речь идет о книге «Стихотворения Аполлона Григорьева» (СПб., 1846). Это единственная книга Григорьева, существовавшая в отдельном издании.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Роман Гюстава Флобера (Gustave Flaubert) (1821—1880) «Воспитание чувств» (Париж, 1870). В журнале «Заря» (1870, № 7) Страхов поместил свой благожелательный отзыв об этом произведении. «Éducation sentimentale» читали в Ясной Поляне осенью 1871 г.

=== 106. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''5 февраля 1876 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Простите, бесценный Лев Николаевич; я виноват перед Вами своим молчанием, своею ленью, своею апатиею. Какой-то сон напал на меня. Все интересное, важное, нужное я вижу как следует, с настоящими красками и очертаниями. Но все это не имеет силы над душою, я вижу — и не просыпаюсь, и мне все хочется спать. О Вас я беспрестанно думаю. В первом томе «Сочинений Ап. Григорьева» (я теперь держу корректуру) речь часто идет об Вас, и я удивляюсь его проницательности. К Вам он относится с величайшим уважением, но видит в Вас самого крайнего представителя начала, с которыми борется, от которых старается отстоять свое ''«тревожное начало», «романтическое веяние».'' Книга при всем безобразии изложения будет очень содержательна, очень поучительна; не было человека, который бы в такой степени ''жил'' литературой. Я стал вспоминать, по этому случаю, Ваших подражателей; их ведь уж много: 1) ''Чаев'' (Богатыри)&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, 2) ''Сальяс'' (Пугачевцы)&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, 3) ''Крестовский'' (Деды)&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, 4) ''Авсеенко'' (Млечный путь)&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Какая разница, однако, между Вашим влиянием, и влиянием Гоголя! Гоголь очень легко принялся; его поняли быстро с известных сторон и стали писать в духе этих сторон. Вам подражают, не понимая Вас; взгляд слишком высок, мысль почти недоступна для большинства — и Вам подражают только с внешней стороны — и очень меня сердят. У Авсеенка есть уже описание прелюбодеяния — посмотрите, как он Вас ''поправил!''

Григорьев издалека чувствовал Ваше пришествие, но он не верил, что это будет пришествие в славе, и упорно отстаивал то тревожное веяние, среди которого вырос. Мне придется написать хоть небольшое предисловие, и книгу я думаю выпустить на Святой; я и решил пока отдать все свое время этой работе. О спиритизме, или лучше против спиритизма я тем больше думаю, что не пишу. Можно многое прочитать, а главная тема — «тщета» естественных наук, и даже вообще того, что называется познанием — очень обширна. Читаю теперь Бэна (Bain)&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; и Уэвеля (Whewell)&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, и думаю о своей давнишей теме — о ''пространстве'' и ''времени.''

Я с нетерпением ждал Вашего ''переписанного'' письма — отчего Вы остановились? Посылаю Вам свою статью из ''Братской помочи&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;.'' Что-то Вы скажете?

С книгами, которые я Вам прежде послал и теперь посылаю, Вы можете поступить, как угодно. Хотите — оставьте их у себя, хотите — пришлите назад. Юм французский стоит 1 р. 50 к.; Юм английский — 1 р.; Бакон — 3 р. Из прежних книг, если Вам не нужен Григорьев (со всеми непристойностями, которые я, помню, вписал), то пришлите при случае. Флобера Education sentimentale не стоит пересылки; я очень разочаровался в этом писателе, прочитавши его Tentation de S. Antoine&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;; это — совершенное беспутство воображения, без всякой мысли, без понимания религии, — религию понимает сколько-нибудь один Ренан, из всех ''светских'' французов и немцев.

Денег я собрал Вам только 27 рублей, и посылаю их. 1) От Надеина — 4 р. 62 к. Он сказал, что совсем расплатился с Вами; я спросил, сколько продано ''О народн[ом] образовании;'' оказалось 25 экз. (что и составит 4 р. 62 к.), да 100 экземпляров послано в Московский магазин, которые, будто бы, не проданы. 2) От ''Русской Кн[ижной] Торговли'' — 22 р. 50 к. за 15 экземпляров ''Азбуки.'' Магазин этот передан, и я надеюсь еще прислать к Вам, когда будет принимать книги новый хозяин. Бог знает, что теперь делается с книгопродавцами: все они повесили носы, а Базунов бежал за границу, не расплатившись и захватив деньги.

Простите меня еще раз; не забудьте о моей преданности.

{{right|Ваш Н. Страхов}}

1876 г. 5 февр.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Чаев Николай Александрович (1824—1914) — драматург, с 1886 г. заведующий репертуарной частью в московских театрах. Автор книги «Богатыри. Роман из времен Императора Павла» в 3 частях (М-ва, 1873).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Е. А. Салиас де Турнемир, «Пугачевцы» (1874) — см. прим. 8 к Письму 66 Страхова к Толстому от 22 февраля 1874 г.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Крестовский Всеволод Владимирович (1839—1895) — русский романист, сторонник точного описания действительности в своих художественных произведениях. Автор книги «Деды. Историческая повесть из времен Имп. Павла», появившейся в журнале «Русский мир» (1875).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; В. Г. Авсеенко, «Млечный путь» (1875) — см. прим. 1 к Письму 101 Страхова к Толстому от 16, 23 ноября 1875 г.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Бэн Александер (Alexander Bain) (1818—1903) — английский психолог-утилитарист. Выдвинул понятие о механизме проб и ошибок для объяснения новых форм двигательной активности, способствовал развитию экспериментальной психологии.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Уэвель Вильям (William Whewell) (1794—1866) — английский ученый, по образованию математик. В Кембриджском университете читал минералогию и моральную философию, в конце жизни был вице-канцлером университета.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Очерк «Из поездки в Италию». «Что такое искусство? Что такое история?» — так начинает Страхов свой интересный, живой рассказ о том, «…как Италия победила меня, как она овладела мыслями, которые были направлены совершенно в другую сторону, как оставила в душе неизгладимое впечатление, которого я не ожидал и к которому не готовился…».

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; G. Flaubert, «La Tentation de Saint Antoine» (Г. Флобер, «Искушение святого Антония») (1874). «Решительно „Антоний“ не для широкой публики: обыкновенные читатели в ужасе от него отшатнулись — даже в России. Я не думал, что соотечественники мои такие жеманные. Тем хуже! Но „Антоний“ — книга, которая будет жить, несмотря ни на что…» — писал Тургенев в письме к Г. Флоберу от 5/17 июня 1874 г. — см.: Тургенев. Переписка. Т. 2, С. 358.

=== 107. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''14… 15 февраля 1876 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Очень благодарен вам, дорогой Николай Николаевич, за присылку книг, денег, статьи и за письмо. Юма франц[узского] я пришлю назад, если вам не неудобно. Деньги и 27 р. — прекрасно. Статья ваша, как и все ваши статьи, интересна, нова и мала.

Григорьева посылаю.

Посылаю тоже письмо о многом&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, как вы увидите, — преимущественно же о том, почему не может быть матерьялистической философии и что я признаю источником всякого познания. Я расхожусь со всеми философами и говорю то, что я не раз пытался и не умел на словах вам высказать. Высказано еще далеко неясно и неполно; но если вы дадите себе труд прочесть, отрешившись от всяких предвзятых мыслей, то надеюсь, что вы поймете то, что я хочу сказать. И тогда, пожалуйста, напишите мне подробно свое мнение. Очень прошу вас об этом. Как вы увидите, это очень простое воззрение на мир и, как мне кажется, новое и включающее в себя другие воззрения.

Сущность моей мысли есть та, что априорная истина или знание (как называет Кант) есть одно, включающее в себя всё другое. Это априорное знание заключается только в одном: я живу = есть мир, есть существующее, объединенное мною и необъединенное мною. Всё это знание обыкновенно разделяют на понятия жизни, организма, силы, единицы, множества, времени, пространства, но всё это заключено в одном: ''я живу'', и всё, что составляет это знание 1) не может быть познано разумом и 2) без этого знания не может существовать ни одного разумного понятия.

Письмо написано кое-как, и мне некогда теперь заняться им, но вы хотите его иметь, и мне очень хочется знать ваше мнение и потому посылаю. Только все-таки не будьте снисходительны, а будьте строги.

Я очень занят Карениной. Первая книга&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; суха, да и кажется плоха, но нынче же посылаю корректуры 2-й книги&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, и это я знаю, что хорошо. Жду от вас длинного письма.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ''письмо о многом'' — незавершенная философская работа Толстого «О душе и жизни ее вне известной и понятной нам жизни» (ПСС, Т. 17, С. 340—352). Страхову была отправлена писарская копия (остается неизвестной).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Имеются в виду Главы XI-XXVIII 3-й части, напечатанные в «Русском вестнике» (1876, № 1, январь).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Во второй книге «Русского вестника» за 1876 г. были напечатаны Главы I—XVI 4-й части «Анны Карениной».

=== 108. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''5 марта 1876 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Каждый день мне не дает покоя мысль, что я не отвечал Вам, бесконечно уважаемый Лев Николаевич, — и не знаю, что с собою сделать. Ваше письмо о ''живом'' и ''неживом'' поразило меня необыкновенною ясностию и как бы теплотою мыслей очень отвлеченных и глубоких. Я собирался и собираюсь отвечать Вам длинным письмом.

Но тут настала кутерьма, которая кружит меня до сих пор. Грустные, смешные, всякие дела. Одному моему старинному приятелю изменила жена, и он ищет у меня утешения и совета. Я был очень удивлен: он двумя годами старше меня и рассуждает так: «всего лучше развестись — я имею доказательства. И тогда я могу жениться на другой. Правда, я теперь все буду бояться обмана; но зато — может быть, от новой жены у меня будет сын-наследник. Это очень важно. Теперь у меня только дочь, и моя жена ни от меня, ни от любовника не родит — она очевидно бесплодна».

Я был так изумлен, что не знал, что сказать. Правда, мой приятель всегда отличался грубостию понятий. Но — всему же есть мера. Какова жажда жизни! Ему даже нужен наследник! О, мы какие-то сумасшедшие, угорелые! Мы делаем сами не знаем что, сами не знаем зачем. Другой случай — бездетные супруги лет пятидесяти взяли на воспитание ребенка, девочку 4-х лет. Она капризна и глуповата от природы; они ее избаловали до невозможности, обкормили — она заболела. Начинаются мучения, которые тянутся вот уже два месяца. Созываются консилиумы, ночи проводятся без сна, муж с женой ссорятся, жена ссорится с доктором и т. д. Но мужу нужно уехать из Петербурга. — Вдали от названной дочки он не пьет, не ест, телеграммы, письма, упреки и пр. и пр. Пригласили как-то родную мать девочки, молодую женщину — та преспокойно заснула и названные родители убедились, что никакого материнского чувства в ней нет.

Все эти интересы и страдания мне кажутся до очевидности нелепыми. Не потому ли, что сердце у меня сухо, что я холостяк и не женат?

Но я не могу найти в них смысла. Жизнь всесильный обман, от которого не могут освободить самые очевидные доказательства.

А тут — я кончаю издание первого тома Ап. Григорьева. Тороплюсь — уже поздно. Нужно писать предисловие, а у меня не вяжутся мысли. Весна что ли виновата? Я говорю весна, потому что у нас сошел снег и давно нет морозов. Грязь, солнце, стук — все это дурманит. Февральская часть ''Анны Карениной'' приводит всех в неистовый восторг. А январская возбудила было маленькое неудовольствие. В ней действительно есть ''вялость'', тот недостаток, который у Вас является по временам, когда Вы пишете без особенной охоты. Но теперь — просто крик удовольствия. Вы точно кормите голодных и давно голодающих. Меня насмешил Суворин&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;; он в своем фельетоне очень бранит публику, что она до сих пор не охладела к Карениной и ''не рассердилась на Вас за остановку романа.''

Об Карениной нужно много писать. И все время я обдумываю ответ на Ваше большое письмо, на Ваш субъективизм и на то, как Вы ищете выхода из этого субъективизма. Как хорошо многое сказано! Я теперь понимаю Ваши разговоры в сентябре — я хочу сделать вот что — я перескажу своими словами все, с чем я согласен.

И так простите, простите и простите меня! Через неделю будет готов Григорьев, и я примусь писать к Вам.

{{right|Всею душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1876 г. 5 марта, Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; И-н [А. С. Суворин], «Анна Каренина» — «Русские ведомости» (1876, № 43).

=== 109. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''8…9 марта 1876 г. Ясная Полина.''&lt;/center&gt;

Получил давно-давно и нетерпеливо-нетерпеливо ожидаемое письмо от вас, дорогой Николай Николаич. Что-то вы не в своей тарелке и не спокойны духом. Неужели это денежные дела друзей ваших вас так расстраивают. Вы не можете себе представить, как я желаю узнать ваше мнение о том, что я писал вам в последнем письме, и с какой уверенностью в твердости своей позиции я ожидаю вас и желаю сильной атаки, чтобы доказалась моя твердость.

Вот и всё. Будьте здоровы и деятельны.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

=== 110. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''20 марта 1876'' г. ''Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Не могу к Вам писать, бесценный Лев Николаевич, о философии. Сегодня мой первый свободный день; вчера подписал последнюю корректуру Ап. Григорьева. А из-за него запущены и Библиотека, и Ученый комитет. Вдобавок мне нездоровится. С предисловием к Ап. Григорьеву я так возился, что пришел на самого себя в большое раздражение. Эти мои «в духе» и «не в духе»&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; так меня бесят! Впрочем, вероятно, я устал. Теперь неделю нужно на Комитет и Библиотеку, а потом две недели свободных от службы. Обещаю Вам по длинному письму на Страстной и на Святой. Когда я подумаю о слабости своих сил, то мне становится досадно, что Вы ко мне обращаетесь. Такой ли Вам нужен собеседник? Могу ли я быть Вам полезным? Своим расположением к скептицизму и тоске не навожу ли я и на Вас подобных настроений?

Но сделаю все, что Вы желаете; постараюсь написать точно и определенно, по крайнему моему разумению.

Простите и простите! На следующей неделе получите Григорьева.

Ваш всею душою

{{right|Н. Страхов}}

1876 г. 20 марта.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В окончательном тексте предисловия эти обороты не встречаются.

=== 111. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
&lt;center&gt;''8 апреля 1876 г. Санкт-Петербург'',&lt;/center&gt;

Перечитавши опять и опять Ваше письмо 16-го феврале (как это давно!), я увидел, что кроме небольших обмолвок, должен согласиться со всем. Возражение мое будет состоять не в отрицании отдельных мыслей или самого хода рассуждений, а в том, что этот ход, по моему мнению, не может привести к тому, чего мы с Вами ищем.

Ваше письмо есть новая попытка пойти по тому же пути, по которому шли Декарт, Фихте, Шеллинг, Гегель, Шопенгауэр. Они точно также начинали из себя, от Cogito, ergo sum&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, от я, от сознания воли, — и отсюда выводили понятие об остальном существующем. Ваше понимание этого же хода мыслей представляет только большую общность и конкретность, — великие достоинства. «Прежде всего я знаю, что я живу»; «главный вопрос философии есть: что такое жизнь? что такое смерть?»; «не решив этого вопроса, нельзя говорить о мертвом, не только как об основании живого, но и вообще как о чем-то существующем»; — эти Ваши формулы удивительно сильны и ясны.

Но это все-таки то, что я называю субъективизмом. К чему мы должны прийти, делая себя меркою существующего? К тому, чтобы признать все существующее однородным с нами и нам подобным. Исходная точка здесь определяет все дальнейшее, и мы, беспрестанно стремясь к выходу, никогда не найдем его. Что мы положим сначала, то самое вынем при конце. К философским системам это правило строго прилагается. Если исходная точка я, как у Фихте, то и все сущее будет проявление некоторого абсолютного я; если я мыслю только то, что мыслимо, что удовлетворяет требованиям законов мысли (как у Гегеля), то и все сущее будет мысль, проявление абсолютного мышления. Если я нашел истинную сущность только в своей воле (как у Шопенгауэра), то и все — есть воля. Так и у Вас, если исходное сущее есть моя жизнь, то в конце окажется, что все живо и что мертвое не существует.

И все это — в известном смысле и с известной стороны верно, но все это не дает нам того, что мы желаем. Ибо мы желаем, скажу прямо, чего-нибудь от нас совершенно отличного и для нас непостижимого, а только соприкасающегося с нами. Материалист не знает сущности материи, и он этому рад, он думает, что у него в руках тот самый таинственный корень вещей, которого мы ищем. Он с восторгом говорит о роковой силе понятных ему законов (слово роковой употребляет Сеченов&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;), так точно, как верующий говорит о могуществе Промысла.

Путем субъективизма мы никогда не дойдем ни до чего подобного, ни до чего иррационального. В конце концов всегда окажется, что человек, от которого мы начали, и есть тот предел, до которого доходит сущее. Он есть сознательное я; он один обладает сознательным мышлением; он есть лучшая, яснейшая форма воли; он самое живое из всего живущего.

Этот круг неизбежен. Между тем он противен природе человеческой, противен тому инстинктивному понятию о познании, которое есть у каждого. Отсюда я объясняю силу позитивистов, эмпириков; они сильны тем, что признают иррациональное, отказываются от познания за известными пределами. Они нашли тот объект, который ускользает от всякого субъективиста.

Вот мои сомнения. Простите, что я Вам ничего не даю, кроме сомнений и сомнений; но они очень уж наболели у меня. Истинное счастье есть любовь и вера. Почему так сладка любовь? Потому, что я признаю истинно-сущим и таинственно-живущим другое существо, которому отдаю в жертву свое слишком пустое и понятное существование. И вера насыщает нас тем, что предмет ее для нас неисчерпаем, неизмерим. Прав ли я вполне, или такова моя натура, но мне кажется, что стремления людей все состоят в этом искании, — чему бы собой пожертвовать и как бы найти недоведомое. Самое интересное — в этом; удовлетворение эгоизма и жажды познания — в сто раз менее важно.

Я начал поиски за иррациональным, и давно уже моя мысль обращается все в эту сторону. Но я чувствую свою большую слабость, и почти покорился мысли, что не найду того, чего ищу. С недоумением и терпением жду своего конца. Ваши попытки меня и прельщают и пугают. Если Вы потерпите неудачи, если почувствуете сомнения, то для меня они будут страшнее собственных неудач и сомнений. Потому что в Вас я верю; я жду от Вас откровений, как те откровения, которые нашел у Вас в такой силе и множестве в Ваших поэтических произведениях. Вы правдивый, чистый и глубоко вдохновенный писатель. Таинственные силы, управляющие людской жизнью, Вам видимы. И, по своей натуре, Вы смотрите на них с той высоты, на которую могут возвести человека лишь высшие философские и религиозные созерцания. Но Вы пытаетесь, сверх того, подвергнуть их анализу, привести Ваши взгляды в формулы обыкновенного знания. Я заранее уверен, что результаты, которые Вы получите, будут в сто раз беднее содержания Ваших поэтических созерцаний. Посудите, например, могу ли я взгляд на жизнь, разлитый в Ваших произведениях, не ставить бесконечно выше того, что толкует о жизни Шопенгауэр, или Гегель, или кто Вам угодно?

Буду еще Вам писать. ''Анна Каренина'' возбуждает такое восхищение и такое ожесточение, какого я не помню в литературе. Толкам нет конца. Смерть Самарина&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; вызвала большие манифестации сожаления. Я выслушал десяток речей — и все пустые речи. Его последняя книжка «Революционный консерватизм»&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; очень хороша и как будто грустна. А что Вы скажете об Аполлоне Григорьеве?

Не сердитесь на меня за медленность, и помните, помните мою любовь.

{{right|Ваш всей душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1876. 8 апр.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо частично опубликовано в книге: Гусев, III, С. 236—237. Полностью публикуется впервые.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Имеется в виду письмо (№ 107) Толстого от 14…15 февраля 1876 г. с приложением незаконченной философской работы «О душе и жизни ее вне известной и понятной нам жизни». 16 февраля — вероятно, дата получения письма Толстого.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; ''Cogito, ergo sum'' — мыслю, следовательно существую (лат.), тезис Декарта.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Сеченов Иван Михайлович (1829—1905) — создатель русской физиологической школы, мыслитель-материалист.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Самарин Юрий Федорович (1819—1876) — философ, историк, общественный деятель, публицист, сторонник славянофильства. Он скончался 19 марта (по ст. ст.) 1876 г. в Берлине от заражения крови после несложной операции. Похороны его состоялись в Москве, в Даниловском монастыре 30 марта 1876 г. См. об этом в сборнике: В память Юрия Федоровича Самарина. 19 марта 1876 г. (М-ва, 1876). Толстой приезжал в Москву на похороны Самарина.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Ю. Ф. Самарин и Ф. М. Дмитриев. Революционный консерватизм. Книга Р. Фадеева «Русское общество в настоящем и будущем» и предположения петербургских дворян об организации всесословной волости (Берлин, 1875). Дмитриев Федор Михайлович (1829—1894) — историк-юрист, сотрудник «Русского вестника» и «Московских ведомостей», с 1886 г. сенатор.

=== 112. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''8…9 апреля 1876 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Благодарю вас, дорогой Николай Николаевич, за присылку Григорьева&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Я прочел предисловие, но — не рассердитесь на меня — чувствую, что, посаженный в темницу, никогда не прочту всего. Не потому, что не ценю Григорьева — напротив, но критика для меня скучнее всего, что только есть скучного на свете. В умной критике искусства всё правда, но не ''вся'' правда, а искусство потому только искусство, что оно ''всё.''

Я с страхом чувствую, что перехожу на летнее состояние: мне противно то, что я написал, и теперь у меня лежат корректуры на апрельскую книжку&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, и боюсь, что не буду в силах поправить их. Всё в них скверно, и всё надо переделать и переделать всё, что напечатано, и всё перемарать, и всё бросить, и отречься, и сказать: виноват, вперед не буду, и постараться написать что-нибудь новое, уже не такое нескладное и ни то ни сёмное. Вот в какое я прихожу состояние, и это очень неприятно. Я боюсь, что вы не в духе отвечать мне на то письмо&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и что оно вас не интересует. Пожалуйста, не пишите в таком случае, а просто пишите мне изредка, как всегда. И не хвалите мой роман. Паскаль&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; завел себе пояс с гвоздями, который он пожимал локтями всякий раз, как чувствовал, ''что похвала.'' его радует. — Мне надо завести такой пояс. — Покажите мне искреннюю дружбу: или ничего не пишите мне про мой роман, или напишите мне только всё, что в нем дурно. — И если правда то, что я подозреваю, что я слабею, то, пожалуйста, напишите мне.

Мерзкая наша писательская должность — развращающая. У каждого писателя есть своя атмосфера хвалителей, которую он осторожно носит вокруг себя и не может иметь понятия о своем значении и о времени упадка. Мне бы хотелось не заблуждаться и не возвращаться дальше. Пожалуйста, помогите мне в этом.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

И не стесняйтесь мыслью, что вы строгим суждением можете помешать деятельности человека, имевшего талант. Гораздо лучше остановиться на Войне и мир, чем писать ''Часы''&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; или т. п.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Сочинения Аполлона Григорьева. Т. I (С портретом). Издание Н. Н. Страхова (СПб., Типография товарищества «Общественная польза», Б. Подьяческая, собств. д. № 39, 1876).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; В апрельской книжке «Русского вестника» за 1876 г. были напечатаны Гл. VII—XIX 5-й части «Анны Карениной».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Паскаль Блез (Biaise Pascal) (1623—1662) — французский математик, физик и религиозный писатель.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Повесть Тургенева, написанная им в 1875 г. и опубликованная в январской книжке «Вестника Европы» за 1876 г.

=== 113. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
&lt;center&gt;''14? апреля 1876 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Письмо ваше, дорогой Николай Николаич, уже дней 5 лежит у меня. Нынче я перечел его 3-й раз и хочу отвечать. Я в духе думать, но слаб, и боюсь, что не сумею сказать, как хочу; но вы избаловали меня вниманием, и потому надеюсь, что вы поймете и дурно выраженное.

«Ибо мы желали — скажу прямо — чего-нибудь от нас совершенно отличного и для нас ''непостижимого'', и ''только соприкасающегося с нами»…'' «Путем субъективизма мы никогда… он само живое из всего живущего». Я не согласен с этим. Я определяю жизнь — отъединением части, любящей себя, от остального. Может быть, это не ясно; но это необходимо. Без этого определения жизни неизбежно повторился бы круг, по кот[орому] человек был бы центр всего. — Жизнь есть отъединение части от остального. Человек знает только живое. Поэтому для живущего доступно только живое, подобное ему; все же представляющееся ему мертвым есть живое, недоступное ему. Оно-то и есть ''непостижимое'' и не только ''соприкасающееся'', но ''обнимающее'' его.

Выражу вам, может быть, наивно, но зато ясно мою мысль.

Клеточка есть объединенное — живое, клеточка любит себя и знает другую клеточку и ей подобные, — т. е. и чувствует, не зная, и остальная жизнь ее составляется из отношений к себе подобным и неподобным. Неподобные ей представляются ей мертвыми. Человек знает и любит себя и все включенные в него клеточки, чувствуя их собою, и относится к мирам, представляющимся ему неорганическими, так же, как клеточка к целым организмам. Из бесчисленного количества людей и других существ составляется, вероятно, одно целое живое, жизнь которого нам недоступна, как недоступна жизнь всего организма клеточке. (Этот высший организм не есть общество, государство, как метафорически говорят социологи, а что-то всегда недоступное человеку на низкой степени его объединения.)

Но тут является вопрос: где же кончаются эти яички в яичке вверх и вниз?

По Канту, вследствие свойства разума, не может быть конца пространству, времени и причинам; по-моему же не может быть конца объединениям жизни, включающим в себе одно другое, потому что человек может понимать только жизнь. Но если человек может понимать только жизнь и не может понимать конца объединениям, то у него необходимо является понятие бесконечного живого, объединяющего в себе ''всё.'' Объединение же ''всего'' есть явное противуречие. Противуречие есть Бог живой и Бог любовь.

Бог — живой — любовь есть необходимый вывод разума и вместе с тем бессмыслица, противная разуму.

Я знаю бесконечность существующего, и так как знаю только живое, то знаю, что не это бесконечно существующее есть живое, не имеющее себе пределов, т. е. объединяющее, любящее ''всё'', как самого себя. Разум же мне говорит, что объединение ''всего'' не имеет смысла и противно его законам. Здесь-то нужно, чтобы вопрос о том, что есть сущность познания, был бы ясно решен: логическая ли способность разума составляет ее, или сознание своей жизни. Если сознание своей жизни, то несогласие последнего вывода с логическими требованиями моего разума только может заставить меня понять неправильность приложения логической способности разума к предлежащему вопросу. Любовь в самых низких, известных нам проявлениях не подлежит законам разума, каким же образом бесконечное объединение и, следовательно, любовь могла бы подлежать им? Встретившись с этим противуречием, я только могу пожалеть о недостаточности моего разума, показывающей ту низкую ступень, на которой я нахожусь, но никак не усумниться в своем выводе. Оно показывает мне то, что я не могу понять Бога, к которому я пришел, отыскивая смысл своей жизни; но невольно самым устройством моего разума побуждает меня к тому, чтобы стремиться понимать его; оно показывает только, что всякий раз, когда я хочу вполне понять его, определив его ''объединяющим всё'', я прихожу к бессмыслице и чувствую свое бессилие, но никак не показывает ошибочность вывода. Оно показывает, что пределов его я не могу понять, но сущность его мне несомненно известна, потому что она есть то самое, что составляет мою жизнь — любовь (во мне ко всему тому, что объединено мною) в нем к ''тому'', что объединено им, ко ''всему.'' И каждый человек, и не зная этого, невольно чувствует (как бы ни нападали на телеологию), что он любим, что он есть средство, часть и вместе цель.

Боюсь, что вы, покачав головой, пожалеете, что я тронулся рассудком. Может быть, но очень приятно тронулся. Пожалуйста, пишите мне откровенно и не с осторожностью и участием, как вы делаете, а вообразите себе, что вам это пишет Суворин, и ловите меня на каждом слове.

Многое может быть неясно, но лишнего, чего я не могу объяснить, ничего не пишу.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо опубликовано в ПТС, также в ПСС, Т. 62, С. 243—245 с неверной датой: 1876 г. Января конец … февраля начало.

=== 113a. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
&lt;center&gt;''После 14 апреля 1876 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Какая прелесть Ваше последнее письмо, Лев Николаевич! Как справедливо, что чем выше и благороднее душа, тем светлее ее взгляд на мир, тем яснее она видит добро и красоту. Меня растрогали Ваши мысли. Вместо того ужаса перед жизнью, который так хорошо выражает Шопенгауэр, вместо той возможности страдания и гибели, которою мы окружены со всех сторон и каждую минуту, Вы видите в мире Бога живого и чувствуете его любовь. Теперь мне ясна Ваша мысль, и сказать Вам прямо, я чувствую, что ее можно развить логически в такие же строгие формы, какие имеют другие философские системы. Это будет пантеизм, основным понятием которого будет ''любовь'', как у Шопенгауэра воля, как у Гегеля мышление.

Напишите мне теперь одно, — как же Вы понимаете ''зло?'' В чем его сущность и источник? Вопрос, как Вы знаете, важнейший.

Я не пишу Вам критики на Ваши мнения — для настоящей критики нужно иметь свой взгляд, а у меня его нет. Я скажу только, что в Ваших мыслях должно быть много правды, — так они красивы, так желательны. Но по этому же самому они и подозрительны. Высшее благо — я давно это знаю — есть душевная красота, то есть благо совершенно субъективное. Что бы со мной ни случилось, какие бы силы ни существовали вокруг меня, — одного я могу желать и одним могу удовлетвориться — избежать зла во мне самом, в моей душе; а если достигну добра — это будет счастье. Но увы! ведь это значит отречься от искания всякого блага вне меня, признать, что нет такого блага.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Незаконченное «философское» письмо, присланное при Письме 116 Страхова к Толстому от 8 мая 1876 г. См. ниже.

=== 114. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''Вторая половина апреля 1876 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

У всякого свое горе; у Вас, поклоняемый и завидуемый Лев Николаевич, — между прочим — муки рождения. Вы теряете Ваше обыкновенное хладнокровие, и, кажется, желаете от меня совета — прекратить печатанье ''Анны Карениной'' и оставить в самом жестоком недоумении тысячи читателей, которые все ждут и все спрашивают, чем же это кончится. Уж не потому ли Вы пришли в уныние, что сделали несколько ошибок в описании свадьбы&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;? Но ведь это вздор — эти ошибки, что невеста должна приезжать после жениха, что после венчания должны прикладываться к образам, и еще что-то. Все-таки описание венчания со всем его воздухом и цветом является в нашей литературе в первый раз. Ну хорошо, — я буду Вам критиковать Ваш роман. Главный недостаток — холодность писания, так сказать, холодный тон рассказа. Того, что собственно называется тоном, у Вас не полагается, но в целом во всем течении рассказа ''мне слышна'' холодность. Но ведь это только мне, человеку, который, читая, почти слышит Ваш голос. Затем — или вследствие того — описание сильных сцен несколько сухо. После них невольно просятся на язык несколько пояснительных или размышляющих слов, а Вы обрываете, не давая тех понижающихся и затихающих звуков, которыми обыкновенно оканчивается финал в музыке. Далее — места смешные не довольно веселы, но зато если рассмешат, то рассмешат ужасно.

Я за Вами слежу и вижу всю неохоту, всю борьбу, с которою Вы, великий мастер, делаете эту работу; и все-таки выходит то, что должно выйти от великого мастера: все верно, все живо, все глубоко. Вронский для Вас всего труднее, Облонский всего легче, а фигура Вронского все-таки безукоризненна. Прочитавши последнюю часть (март), я принялся опять читать ее с начала. Самоубийство Вронского, его свидание с Карениной — как хорошо и сильно! Один Ваш иностранный принц (февраль) наделал здесь фурору и эти две страницы годились бы на целую повесть.

Я писал к Вам&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, как я понимаю идею Вашего романа, и спрашивал, верно ли; но Вы мне ни разу ничего не сказали об этой идее (или я не понял?). Но я твердо держусь за свое. Здесь без конца рассуждают дамы и мужчины о любви — по поводу Вашей Карениной, и все: и восхищающиеся, и враждующие, говорят такой вздор (а Авсеенко&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и пишет), что Ваш роман поражает своею недоступною для массы правдою и глубиною. Чувства Левина после объяснения — это чудо из чудес. А описания любви как страсти я тоже не знаю ни у кого, кроме разве Мюссе&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, немножко Жорж Занда&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, и немножко Тургенева. Почти непонятно, каким образом Достоевский, столько волочившийся и дважды женатый&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, не может выразить ни единой черты страсти к женщине, хотя и описывает невероятные сплетения и увлечения таких страстей. Мюссе один из мужчин коснулся настоящих струн (Confession d’un enfant du siècle)&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;. Но я давно читал, и нужно перечесть. Тургенев все рассказывает, как ему не удалось жениться, но есть большая тонкость в изображении первого интереса, возникающего между мужчиною и женщиною. В Жорж Занде похоть и холодность слышны в смеси. Но вы, как настоящий богатырь, схватились прямо с чудовищем, вы взяли предмет вполне, во всем размере. Как бесподобны те минуты, когда Анна и Вронский на один волос от сознания, от покаяния, но не могут переступить этого волоса! Какой чудесный и яркий контраст нечистой страсти и чистых чувств!

Но вот я сказал все, что умел, сказал прямо, ни в чем не таясь и ничего не преувеличивая. «Война и мир» в моих глазах (я уверен, и в Ваших) растет с каждым годом; я уверен, что то же случится и с ''Анной Карениной'', и что долго-долго потом читатели будут вспоминать о времени, когда они так нетерпеливо ждали книжек ''Русского вестника'', как я не могу забыть времени появления «Войны и мира».

Прошу Вас, напишите мне, как Вы находите мои суждения. Я все обдумываю Каренину, все боюсь ошибиться в смысле частностей, да и в понимании техники я всегда слаб. Оттого я Вам писал только общие места. А ведь Вы — я уверен — приходите в уныние оттого, что боретесь с техникой и устали.

Ну, будь что будет! Рад бы Вам помочь, да не знаю, чем? Скажу только, что Вы меня привели в волнение, как будто мне самому приходится писать конец романа. Что у Вас будто бы падает сила — этого-то я не боюсь; но что Вы оттянете конец романа — это, пожалуй от Вас станется.

{{right|Ваш всею душою Н. Страхов}}

''Искусство — все'', Вы пишете; да так именно и думал Ап. Григорьев, и он один так думал. Можно сказать, что его книга написана ''против критики.''

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Венчание Кити Шербацкой и Левина описано в Гл. IV—VI 5-й части «Анны Карениной». Ошибка в обряде венчания была исправлена в отдельном издании «Анны Карениной».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Письмо Страхова неизвестно.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; А. [В. Г. Авсеенко]. Литературное обозрение. Журнал «Русский вестник» (1876, № 1).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Мюссе Альфред де (Alfred de Musset) (1810—1857) — французский поэт и драматург.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Санд (Занд) Жорж (Georges Sand) — псевдоним Авроры Дюпен (Aurore Dupin), баронессы Дюдеван (Dudevant) (1804—1876) — французская писательница.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Достоевский первым браком был женат с 6 февраля 1857 г. на Марии Дмитриевне Исаевой, урожд. Констант, умершей 15 апреля 1864 г. В 1862—1863 гг. Достоевский пережил страстное увлечение Аполлинарией Прокофьевной Сусловой, их отношения продолжались, с перерывами, до конца 1865 г. См. об этом: А. П. Суслова. Годы близости с Достоевским (М-ва, 1928). В марте-апреле 1865 г. Достоевский увлекся Анной Васильевной Корвин-Круковской, в замужестве Жаклар, будущей участницей Парижской коммуны, старшей сестрой С. В. Ковалевской. См. об этом: С. В. Ковалевская. Воспоминания детства. Нигилистка (М-ва, «Советская Россия», 1989).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; ''La confession d’un enfant du siècle'' — «Исповедь сына века», роман А. де Мюссе (1836).

=== 115. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''23 и 26 апреля 1876 г. Ясная Поляна'',&lt;/center&gt;

У нас с вами раздвоилась переписка, дорогой Николай Николаевич. Я только что ответил на ваше философ[ское] письмо, как получил радостный ответ на мое. — Вы пишете: так ли вы понимаете мой роман, и что я думаю о ваших суждениях. — Разумеется, так. Разумеется, мне невыразимо радостно ваше понимание; но не все обязаны понимать, как вы. Может быть, вы только охотник до этих делов, как и я. Как наши тульские голубятники. Он турмана ценит очень дорого; но есть ли настоящие достоинства в этом турмане — вопрос. Кроме того — вы знаете — наш брат беспрестанно без переходов прыгает от уныния и самоунижения к непомерной гордости. Это я к тому говорю, что ваше суждение о моем романе верно, но не всё — т. е. всё верно, но то, что вы высказали, выражает не всё, что я хотел сказать.

Например, вы говорите о двух сортах людей. Это я всегда чувствую — знаю, но этого я не имел в виду. Но когда вы говорите, я знаю, что это одна из правд, кот[орую] можно сказать. Если же бы я хотел сказать словами всё то, что я имел в виду выразить романом, то я должен бы был написать роман тот самый кот[орый] я написал, сначала. И если близорукие критики думают, что я хотел описывать только то, что мне нравится, как обедает Обл(онский] и какие плечи у Карениной], то они ошибаются. Во всем, почти во всем, что я писал, мною руководила потребность собрания мыслей, сцепленных между собой, для выражения себя, но каждая мысль, выраженная словами особо, теряет свой смысл, страшно понижается, когда берется одна из того сцепления, в котором она находится. Само же сцепление составлено не мыслью (я думаю), а чем-то другим, и выразить основу этого сцепления непосредственно словами никак нельзя; а можно только посредственно — словами описывая образы, действия, положения.

Вы всё это знаете лучше меня, но меня занимало это последнее время. Одно из очевиднейших доказательств этого для меня было самоубийство Вронск[ого], к[оторое] вам понравилось. Этого никогда со мной так ясно не бывало. Глава о том, как Вр[онский] принял свою роль после свиданья с мужем, была у меня давно написана. Я стал поправлять ее и совершенно для меня неожиданно, но несомненно, Вр[онский] стал стреляться. Теперь же для дальнейшего оказывается, что это было органически необходимо.

Так вот почему такая милая умница, как Григорьев, мало интересен для меня. Правда, что если бы не было совсем критики, то тогда бы Григорьев и вы, понимающие искусство, были бы излишни. Теперь же, правда, что когда 9/10 всего печатанного есть критика, то для критики искусства нужны люди, которые бы показывали бессмыслицу отыскивания мыслей в художественном] произведении]; а постоянно руководили бы читателей в том бесконечном лабиринте сцеплений, в кот[ором] и состоит сущность искусства, и к тем законам, кот[орые] служат основанием] этих сцеплений.

И если критики теперь уже понимают и в фельетоне могут выразить то, что я хочу сказать, то я их поздравляю и смело могу уверить qu’ils en savent plus long que moi&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;.

Очень, очень благодарю вас. Когда я перечел свое последнее унылое и смиренное письмо, я понял, что я, в сущности, прошу похвалы, и вы мне прислали ее. И она, ваша похвала — я знаю, искренная, хотя, боюсь, охотницкая — мне очень, очень дорога.

То, что я сделал ошибки в венчаньи, мне очень обидно, тем более, что я люблю эту главу.

Боюсь, не будет ли тоже ошибок по специальности, которой я касаюсь в том, что выйдет теперь в апреле. Пожалуйста, напишите, если найдете или другие найдут.

Вы правы, что Война и мир растет в ''моих'' глазах. Мне странно и радостно, когда мне что-нибудь напомнят из нее, как это сделал недавно Истомин&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; (он будет у вас), но странно, я помню из нее очень немного мест, остальное забываю.

Прощайте, еще тысячу раз благодарю вас. Я всё надеюсь кончить, но едва ли буду в силах. Летом часто чувствую физическую невозможность писать.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

Написал вам это письмо уже несколько дней тому назад и хотел не посылать — так в нем выпирает польщенное авторское тщеславие. Но написал 7 писем сейчас, и надо писать вам новое, и решился послать это.

Шила в мешке не утаишь, и вы меня знаете насквозь.

{{right|Л. Т.}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ''ils en savent plus long que moi'' — они знают об этом больше, чем я (фр.).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Истомин Владимир Константинович (1847—1914) — приятель братьев С. А. Толстой, издатель журнала «Детский отдых», правитель канцелярии Московского генерал-губернатора. В 1876 г. Толстой помог Истомину (через М. Н. Каткова) устроиться секретарем газеты «Московские ведомости». Истомин помогал Толстому в разыскании исторических материалов об Азовских походах Петра I, о декабристах. Чиновничья карьера Истомина протекала успешно — он дослужился до придворного звания гофмейстера. Неизданная мемуарная книга Истомина «На закате» хотя и носит автобиографический характер, в значительной степени посвящена Толстому и его окружению.

=== 116. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''8 мая 1876 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Не знаю, как и благодарить Вас, бесценный Лев Николаевич, за то письмо, которого Вы ''не хотели посылать.'' Такие письма — конечно, самые лучшие, так что Вашим знакомым и друзьям, если Вы остаетесь тверды в своем решении, достается, несомненно, только то, что похуже. То, что Вы говорите о критике, — бесподобно; то, что об искусстве — удивительно. Я должен сознаться, что до сих пор не понимал ясно Вашего отвращения к критике и даже приписывал Вашему творчеству несвойственный ему характер, именно примесь к нему отвлеченной мысли, хотя вполне покоряемой творчеством. Помилуйте! Когда я вдумываюсь, то выходит у Вас такая стройность, так ясно все расчленяется, противополагается, оттеняет друг друга, продолжает одно другое! Теперь я должен понять, что эти чудеса нимало не происходит тем способом, которому я их отчасти приписывал, что вообще ''этим способом'' ничто художественное произойти не может. Простите за ошибку. Ваше письмо для меня драгоценнейшее откровение в этом отношении. Это речь истинного художника, формула творчества во всей его силе и чистоте.

Последнюю, апрельскую часть я по обыкновению прочитал два раза сряду. Мне кажется, что вообще в последних трех книжках Вы вошли в полную Вашу силу. Какая оригинальность! Описание свадьбы, исповеди, смерти, посещения художника, первой ревности — все эти и множество других вещей, до того обыкновенных, что высокоумные романисты пренебрегают ими и все ищут чего-нибудь почуднее и поважнее, — это предметы очевидно описаны Вами ''в первый раз'' и до Ваших описаний существовали разве только в рассказах каких-нибудь очень простых и очень добрых людей, и вот теперь озарено полным светом художества.

Есть у меня сослуживец по Библиотеке, Вл[адимир] Вас[ильевич] Стасов&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Он прогрессист, не знающий пределов, и считается у нас первым знатоком и критиком по искусствам. Покойный Серов&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, правда, любил повторять, что только скульпторы считают Стасова знатоком живописи, а живописцы, напротив, знатоком скульптуры и т. д. Этот Стасов пришел на Вас в большое негодование за изображение художника Михайлова, но промаха никакого, даже мнимого, не заметил, как он ни любит бросаться на малейшие неточности. Мы с ним спорим об Вас чуть не каждый день, спорим до крика, до обиды. Другие библиотекари, и наши начальники, Бычков&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и Делянов&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, подсмеиваются над нашею горячностию, и это значительно оживляет наши заседания и ежедневные встречи. Спор начался с января прошлого года, а кончится, конечно, только со смертью одного из нас. Стасов человек большого роста, с генеральским чином и с седою бородою, очень добрый и деликатный, но напускающий на себя свирепость и рьяность неизмеримую. В Библиотеке у меня с ним одним много тем для разговора; я очень люблю его за доброту и искренность. Но более бестолкового и сбитого с толку человека я еще не встречал.

Пока, простите, несравненный Лев Николаевич. К этому письму присоединяю неконченное ''философское'' письмо, писанное уже недели три назад. Примите его, как оно есть. Только теперь я понял Вашу мысль о ''любви'', как принцип целого взгляда. И теперь же только я понял, почему Вы мне отсоветовали заниматься критикой. Я сам, впрочем, всегда чувствовал, что это занятие меня не удовлетворяет, и признавал себя к нему неспособным. Но об Вас я непременно буду писать, потому что Вы меня увлекаете вполне, и очень хочется говорить. Пусть это и будут статьи, о которых один короткий приятель все меня спрашивал: «для кого Вы их пишете? И что Вы хотите сказать?» Он прибавлял, что он в них ''ничего не понимает.''

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1876 г. 8 мая. Спб.

P.S. В эту минуту у нас 4 градуса холода. Третий день идет снег, и теперь уж лежит по местам.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Стасов заведовал отделением искусств в Публичной библиотеке.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Серов Александр Николаевич (1820—1871) — композитор, отец художника Валентина Серова.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Бычков Афанасий Федорович (1818—1899) — помощник, впоследствии директор Публичной библиотеки. По его инициативе в библиотеке было образовано рукописное отделение.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Делянов Иван Давыдович (1818—1897), граф — директор Публичной библиотеки, попечитель Петербургского учебного округа, с 1856 г. сенатор, с 1874 г. член Государственного совета, в 1882—1887 гг. — министр народного просвещения.

=== 117. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''17… 18 мая 1876 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Получил ваши два письма, дорогой Николай Николаевич, и задыхался от радостного волнения, читая их.

Хотя голубятник и знает, что голубь абсолютно стоит 10 к., он все-таки рад, что другой такой же охотник, как и он, ценит турмана в 100 р. Так и я.

Я недели три нездоров и слаб и не могу писать вам, как хотелось бы, особенно о том, что ''есть зло?'' Надеюсь, что напишу. Теперь пишу на лоскутке, только чтобы accuser réception&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ваших писем.

На днях П. Самарин&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; был у меня и читал мне немецкую статью брата своего Юрия о религии&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Вы прочтете ее в Православном обозрении, пожалуйста, напишите мне свое мнение. В ней хорошо доказательство, основанное на воздействии Бога на человека (хотя гегелиянское) и на важности, которую человек приписывает своей личности.

Поразительна тоже в том же роде важность и несомненность, которую приписывает человек веществу материи. Он про это не говорит, но не правда ли, что нет более важных, простых и несомненных знаний, как знание своей личности и вещества. И оба знания одинаково отрицаются. И что значительность, которую имеют эти два камня знания, надо принимать в соображение и объяснить.

В майской книжке я не печатаю, но мечтаю продолжать в июньской&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Пожалуйста пишите мне.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

Вы бы меня очень одолжили, если бы прислали мне книжку или две педагогические. О воспитании вообще, в роде Антропологии Ушинского&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, самое новое, и искусственное, и не глупое, сколько возможно. Такие книги, которые должен б[ыл] изучать А[лексей] Александрович] Каренин, приступая к воспитанию оставшегося у него на руках сына. — Да напишите, сколько я вам должен за книги, кот[орые] вы мне уже прислали?

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ''accuser réception'' — расписаться в получении (фр.).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Самарин Петр Федорович (1830—1901) — помещик Епифанского уезда Тульской губ., брат Ю. Ф. Самарина.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; В январской книжке журнала «Православное обозрение» за 1878 г. была напечатана статья Ю. Ф. Самарина под заглавием: &quot;Из посмертных сочинений Ю. Ф. Самарина. Два письма об основных истинах религии, по поводу сочинений Макса Мюллера: «Введение в сравнительное изучение религий» и «Опыты по истории религий».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Продолжение «Анны Карениной» появилось только в декабрьском номере, где были напечатаны Гл. XX—XXIV 5-й части.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; К. Д. Ушинский, «Человек как предмет воспитания. Опыт педагогической антропологии». Ч. I—II (СПб., 1867—1869). О К. Д. Ушинском см. прим. 12 к Письму 69 Страхова к Толстому (до 10 мая 1874 г.).

=== 118. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''7…8 июня 1876 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Дорогой Николай Николаевич.&lt;/center&gt;

Я позволил себе с вами большую вольность и прошу вас простить меня за нее. Я уверен, что, несмотря на грубый тон телеграммы&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, если вы только в Петербурге, вы выручили нашу англичанку, Макарти&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Кузминские, которые живут у нас, выписали эту англичанку и послали ей деньги и получили телеграмму из Петербурга, что ей недостало денег и что она просит прислать их ей в гостиницу А. Кейзер. В Петербурге из знакомых и родных никого не случилось, и я решился телеграфировать вам. Как она приедет и мы узнаем, сколько она взяла у вас денег, сейчас же вышлем вам. Очень благодарим вас.

Пришло лето прекрасное, и я любуюсь и гуляю, и не могу понять, как я писал зимою.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Телеграмма неизвестна.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Макарти (McCarthy) — гувернантка в семье Кузминских.

=== 119. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''22…23 июня 1876 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Вы не можете себе представить, дорогой Николай Николаевич, какая мне радость то, что вы приедете ко мне. Я так и ахнул от восхищения, когда жена&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, прочевшая ваше письмо&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; прежде меня, веселым, но не восхищенным голосом объявила мне, что вы приедете. — Я собираюсь на днях за 3 часа езды в одно и другое место; и, вероятно, окончу эти поездки до июля. Во всяком же случае, если я уеду из дома, то так, что по телеграмме могу вернуться через 3 часа. Вы же, надеюсь, отделите из вашего отпуска на нашу долю недельку, но не менее уж 3-х дней&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Не скажу, чтобы именно теперь мне было особенно много сказать вам, потому что у меня всегда есть целый мир мыслей, которые, я знаю, что понимаете только вы, и целый мир не вопросов, а предметов, на которые мне нужно знать ваш взгляд.

Пожалуйста, телеграфируйте, чтобы я мог выслать за вами или выехать сам.

Здоровье жены летом порядочно, но не хорошо, что единственное, но большое мое горе.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; С. А. Толстая.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Письмо Страхова неизвестно.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Страхов летом 1876 г. дважды гостил в Ясной Поляне: в середине июля и в конце августа. 21 июля 1876 г. Толстой писал Фету: «…У меня с неделю тому назад был Страхов милый, с которым, беспрестанно поминая вас, я нафилософствовался до усталости…» (ПСС, Т. 62, С. 280).

=== 120. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''31 июля 1876 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Получил ваше письмо&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, дорогой Николай Николаевич, и не знаю, как лучше придумать. ''Лучше'' — значит то, чтобы как можно побольше побыть с вами. — Затруднение в том, что обещал Фету ехать к нему и с ним в Воронежскую губернию на завод&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; с 12-го по 16-е, т. е. я 17-го буду дома. В конце же августа, около 25-го, я поеду в Самару (всё это, если Бог даст. Боюсь и не люблю делать планы). Теперь вопрос — как вам удобнее: отдать мне ваше время с 6-го, положим, до 12, или с 17 по 20-е числа. Другой вопрос в том: самим ''вам'' желательно ли ехать в Оптину пустынь&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; или ''вам'' всё равно. Мне хочется ехать, но я не огорчусь, если мы и не поедем.

Итак, если вам хочется ехать в Оптину, и время для вас удобнее до 12-го, то напишите или телеграфируйте в Ясенки (если по времени получения этого письма письмо ваше не успеет дойти), что вы будете в Черни&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; с таким-то поездом, и я вам телеграммой отвечу, что и я буду, и мы поедем в Оптину. Если вы не очень желаете ехать в Оптину и время до 12-го вам удобнее, то известите или, и не извещая, приезжайте. Я буду дома. Если вам удобнее после 12-го, с Оптиной или без Оптиной, то напишите. Если же моя поездка к Фету совпадает именно с тем временем, которое вы хотели отдать мне, то напишите, и я не поеду к Фету, только чтобы мне не пропустить вас. Теперь мы скоро умрем. А на том свете неизвестно еще, в чем будут состоять наши отношения.

Вы мне кратко, но так хорошо описали вашу жизнь, что мне завидно стало.

Что бы вам, вместо того, чтобы читать Анну Кар[енину], кончить ее и избавить меня от этого Дамоклова меча.

Я вчера попробовал заниматься и непременно хочу заставить себя работать.

Так до свиданья. Жена благодарит за память и посылает вам поклон и просьбу приехать и погостить подольше.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

Приехать в Чернь для поездки в Оптину удобнее всего рано утром или в ночь.

31 июля.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо Страхова неизвестно.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Конный завод брата Фета П. А. Шеншина в Граворонке Воронежской губернии. Толстой намеревался купить трех породистых жеребцов для своего будущего конного завода в самарском имении.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Козельская Введенская Оптина мужская пустынь — монастырь, основанный в XIV веке Оптою (Макарием), в двух километрах от г. Козельска Калужской губернии. В Оптиной пустыни соблюдалось старчество, сохранившееся в немногих пустынях.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Чернь — уездный город Тульской губернии.

=== 121. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''12 сентября 1876 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

К Вам первому пишу из Петербурга, бесценный Лев Николаевич, откладывая так называемые дела. Об Вас я, конечно, больше всего думал и к Вам мысленно обращался беспрерывно, но не сумею так хорошо и много написать, как я думал. Не счастье ли, не величайшее ли счастье знать такого человека, как Вы, и побывать в таком уголке земли, как Ясная Поляна? Вы создали вокруг себя этот чудесный мир, такой цельный и стройный, и в нем господствует Ваш дух, простой, высокий и чистый. Напряжение Вашей духовной жизни постоянно меня изумляет, с первого нашего знакомства (до знакомства я думал о Вас ниже, а теперь старательно внушаю всем, и дуракам, и умникам, что не встречал никого, кто бы так работал головою, как Вы). В Ясной Поляне возможны всякие человеческие бедствия, кроме одного — невозможна скука, потому что центр этого мира — человек, непрерывно растущий душою. И смысл этой жизни я не могу иначе назвать, как ''святостью;'' это культ чистоты, простоты, добросовестнейшее и непринужденнейшее служение высшим целям человека. Нет, это нечто удивительное! У Вас могут быть недостатки и слабости, но они не имеют значения в Вашей жизни; то, чем эта жизнь определяется, высоко и безукоризненно. Все время у Вас я чувствовал себя, как влюбленный, и зато как же я заскучал потом, особенно в Петербурге!

В Москве я прожил целую неделю; я видел Аксакова&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, Каткова, Воскобойникова, Антропова&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, Боборыкина&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, Чаева&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, Писемских&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, Соловьева Сергея&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; и Соловьева Владимира, Троицкого (философа)&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; и пр. Много было разговоров об Вас, т. е. не я говорил, а мне говорили; я только иногда спрашивал. Психолог Троицкий говорил, что он по Вашему роману поверяет психологические законы, но одного он совсем не понимал, страсти Вронского и Карениной; он не находил для этой страсти психологических оснований. Я сказал ему, что это дело таинственное, и стал рассматривать его жену, дочь Полунина&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;, беременную первым ребенком. Это истинное чудище, уродец с маленькими глазами и лбом и с ужасною шириною других частей, челостей, плеч, таза — чем дальше, тем шире. Глупа — без сомнения! Однако она перевела мужа в Московский университет — и он очень доволен. Хвалился, что студенты его очень любят.

Вл. Соловьев очень меня порадовал. Он гораздо крепче здоровьем, не ест мясного и не пьет вина. Авось выправится — очень этого желаю. «С кем познакомились? Кого слушали?»&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; — Ни с кем и никого. «Что же Вы делали?» — Писал свою книгу ''Начала положительной метафизики'', и даже в Париже не был ни в одном театре. Познакомился, впрочем, с Ренаном, который очень не понравился как человек, и с Уоллесом (Wallace)&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;, которого нашел очень ограниченным. Спириты — такая шваль, что мочи нет, я совершенно излечился; зато могу Вас порадовать — Уоллес говорил, что Дарвин понемногу делается спиритом: его жена&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; оказалась медиумом (как у Бутлерова&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt;).

Книга уже готова у Вл. Соловьева; будет заключать 400 страниц, он готов ее печатать и к Рождеству приедет в Петербург за степенью доктора&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt;.

Чаев читал мне поэму&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; в шестистопных ямбах, написанную в подражание ''Детству'' и ''Отрочеству'' (как он сам же говорит). Стихи не дурны, хотя он не имеет точного понятия о цезуре и о рифме; всего больше мне понравились вставочные рассуждения, патриотические и нравственные.

Войны&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt;, говорят, не будет. Так говорил Катков, Аксаков и Фаддеев&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt;, с которыми я ехал из Москвы. Фаддеев (очень плюгавый и наглый генерал) говорил, что если будет, то не раньше мая. Здесь все ждали манифеста на 8 сентября (день Куликовской битвы&lt;sup&gt;17&lt;/sup&gt;); весь город говорил, и все обманулись.

Все в Петербурге мне показались скучными. И очень печально было увидеть Майкова; он вернулся из Карлсбада не поправившись, усердно лечится и очевидно не может ни о чем думать, кроме своей болезни. Дрожь, которую я почувствовал в его худой руке, так и показалась мне страхом смерти. Он был лихорадочно оживлен и хотел казаться здоровым. Прожить такую счастливую жизнь и теперь видеть впереди одно горе!

Буду писать Вам еще, а от Вас прошу только двух-трех строк. У меня много времени, а Ваше так полно. Графине&lt;sup&gt;18&lt;/sup&gt; мое усердное почтение. Все, что хорошее с Вами случится, будет и для меня радостью.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1876 г. 12 сент.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Аксаков Иван Сергеевич (1823—1886) — поэт, публицист, идеолог славянофильства.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Антропов Лука Николаевич (1841—1881) — драматург, театральный и литературный критик.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Боборыкин Петр Дмитриевич (1826—1921) — прозаик (см. прим. 6 к Письму 66 Страхова к Толстому от 22 февраля 1874 г.).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Чаев Николай Александрович (1824—1914) — автор драматических хроник из древней русской истории («Дмитрий Самозванец», «Грозный царь Иван Васильевич», «Князь Александр Тверской» и др.). Служил хранителем Оружейной палаты Московского Кремля. Толстой был знаком с Чаевым, бывал в его московском доме. В ОР ГМТ хранятся четыре письма Чаева к Толстому весьма сумбурного содержания.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Писемский Алексей Феофилактович (1820—1881) — прозаик, драматург, и его жена Екатерина Павловна, урожд. Свиньина (1829—1891), двоюродная сестра А. Н. Майкова.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Соловьев Сергей Михайлович (1820—1879) — историк, профессор Московского университета, академик, отец Владимира и Всеволода Соловьевых.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Троицкий Матвей Михайлович (1835—1899) — философ и психолог, 25 августа 1875 г. был назначен профессором философии и психологии в Московском университете.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Полунин Алексей Иванович (1820—1888) — доктор медицины, профессор Московского университета.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; В. С. Соловьев с 1 июня 1875 г. получил заграничную командировку сроком на год и три месяца в Англию, преимущественно для изучения в Британском музее памятников индийской, гностической и средневековой философии. Он посетил также Италию, Францию, Египет.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Уоллес Альфред Рассел (Alfred Russell Wallace) (1823—1913) — английский зоолог, независимо от Чарлза Дарвина пришедший к идее естественного отбора как механизма эволюции. Активный пропагандист эволюционных взглядов Дарвина, автор термина «дарвинизм».

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Дарвин (урожд. Веджвуд) Эмма (Emma Darwin, née Wedgewood) — жена Чарлза Дарвина с 1838 г.

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; Бутлерова (урожд. Глумилина) Надежда Михайловна.

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; Степень доктора философии В. С. Соловьев получил лишь в 1880 г., защитив диссертацию «Критика отвлеченных начал» (М-ва, 1880).

&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; Поэма Чаева «Надя».

&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt; На первом этапе восточного кризиса, который разразился в связи с выступлением народов Балканского полуострова против османского ига в 1875—1876 гг., Россия занимала выжидательную позицию, пытаясь согласовать свои действия с западно-европейскими державами. Турция с крайней жестокостью подавила восстания в Боснии и Герцеговине; лишь Черногория, перейдя к оборонительным действиям, продолжала сопротивление. Борьба славянских народов с турецким владычеством на Балканах находила в России огромную материальную и моральную поддержку. В марте 1877 г. представители европейских держав подписали в Лондоне протокол, в котором предлагали Турции провести реформы в пользу христианского населения на Балканах. После того, как Порта отклонила этот протокол, Россия 13 апреля 1877 г. объявила Турции войну.

&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt; Фадеев Ростислав Андреевич (1824—1883) — генерал, сотрудничал в газете «Русский мир», автор книги «Русское общество в прошлом и настоящем» (СПб., 1874), в которой защищал дворянские права и сословные привилегии. (Газета «Русский мир» издавалась генералом М. Г. Черняевым и полковником В. В. Комаровым).

&lt;sup&gt;17&lt;/sup&gt; ''Куликовская битва'' (1380) — битва между русским войском во главе с великим князем Владимирским и Московским Дмитрием Ивановичем и войском Золотой Орды под командованием хана Мамая на Куликовом поле (ныне Куркинский район Тульской обл.). Русское войско одержало победу, остатки войска Мамая обратились в бегство.

&lt;sup&gt;18&lt;/sup&gt; С. А. Толстая.

=== 122. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''26…27 сентября 1876'' г. ''Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Пользуюсь вашим разрешением, дорогой Николай Николаевич, писать вам несколько строк. Я на днях вернулся из Самары и Оренбурга&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; — очень хорошая была поездка, и нашел ваше радостное, как всегда, мне письмо. Вот я дней 5 дома и совершенно сплю; ничего не делаю (т. е. настоящего), и никуда не тянет.

Дома у меня очень хорошо. Жена&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; здорова и весела, и мы одни с детьми. Письмо это только должно вам дать знать, что я дома, благополучен и вас всё по-старому люблю; а когда проснусь, то знаю, что буду писать вам длинно.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Толстой уехал в свое самарское имение 3 сентября 1876 г. в сопровождении племянника Николая Валериановича Толстого и оттуда предпринял поездку в Оренбург для покупки лошадей. Он намеревался произвести слияние культурных кровей английских и русских рысистых, купленных у П. А. Шеншина в августе, со степными башкирскими, киргизскими и калмыцкими. Завод разросся до четырехсот голов, но в 1880-х гг. был ликвидирован.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; С. А. Толстая.

=== 123. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''12 октября 1876 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Простите, простите, Лев Николаевич! Давно следовало бы отвечать на Ваше милое коротенькое письмо. Но я увлекся — не водоворотом городской жизни, а ушел в свою особенную жизнь, в оперу, в покупку книг, в чтение; две-три недели дело идет очень хорошо, как никогда не бывало. Конечно, оттого хорошо, что я затеял работу, и что меня тянет каждый день подвинуться хоть на шаг вперед. Но мне очень хочется заинтересовать Вас своею работою, и в голове я уже давно пишу к Вам, давно придумываю, как это сказать кратко и полно. Послушайте.

Науки делают огромные успехи; но чем быстрее они движутся, тем яснее видно, что они не приближают нас к решению вопросов, наиболее для нас интересных. Очевидно, их движение косвенное, а не прямое. То, что называется знанием, не есть знание существенного, и чем научное знание тверже и яснее, тем менее в нем существенного. Это зависит от самой природы познания. Наше познание есть некоторое измерение наших отношений к вещам. Вещи со всею своею сущностию окружают нас со всех сторон, прикасаются к нам и стоят перед нашими глазами; но когда мы их познаем, мы как будто выбираем произвольно точки, проводим произвольные линии, составляем произвольные фигуры и только так можем что-нибудь узнать. Возьмем самое простое. Я считаю людей, с которыми живу; их оказалось пять. Чтобы получить это сведение, я мысленно ставлю их в известный порядок, одного делаю первым, другого вторым и т. д.; наконец, прекращаю счет произвольно, тем пределом, который сам себе назначил. Получилось число ''пять'', которое имеет для меня некоторый смысл, содержит знание, но не имеет никакого отношения к сущности вещей, нигде не существует, кроме моей головы.

Этот пункт очень трудный; я не сумею теперь вполне его объяснить, но надеюсь, что чем дальше буду работать, тем он будет для меня яснее. Скажу так: ''при всяком познании мы делаем некоторое построение, без такого построения познание невозможно.''

Теперь, так как мы ищем всегда сущности вещей, то мы, по жадности, так сказать, принимаем это наше построение за нечто существующее. Это главная и постоянная ошибка нашего ума. Мы принимаем за сущности — пространство, время, числа, общие понятия, законы природы, небесный свод, горизонт, сохранение вещества, сохранение силы и т. д. Во всем этом главную часть составляет нами сделанное построение, то есть нечто априорное и к сущности вещей не относящееся. Мы же это самое принимаем за нечто данное, следовательно, апостериорное, эмпирическое, за открытие, за свойство самих вещей.

Так, чтобы получить ''число'', нужно ''считать'', чтобы получить ''пространство'', нужно ''смотреть.'' По индийскому мифу сперва пространства не было; но был создан глаз и стал смотреть и тогда явилось пространство (смотреть я понимаю в самом общем смысле, не как одно зрение). Между тем числа и пространство принимаются за эмпирические данные, за нечто существующее в самих вещах независимо от считания и смотрения. Тогда выходит, что дважды два четыре только в нашем мире, или в той части мира, в которой мы находимся (так это стоит буквально у Милля), а в других частях может быть дважды два пять, пространство имеет четыре измерения, сумма углов трехугольника меньше двух прямых и т. д.

Относительно чисел задача очень простая; очевидно, если мы будем так считать, как теперь считаем, то дважды два всегда будет четыре; и житель Сириуса, или сам Бог, если будет так же считать, не в силах получить другого результата. Задача относительно пространства сложнее, но не очень трудна, и мне показалось, что на ней разъяснить вопрос всего удобнее. А тут кстати с 1868 года учение об ''эмпиричности'' нашего пространства стало сильно распространяться и принято первыми авторитетами. Родоначальником его был действительно Лобачевский&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; у нас, но силу ему дали Гаусс&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; и Риманн&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; в Германии. Я принялся все это разбирать, и оказалась целая литература по этому предмету. Буняковский не знал и десятой доли того, что мне теперь известно, — это меня немало удивило. При помощи Публичной Библиотеки все у меня оказалось под руками, и предмет втягивает меня все больше и больше.

Вся загадка состоит в том, что математики успели ''обобщить'' представление пространства. По-видимому мы всегда имеем право считать предмет частным и особенным, когда нашли для него общее понятие. Напр[имер], если ''человек есть животное'', то это значит ''одно из животных'', отличающееся особенными признаками. Так и математики говорят: пространство есть один из способов определять отношения между вещами, и, следовательно, в других мирах может существовать другой способ. Мое опровержение будет состоять в следующем: я покажу неправильность обобщения и невозможность его, когда оно делается правильно. Обобщение математиков подобно такому: ''все люди крадут.'' Если кто ничего не украл, то это лишь один из частных случаев, именно когда величина кражи ''равна нулю;'' если кто свое отдал, то это значит только ''он украл отрицательную величину.''

Для кражи нелепость этого ясна, но для пространства неуловима. Мне она, однако же, живо представляется и хотелось бы показать ее вполне, на многих сторонах дела.

Математики с торжеством выводят следствие, что, значит, пространство познается эмпирически, что оно есть частный факт. Если я докажу противное, то этим докажется априорность пространства, т. е., что мы его сами создаем, следуя известному правилу, именно безразличному соотношению вещей. Сюда войдет и опровержение Канта, принимавшего пространство за ''готовую форму'' хотя и а priori. Точно так я надеюсь разъяснить и все (или некоторые) общие вопросы, относящиеся к знанию. Мне ужасно приятно, что представился такой наглядный и удобный случай, обнаруживающий природу познания.

Познание пространства не есть познание какой-либо сущности, какого-либо действительного предмета. И таковы все наши познания. Но оно не содержит в себе и никакой лжи; напротив, оно незыблемо верно. И такой верности достигают все наши познания, когда они достаточно развиты. Мы с великим трудом узнаем только то, что могли бы узнать простым развитием наших мыслей. Но нам мешает то, что нашим построениям мы беспрестанно придаем существенность; мы не в силах правильно развивать наши мысли, потому что ошибаемся в их значении, признаем знание сущности там, где его нет.

Таким образом путь этих построений никогда не приведет нас к тому, чего одного мы желаем, то есть, к познанию сущности. Сущность открывается иначе, и во-первых следует сбросить все то, что я назвал построениями. Тогда получится может быть другое знание, которое мне хотелось бы назвать ''живым'', но о котором пока ничего не умею сказать.

По крайней мере я надеюсь таким образом сбросить иго естественных наук, тяготеющее над нынешнею философиею; я дам отчет в том, почему все их исследования так мертвенны, так мало нам дают, и в то же время почему они несомненны и успешны. Одно с другим связано.

Вот мои планы, бесценный Лев Николаевич. Мне мерещатся целые ряды статей; первую я назвал ''о свойствах пространства'' и буду доказывать, что пространство не имеет никаких свойств (Eigenschaften), и что в этом его натура.

Что еще скажу Вам? Я здоров, лучше обыкновенного. Майков усиленно и заботливо лечится, но поправляется медленно. Я чаще прежнего сижу дома. Восточным Вопросом&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; почти не занимаюсь, но ежедневно, ежечасно слышу об нем и знаю положение дела. Война неминуема, повсюду идут усиленные приготовления.

В Русском вестнике появился ''Кот'' Стахеева&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Если Вы что-нибудь прочли, то не забудьте написать, как Вы его находите. Неужели я так-таки вполне обманулся?

Я отправил Нагорнову&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; 1200 книжек Вашей Азбуки в 12 частях. Здесь еще не бывал в книжных магазинах. Рассказывали, что Надеин&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; прекратил платежи — наверно не знаю.

Простите, бесценный Лев Николаевич! Как приятно мне было узнать, что у Вас все здорово и хорошо. Пусть так и будет долго, долго! Графине мое усердное почтение.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1876 г. 12 окт. СПБ.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Лобачевский Николай Иванович (1792—1856) — русский математик, создатель неевклидовой геометрии, мыслитель-материалист. Профессор, а в 1827—1846 гг. — ректор Казанского университета. На прошении Толстого о принятии его в Казанский университет стоит резолюция Лобачевского: «Льва Толстого допустить к испытанию во 2-м Комитете, объявя просителю, чтобы доставил свидетельство о здоровье. 29 мая 1844 г. Ректор Лобачевский» (ОР ГМТ).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Гаусс Карл Фридрих (Karl Friedrich Gauss) (1777—1855) — немецкий математик, внесший фундаментальный вклад также в астрономию и геодезию, иностранный член-корреспондент (1802) и иностранный почетный член (1824) Петербургской Академии наук.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Риман Георг Фридрих Бернхард (Georg Friedrich Bernhard Riemann) (1826—1866) — немецкий математик, ученик К. Гаусса, развивший многие его идеи.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; ''Восточный вопрос'' — принятое в дипломатии и в исторической литературе обозначение международных противоречий XVIII — начала XX вв., связанных с борьбой балканских народов за освобождение от турецкого ига, распадом Османской империи и борьбой великих держав за раздел ее владений.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; «Русский вестник» (1876, № 9).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Нагорнов Николай Михайлович.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Надеин Митрофан Петрович (1839—1916) — книгопродавец, основал в Петербурге «Книжный магазин для иногородних».

=== 124. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''4 ноября 1876'' г. ''Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Все думаю об Вас, бесценный Лев Николаевич, и наконец решился урвать от своей суеты несколько времени и написать Вам. Я воображаю, что Вы теперь заняты концом ''Анны Карениной'', или еще чем-нибудь другим, как всегда серьезным и очень важным.

На целый день оторвал меня от письма Голохвастов, Павел Дмитрич. Он по-прежнему мне очень нравится лично, но он привез драму своей жены&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Две невесты» в стихах в пяти действиях. Слушая его чтение, я часто вспоминал Ваше отвращение от подобных вещей и согласился с Вами. На словах он так любит простоту и естественность, как же он может, думал я, не видеть, что тут нет слова натурального? Что все искусственно от начала до конца? При всем внимании я не мог ничем заинтересоваться и огорчил его, высказавши ему это, хотя и очень мягко. Вот пятый день он отнимает у меня все время, — а все-таки он милый человек, и его парадоксы иногда очень любопытны.

Об ''Анне Карениной'' разговоры здесь не прекращаются. Все ждут и бранят Вас. Я, признаться, твердо надеялся, что она явится в окт[ябрьской] книжке; вчера узнал, что нет ее. Что это значит? Уж не хитрит ли Катков? Он мне выражал мнение, что теперь ему нет расчета оканчивать романа в этом году, что лучше поместить конец в следующем.

Когда я только что приехал в Петербург, то имел тут разговор с одним отставным поэтом, Пл[атоном] Кусковым&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; (он попал, впрочем, в хрестоматию ''Гербеля)&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;.'' Этот любопытный разговор я давно собираюсь передать Вам. Кусков образованный и сильно работавший головою человек; не читавши, он был предубежден против Вашего романа — боялся соблазна. Мы крупно поспорили, еще весной. Прочитавши (что для него всегда очень трудно), он больше восхитился, чем Войною и миром. Он говорил, что до Анн[ы] Кар[ениной] не было русского романа, что тут в первый раз все лица действуют вполне по-русски. «Как хорошо! Вронский, например, готов ко всему, но одного не предвидит и к одному не готов, — к ''прощению.'' Его прощают, и эта неожиданная развязка действует на него мучительнее, чем всякие оскорбления или угрозы». Такие и подобные речи меня очень порадовали. Разумеется, целомудрие Вашего романа он понял в совершенстве.

Я продолжаю читать и работать по предмету, о котором писал Вам в длинном письме. Являются трудности — не хотелось бы явиться невеждою перед математиками, а они написали уж слишком много, и я отыскиваю то границу, на которой нужно остановить чтение. Стараюсь жить уединенно, но чувствую, что декабрь, по обыкновению, завертит таким водоворотом, что и меня утянет. Один знакомый, Павел Александрович Матвеев, молодой юрист, очень милый, все разговаривает со мной о вере — он сам верующий, к великому изумлению всех окружающих. Он бывал в Оптиной Пустыни, мне советует побывать, но уверяет, что это трудно, именно, что непременно мне встретятся всякого рода препятствия и задержки, что это испытали на себе многие лица — какая-то сила мешает. Попробуем же в следующее лето — я очень желаю, и не имею других планов.

Прошу у Вас опять хоть нескольких строк. Порадуйте меня хоть известием, что все у Вас благополучно, — на что я твердо надеюсь. Проведенные у Вас 10 дней мне часто мерещатся — какая прелесть!

Здоровье мое недурно, и мне все кажется, что возвращаются мои силы — может быть, мне и выпадет еще на долю несколько лет здоровых и спокойных.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1876 г. 4 ноября.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Голохвастова Ольга Андреевна (нач. 1840-х гг.-1897) — драматург, прозаик. Внучка Николая Михайловича Карамзина (1766—1826), внебрачная дочь Андрея Николаевича Карамзина (1814—1854) и поэтессы Евдокии (Е. П.) Растопчиной (1811—1858). Воспитывалась в Швейцарии, в семье русского священника, до замужества носила фамилию Андреевская. В 1863 г. вышла замуж за историка-филолога Павла Дмитриевича Голохвастова (1838—1892).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Кусков Платон Александрович (1834—1909) — поэт, литературный критик, переводчик. Публиковаться начал в 1854 г., печатался в журналах «Современник», «Сын отечества», «Светоч», «Время». Появление многочисленных пародий на его стихи побудило Кускова надолго бросить поэзию. Кусков перевел «Отелло» (журнал «Заря», 1870, № 4), частично «Ромео и Джульетту» В. Шекспира («Заря», 1870, № 10). В 1880-е гг. стихи Кускова печатались в журналах «Русь», «Нива», «Русская старина».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Гербель Николай Васильевич (1827—1883) — поэт-переводчик, издатель-редактор, библиограф. Имеется в виду одна из подготовленных и изданных им антологий «Русские поэты в биографиях и образцах» (СПб., 1873).

=== 125. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''9 ноября 1876 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Полонский просил меня отправить к Вам это письмо&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Я выспросил у него, кто такая таинственная дама. Это — Паскевич-Ериванская, княгиня Варшавская, урожденная Воронцова-Дашкова. Он обещал не говорить Вам ее имени. Больше ничего не знаю, — разговор был второпях.

Вчера был в театре, смотрел драму Голохвастовой ''Чья правда&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; ''вместе с ее мужем&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, с Лопухиным&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и Карамзиным&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Я все задавал себе вопрос: чего ей нужно? что ее занимает в жизни и что ей хочется сказать в этих драмах? Кажется одно: женское самоотвержение, пожертвование собою для любимого человека. Этот человек выходит в ее драмах совершенно пустым дураком, но порывы женского чувства несомненно истинны, живы. Затем драма сочиняется по известным образцам, наполняется подготовительными сценами, подробностями, лицами. Все это ужасно скучно, потому что все деланное и приделанное.

Я решился печатать в ''Гражданине Три письма о спиритизме'', которые почти готовы; я собирался читать их Вам в Ясной; может быть, прочтете печатные.

Очень возмутила меня статья ''Авсеенко&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;'' об Аполлоне Григорьеве. Просто изумляешься и теряешь всякую охоту писать. Для кого? Кому нужно и кто поймет — не говорю, какие-нибудь высокие мысли, которых, может быть, у меня и нет, а просто предмет, о котором я заговорил, вопрос, который рассматриваю.

Простите, бесценный Лев Николаевич. Всегда Вас помнящий, всегда Вам добра желающий, неизменно Вам благодарный и преданный

{{right|Н. Страхов 1876 г.}}

9 ноября

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Страхов переслал письмо поэта Я. П. Полонского (см. прим. 9 к Письму 89) к Толстому от 8 ноября 1876 г., в котором тот писал: «решаюсь воспользоваться правом не только писать к Вам, но и обратиться к Вам с моей покорнейшей просьбой или, лучше сказать, с просьбой одной дамы, которая пожелала избрать меня посредником между ею и Вами. Дама эта перевела на французский язык Вашу повесть „Семейное счастье“ и желает знать, будете ли Вы в претензии или не будете, если перевод свой она напечатает во Франции. Я уже говорил ей, что так как мы у французских авторов не спрашиваем позволения переводить на русский язык их произведения, то надо полагать, что и французские смогут платить нам тою же монетой — то есть переводить не спрашиваясь.

Но дама эта не француженка и не хочет ни малейшей неприятности причинить Вам, как ее любимому автору, и через меня спрашивает Вас: будете Вы в претензии или не будете?

С своей стороны, я могу только удостоверить Вас, что, во-первых, дама эта настолько богата, что работала над переводом не из выгоды, а из патриотизма. Во-вторых, знает французский язык так же совершенно, как и русский. В-третьих, талантлива и так поставлена в свете, что не желает, чтоб имя ее было известно как имя переводчицы…» — см.: Л. Н. Толстой. Переписка с русскими писателями. Т. I, II (М-ва, «Художественная литература», 1978). Т. I, С. 313—314. Далее: Переписка с писателями.

«Семейное счастье» в переводе И. Паскевич — псевдоним княгини Ирины Ивановны Паскевич-Эриванской (урожд. Воронцова-Дашкова) (1835—1925) — вышло под названием «Mâcha. Souvenir et Impression d’une jeune femme» (Париж, 1877). И. И. Паскевич-Эриванская известна как первый переводчик на французский язык романа «Война и мир» (Париж, 1879).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Драма О. А. Голохвастовой была поставлена в Александрийском театре в Петербурге. В главных ролях были заняты М. Г. Савина, А. М. Дюжикова, И. И. Монахов. Поначалу критика одобрила драму за психологическую оригинальность и жизненность изображенного в ней столкновения «правды любви» и «правды брака», с «добрым, но бесхарактерным» героем, вынужденным выбирать между ними, а затем, когда пьеса была поставлена, упрекала за неловкий план, слабость психологических мотивировок и т. д.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Голохвастов Павел Дмитриевич.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Лопухин Александр Петрович (1852—1904) — церковный публицист.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Карамзин Александр Николаевич (1815—1888), дядя О. А. Голохвастовой.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Статья В. Г. Авсеенко (за подписью А.) «Блуждания русской мысли» в журнале «Русский вестник» (1876, № 10) по поводу первого тома «Сочинений Ап. А. Григорьева», изданного Страховым.

=== 126. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''12…13 ноября 1876 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Вы истинный друг, дорогой Николай Николаевич. Несмотря на мое молчание и молчание на важное письмо ваше, вы все-таки радуете меня своими письмами. Не могу выразить, как я благодарен вам за последнее, не заслуженное мною, письмо ваше. Чтобы объяснить и оправдать мое молчание, должен говорить о себе. Приехав из Самары и Оренбурга, вот скоро два месяца (я сделал чудесную поездку), я думал, что возьмусь за работу, окончу давящую меня работу — окончание романа — и возьмусь за новое; и вдруг вместо этого всего до сих пор ничего не сделал. Сплю духовно и не могу проснуться. Нездоровится, уныние. Отчаяние в своих силах. Что мне суждено судьбой, не знаю, но доживать жизнь без уважения к ней, а уважение к ней дается мне только известного рода трудом — мучительно. Думать даже, и к тому нет энергии. Или совсем худо, или сон перед хорошим периодом работы. Думать не могу сам, но понимать могу, особенно вас, и понял и оценил ваше первое письмо и всей душою желаю, чтобы вы окончили этот труд&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Я перечел его несколько раз и читал Фету&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, и мы с ним поняли и одобрили ваши мысли, насколько мы их поняли. Одно, вопрос о том, что есть настоящее познание, невольно требует ответа.

Настоящее познание, по-моему, и я уверен, по-вашему будет так же, но вы лучше это выразите, дается сердцем, т. е. любовью. Мы знаем то, что любим, только.

Последний вопрос ваш в нашей философской переписке был: что есть зло? Я могу ответить на него для себя. Разъяснения на этот ответ я дам вам в другой раз и, надеюсь, на Рожестве&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Мы с женой мечтаем, что вы приедете, пожалуйста, приезжайте. Так ответ следующий: ''зло есть всё то, что разумно.'' Убийство, грабеж, наказание, всё разумно — основано на логических выводах. Самопожертвование, любовь — бессмысленны.

Был я на днях в Москве только за тем, чтобы узнать новости о войне. Всё это очень волнует меня. Теперь вся ерунда сербского движения, ставшая историей, прошедшим, получила значение. Та сила, которая производит войну, выразилась преждевременно и указала направление.

В Оптину пустынь непременно поедемте. Любящий вас всей душой

{{right|Толстой}}

Пожалуйста, если вам возможно, приезжайте на святки.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Труд по критике естественнонаучного материалистического познания и обоснованию идеалистического, о замысле которого Страхов писал Толстому 12 октября 1876 г., не был написан.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Фет был в Ясной Поляне 20 октября.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; ''Рожество'' — Рождество.

=== 127. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''17…18 ноября 1876 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Я немножко ожил, дорогой Николай Николаич, и перестаю презирать себя, и потому хочется писать вам. — «Вот истинный друг», невольно я сказал, когда увидал ваш почерк на последнем письме со вложением Полонского. Я ему отвечаю&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;.

Очень мне неприятно было прочесть статью Авс[еенко] о Григорьеве, в особенности потому, что знаю, как вам это умышленное, отчасти и настоящее непонимание, но скрытое под видом высоты презрительно-насмешливой, — как оно вам больно. Какая мерзость литература! Литература газет, журналов. Разве не то же самое теперь я, заинтересованный политическими событиями, читаю во всех газетах. То же полуумышленное, полунатуральное, скрывающее свою тупость под важностью отношение к важнейшим явлениям жизни. Ужасная мерзость литература. Кроме ее высших проявлений — настоящего ученого труда без всякого направления, философского безпристрастия мышления и художественного творчества, к[оторое], льщу себя гордой надеждой, что нашло на меня эти последние дни.

Жалко, что вы свои статьи печатаете в Гражданине. Правда, что все эти газетные фирмы, с своими различными характерами, одинаково противны, но в Гражданине есть что-то ребяческое по глупости, но не по невинности, и вместе с тем фальшиво-восторженное, христианско-аристократическое.

Что вы скажете о Рожестве. Буду ждать с волнением вашего ответа. Только вы обязаны будете становиться на стул и убирать елку и привязывать ленточки к конфетам.

Кажется, мы не минуем Голохвастовых, и жена звала их, если уже не может чаша сия идти мимо — приехать на Рожество. Я не в смысле привлечения вас пишу это, но чтобы вы знали, что вас ждет. Он мил, но она несносна, и она литература и немножко Гражданин, только без христианства. «Все люди — воры, кто не украл, тот вор отрицательный»&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Вы не поверите, как этот пример мне многое объяснил. Бросьте литературу совсем и пишите философские книги. Кому же писать? Кто же скажет, что мы думаем?

И Авсеенки должны молчать, а если перетолкуют по-своему, то только сами осрамятся.

Надеюсь, до свиданья.

{{right|Ваш всей душой Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В письме к поэту Я. П. Полонскому от 17-18 ноября 1876 г. Толстой писал: «Вы не поверите, любезный Яков Петрович, как много я благодарен таинственной даме — не за то, что она перевела мою плохую повесть, но за то, что вызвала ваше письмо… Насчет права перевода я только могу выразить свою благодарность и желания успеха переводчице и, разумеется, изъявляю полное согласие. Ко мне часто обращаются переводчики с письмами, и так как я не понимаю, зачем это им нужно, то я никогда не отвечаю…» (ПСС, Т. 62, С. 291—292). Ответ на письмо Полонского к Толстому от 8 ноября 1876 г. — см. прим. 1 к Письму 125 Страхова к Толстому от 9 ноября 1876 г.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Неточная цитата из письма (№ 123) Страхова к Толстому от 12 октября 1876 г.

=== 128. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''28 ноября 1876 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Конечно, я приеду, бесценный Лев Николаевич, приеду непременно, если только не заболею, или не случится чего-нибудь. Здесь мне делать нечего, как я вижу. От Вас я выношу такие дорогие вещи! Сидя в Белой Церкви&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, я понял, чему научилась Кити за границей&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, а потом в Ясной Поляне услышал и конец, — что нужно добросовестно делать дело, когда оно есть, и не выдумывать его, когда его нет.

Первое Ваше письмо меня опечалило, а второе не совсем утешило. Какое в Вас волнение! С отвлеченной точки зрения я должен бы радоваться, потому что это волнение силы и обещает пышные плоды. Но, зная Вашу нежную организацию, я понимаю, чего Вам стоят минуты уныния, и меня мучит это представление. Ужели, пока человек жив, он не может быть спокоен? Вы, прославленный, независимый, окруженный прелестною семьею и уже совершивший дела, которые навсегда останутся великими, — как Вы можете говорить о минутах, когда Ваша жизнь не стоит уважения? Таких минут не может быть, не должно быть. И в хорошие минуты Вы сами, конечно, чувствуете, как мало основания имеет тоска Ваших дурных минут.

Очень меня интересует Ваше отношение к политическим делам. Как странно! Я живо разделяю только одно желание, — желание войны; но в ее мотивах и поводах мне все мерещится что-то искусственное. Не сумел бы я так хорошо выразить, как Вы, впечатление от газет, но чувствую, какая правда Ваши слова! Литература есть мерзость, потому что вечно прикидывается серьезною и правдивою, и вечно легкомысленничает и фальшивит.

Рассказывал мне Стасов (Ваш великий поклонник, ставящий Вас выше всех, но понимающий Вас так, как разбитое зеркало отражает предметы) содержание романа Тургенева&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Это — молодые люди, ''идущие в народ'', но встречающие там неудачу. Народ их не понимает; между прочим рассказывается, что слово ''участие'' непонятно мужикам. Как изображено непонимание, какой ему придан смысл, — неизвестно. «Если дурной для народа», говорит Стасов (полнейший космополит), «то будут же ему (Тургеневу) кнуты!» Так мило нынче выражаются литераторы.

Благодарю Вас за отзыв об Авсеенке. Мое негодование все растет, и кажется, я разражусь статейкой в ''Гражданине''&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Что делать!

Как Вы чудесно его характеризовали, но ведь другого журнала у меня нет, то есть нет такого, который бы печатал ''все'', что я ни напишу, да и упрашивал бы меня писать. Знаете ли? Я когда-нибудь скажу Мещерскому, чтобы он не писал о религии — это его главное пятно. А что он пишет и действует по-ребячески, — нужно ему простить.

Мое первое письмо о спиритизме&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, конечно, никто бы не напечатал, кроме Гражданина. После измены ''Русского вестника'' я стал снисходительнее к ''Гражданину.'' Там есть интересные люди: Достоевский, Филиппов&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; (знаменитый Тертий), Порецкий&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; (пишет ныне под псевдонимом ''Былинкина).''

Голохвастов пишет мне: «Мы сбираемся на Рождество к сестре моей в Орел, а на Новый год к Толстым. Вот бы и Вам туда приехать, право!»

Как же мне приехать? Я могу приехать или накануне Рождества и пробыть у Вас три дни, или накануне Нового года — на такой же срок. Решите сами, и прошу Вас, будьте совершенным эгоистом — я буду тогда очень спокоен и доволен.

Буду еще к Вам писать, и во всяком случае надеюсь на две строчки от Вас.

{{right|Всею душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1876 г. 28 ноября

P.S. Я запоздал письмом из-за ''спиритизма.'' Если Вы не получаете ''Гражданина'', я Вам пришлю.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Летом 1876 г. Страхов навещал своих родных в городе Белая Церковь на Украине.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Главы XXX—XXXV второй части романа «Анна Каренина».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Речь идет о романе Тургенева «Новь» (1877).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Короткую статью «Аполлон Александрович Григорьев» Страхов напечатал в журнале «Кругозор» (1876, № 12).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; «Три письма о спиритизме. Письмо первое. Идолы» — «Гражданин» (1876, № 41-42), С. 981—983.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Филиппов Тертий Иванович (1825—1899) — публицист славянофильского направления, знаток истории церкви, государственный деятель, занимавший важные посты в Синоде, Государственном Контроле. Был постоянным и влиятельным членом редакции «Гражданина», принимал участие в организационных делах журнала, подбирал сотрудников, собирал статьи. Сам он выступал со статьями по вопросам церковной истории.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Порецкий Александр Устинович (1819—1879) — журналист, сотрудник журналов «Время», «Эпоха». В «Гражданине» вел раздел «Текущая жизнь».

=== 129. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''5…6 декабря 1876 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Чтобы быть совершенным эгоистом, буду звать вас на Рожество и новый год. Жена&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; велела передать вам это. Нет, право, нельзя ли так, пожалуйста, пробудьте подольше, ежели уж нельзя иначе, то опять по эгоизму своему, зову к новому году. Вашу бочку меда мне не испортит ложка Голохвастовых, а их я легче перенесу.

Вы не поверите, как мы оба с женою радуемся вашему приезду. Я, слава Богу, работаю уже несколько времени и потому спокоен духом&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; С. А. Толстая.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; 9 декабря 1876 г. С. А. Толстая писала Т. А. Кузминской: «Анну Каренину» мы пишем наконец то по-настоящему, т. е. не прерываясь. Левочка, оживленный и сосредоточенный, всякий день прибавляет по новой главе, я усиленно переписываю, и теперь даже под этим письмом лежат готовые листки новой главы, которую он вчера написал. Катков телеграфировал 3-го дня, умоляя прислать несколько глав для декабрьской книжки, и Левочка сам повезет на днях свой роман в Москву…&quot; (ОР ГМТ).

=== 130. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''3 января 1877 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Приехал как нельзя лучше, и всю дорогу, как обыкновенно, мысленно разговаривал с Вами, бесценный Лев Николаевич. Все дело портила только мысль, что Голохвастовы еще на сутки, пожалуй, остались в Ясной. А что, утешал я себя, если они застряли в Туле? Тогда было бы превосходно. Воображаю их мученье; как бы они метались, испытывая величайшее зло своей жизни, — одиночество, да еще вдвоем!

За день до отъезда Голохвастов вечером говорит мне: «Я не знаю ''наверное'', принесут ли мне завтра чистую рубашку; от этой мысли я, пожалуй, ''не усну всю ночь!»'' Бедные люди, не знающие, куда девать свое время и свои деньги! Я имею некоторое понятие о том, какую работу они задали Вашим прачкам, и даже о строгости, с которою наперсница героини&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; обращается с ее мужем. А сама героиня в сущности все-таки русская, и потому манеры французских шлюх не совсем клеятся с ее натурой. В ней меньше живости, чем она хочет показать. И показалось мне также, что она немножко осеклась и угасла в Вашем обществе.

Но Бог с ними! Все это было до Москвы. А в Москве я решился сам завезти письма Константина Александровича&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, и был награжден за услугу ближнему: мне подарил Воскобойников книжку Р[усского] вестника с ''Анной Карениной?.'' Я так и впился, но большую часть пришлось прочитать только сегодня, когда рассвело. И, кажется, я прямо почувствовал каждое слово — с такой ясностию и живостию веден рассказ. Редко я испытывал такое наслаждение, так хорошо смеялся и плакал. Свидание Карениной с сыном — что за диво! И затем наплыв страсти и пробуждение дурных инстинктов — все удивительно. Лидия Ивановна&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; — как это знакомо и как это совершенно ново! Были строчки, которые заставляли меня вздрагивать и поворачиваться — так поражала их правда и глубина. Но описание Большого театра&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; неверно; Вы смешали тут и Михайловский&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, и Александрийский&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;.

Нет, Лев Николаевич, победа за Вами! Тургеневу так не написать и одной страницы.

Дайте подумать, и я Вам напишу еще. Сейчас, как отнесу это письмо, примусь опять за Каренину, перечту опять этот выпуск, хотя, повторяю, мне не осталось ни одного темного места, как это бывало прежде.

Петербургская тоска еще не берет меня, — я все еще в Ясной Поляне. Если чем надоел или не угодил, — простите; но сам я так отдохнул, так освежился, так был здоров и оживлен, как и не ожидал от себя, когда собирался к Вам, отчего и боялся пробыть у Вас целую неделю.

Странно сказать, но верьте — лучшие мои пожелания уже давно — не за себя, не за своих родных, а за Ясную Поляну.

Буду Вам писать еще и скоро, а от Вас опять прошу лишь две-три строчки, когда будете отправлять письма в Тулу или в Козловку.

Всею душою, всем сочувствием, к какому способен.

{{right|Ваш Н. Страхов}}

Графине&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; усерднейшее почтение, которого я никогда в такой мере ясно не понимал, как глядя на нее, утомленную и оживленную, рядом с Голохвастовой.

1877 г. 3 янв. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Вероятно, компаньонка или горничная О. А. Голохвастовой.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Иславин Константин Александрович (1827—1903) — дядя С. А. Толстой, друг молодости Толстого. При помощи Толстого К. А. Иславин получил место секретаря редакции газеты «Московские ведомости», издававшейся М. Н. Катковым. Общая редакция «Московских ведомостей» и «Русского вестника» находилась на Страстном бульваре в Москве.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; О декабрьской книжке «Русского вестника» печатались главы XX—XXIX 5-й части «Анны Карениной».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; ''Графиня Лидия Ивановна'' — персонаж романа «Анна Каренина». Она приезжает к Каренину, чтобы утешить его и предложить свою помощь:

«…помощь Лидии Ивановны все-таки была в высшей степени действительна: она дала нравственную опору Алексею Александровичу в сознании ее любви и уважения к нему и в особенности в том, что, как ей утешительно было думать, она почти обратила его в христианство, то есть из равнодушно и лениво верующего обратила его в горячего и твердого сторонника того нового объяснения христианского учения, которое распространилось в последнее время в Петербурге…» (Ч. 5-я, Гл. XXII).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Большой театр в Петербурге был открыт в 1783 г., перестроен архитектором Альбертом Катериновичем Кавосом (1800—1863) в 1836 г. В Большом театре ставились оперы, балеты, драматические спектакли. Ныне это здание Санкт-Петербургской консерватории.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Михайловский театр в Петербурге открыт в 1833 г. Здание театра построено архитектором Александром Павловичем Брюлловым (1798—1877), в 1859 г. капитально перестроено архитектором А. К. Кавосом. С конца 1870-х гг. до февраля 1917 г. в театре играла постоянная французская труппа. С 1918 г. — Малый театр оперы и балета.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Александрийский театр в Петербурге — русский драматический театр, построенный архитектором Карлом Ивановичем Росси (1775—1849) в 1832 г. близ Аничкова дворца. Ныне — Академический театр драмы им. Пушкина.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; С. А. Толстая.

=== 131. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''11…12 января 1877 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Дорогой Николай Николаевич.&lt;/center&gt;

Я просил жену&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; написать вам, что буду писать, когда буду в состоянии духа, достойном вас; но так и не дождался. А писать хочется, хоть только для того, чтобы высказать вам всю ту благодарность и радость, которую я чувствую за ваше расположение к нам. Вы неженатый человек и потому не знаете того приятного чувства мужа, когда, любя человека, он чувствует, что не один, а всей семьей любит, и я говорю вам с особенным удовольствием: мы вас благодарим за время, которые вы провели у нас, мы вас любим.

Голохвастовской кошмар только теперь начинает отпускать нас&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Я еще не могу войти в состояние веселой работы, как было до них. Но, кажется, скоро придет и, если ничто не помешает, кончу, надеюсь, в один период работы и опростаю место для новой работы&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, которая всё более и более просится.

Очень благодарю вас за хлопоты у Боткина&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Надеюсь, что вы повидаете жену в Петербурге.

В декабр[ьской] книжке есть ошибки, но не очень грубые. Вы знаете нашу братью писателей и знали, как порадует меня ваше одобрительное письмо, главное, как оно ободрило меня.

Любящий вас искренно

{{right|Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В письме к Страхову от 9 января 1877 г. С. А. Толстая писала: «Лев Николаевич желает, чтобы я непременно в Петербурге побывала у доктора Боткина. Но доступ к нему, говорят, очень труден, и чтобы видеть его, надо записываться заранее. Будьте же так добры, побывайте у Боткина и запишите меня, я думаю быть в Петербурге между 15-м и 18-м [января]. Посылаю Вам мою карточку, на которой, может быть, запишут день и час, в который я должна явиться.» — см.: А. А. Донсков (ред.), Л. Д. Громова и Т. Г. Никифорова (составители). Л. Н. Толстой и С. А. Толстая. Переписка с Н. Н. Страховым (Оттава, 2000), С. 136. Далее: ПТС, II. С. А. Толстая долго болела после рождения в ноябре 1876 г. недоношенного, тотчас умершего ребенка. Толстой был сильно встревожен состоянием здоровья жены.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Сергей Львович Толстой вспоминал: «…Ольга Андреевна [Голохвастова] … была круглой, полной дамой с выпуклыми черными глазами. Она была самоуверенна, требовала поклонения себе и считала себя писательницей. Она привезла с собой свою историческую драму, которой душила моего отца. Голохвастовы считались у нас тяжелыми, хотя и интересными гостями: разговоры о былинах и чтение драмы не могли наполнить всего времени их пребывания; их приходилось „занимать“…» (Очерки былого, С. 52).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; По окончании «Анны Карениной» Толстой вернулся к замыслам начатых им раньше «народных» романов из эпохи XVII—XIX веков.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Боткин Сергей Петрович (1832—1889) — знаменитый врач-терапевт, профессор Петербургской медико-хирургической академии, в 1878—1889 гг. председатель Общества русских врачей. В Крымскую войну 1853—1856 гг. служил ординатором в госпитале под руководством выдающегося военного хирурга Николая Ивановича Пирогова (1810—1881), во время русско-турецкой войны (1877—1878) главный врач и консультант Верховного главнокомандующего. Родной брат литератора Василия Петровича Боткина (1811/1812-1869), живописца-гравера Михаила Петровича Боткина (1839—1914) и Марии Петровны Шеншиной (урожд. Боткина) (1824—1894), жены А. А. Фета.

=== 132. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''16 января 1877 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Боткин приготовлен; вот его ответ, написанный на карточке Графини:

Если Графиня выезжает, то я буду к ее услугам в понедельник, среду, пятницу от 8-ми часов вечера. Если же Графиня желает, чтобы я ее навестил дома, то прошу дать адрес и тогда я назначу час и день приезда. Готовый к услугам

{{right|''Боткин.''}}

14/1 77.

Карточка будет пропуском, и я вручу ее Графине, когда она приедет. Я хотел телеграфировать Вам, но предпочел написать, для ясности, и в том расчете, что Графине трудно подыматься, и она еще промедлит.

Трудно мне сказать, до какой степени меня радует расположение Ваше и Вашей семьи, бесценный и несравненный Лев Николаевич. Сам я себя очень мало люблю, и хоть знаю, что во мне есть кой-что хорошее, но перед таким проницательным и впечатлительным человеком, как Вы, я был исполнен страха — не в том, что провинюсь, а в том, что не понравлюсь — по каким-нибудь глубочайшим основаниям, которые Вы не сумели бы и сказать иначе, как Вашим всевыра-жающим языком — образами. Но Ваша любовь ободряет меня, делает меня лучше, дает новые силы — это великая радость моей жизни. Графиня и Ваши дети были для меня всегда нераздельны с Вами; я на них распространял то уважение и сердечную преданность, которые чувствовал к Вам. Но Графиня была для меня еще страшнее: она была совершенно чужая, тогда как Вас я знал заочно. Если бы я оказался в ее глазах ''узким, серым&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;'' или что-нибудь подобное, — было бы горе. Мне безмерно отрадно, что и она нашла во мне хорошее. В этот приезд мне было так тепло от Вашего расположения, что я немножко развернулся, как улитка, и, конечно, эти дни принадлежат к лучшим и завидным дням моей жизни. Тысячу раз благодарю Вас!

Что касается до ''Анны Карениной'', то должен сообщить Вам, что здесь — общий восторг&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Я все раздумывал, не подкуплен ли я своим хорошим расположением духа и любовью к Вам; но слышу со всех сторон, что мое впечатление — необычайной свежести и силы этого отрывка — повторяется у всех. Стасов говорит, что не одобряет содержания романа, но что тут сила изображения, ''скульптурность'', как он выражается, такова, что Тургенев в подметки не годится. Н. Я. Данилевский расплакался, читая, — и потом взял назад свои порицания, любуется фигурою Алексея Алесандровича и говорит, что детей Вы изображаете лучше Диккенса. В. В. Григорьев в восхищении. Даже ''передовые'' педагоги находят, что в изображении Сережи заключаются важные указания для теории воспитания и обучения&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;.

Наоборот, ''Новь''&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; шлепнулась самым жестоким образом. Так бранят, что даже Достоевский&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; защищает, а не подбавляет брани. Предмет тот же, что в ''Бесах'' — Нечаевское дело&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. Исполнение ниже всякой критики — насильственный рассказ, не оживленный интересом к тому, ради чего писать, т. е. к революционерам. Длинно, вяло — как никогда не писывал Тургенев.

Сейчас был Степан Андреич&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, известил меня о приезде Графини, получил карточку и всякие сведения. Все идет прекрасно. Катков&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; ехал в том же поезде и навещал Графиню&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;. Я дал совет, что лучше Графине пригласить к себе Боткина, потому что назначенные им часы ''приемные;'' когда у него много больных и когда графиня не будет, конечно, ждать, но заставит ждать других, а самого Боткина — торопиться.

Очень рад, что хоть чем-нибудь мог услужить Вам.

{{right|Всею душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1877 16 янв.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Страхов вспоминает слова Наташи Ростовой о Борисе Друбецком: «…очень мил, очень, очень мил. Только не совсем в моем вкусе — он узкий такой, как часы столовые… Узкий… серый, светлый…» («Война и мир», Т. II, Ч. 3. Гл. XIII).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; В газете «Голос» (1877, № 13) автор «Литературной летописи» писал: «Последняя книжка „Русского вестника“ дает нам всего 50 страниц текста „Анны Карениной“, — но что за художественное сокровище эти страницы… По силе психологического проникновения графу Л. Толстому нет, в настоящую минуту, писателя равного ни в одной иностранной литературе, а в нашей подходит к нему разве только Достоевский».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Глава XXVII части пятой «Анны Карениной» — урок церковной истории, который дает Алексей Александрович Каренин сыну Сереже: «Отец и педагог были оба недовольны Сережей, и действительно, он учился очень дурно. Но никак нельзя было сказать, чтоб он был неспособный мальчик. Напротив, он был много способнее тех мальчиков, которых педагог ставил в пример Сереже. С точки зрения отца, он не хотел учиться тому, чему его учили. В сущности же, он не мог этому учиться. Он не мог потому, что в душе его были требования, более для него обязательные, чем те, которые заявляли отец и педагог. Эти требования были в противоречии, и он прямо боролся со своими воспитателями.

Ему ''было девять лет, он был ребенок; но'' душу ''свою он'' знал, она была дорога ему, он берег ее, как веко бережет глаз, и без ключа любви никого не пускал в свою душу. Воспитатели его жаловались, что он не хотел учиться, а душа его была переполнена жаждой познания. И он учился у Капитоныча, у няни, у Наденьки, у Василия Лукича, а не у учителей. Та вода, которую отец и педагог ждали на свои колеса, давно уже просочилась и работала в другом месте…».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Начало романа Тургенева «Новь» появилось в журнале «Вестник Европы» (1877, № 1). Первоначальный неуспех романа в современной журналистике постепенно сменялся более благожелательной и глубокой критикой. Обзор полемики вокруг этого произведения см.: Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем в 30 томах. Сочинения в 12-ти томах (Москва-Ленинград, Издательство АН СССР, 1978—1986), Т. 9, С. 519—536.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; См.: Ф. М. Достоевский. Дневник писателя за 1877 г. Раздел «Русская сатира». «Новь». «Последние песни». «Старые воспоминания».

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; ''Нечаевское дело'' — убийство 21 ноября 1869 г. слушателя Петровской земледельческой академии И. И. Иванова пятью членами тайного общества «Народная расправа» во главе с Сергеем Геннадиевичем Нечаевым (1847—1882). Нечаев был основателем и теоретиком «Народной расправы». В письме к М. Н. Каткову от 8/20 октября 1870 г. из Дрездена Достоевский писал: «…Одним из числа крупнейших происшествий моего рассказа будет известное в Москве убийство Нечаевым Иванова. Спешу оговориться: ни Нечаева, ни Иванова, ни обстоятельств того убийства я не знал и совсем не знаю, кроме как из газет. Да если б и знал, то не стал бы копировать. Я только беру совершившийся факт. Моя фантазия может в высшей степени разниться с бывшей действительностию, и мой Петр Верховенский может нисколько не походить на Нечаева; но мне кажется, что в пораженном уме моем создалось воображением то лицо, тот тип, который соответствует этому злодейству…» — см.: Ф. М. Достоевский. Полное собрание сочинений в 30 томах. Публицистика и письма. Т. 29, Кн. I (Л-д, Издательство «Наука», Ленинградское отделение, 1986), С. 141.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Степан Андреевич Берс.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Катков Михаил Никифорович (1818—1887) — редактор «Русского вестника».

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; В письме к мужу от 15 января 1877 г. из Петербурга С. А. Толстая писала: «…Тут дядя Костя привел мне Каткова, я с ним разговаривала, он тоже ехал в одно время со мной на 5 дней в Петербург… Утром Катков два раза заходил ко мне и спрашивал, хорошо ли я спала и не нужно ли мне чего. Я его благодарила и тоже его спросила и говорила, что жарко и еще что-то…» — см.: С. А. Толстая. Письма к Л. Н. Толстому. 1862—1910 («Academia», 1936), С. 137.

=== 133. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''25…26 января 1877 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Дорогой Николай Николаич.&lt;/center&gt;

Очень вам благодарен за известие о жене и за ваши заботы о ней. Я очень доволен. Боткин не нашел в ее состоянии ничего опасного, а я, должен признаться, уже пережил в воображеньи такие ужасы. Она приехала веселая, оживленная и с такими хорошими вестями.

Успех последнего отрывка А[нны] Ка[рениной]&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; тоже, признаюсь, порадовал меня. Я никак этого не ждал и, право, удивляюсь и тому, что такое обыкновенное и ничтожное нравится, и еще больше тому, что, убедившись, что такое ничтожное нравится, я не начинаю писать с плеча что попало, а делаю какой-то самому мне ''почти'' непонятный выбор.

Это я пишу искренно, потому что вам, и тем более, что, послав на январскую книжку корректуры, я запнулся на февральской книжке и мысленно еще только выбираюсь из этого запнутия. Тургенева я не читал, но истинно жалею, судя по всему, что слышу, что этот ключ чистой и прекрасной воды засорился такой дрянью. Если бы он просто вспомнил какой-нибудь свой день подробно и описал бы его, все бы пришли в восхищенье.

Как ни пошло это говорить, но во всем в жизни, и в особенности в искусстве, нужно только одно отрицательное качество — не лгать.

В жизни ложь гадка, но не уничтожает жизнь, она замазывает ее гадостью, но под ней все-таки правда жизни, потому что чего-нибудь всегда кому-нибудь хочется, от чего-нибудь больно или радостно, но в искусстве ложь уничтожает всю связь между явлениями, порошком всё рассыпается.

Что вы делаете? т. е. пишете? Пришлите же мне свои статьи Гражданина. Дай вам Бог досуга и желанья.

Я давно не был так равнодушен к философским вопросам, как нынешний год, и льщу себя надеждой, что это хорошо для меня Очень хочется поскорее кончить и начать новое.

Прощайте, жена вам кланяется.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В январской книжке «Русского вестника» за 1877 г. были напечатаны Гл. I—XII 6-й части «Анны Карениной».

=== 134. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''29 января 1877 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Получил Ваше письмо, бесценный Лев Николаевич, и прежде чем отвечать, посылаю Вам ''Письма о спиритизме&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;.'' До сих пор я еще не принимался за работу — совестно признаться Вам и перед собою. Здесь теперь Н. Я. Данилевский, и он отчасти в этом виноват — он готов по целым дням разговаривать со мною. Он необыкновенно милый и умный человек, но очень далек от настроения мыслей, в котором я нахожусь. Я с ним натуралист и математик.

Ваши слова о ''правде'', как существенном требовании искусства — выражают Вашу натуру. Вы так строги в этом отношении, как никто, и потому Ваши слова, как стрелы, вонзаются в души людей. Я Вас очень люблю за это — как никого.

В ''Голосе'' были две статьи об Вас, одна об ''Анне Карениной'', другая вообще (Е. Маркова&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;). Мне очень понравился ''тон'' и той, и другой; если и ошибаются в смысле Ваших произведений, то хорошо, однако же, что не ошибаются в их великом достоинстве и не боятся говорить, что подобного Вам писателя нет в целой Европе.

Результат Боткинского обследования&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; очень меня порадовал и за графиню, и за Вас. О, как страшно жить на свете! А ведь я угадывал, что все одни нервы; теперь же скажу и буду, надеюсь, говорить в лицо графине, что она сама виновата, если не начнет полнеть, сладко спать и есть. Для этого нужно выучиться только одному — лениться. Конечно, для нее это трудно, но нужно стараться.

{{right|До следующего письма&lt;br&gt;
Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1877 29 янв. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Три письма о спиритизме. Письмо первое. Идолы» — «Гражданин» (1876, № 41-42), С. 981—983; «Письмо II. За непосвященных» — там же (№ 43), С. 1015—1018; «Письмо III. Границы возможного» — там же (№ 44), С. 1056—1059.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Марков Евгений Львович (1835—1903) — публицист, критик, прозаик. С 1859 г., увлекшись педагогической деятельностью, некоторое время преподавал в Тульской гимназии. Толстой приглашал его в соредакторы журнала «Ясная Поляна», но Марков отказался. В 1875—1881 гг. Марков — ведущий публицист и критик газеты «Голос», издававшейся А. А. Краевским в Петербурге в 1863—1883 гг. В «Голосе» от 15…23 декабря 1876 и от 26 января… 14 февраля 1877 гг. печаталась статья Маркова «Тургенев и гр. Л. Н. Толстой в основных мотивах своего творчества».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Боткин нашел, что нездоровье С. А. Толстой — нервного происхождения, и назначил соответствующее лечение и диету.

=== 135. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''3…4 февраля 1877 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Получил ваше письмецо, дорогой Николай Николаевич, со статьей о спиритизме и тотчас же отвечаю. Вы, верно, никак не ожидаете того действия, которое произвело на меня ее чтение, я вслух смеялся. Эксперименты эти чудесны&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Статья вся очень завлекла меня и для меня она очень интересна. Она для меня предисловие вашей, в высшей степени важной, будущей работы, кот[орую] я яснее понял из статьи. Но статья эта слишком много содержит и потому, как статья, нехороша. Как вы, с своей точностью и ясностью, могли сделать такую ошибку. Не договорив (для публики, для меня понятно) о том, почему нельзя верить экспериментам и фактам, вы увлеклись другой огромной важности мыслью о том, как приемы естествоиспытателей и математическое знание ничего не дают, а вы вовсе не это хотели доказать, а то, что эти приемы законны и из них нельзя выступать. Вы это и доказали, но увлеклись другой мыслью и, от богатства, затемнили. Я вижу в этой статье этюд, наброски из того сочинения, которое] вы напишете, но для статьи о спиритизме вы сделали то, чем мне часто случается грешить: от желания сказать слишком многое ослабляешь то, что хотел сказать. Это мне особенно весело найти в вас. А вы говорите иногда в минуты уныния, что вам нечего писать, что вы ничего не можете дать. А вы так переполнены новым совершенно содержанием мысли, что оно против воли вашей прорывается. Я эту самую черту с радостью заметил в вас во время наших бесед на святках. В вас происходит внутреняя работа, определенная, сосредоточившаяся уже. Как это дурно, что вы не работаете.

Поверите ли, я нынче (я уже недели не могу работать) говорил жене, как дурно, что Страхов не пишет, а вместе с тем это меня утешает. Если он не пишет, и мне простительно.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В Письме третьем — «Границы возможного» — Страхов пародирует явления, производимые спиритами на своих сеансах. Вот один из фиктивных экспериментов, придуманных Страховым: «…у меня две кучки монет, положим — гривенников; в одной 11, в другой 19 гривенников. Смотрите, я их смешиваю в одну кучку, и считаю, сколько вышло. Вы думаете, конечно, тридцать; оказывается 31, т. е. один гривенник лишний. Второй эксперимент. Беру палочку и разбиваю эту общую кучку гривенников на две кучки. Считаю, нахожу в одной 7, в другой 23; следовательно, один гривенник пропал. Третий эксперимент. Эти две новые кучки соединяю в одну. Считаю, и нахожу опять 31. Вы изумляетесь, но я торжествую и увещеваю вас не колебаться в эмпиризме и твердо верить фактам. Посмотрите, прибавляю я, тут оказывается даже некоторая законность. Очевидно, какая-то сила стремится к так называемым первым числам. Первыми числами называются в математике числа, которые ни на какое другое число не могут разделиться без остатка. … Какая-то сила не хочет, чтобы получались другие числа, кроме первых, и вот отчего то гривенник прибавится, то исчезнет.

Вы спросите, от чего зависит действие этой силы? Я опять отвечу, что или от меня, или от моей комнаты, или от вас самих, или, наконец, от того, что сегодня четвертый вторник одиннадцатого месяца, что Луна теперь убывает и планета Юпитер на столько-то подошла к Сатурну и т. д. Я могу сослаться на множество причин, и могу наблюдать, как под эту музыку будут складываться и разделяться гривенники. Или я буду, в момент складывания и разделения, произносить известные слова, думать об известных предметах, и буду замечать, какие от этого получатся результаты. Я сделаю таким образом целые ряды опытов, пожалуй в присутствии многих свидетелей, и потом напечатаю все это в поучение современников и потомства…» — цит. по книге: Борьба с Западом (1883), С. 192—193.

=== 136. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''Начало февраля 1877'' г. ''Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Давно чувствую, что следует писать к Вам, бесценный Лев Николаевич; во-первых, об ''Анне Карениной'', во-вторых, об ''Азбуке.'' Но простите: сперва я долго не мог добиться книжки ''Русского вестника'', а потом чувствовал себя нехорошо и, наконец, совсем заболел; сегодня пятый день, как сижу дома и не знаю, удастся ли завтра выйти. А эта часть романа доставила мне живейшее наслаждение, не только при чтении, а и потом, в тех спорах и разговорах, которые поднимались каждый день. — Мне живо представлялась Ясная Поляна, и я опять чувствовал благотворное впечатление этого удивительного мира и проникался лучшими моими чувствами к Вам.

А знаете ли — ''ни одна'' часть Карениной не имела такого успеха, как эта. Ваши поклонники тут не плакали и не восторгались, но и не находили слов, чтобы выразить всю тонкую прелесть и мастерство этих идиллических сцен. Н. Я. Данилевский, впрочем, пришел в совершенный восторг от изгнания Весловского&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Но зато Авсеенко&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; и Буренин&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; (в фельетонах) поняли дело трагически, и сильно вступились за обиженного. И нужно сказать правду — Вы сделали все возможное, чтобы увеличить вину Левина; Весловский нарисован с самою нежною снисходительностью — какая мастерская фигура! И вот наши суровые критики попались на удочку, они как-то почувствовали, что прогнавши Весловского, Левин и их обидел. Авсеенко уж наверное так. И вот опять загадка для меня; человек женатый, очевидно кроме того волокита, пишет романы, в которых герой то и дело от одной женщины бросается к другой; следовательно, должен же хоть чуточку понимать любовь и ревность, — а оказалось из его фельетона, что он о ревности понятия не имеет, и он написал, что Левин человек обидчивый и рассердился за мнимое нарушение приличий! Право, это ''люди из бумажки'', как говорит Достоевский.

Досталось Вам также колкостей за охоту, за собак, за дупелей. Все это ''низкие предметы'' по понятиям современной риторики. Эти люди так углублены в себя, в интересы своих мыслей, что для них едва ли существуют даже солнце и небо. Ведь уверял же меня Стасов, что жаркий петербургский день ничем не отличается от итальянского! И при всем том, в тех же фельетонах видно, что роман Ваш занимает всех и читается невообразимо. Когда случается спорить, я часто дразню противников этим успехом. Успех действительно невероятный, сумасшедший. Так читали только Пушкина и Гоголя, набрасываясь на каждую их страницу и пренебрегая все, что писано другими.

Другое радостное для меня событие — это расход Вашей большой ''Азбуки.''Я уже отказал одному книгопродавцу, и так как требования несомненно будут продолжаться, то следует печатать новое издание — Вы, впрочем, уже говорили об этом. Четыре года расходилась книга! На днях я пришлю Вам еще рублей 50 или больше. Большая часть экземпляров, которые у меня были, пересланы мною, как Вы знаете, Нагорнову, именно книг от 2-й до 9-й по 450 и по 350 экземпляров (разно, смотря по книгам) каждой. Затем, часть продана на деньги, которые я выслал и еще имею выслать; немного, несколько десятков, два, три еще есть в магазинах; и, наконец, у меня на руках остатки в следующем виде:

{|
|width=&quot;25%&quot;|

&lt;center&gt;I-й книги&lt;/center&gt;

|width=&quot;25%&quot;|

==== 343 ====

|width=&quot;25%&quot;|

&lt;center&gt;VII &quot;&lt;/center&gt;

|width=&quot;25%&quot;|

==== 137 ====

|-
| II-й &quot;
|
==== 2 ====

|
&lt;center&gt;VIII &quot;&lt;/center&gt;

|
==== 30 ====

|-
| III &quot;
|
==== 123 ====

|
&lt;center&gt;IX &quot;&lt;/center&gt;

|
==== 411 ====

|-
| IV &quot;
|
==== 118 ====

|
&lt;center&gt;X &quot;&lt;/center&gt;

|
==== 601 ====

|-
| V &quot;
|
==== 110 ====

|
&lt;center&gt;XI &quot;&lt;/center&gt;

|
==== 607 ====

|-
| VI &quot;
|
==== 23 ====

|
&lt;center&gt;XII «&lt;/center&gt;

|
==== 590 ====

|}

Последние три книги вовсе не требовались отдельно и продавались только с другими, как часть полного экземпляра. Впрочем, и первая также. Раньше же всех разошлись ''Русские книги для чтения.''

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ''Изгнание Васеньки Весловского'' — Глава XV 6-й части „Анны Карениной“. Главы XIII—XXIX печатались в февральской книжке „Русского вестника“.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; В газете „Русский мир“ (1877, № 48) в разделе „Литературное обозрение“ была помещена статья об „Анне Карениной“ за подписью „W“. Ее содержание близко к пересказу Страхова. Можно предположить, что критик „W“ — это в данном случае псевдоним В. Г. Авсеенко. В книге: И. Ф. Масанов. Словарь псевдонимов. Т. III (М-ва, 1958), С. 339, имеется указание, что буквой „W“ в 1877 г. подписывался литературовед Семен Афанасьевич Венгеров (1855—1920). Н. Н. Гусев считает это сомнительным (см. Гусев, III, С. 395).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Тор [В. П. Буренин]. Литературные очерки. „Новое время“ (1877, № 323).

=== 137. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''8 февраля 1877 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Похвала похвале рознь. Не могу Вам выразить, бесценный Лев Николаевич, до чего мне было приятно Ваше письмо. Все совершенно так, как Вы пишете; Вы насквозь видите ход моих мыслей, и даете им ту же цену, как и я. Я в восторге. Представьте, что Н. Я. Данилевский, Бутлеров, Вагнер, остались равнодушны, а два последние говорили мне величайший вздор, вздор, который нужно записать на память потомству. А дело было так: первые два письма были написаны уже год тому назад и третье только начато. Я решился их напечатать, и чтобы не вышло сухо и мало, я в третьем скомкал все, что хотел сказать в десяти следующих. И как мне было жалко бегло излагать свои мысли, без полного развития, и как я ''боялся'', что эти драгоценные для меня мысли подхватят и разовьют прежде меня. А они, натуралисты, двигатели науки — ровно ничего не поняли, не нашли ничего нового и интересного! И поняли Вы одни. Все это соответствует самым пылким моим ожиданиям, укрепляет и ободряет меня вполне в моих планах. Не пишу же я от разных причин. Первое — от слабости сил. Всякое такое писание дорого мне стоит; я становлюсь гордым, так что мой сосед в Библиотеке, немец, обижается моим вежливым поклоном, и сам становлюсь раздражительным, мнительным и падаю духом. Все эти явления происходят не в больших размерах, но я все-таки их избегаю и предпочитаю ездить в гости или хлопотать о каких-нибудь пустяках. Признак, что работающий мозг слишком переполнился кровью, так сказать, надрывается в работе. Но понемножку я все-таки подвигаюсь вперед, читаю, думаю — и накопилось уже много вещей, которые вот уже несколько лет нанизываются на одну нитку.

Вторая причина — не могу кончить чтения, жду некоторых книг, между прочим второй статьи Tannery&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;.

Третья — жалобное письмо к Каткову&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, которое давно меня мучило и которое я, наконец, написал и послал.

Четвертая — Н. Я. Данилевский, Штакеншнейдеры&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, Григорьевы&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, Коссовичи&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; и пр.

А писать все-таки пора, и Великий Пост всего лучше для начала. Но очень хочется сказать кое-что об ''Нови'' или, скорее, по поводу ''Нова.'' Доктора говорили мне, что вести разом две работы — полезно. ''Новь'' во второй части&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; не лучше чем в первой, хотя читается легче. Какое ''сочинение!'' Слабость сил Тургенева тут обнаружилась поразительно. Но знаете ли, что любопытно? Теперь многие вздумали перечесть его прежние вещи и вдруг нашли, что там та же скудость, то же отсутствие глубины. В сущности, Вы, Лев Николаевич, подняли безмерно наше понимание и наши требования. Кстати — хотите — я Вам пришлю статьи об Вас из ''Голоса&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;?'' Не спросившись, боюсь посылать — ведь Вы не охотник до газетных статей; но тут кой-что мне понравилось. Мне дал их Стасов, который совсем живет газетами, и советовал послать к Вам. Совести у него, однако же, хватило, чтобы не принести статьи своего друга Буренина, почитаемой им самою умною, а в сущности пустейшей, так как она не заключает ни искры мысли или чувства, а одно казенное либеральничанье, нахально выдаваемое за сердечное убеждение. Тут Вам великие похвалы за искусство и упрек за то, что Вы описываете великосветские ''балы, рауты, будуары'' и пр. Умно! Понял!

С великою радостью посылаю Вам ''восемьдесят'' рублей по такому счету:

От ''Стасюлевича'' — 7 р. 50 к.

От ''Глазунова'' — 71 р. 25 к.

78 р. 75 к.

Это за ''Азбуку'', за 10 полных экземпляров и за 100 экземпляров 4-х ''Русских книг для чтения.''

Скоро, вероятно, пришлю Вам и еще. Теперь тороплюсь; прощайте, от всего сердца благодарю Вас.

{{right|Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1877 8-го февр. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Таннери Самсон-Поль (Paul Tannery) (1843—1904) — французский ученый-математик, брат знаменитого математика Жюля Таннери (Jules Tannery). Занимался историей математики и философией. Был постоянным сотрудником журналов „Revue philosophique“ и „Bulletin des sciences mathématiques“. В 1892 г. назначен профессором греческой и латинской философии в Collège de France (учебном заведении, основанном Франциском I в Париже в 1529 г.).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Письмо Страхова к М. Н. Каткову неизвестно.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Штакеншнейдер Адриан Андреевич — юрист, брат Елены Андреевны Штакеншнейдер, хозяйки литературного салона в Петербурге, посетителем которого был Страхов.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Семья профессора Василия Васильевича Григорьева (см. прим. 15 к Письму 60 Страхова к Толстому от 26 ноября 1873 г.).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Семья Каэтана Андреевича Коссовича (см. прим. 7 к Письму 99 Страхова к Толстому от 4 ноября 1875 г.).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Вторая часть романа Тургенева „Новь“ появилась в февральской книжке „Вестника Европы“.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; В газете „Голос“ (1877, №№ 13, 41, 69, 95) были напечатаны четыре восторженные статьи критика, подписавшегося псевдонимом „IV“. Как установила Г. В. Степанова, этим псевдонимом подписывался Герман Августович Ларош (1845—1904), композитор и литературный критик. Он вел в газете „Голос“ раздел „Литературная летопись“ — см.: Тургеневский сборник. Т. II (Москва-Ленинград, 1966), С. 192—194.

=== 138. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''1 марта 1877'' г. ''Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Живо представляю, что Вы теперь работаете с увлечением над концом ''Карениной'', а, может быть, еще над чем-нибудь. Но потом следовало бы выпустить новое издание ''Азбуки.'' Предлагаю Вам опять свои услуги, если это удобно и нужно. С большою радостию исполню для Вас все, я считаю себя Вашим должником. Из Петербурга я отлучусь только на два месяца, как всегда.

А мои работы? Очень плохо. Случайным образом этот январь и февраль были у меня очень свободные месяцы, но я даже не начал писать. Очень пристрастился к чтению, хотя нельзя сказать, чтобы очень разбрасывался. Все, что мне нужно, однако же, теперь есть, но многое нужно дочитать и перечитать, напр[имер] Канта. Получил наконец две жданные книги Tobias, Über die Grenzen der Philosophie&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, и Zöllner, Principien einer electrodynamischen Theorie der Materie. Обе, как большею частию случается, обманули. Но Тобиас, по крайней мере, понимает философию, и есть очень умные мысли. А Целльнер&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; — вообразите! — нашел ''четвертое'' измерение в пространстве и даже записал месяц и число этого блистательного открытия. Это четвертое измерение, конечно, представлять себе невозможно, но он думает, что нашел основания, по которым необходимо предполагать его и даже — постойте, я приведу его собственные слова:

Die Platonische ''Idee'' und das Kantische ''Ding an sich'' lassen sich als Objecte von mehr als drei Dimensionen auffassen, welche nicht weniger und nicht mehr Realität wie die Dinge dieser Welt besitzen; mit diesen stehen sie durch eine dem Projectionsprocess ''analoge'' Beziehung in einem Causalverhältniß&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;.

Словом — та сторона видимых нами предметов, которая простирается в ''четвертое'', недоступное для нашего представления измерение, — она то и есть Ding an sich Канта.

Это грубейшее смешение физики и метафизики, или лучше превращение метафизики в физику очень меня насмешило. Тобиас совершенно прав и хорошо доказывает, что современные философствующие натуралисты, Гельмгольц&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, Целльнер, Дюбуа-Реймон и другие — ничего не понимают в философии.

Но чувствую, что с завтрашнего дня привалит много работы и по Ученому комитету, и по Библиотеке — придется отложить все до Страстной. А тут дернуло меня еще по старой привычке приняться писать разбор ''Нови&lt;sup&gt;ъ&lt;/sup&gt;;'' и хочется написать, и пропал у меня весь писательский задор — так что я уже пугаюсь — не все ли кончено?

Мне все кажется, что я, вообще говоря, здоровею, и вместе теряю ту возбужденность, которая так много значила в моем писании.

Но — будет Вам наскучать всеми своими печалями! От всей души желаю, чтобы то великолепное вдохновение, под которым писалась последняя часть ''Карениной'', не покидало Вас.

{{right|Вспоминайте иногда&lt;br&gt;
Вашего неизменного&lt;br&gt;
Н. Страхова}}

1877 1 марта. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; К. Тобиас, Über die Grenzen der Philosophie (К. Тобиас, „О границах философии“).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Целлнер Иоганн Карл Фридрих (Johann Karl Friedrich Zöllner) (1834—1882) — немецкий астрофизик, профессор Лейпцигского университета, спирит, автор статей, посвященных „четырехмерному пространству“.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; ''Die Platonische … Causalverhältniß'' — „Идея“ Платона и кантианская „вещь в себе“ проявляют себя как объекты, существующие более чем в трех измерениях; их реальность не превышает реальности объектов сего мира, но и не уступает ей; с последними они состоят в причинной взаимосвязи посредством процесса проекции ''аналогичного'' отношения (нем.).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Гельмгольц Германн Людвиг Фердинанд (Hermann Ludwig Ferdinand von Helm-holtz) (1821—1894) — немецкий ученый, иностранный член-корреспондент Петербургской Академии наук. Автор фундаментальных трудов по физике, биофизике, физиологии, психологии, физиологии слуха и зрения.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Разбор романа „Новь“ не был написан. Позже, в статье „Взгляд на текущую литературу“ (газета „Русь“, 6 января 1883) Страхов посвятил Гл. VI разбору романа Тургенева. VII глава была посвящена разбору „Анны Карениной“.

=== 139. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''5…6 марта 1877'' г. ''Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Не сердитесь на меня, дорогой Николай Николаич, что так давно не писал вам и не благодарил за присылку денег. Я очень был и есмь занят&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, но хуже всего то, что при этом с нынешнего года (содействовал этому ушиб головы об дерево при ходьбе на лыжах) у меня стали делаться приливы к голове, мешающие мне работать. А писать очень хочется, и сколько есть сил, пишу. Я рад только с одной стороны, что вы давно мне не пишете — верно работаете. — Дай Бог.

Еще маленькая просьба. Николай Александрович Соколов, кончивший курс в Педагогическом институте и имевший частную гимназию в Петербурге, теперь поступил в Тульскую семинарию профессором] физики и математики и предлагает себя в директоры моей предполагаемой семинарии&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Что он за человек как характер? Если его знают ваши знакомые. Разузнайте, пожалуйста, и напишите мне.

Всегда по-старому люблю вас. Ваш Л. Толстой

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Толстой работал в это время над 8-й частью (эпилогом) „Анны Карениной“ и над корректурами глав романа для мартовской книжки „Русского вестника“ (Ч. 7, Гл. I—XV).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Толстой задумал устроить в Ясной Поляне семинарию для подготовки учителей народных школ.

=== 140. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''10 марта 1877 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Спешу отвечать, бесценный Лев Николаевич, на деловой Ваш вопрос. По справкам — Соколов человек очень неблагонадежный. Я сам его помню и помню бесчисленные истории, которые про него рассказывали. Он очень предприимчив и боек, но беспрестанно обрывался вследствие недобросовестности. Все отзываются о нем дурно. Очень буду рад, если успею предостеречь Вас, да, впрочем, видно Вы и без того почему-то не доверяете.

Пишите, пишите, несравненный Лев Николаевич; лучше ничем Вы не могли меня обрадовать, а ушиб головы, этой драгоценной головы я охотно принял бы на себя, и в десять раз больше. Когда подумаю о том, что вышло из ''Анны Карениной'', то не могу надивиться. Да, это великое произведение, роман во вкусе Диккенса&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и Бальзака&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, далеко превосходящий все их романы. Ту часть, которая в феврале, я уже прочитал, и она меня защемила невыразимо. Она поразила и всех тех, которые жалуются на пустоту сюжета — чувствуют (напр[имер], Стасов), что близится трагедия, неотвратимая, роковая. Я расхохотался и расплакался с первых страниц, — когда Долли мечтает о возможности изменить мужу. Какой нежный юмор! Так можно писать только о людях, которых любишь самою чистою и светлою любовью, о родных, о сестре, о матери. Жизнь и быт у Вронского освещены электрическим светом (при помощи Долли, разумеется), так что становится холодно и жутко. При этом страсть во всей ее силе, с ее всепобеждающими радостями и с той бездной, которая под ними… Боже мой! Да отчего же этого никто и никогда еще не писал? Ведь все это правда, и самая простая, вечная правда.

Но нашлись и мудрецы, которые все винят Вас в безнравственности. Срезневский&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, светило учености здешнего университета, с негодованием сказал, что единственное чистое лицо в Вашем романе — Долли, но что теперь Вы и ее замарали грязью.

Простите, что оборву письмо — тороплюсь посылать. Еще я Вам должен послать:

1) Деньги.

2) Фельетоны ''Голоса.''

3) ''Индийские сказки'' И. П. Минаева

И много еще следует писать. Прощайте! Да хранит Вас Бог!

{{right|Всею душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1877 10 марта СПБ.

PS. Вл. Соловьев здесь; его сделали членом Ученого комитета&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;; появилась первая глава ''его Начала цельного знания''&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;; я его не вижу — сержусь и осуждаю.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Диккенс Чарлз (Charles Dickens) (1812—1870) — английский романист, высоко ценимый Толстым.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Бальзак Оноре де (Honoré de Balzac) (1799—1850) — французский писатель, автор эпопеи „La Comédie humaine“ („Человеческая комедия“), в которую входят 90 романов и рассказов.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Срезневский Измаил Иванович (1812—1880) — филолог-славист, этнограф, академик Петербургской Академии наук (1851).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; 14 февраля 1877 г. В. С. Соловьев вышел в отставку из Московского университета вследствие своего нежелания участвовать в борьбе партий между профессорами. 4 марта 1877 г. он был назначен членом Ученого комитета при Министерстве народного просвещения по представлению председателя этого комитета А. И. Георгиевского и переехал в Петербург.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Статьи Соловьева „Философские начала цельного знания“ печатались в „Журнале Министерства народного просвещения“ (1877, март, апрель, июнь, октябрь, ноябрь).

=== 141. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''16 марта 1877 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

{{right|16-го марта 1877 г.}}

Посылаю Вам деньги, бесценный Лев Николаевич, по следующему счету.

От ''бывшего'' Надеина 10 р.

От Мамонтова 25 р. 61 к.

От коммисс[ионера?] Николаева 43 р. 17 к.

Итого 78 р. 78 к.

Я вычел отсюда 1 р. 78 к., так как в прошлый раз прислал Вам для круглоты счета лишнее.

Книжки от II-й до VIII включительно выбраны почти дочиста и у меня, и в магазинах. На досуге подумайте, как сделать новое издание.

Я читал в ''Журнале Мин[истерства] Нар[одного] Просв[ещения]'' (март) статью Вл. Соловьева ''Философские начала цельного знания. Вступление.'' — и признаюсь остался очень недоволен; с автором виделся всего раз, вчера, — и им остался недоволен. Дурная полоса нашла на меня.

Посылаю Вам стихотворение, которое посвятил мне Полонский; оно напечатано в ''Ниве&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;'' и, вероятно, не попадет Вам на глаза, а мне очень нравится. Как Вы находите? Полонскому скоро 60 лет, и когда он писал это, он был болен скарлатиной и дефтеритом. Но ему свойственны минуты совершенно младенческой ясности духа.

Но он не умеет трудиться; он теперь пишет множество и стихами, и прозой, — и все плохо, хотя на всем — следы его милого таланта. Я вспоминаю Ваш труд, тот труд, о размерах которого не могут и понятия иметь петербургские писатели. Меня берет ужасная досада, когда они, даже рассыпаясь в похвалах, приписывают Вам — бессвязность, капризность, эпизодичность и другие подобные легкие свойства. Ветренность и легковесность этих солидных ценителей выступает при этом для меня с ужасною силою. Кстати — Вам досталось за выборы&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;; как они чутки и обидчивы — удивительно!

&lt;center&gt;Вечная ткань.&lt;/center&gt;

Ткань природы мировая —

Риза Божья может быть.

В этой ризе я — живая,

Я — непорванная нить.

Нить идет, трепещет, бьется

И уж если оборвется,

Никакие мудрецы

Не сведут ее концы:

Вечный ткач их так запрячет,

Что (пускай кто хочет плачет!)

Нити порванной опять

Не найти и не связать.

Нити рвутся беспрестанно —

Скоро, скоро мой черед! —

Ткач же вечный неустанно

Ткань звездистую ведет,

И выводит он узоры,

Голубые волны, горы,

Реки, пажити, леса,

Облака и небеса.

И мудрец куда ни взглянет, —

Ни прорехи, ни узла нет;

Светозарна и ровна

Божьей ризы тонина.

Простите меня сегодня; я не в духе, вероятно, по нездоровью.

Наступает свободное время — две недели и два дни; мне страшно: должен бы делать ту важную работу, которая у меня на душе, а чувствую, что ничего не сделаю; все еще незрело, неясно, не просится наружу.

Будет, однако, ныть; будьте здоровы, — пусть Вам бодро живется и пишется — и я буду радоваться.

{{right|Ваш неизменно преданный&lt;br&gt;
и любящий&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1877 г. 16 марта.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Стихотворение Полонского „Вечная ткань“ было напечатано в № 10 журнала „Нива“ за 1877 г. О поэте Я. П. Полонском см. прим. 9 к Письму 89 Страхова к Толстому от 21 марта 1875 г.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Описание дворянских выборов — Главы XXVI—XXX 6-й части.

=== 142. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''23…24 марта 1877 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Не пеняйте на меня, дорогой Николай Николаич, что мало и редко пишу вам, и не наказывайте меня за то редкостью ваших писем. Для меня такая радость всегда ваши письма и особенно теперь, когда я в каждом жду и нахожу суждение, и всегда слишком пристрастное к моему писанью, которое всё больше и больше занимает меня.

Теперь я могу сказать, что кончил, и надеюсь в апреле&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; напечатать последнее и очень жду и прошу вашего суда.

Я не получал еще вашего, вероятно, письма с деньгами — объявление завтра посылаем. Порадуйте меня известием, что вы работаете над философской работой. Мне интересно, сойдетесь ли вы с Соловьевым. Он хороший. А редакция Русского вестника, и всегда мне противная, теперь окончательно опротивела за вас, и я с ними в холодеющих отношениях.

Жду лета и вас, и поездки в Оптину пустынь.

{{right|Любящий вас искренно&lt;br&gt;
Лев Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В апрельской книжке „Русского вестника“, вышедшей 2 мая, были напечатаны XVI—XX главы 7-й части „Анны Карениной“, а в майской должна была быть напечатана 8-я, последняя, часть — эпилог.

=== 143. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''4…5 апреля 1877 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

4 апр. Только вчера прочитал мартовскую ''Анну Каренину'', бесценный Лев Николаевич, и опять не только с обыкновенной жадное -тию, со слезами и со вскакиваниями с места, но и с каким-то новым впечатлением. Роды&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; — я их ждал и предчувствовал — такая же картина, как ночь перед предложением, свадьба, смерть Николая, одна из тех простых и бессмертных вещей, после которых невольно спрашиваешь себя, как же этого никто до сих пор не написал? Вероятно, так удивляли читателей новые главы ''Евгения Онегина'', в которых читатели находили не то, что привыкли находить в стихах, а величайшую новость — свою собственную жизнь, Москву, деревню, зиму и т. п. И кажется, что Вы не только берете новые сюжеты, но и исчерпываете их. Каждый романист должен подумать: как же это я упустил такой интересный предмет, как роды? и в то же время почувствовать, что после Вас уже нельзя браться за описание родов.

Но чего я не предчувствовал и что мне показалось еще более новым — это пьяный Левин&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Что за невообразимая тонкость! Я напился вместе с ним и вместе с ним отрезвел, и потом на улице и в гостях меня все схватывал хохот при воспоминании.

Что же это такое? наконец стал думать я. Ведь это не только смешно, но и страшно, и жалко.

Яркое освещение предметов начинает мелькать в моих глазах быстро и странно изменяясь; прекрасное и милое вдруг кажется отвратительным, смешное, нелепое вдруг кажется трогательным и ужасным. И чувствуешь, как будто вот-вот обнаружится глубочайшая тайна жизни, какая-то догадка, от которой все это зависит.

Вот Вы видите, дорогой Лев Николаевич, как я медленно соображаю. Только с выхода двух последних частей я начал понимать, что Вы пишете великое произведение, которое даст Вам новую славу и останется одним из памятников нашей литературы. Для меня это новый предмет восторга и изучения, Вы и Ваши романы — давно уже лучшая доля моей жизни.

Простите меня, что не так часто и не так много пишу, как хотел бы. У меня набирается много предметов, о которых я все готовлюсь говорить с Вами, — напр[имер] актер Росси&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, картина Семирадского&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, здешние толки об Вас, Владимир Соловьев и первые главы его сочинения. Но когда же все это сделать? На праздниках, удерживаясь сколько мог, я все-таки завертелся как Ваш Левин. Работу свою я вовсе оставил пока и даже простываю к ней. Вы, Лев Николаевич, не только гениально пишете, но и гениально живете.

Вчера, т. е. 4-го, приходил ко мне Вл. Соловьев, и, кажется, мы заведем с ним дружбу. Беда была в том, что тут до последнего времени жила графиня Толстая&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, вдова Алексея Толстого. Она, да еще другая дама, ее приятельница&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, — большие охотницы до философии, много читают и даже ходили для этого в Публичную Библиотеку. И вот Соловьев безвыходно сидел у этой Толстой, а с ним еще и другой молодой философ, князь Цертелев&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, приятель Соловьева, москвич, красивый юноша. Эта компания очень возбудила мое любопытство. Графиня, с которой я познакомился еще во Флоренции, встретившись со мной в Библиотеке, звала меня к себе, но посещение как-то не устроилось, а теперь она уехала в деревню, в Черниговскую губернию&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;. Графиня очень учена, даже знает ''по-санскритски'' несколько; ее учил де-Губернатис&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;, флорентийский профессор, женатый на русской. На женскую ученость я смотрю, как Вы; но тут все имеет такие большие размеры, что если это одна фальшь, — то грустное и странное явление. Графиня не похожа на Вашу ''Лидию Ивановну&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;'' (лицо, над которым я не могу нахохотаться); она очень проста и мила; ум ей приписывают необыкновенный.

Пока, прощайте! Лучше напишу Вам еще раз, а теперь потороплюсь. Война, война! — вот о чем у нас теперь говорят с утра до ночи. Все решено; Государь уезжает в четверг в Кишинев, а 17 будет назад. Манифеста ждут на днях&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;.

Всей душою желаю Вам сохранения той бодрости, ясности, силы, которая так и дышит в ''Анне Карениной.''

{{right|Любящий Вас и преклоняющийся перед Вами&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1877. 5 апр.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Роды Кити — Главы XIII—XV 7-й части.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; ''пьяный Левин'' — Глава VII 7-й части.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Росси Эрнесто (Ernesto Rossi) (1827—1896) — знаменитый итальянский трагик, гастролировавший в Петербурге. Выступал в трагедиях Витторио Альфьери (Vittorio Alfieri), Вильяма Шекспира (William Shakespeare).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Семирадский Хенрык (Генрих Ипполитович, Henryk Siemiradzki) (1843—1902) — польский и русский живописец, представитель академизма, автор картин на исторические, античные и религиозные сюжеты. С 1873 г. — академик за картины „Фрина“ и „Грешница“. Имеется в виду картина „Светочи христианства. Живые факелы Нерона“ (1877) — полотно огромного размера, изображающее иллюминацию, устроенную императором Нероном (37-68 гг.) при сжигании приверженцев нарождающегося христианства. Картина имела шумный успех и демонстрировалась затем на Парижской всемирной выставке 1878 г. и в других городах Европы.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Толстая (урожд. Бахметьева, по первому мужу — Миллер) Софья Андреевна (1824—1892) — вдова поэта графа Алексея Константиновича Толстого (1817 −1875), дальнего родственника Л. Н. Толстого.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Хитрово (урожд. Бахметьева) Софья Петровна — племянница С. А. Толстой, жена дипломата, хозяйка литературного салона в Петербурге. К С. П. Хитрово Соловьев испытывал сильное чувство, ей посвящены многие его стихотворения.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Цертелев Дмитрий Николаевич (1852—1911), князь — поэт, философ, племянник А. К. Толстого, близкий знакомый Вл. Соловьева, с которым они вместе учились в 5-й московской гимназии, затем в Московском университете. Свое образование Цертелев завершил в Лейпциге. В 1879 г. он представил в Лейпцигский университет диссертацию на немецком языке „О теории познания Шопенгауэра“, успешно защитил ее и получил степень доктора философии. Первое стихотворение Цертелева было опубликовано в журнале „Русский вестник“ в 1875 г.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Имение А. К. Толстого Красный Рог Брянского уезда Черниговской губернии.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Губернатис Анжело де (Angelo de Gubernatis) (1840—1913) — поэт и историк литературы, был женат на Софье Павловне Безобразовой, сестре академика Владимира Павловича Безобразова (см. прим. 11 к Письму 47 Страхова к Толстому от 15 марта 1873 г.).

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; ''Лидия Ивановна'' — персонаж романа „Анна Каренина“, приятельница Алексея Александровича Каренина.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Манифест императора Александра II о войне с Турцией вышел 13 апреля 1877 г.

=== 144. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''4-5 апреля 1877 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Очень благодарен вам, дорогой Николай Николаич, за деньги и за Индийские сказки&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Там есть чудесные вещи. Прочли ли вы ''неверующий.'' Первый вопрос и ответ — чудо. Стихи Полонского ''прелестны.'' Я это совершенно искренно говорю. Вы мне писали, прислать ли мне статьи Маркова. А я по рассеянности не отвечал, что не надо, и потому виноват, я их сжег не читая. Я боялся того расстройства, к[акое] это может произвести во мне. А я очень был занят и теперь тоже. Я всё, всё кончил, только нужно поправить.

Очень мне вас хочется видеть. Обо многом хочется говорить, о чем писать не буду. — Напишите же мне, что вы приступили к работе, или не приступили, но так же дорожите своими мыслями, как и прежде. Ради Бога, не сочтите это за желание вам льстить. Ваша мысль о разоблачении мнимого познания, которую я знаю из вашей статьи&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; и ваших слов, так важна для того, кто поймет ее — я думаю, что я понял, — что потом нельзя ни о чем думать философски, не приняв ее в расчет. Я к весне начинаю думать, и мысль эта мне беспрестанно на пути и всегда радостна при настоящем складе моих мыслей. Я знаю, что от моих слов вы не полюбите больше свою работу, знаю, что вы ее не оставите никогда, не кончив, и уверен, что вы ее сделаете, но не могу не сказать своего мнения, что, если вам удастся сделать это с той ясностью, к[оторая] составляет вашу особенность, то вы можете умереть спокойно.

На этой вашей мысли есть главный признак всего важного — она как будто не имеет никаких замыслов, ни с кем не спорит и такая сама по себе маленькая и скромная, но для того, кто ее примет совсем, как я, она разрастется, как горчишное зерно.

{{right|Искренно любящий вас&lt;br&gt;
Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Книга И. П. Минаева „Индийские сказки и легенды, собранные в Камаоне“ — Записки Историко-филологического факультета Санкт-Петербургского университета. Ч. II (СПб., 1877). Минаев Иван Павлович (1840—1890) — востоковед, основатель русской индологической школы.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Толстой имеет в виду статью Страхова „Три письма о спиритизме“ — см. прим. 1 к Письму 134 Страхова к Толстому от 29 января 1877 г.

=== 145. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''21 апреля 1877 г. Санкт-Петербург'',&lt;/center&gt;

Я должен отдать Вам, бесценный Лев Николаевич, отчет о своих занятиях. Ваше письмо ''о моей мысли'' очень меня обрадовало, а потом опечалило, когда я подумал, как дело далеко до конца. Но, припоминая и обозревая свою зиму, я начал понемногу утешаться. Прочитано очень много, и хоть я все хватаюсь за нечитанные еще книги, но чувствую, что предварительные приготовления кончены. Недавно я перечитал Критику Чистого разума&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, и вообще уже начинаю повторение и перечитывание. Мистер Ферриэр&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, который мне так понравился у Вас, сам явился в Библиотеку, в виде трех небольших красивых томов. Я с жадностию схватился за него, но нашел, что Revue philosophique почти исчерпал его в своей мастерской статье. Теперь остается одно — пополнить свои математические сведения, чтобы овладеть некоторыми пунктами ''воображаемой геометрии'', а там можно приняться за работу. Так как я всю зиму готовился, то у меня странное чувство — все кажется, что я недавно приехал; я еще не насиделся в Петербурге.

Н. Я. Данилевский уехал и оставил по себе очень милое, но и досадное впечатление. Я Вам писал о наших беседах; каждую неделю мы шесть часов сряду с глазу на глаз толковали о философии, и он уехал, купивши себе философскую книжку (Фихте младшего ''Теизм&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;)'' и собираясь читать мой перевод Куно Фишера&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Тут я мог вполне измерить и умственные силы и ''степень серьезности'' своего приятеля, и признаюсь, очень разочаровался. Немало значит, конечно, десять или пятнадцать лет, проведенные в занятиях одним садоводством. Очевидно, его самолюбие было затронуто тем, что оказалась область мысли, ему недоступная; но он самым ребяческим образом упирается и собрался читать философов, чтобы убедиться, что философия пустяки. При этом он мил, как дитя, но и настолько же серьезен. Такие опыты научили меня новому взгляду; сюда я присоединяю спиритизм, нигилизм, Тургенева с его ''Новью'', Мещерского с ''Гражданином'', Достоевского с ''Дневником'', наконец Вл. Соловьева. Я убеждаюсь все больше и больше, что умственное развитие не имеет никакого логического хода, что оно управляется какими-то таинственными, или, скорее, очень грубыми и явными причинами — только не развитием идей. Тургенев в моих глазах сократился до ужасной малости. Да у него мысль не может вырости на полстраницы; все его соображения и все лица, которые он рисует, чуть-чуть схвачены, без глубины и целости. Тут нашлось, однако, довольно поклонников ''Нови'', которые нашли в ней величайшую художественность — какое множество слепых людей, выдающих себя за зрячих и — что всего нелепее — вполне уверенных, что они видят в действительности то, что сами выдумали! Толки об ''Анне Карениной'' также дают мне немало пищи и радости. Нападения ужасно яры, особенно потому, что нападающие сами не понимают, что их раздражает, а только чувствуют, что что-то их хлещет и обижает. Большинство читает ''с удовольствием'' и признает в Вас ''большой талант.'' Но беспрестанно попадаются ''настоящие'' читатели, которые себя не помнят от восторга и только охают. Одна старая дева, ''Коптева'', бывшая красавица и нигилистка, начитаннейшая и передовейшая, говорила мне, что это ''первый роман в свете'' — что, конечно, справедливо. Ник[олай] В[асильевич] Гербель (имеете ли о нем понятие?) говорил: „А ''Анна Каренина'' — блаженство! Я плачу — я обыкновенно никогда не плачу; но тут не могу выдержать!“ Гербель тоже водится только с передовыми и сильно заражен их предрассудками. Достоевский, Порецкий, Ал[ександра] Ал[ексеевна] Майкова&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, О. Ковалевская&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, и пр. и пр. — каждый раз обращаются ко мне с восторгами, имеющими настоящий тон.

Очень мне понравилось, что вы сожгли фельетон Маркова и другого, неизвестного мне фельетониста — IV. (так он подписывается). Не так делают Тургенев, Достоевский, Стасов, которые читают каждую строчку, к ним относящуюся, и даже вступаются за себя — недавно Тургенев защищался против упрека в неправильности языка&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;.

Война всех оживила. Я давно был уверен, что она будет, но не меньше других радовался. Возбуждение величайшее. В Петербурге, как Вы знаете, мало патриотизма и воинственности; но меня удивили разные слухи и рассуждения, из которых видно, что во флоте и в армии питаются очень широкие планы и смелые надежды. Неизбежно должно обнаружиться состояние всех ведомств, и пойти перетасовка. Я уверен, что выдвинутся талантливые и энергические люди.

С Вл. Соловьевым мы видаемся чуть не каждый день, в Библиотеке, и я надеюсь, что мы очень сойдемся. Он, действительно, ''хороший'', как Вы пишете, но я так медленно понимаю людей!

Целую неделю меня мучат коммиссиями и заседаниями. Я к Вам пишу урывками в Библиотеке. Простите

{{right|Всей душою Вам преданного&lt;br&gt;
Н. Страхова}}

1877 21 апр. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Сочинение И. Канта (1781).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Ферриер Джеймс Фредерик (James Frederick Ferrier) (1808—1864) — шотландский философ. Имеется в виду его книга „Institutes of metaphysics“ (1854), состоящая из трех частей. В Библиотеке Толстого в Ясной Поляне книга не числится.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Фихте Иммануил Германн (младший) (Immanuel Hermann Fichte) (1797—1879) — немецкий философ, сын И. Г. Фихте. Профессор философии в Боннском и Тюбингенском университетах. Основатель и редактор журнала

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; „Zeitschrift für Philosophie und spekulative Theologie“.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Фишер Куно (Kuno Fischer) (1824—1907) — немецкий философ, историк философии неокантианского направления. Страхов в 1862—1865 гг. перевел с немецкого четыре тома труда К. Фишера „История новой философии“, в 1867 — его монографию „Франсиск Бакон Веруламский. Реальная философия и ее век“.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Майкова Александра Алексеевна — жена академика Леонида Николаевича Майкова (1830—1900) (с 1893 г. вице-президента Академии наук).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; ''О. Ковалевская'' — вероятно, описка Страхова. Ниже идет речь об отзыве С. В. Ковалевской о романе „Анна Каренина“. Ковалевская (урожд. Корвин-Круковская) Софья Васильевна (1850—1891) — математик, первая женщина член-корреспондент Петербургской Академии наук (1889).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Страхов имеет в виду письмо Тургенева от 11/23 апреля 1877 г. к редактору газеты „Наш век“, напечатанное в № 48 (от 19 апреля 1877 г.) этой газеты. В письме Тургенев возражал на замечания Тора (В. П. Буренина) в „Новом времени“, указывавшего на ошибки Тургенева против русского языка в переводе легенды Г. Флобера „Св. Юлиан Милостивый“: „Хотя г. Тор, конечно, в видах иронии, и величает меня авторитетом, но я им себя не признаю и охотно готов склониться перед настоящими авторитетами, знатоками языка, если им угодно будет доказать мне мою ошибку; причислить же к ним г. Тора я, при всей доброй воле, не могу“ — цит. по: И. С. Тургенев. Полное собрание сочинений и писем в 28 томах (Москва — Ленинград, Издательство АН СССР, 1961—1968), Т. 15, С. 170. Далее: Тургенев.

=== 146. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''21…22 апреля 1877 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

В первый раз нынче, после многих дней, я остался без работы: одни корректуры отосланы, другие еще не присланы, и рукописи у меня нет больше, и грустно, и одиноко, но свободно, и потому пользуюсь временем написать вам, дорогой Николай Николаич.

У меня на сердце еще ваше последнее письмо с одобрением последней части Карениной. Боюсь и не люблю критик и еще больше похвал, но не ваших. Они приводят меня в восторг и поддерживают силы к работе. Не могу однако не думать, что вы говорите мне больше, чем говорите себе, зная, как это мне радостно. Приближается лето и моя надежда видеть вас. Когда будет ваш отпуск? Сколько из него вы уделите нам? Пожалуйста, как можно больше, поедем в Оптину пустынь. Вы пишете мне в последнем письме, что вы охладеваете к вашей работе&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Я не хочу верить. Вы не поверите, как мне нужны эти мысли. Я их жду, как цифры, данные, которые необходимы, чтоб несомненно подтвердить мое уже готовое заключение. У меня был Вестник Европы. Потехина повесть&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; хороша; но что за мерзость Флобера, перевод Тургенева&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Это возмутительная гадость. А всё ругают V. Hugo. A он там говорит в разговоре земли с человеком.

''Человек:'' Je suis ton roi.

''Земля:'' Tu es ma vermine. Ну-ка, отчего они не сказали так&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;?

Тороплюсь в Тулу об экзамене Сережи&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Страхов работал над статьей „Об основных понятиях философии“.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Потехин Алексей Антипович (1829—1908) — писатель, автор повестей и драм, главным образом из народного быта и из жизни провинциального дворянства. В апрельской книжке „Вестника Европы“ за 1877 г. была напечатана его повесть „На миру“.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; „Католическая легенда о Юлиане Милостивом“ Г. Флобера в переводе Тургенева.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Цитата из стихотворения Виктора Гюго (Victor Hugo) „L’Abîme“ („Бездна“), из сборника „Легенды веков“, Ч. III. Буквально: ''„L’Homme''. Terre, je suis ton roi. ''La Terre:'' Tu n’es que ma vermine“ ''(Человек:'' Земля, я твой царь. ''Земля:'' Ты только мой червь).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Сергей Львович Толстой.

=== 147. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''7 моя 1877 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

7 мая 1877. Спб.

Вот уже несколько дней, как по случаю проклятой петербургской погоды голова у меня не свежа, бесценный Лев Николаевич, и я запоздал письмом — ''Анну Каренину'' я прочитал еще третьего дня. Петербургская половина была для меня новостью — и очень поразила. Как смешно и как ужасно! Облонский&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; — представитель рационализма, а Каренин с Лидией Ивановной — мистики! Это удивительно и хватает за сердце; такая бездна лжи, такая мелкость умов и сердец. Сегодня я вспомнил про графиню Зубову, — знаете ли Вы этот недавний анекдот? Дом Зубовых — неслыханного и поразительного великолепия стоит на площади против Исаакиевского собора. Графиня с бала уехала в бани со своим поваром, французом. Там он умер на ней от разрыва аневризма. Она перепугалась, позвала на помощь; полиция захватила ее по поводу скоропостижной смерти. Муж, не дождавшийся возвращения жены, бросился к обер-полицеймейстеру рано утром — и там дело объяснилось.

Это я знаю из достоверных источников. Но если послушать менее достоверных, напр[имер], Вл[адимира] Ив[ановича] Ламанского&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, то подобные и худшие истории беспрерывны. Он говорит: „Разве Каренин похож на Валуева&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;? Валуев не так сделал; он продал свою жену и старый Вяземский не хотел за это знать его“.

Но только прочитавши Вас, можно понять, что это за мир; Вы не рассказываете никаких ужасов, а все невинные и даже смешные вещи, но, конечно, ''обличаете'' больше, чем Тургенев, Некрасов и Салтыков, напрягающиеся для этого изо всех сил. А Некрасов умирает&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, — Вы знаете? Меня это очень волнует. Когда он звал к себе обедать, я не пошел; но на похороны пойду. Его стихи стали для меня иначе звучать — какая сила, погибшая от невежества и дурных страстей!

Вторая половина рассказа — московская — навела на меня недоумение. Вы развили с невероятною простотою и ясностию — отношения Анны и Вронского. До такого реализма далеко Флоберу (я его немножко перечитываю), Зола и подобным. Напр[имер], отставленный мизинец, возбуждающий ненависть во Вронском, и Анна, понимающая его чувство&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;.

Но Вы у меня отняли то умиление, которое я испытал три года тому назад в Вашем кабинете и которого я ждал теперь. Вы безжалостны; Вы не простили Анны в самую минуту ее смерти; ее ожесточение и злоба растут до последнего мгновения, и Вы вычеркнули, как мне кажется, некоторые места, выражающие смягчение души и жалость к самой себе. Таким образом, я не расплакался, а очень тяжко задумался. Да, это вернее, чем то, что мне представлялось. Это очень верно, и тем ужаснее.

Ее размышления и впечатления так просты и так поразительны! Кто же прав? спрашиваешь себя. Она ли, увидавшая наконец смысл жизни, или этот крестящийся купец и этот молодой шелопай, заглядывающий ей под шляпку? Но в ее душе так ужасно, такой ад, что выходит, будто эта грубая, глупая, легкомысленная жизнь права, правее ее отчаяния.

О выходе каждой части Карениной в газетах извещают так же поспешно и толкуют так же усердно, как о новой битве или новом изречении Бисмарка&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. И так же врут. Так я уже читал вчера, что Каренина решается на самоубийство, ''убедившись, что Вронский любит другую.'' Вы видите, они иначе не могут понять да и то, вероятно, по преданию, по французским романам, а не по чувству своего собственного сердца.

Что же касается до моих похвал, то, я думаю, они Вас веселят только потому, что искренни, что я не пишу того, чего не думаю. И я очень стараюсь об этом; меня восхищает, что Вы даете такую цену моим словам, но я знаю, что это приобретается только правдою. Вы намекаете, что я пишу правду, но ''не всю правду.'' На это скажу вот что. Я пишу Вам самое ясное, что у меня есть в душе. Я никак не успеваю объективировать Вас, как писателя. С большим любопытством я слушаю, если на Вас нападают; даже иногда забываю возражать. Но толку не выходит. Например, Вас упрекают в ''субъективности'', в ''аристократизме'', в дурном ''языке'' — все это вздор очевиднейший. Вас[илий] Вас[ильевич] Григорьев&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, начальник печати и большая умница, сердится на мелкость Ваших лиц, то есть сердится на то, что Вы заставляете его им сочувствовать против его желания, словом за Ваше пристрастие к ''смирному'' типу. Это самое умное, что я слышал; но ведь это тот самый вопрос, решение которого в Ваших руках. Затем есть неровности в отделке и в обрисовке лиц, но что же они значат в целом романе?

Я знаю одно: совершилось великое событие в Р[усской] Литературе, явилось новое великое произведение; дайте мне год, два — я, может быть, рассмотрю частные черты этого явления.

Всю прошлую неделю я чувствовал себя очень бодро и усердно занимался ''своим вопросом;'' по временам так разгараюсь, что хочется остаться в Петербурге на лето и работать. А что Вы скажете о войне? Некоторые пункты мне уяснились, и я готов радоваться этому страшному делу. Но теперь минута недоумения, и мы здесь в большой неизвестности и в ожидании.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ''Облонский'' — Стива (Степан Аркадьевич) Облонский, брат Анны Карениной. Речь идет о сцене гипнотического сеанса в салоне Лидии Ивановны — Гл. XXI—XXII 7-й части.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Ламанский Владимир Иванович (1833—1914) — публицист, критик, ученый-славист, общественный деятель. С 1872 г. преподавал в Петербургской духовной академии, где 25 лет занимал кафедру русского и церковнославянского языков и истории русской литературы. С 1873 г. — ординарный профессор по кафедре славянской филологии Петербургского университета, с 1890 по 1900 г. состоял профессором Академии Генерального штаба, читал лекции о современном положении славян. Академик Петербургской Академии наук с 1899 г. Ламанский был одним из руководителей движения по оказанию помощи зарубежным славянам, особенно в период так называемого „восточного кризиса“ и русско-турецкой войны 1877—1878 гг. Был лично знаком с Толстым, состоял с ним в переписке.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Валуев Петр Александрович (1815—1890) — государственный деятель, публицист, прозаик. Происходил из древнего дворянского рода. С 1836 г. был женат на дочери поэта Петра Андреевича Вяземского (1792—1878) Марии (умерла в 1849 г. от холеры). Вторым браком был женат на Анне Ивановне Вакульской (1830—1883). В доме П. А. Вяземского и у Карамзиных встречался с Пушкиным, который в образе Петра Гринева из „Капитанской дочки“ отразил некоторые черты его характера и внешности: в одном из планов повести герой назван Валуевым. С 1847 г. и до конца жизни Валуев вел дневники (см.: Дневник П. А. Валуева, министра внутренних дел. Т. I—II. Под ред., с биографическим очерком и комментариями П. А. Зайончковского, 1961). Записи в дневнике Валуева свидетельствуют, что он сохранил дружеские отношения с родителями покойной первой жены и часто бывал у них в петербургском доме.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; О болезни и последних днях жизни Некрасова см.: Н. А. Белоголовый. „Болезнь Николая Алексеевича Некрасова“ в книге: Н. А. Некрасов в воспоминаниях современников (М-ва: Издательство „Художественная литература“, 1971), С. 427—439.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Часть 7, Гл. XXV — „Она [Анна] подняла чашку, отставив мизинец, и поднесла ее ко рту. Отпив несколько глотков, она взглянула на него и по выражению его лица ясно поняла, что ему противны были рука, и жест, и звук, который она производила губами“.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Бисмарк Отто фон Шёнхаузен (Otto von Schönhausen Bismarck) (1815—1898) князь — германский государственный деятель, министр-президент Пруссии, рейхсканцлер Германской империи.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Григорьев Василий Васильевич — начальник Главного Управления по делам печати (см. прим. 15 к Письму 60 Страхова к Толстому от 26 ноября 1873 г.)

=== 148. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''18 мая 1877 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Все поджидаю от Вас письма, бесценный Лев Николаевич. Вы меня избаловали в эту зиму, и Ваши письма составляли настоящую и лучшую мою радость. На Светлый праздник&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; я прежде всего заглянул в Библиотеку, нашел Ваше письмо&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; и праздник стал действительно праздником. Я давно собирался благодарить Вас за все это.

А теперь я жду от Вас двух вещей. 1) Что Вы скажете на мое последнее письмо. 2) Что скажете насчет лета. Последняя часть ''Анны Карениной'' произвела особенно сильное впечатление, настоящий взрыв. Достоевский машет руками и называет Вас богом искусства&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Это меня удивило и порадовало — он так упрямо восставал против Вас&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Стасов написал под псевдонимом статью в ''Новом времени'', в которой провозглашает Вас великим писателем, наравне с Гоголем и Шекспиром, и пророчит Вам вечную славу&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Ник[олай] Петр[ович] Семенов очень добродушно сказал, что после этого Вам следует приняться ''за драму'', что Вы к ней совершенно способны. Зная Ваши мысли, я очень посмеялся такому предложению перейти к ''высшему роду'' искусства.

Выходит, что другие хвалят Вас не меньше моего. С величайшим нетерпением жду последней части, той, которой я уже совершенно не знаю, даже и по наброскам. Я уверен, что Вы поднялись там до Вашей полной высоты, да сверх того меня мучит любопытство.

С Вл. Соловьевым я наконец подружился и надеюсь, что прочно. Он очень мил, и кажется, я ему понравился. Он задумал теперь ехать на лето корреспондентом в нашу армию на Кавказ. Он списался с Катковым, и тот его отправит на счет редакции&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. Завидно, право! А я располагаю числа 10 июня уехать в Рязанскую губернию к Н. П. Семенову; оттуда приеду к Вам, когда назначите, когда найдете удобнее. В Оптину пустынь также поеду с удовольствием, если Вы поедете. Но она перестала меня притягивать с некоторого времени; я пробовал читать те книги, которые там в славе — и разочаровался.

Многое хотелось бы переговорить с Вами, если бы разговор только удался так, как мне хотелось бы. Мне все кажется, что силы мои становятся крепче, и что я со временем буду гораздо больше стоить Вашего расположения, чем теперь.

{{right|Ваш неизменный и искренний&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1877 18 мая

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Светлый праздник — Пасха.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Письмо Толстого неизвестно.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Pазбору романа „Анна Каренина“ Достоевский посвятил пять статей в февральском и июльско августовском выпусках „Дневника писателя“ 1877 г. В статье „Анна Каренина“ как факт особого значения» (июльско-августовский выпуск «Дневника») Достоевский писал: &quot;…&quot;Анна Каренина&quot; есть совершенство как художественное произведение, подвернувшееся как раз кстати, и такое, с которым ничто подобное из европейских литератур в настоящую эпоху не может сравниться, … и по идее своей это уже нечто наше, наше свое родное, и именно то самое, что составляет нашу особенность перед европейским миром, что составляет уже наше национальное «новое слово» или, по крайней мере, начало его, — такое слово, которого именно не слыхать в Европе и которое, однако, столь необходимо ей, несмотря на всю ее гордость&quot;.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Ср. записи о Толстом в записных тетрадях Достоевского 1872—1875, 1875—1876 гг. Например: «Ан&lt;на&gt; Каренина». Герои. Эти люди до странности неинтересны&quot; — Литературное наследство. Т. 83. Неизданный Достоевский. Записные книжки и тетради 1860—1881 гг. (М-ва, Издательство «Наука», 1971), С. 420. См. также: Э. Г. Бабаев. Лев Толстой и русская журналистика его эпохи (М-ва, Издательство Московского университета, 1978), С. 197—204.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Речь идет о статье В. В. Стасова «По поводу графа Льва Толстого. (Письмо к редактору)» — «Новое время» (12 мая 1877 г.).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; В начале июня 1877 г. В. С. Соловьев выехал из Москвы в армию на Дунай, но на театр военных действий не попал и к осени вернулся в Петербург. В «Московских ведомостях» появилась только одна его корреспонденция, под заглавием «Из Свиштова» — в № 177 от 16 июля 1877 г., подписанная: Вл. С.

=== 149. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''21…22 мая 1877 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Нынче получил ваше второе неотвеченное письмо и устыдился. — Я мешкал писать вам и потому, что был очень занят писаньем, и главное потому, что не хотелось ничего говорить вам, пока вы не прочтете последнюю часть. Она набрана давно и два раза уже была мною поправлена и на днях мне ее пришлют опять для окончательного просмотра. Но я боюсь, что она все-таки не выйдет скоро. И об этом хочу с вами посоветоваться и просить вашей помощи.

Оказывается, что Катков не ''разделяет моих взглядов''&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, что и не может быть иначе, так как я осуждаю именно таких людей, как он, и мямля учтиво, прося смягчить то, выпустить это, ужасно мне надоел, и я уже заявил им&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, что если они не напечатают в таком виде, как я хочу, то вовсе не напечатаю у них, и так и сделаю; но хотя и удобнее всего было бы напечатать брошюрой и продавать отдельно, неудобство в том, что надо пропустить сквозь цензуру. Как вы посоветуете — отдельно с цензурой, или в какой-нибудь бесцензурный журнал — Вестник Европы, Нива&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, Странник&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, мне всё равно — только бы хотелось, чтоб напечатать как можно скорее и не разговаривать про смягчение и выпущение.

Пожалуйста, посоветуйте и помогите. Может быть, я еще улажусь с Катковым, но очень хотелось бы знать, что делать в случае несогласия.

Тысяча ничтожных предметов разговора с вами и один столь важный, что все другие — ничтожны, но ни одного не хочется затевать — жду и надеюсь вас скоро и надолго увидеть. Вы говорите — когда? Чем скорее приедете, тем лучше, чем дольше пробудете, тем лучше. В начале лета лучше, потому что нет охоты, и я никуда не уеду.

Несколько строк вашего последнего письма о том, что вы чувствуете себя духовно крепче, очень порадовали меня, и мне кажется, что я знаю, к чему это относится, и что мы духовно сойдемся с вами. Я про себя тоже могу сказать, что я чувствую себя крепче.

Последнее письмо вы писали в очень хорошем духе, совсем не в таком, как предпоследнее. Дай Бог вам успех в вашей работе; я поспорю с вами в мере участия к работе друг друга.

Кланяйтесь очень Вл. Соловьеву и передайте ему мою любовь. Статью Нов[ого] вр[емени] привез жене Дьяков&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, и она&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; подложила мне ее в читаемую книгу. Я прочел и очень был горд и огорчен, что много лишнего, пока не узнал имя автора. От всей души обнимаю вас, ваш Л. Толстой

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Конфликт с М. Н. Катковым произошел на почве высказанного Толстым в эпилоге «Анны Карениной» отрицательного отношения к деятельности Славянского комитета, который усиленно вербовал добровольцев в Сербию. Особенно резко Толстой отзывался о роли либералов и журналистов типа Каткова в этом движении. В майской книжке «Русского вестника» за 1877 г. появилась заметка «От редакции» о прекращении печатания романа «Анна Каренина» (эпилога): «В предыдущей книжке под романом Анна Каренина выставлено: „Окончание следует“. Но со смертью героини собственно роман кончился. По плану автора, следовал бы еще небольшой эпилог, листа в два, из коего читатели могли бы узнать, что Вронский в смущении и горе после смерти Анны отправляется добровольцем в Сербию, и что все прочие живы и здоровы, а Левин остается в своей деревне и сердится на славянские комитеты и на добровольцев. Автор быть может разовьет эти главы к особому изданию своего романа».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; На обороте листа одной из рукописей начала эпилога находится черновой текст телеграммы Толстого к Каткову: «Москва. Редакция „Русского вестника“. Прошу &lt;немедленно&gt; обратно выслать оригинал эпилога. С „Русским вестником“ впредь дела иметь никогда никакого не буду» (ПСС, Т. 20, С. 644). См. также: Описание рукописей художественных произведений Л. Н. Толстого (М-ва, Издательство Академии наук СССР, 1955), С. 226.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; «Нива» — еженедельный иллюстрированный журнал, издававшийся с 1869 г. Адольфом Федоровичем Марксом (1838—1904) в Петербурге. С 1894 г. бесплатными приложениями к журналу выходили сборники сочинений русских и иностранных писателей. В 1899 г. в «Ниве» был напечатан роман Толстого «Воскресение».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; «Странник» — ежемесячный религиозный журнал, выходивший в Петербурге с 1860 г.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Дьяков Дмитрий Алексеевич (1823—1891) — друг молодости Толстого, владел имением Черемошня в Новосильском уезде Тульской губернии.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; С. А. Толстая.

=== 150. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''26 мая 1877 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Самый прямой выход такой: печатать конец без цензуры; для этого нужно, чтобы книжка содержала в себе 10 печатных листов, то есть 160 страниц. Для величины страниц определен minimum, очень льготный, на странице должно помещаться около 1400 букв, т. е. она должна составлять 2/3 страницы ''Русск[ого] В[естника]'', на которой помещается 2100 и больше. В каждой типографии minimum этот известен очень хорошо. Итак, если Вы велите набрать в этом формате Ваш конец, и, если нужно, спереди прихватите часть того, что уже напечатано, то можете выпустить Вашу книжку без цензуры. Пустите ее по рублю — и пойдет отлично. Если Вам угодно, я приеду в Москву или тут напечатаю мигом.

Мне только что сию минуту пришла эта мысль, бесценный Лев Николаевич, и я сам ей ужасно обрадовался — вчера получил Ваше письмо и вот до сих пор не мог догадаться, как это сделать. С журналами связываться — гораздо дольше и не стоит мараться.

Итак, все в Вашем распоряжении. Дело меня очень интересует, и я надеюсь, что как бы оно ни кончилось, Вы мне дадите прочесть то, что будет выпущено&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Каждая строчка Ваша для меня поучительна, потому что все Ваши строчки проникнуты тем же духом, и я умею видеть эту связь, ту связь, которую часто отвергают с таким задором и легкомыслием.

Вы опять пишете, что у Вас есть ''важный'' вопрос. Мне так живо представилось, что среди целого недумающего царства Вы одни думаете, что Ваша одна голова работает; все другие твердят старое или просто спят. В том числе и ''я;'' только я имею благоразумие не принимать на себя вида деятельности и не пускаться в красноречие, когда нечего сказать.

Очень хочется поговорить с Вами; может быть с 1-го числа я буду свободен; не лучше ли мне тогда прямо двинуться к Вам?

Тут затевается новый журнал и я дал почти клятвенное обещание участвовать.

Вл. Соловьев уехал в Москву, и теперь может быть уже на Кавказе. Мы простились с ним очень хорошо. А знаете ли Вы начало его сочинения, вышедшее в ''Журнале Министерства Н[ародного] Пр[освещения]&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;?'' Если нет, то я привезу его к Вам; дело стоит внимания, и я уверен, что Вы будете заинтересованы. Его главных мыслей я, впрочем, не знаю; он их скрывает от меня, надеясь, разумеется, лучше выразить и отстоять на бумаге.

{{right|Всей душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1877. 26 мая. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Т. е. то, что осталось в рукописях, не дошло до окончательного текста/

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; См. прим. 5 к Письму 140 Страхова к Толстому от 10 марта 1877 г.

=== 151. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''28…29 мая 1877'' г. ''Москва.''&lt;/center&gt;

Получил ваше письмо, дорогой Николай Николаич, при отъезде из деревни в Москву, чтобы выручить свое писанье, которое они не печатают и не возвращают назад, продолжая мямлить. Очень благодарен вам за совет и за предлагаемую помощь. Я следую совету и, выручив писанье, отдаю печатать Рису&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; в Москве. Он обещает, что в неделю будет готово. Помощь же вашу мне ужасно хочется, но не знаю, как быть. Сейчас приедет ко мне Рис взять оригинал, и я спрошу его, не задержит ли его послать вам корректуры. Кроме того, это зависит от того, когда вы выезжаете из Петербурга и едете к нам. О вашем приезде я только одно повторяю и словами и умом и сердцем: поскорее и подольше. Никогда да не приходит вам мысль, что в моих и жениных словах о том, как ваше пребывание у нас нам радостно, есть хоть малая доля условности. Про себя одного я не говорю. Одно в доказательство искренности скажу — что не желал бы при вас оканчивать работу. — А окончу я ее в два, три дня, т. е. велите присылать за собой в Тулу или Козловку 3-го июня. То есть, по правде — мне хочется и то, чтобы вы прочли в корректуре эпилог не у меня и выкидывали и поправляли всё, что найдете нужным, и приехали бы к нам как можно скорее.

Я ночь не спал и злился, и голова несвежа, и потому письмо бестолково, но надеюсь, что вы меня поймете и простите.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Рис Федор Федорович — владелец типографии в Москве.

=== 152. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''2 июня 1877 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Я вам Бог знает что написал из Москвы, дорогой Николай Николаевич, и теперь меня мучает за это совесть. Ради Бога, забудьте всё, что я вам писал — я был совсем не в своей тарелке. Я просил и приехать к 3-му и выражал желание, чтобы вы поправили мои корректуры в Петербурге, и так и распорядился, чтобы из типографии посылали корректуры к вам в Публичную библиотеку. Прошу вас всё это забыть и приехать к нам как можно скорее. Может быть, вы бы уже завтра приезжали к нам, если б я не написал вам из Москвы. Я этого не могу себе простить.

Так, пожалуйста, простите мне это глупое письмо и приезжайте поскорее к нам&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Все мы ждем вас с сердечной радостью.

{{right|Ваш Л. Толстой 2 июня.}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Страхов приехал в Ясную Поляну около 10 июня.

=== 153. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''10 июля 1877 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

{{right|10 июля.}}

Я совсем замотался без вас, дорогой Николай Николаич. Приезжайте поскорее&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. — Надеюсь, что вы приедете нынче или завтра, не дожидаясь получения моего письма. Мои похождения без вас следующие: был я на неприятной для меня свадьбе&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, потом, вернувшись, застал гостей, ходил на охоту и играл в крокет, и принимал гостей, и, несмотря на всё это, успевал перечитывать и переделывать Каренину&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; — так что дня через три надеюсь кончить. Вчера был у меня Рис, привез последнюю часть. Есть ошибки, но издание хорошенькое. Мне кажется, что ваш хозяин&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; хотел иметь, и потому посылаю вам. На днях мне придется ехать в Москву по делам печатания&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Но я поеду только на один день. — В Оптину пустынь я не раздумал ехать&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;; но главное, приезжайте к нам поскорее. Все наши скучают по вас. О себе уже не говорю. Когда вас нет, все кажется, зачем я так мало вами пользуюсь.

Хотя и совестно лишать вашего хозяина вас, но вы мне обещали и мы ждем вас.

{{right|Искренно любящий вас&lt;br&gt;
Л. Толстой}}

Я надеялся получить от вас письмо, но боюсь, не пропало [ли] с Козловским адресом.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; После поездки с Толстым к Фету в его имение Степановну Орловской губернии, состоявшейся 29-30 июня, Страхов уехал к Николаю Петровичу Семенову, имение которого находилось в Рязанской губернии (см. прим. 6 к Письму 99 Страхова к Толстому от 4 ноября 1875 г.).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Дмитрий Алексеевич Дьяков (см. прим. 5 к Письму 149) женился, после 10 лет вдовства, на бывшей гувернантке своей дочери Софье Робертовне Войткевич (1844—1880).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Сдав эпилог «Анны Карениной» в печать, Толстой приступил к пересмотру и редактированию всего романа для отдельного издания, которое вышло в трех томах в 1878 г. Корректуры взялся держать Страхов.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Н. П. Семенов.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Толстой ездил в Москву около 11-13 июля.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Поездка Толстого вместе со Страховым в Оптину Пустынь состоялась 25-27 июля.

=== 154. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''6 августа 1877 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Первое дело, за которое принимаюсь, усевшись в кресло Публичной Библиотеки, — писать к Вам, бесценный Лев Николаевич. Есть и дела, есть и сильные ощущения. Дорогою до Москвы я прочитал в ''Моск[овских] вед[омостях]'', что в ''Русском вестнике'' помещена статья: «Что случилось по смерти Анны Карениной»&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Это меня ужасно кольнуло. Катков очевидно считает нужным оправдываться и наверное взведет на Вас что-нибудь ядовитое. На станции Курской дороги я расхаживал в большом недоумении: как я узнаю Риса? Я не расспросил Вас и не знал ни одного его признака. Вдруг вижу прекраснейший экземпляр немца, который тоже чего-то смотрит. Это был он, и мы сейчас же принялись уговариваться. Зная некоторые Ваши слабости, он был ужасно доволен, что Вы не будете держать корректуры; мы принялись уверять друг друга в нашей точности и исправности, и вообще почувствовали большое расположение друг к другу. Он предложил мне поехать вместе в его коляске на Петербургскую станцию, там мы принялись за чай, и он стал хвалиться своею типографиею&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; и рассказывать разные интересные типографские дела. Я умолчу об этих делах, и даже о подробностях печатания ''Анны Карениной'', которые довольно тщательно были выяснены. Но вот что хорошо: 8-я часть идет прекрасно; Рис уже получил ''сливки'', как он говорит, ''триста'' рублей от Соловьева. Отдельного издания ''Карениной'' ждут с большим нетерпением, присылают требования и делают справки.

И вдруг беда! Не оказалось моих вещей, которые, как я предполагал, сами собою должны были передвинуться с одной станции на другую. Заговорившись с Рисом, я сделал на Курской станции не довольно ясное распоряжение, и теперь бегал по зале и по платформе, стараясь дознать, что случилось. Наконец Рис вызвался съездить на Курскую станцию и спросить там. Подошел газетчик и стал предлагать мне ''Анну Каренину.'' Я сказал, что читал, и спросил, как идет книга. «Прежде бывало 25, 30 продавал в день; теперь тише: понаелись».

В нетерпении я вышел навстречу Рису и стою возле подъезда. Новая беда! Вижу, едет Катков с кем-то на станцию. Только что я его заметил, как он вышел из экипажа. Я сделал вид, что не замечаю его. Он прошел, как будто нарочно поближе ко мне, но тоже не признал меня. Теперь я соображаю, что он, должно быть, провожал нашего министра&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, как оказалось, приехавшего с этим поездом&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Но министра я не узнал — я видел его всего раз — в креслах, без шляпы. Признаюсь, эта встреча очень была мне неприятна. Глупо прикидываться неузнающим, но задача разговаривать с ним показалась мне такою трудною, что я до сих пор радуюсь быстроте, с которою я принял решение не видеть.

Но вот едет Рис с вещами; я очень благодарю его, мы проходим мимо Каткова, и я усаживаюсь в вагон. Рис прощается через окно и уходит, и я радостно вздыхаю, как человек, вдруг избавившийся от больших опасностей и хлопот.

Спать устроился недурно, и спал порядочно, и встретил интересных знакомых. Но всего интереснее, что я застал у себя на квартире Его Пр[евосходительст]во Шестакова?, моего больного, лечившегося за границей; мало того — на моей постели, оказалось, уже четыре дня спит его жена с дочкой-приемышем. Очень было приятно. Больной значительно поправился и в таком веселом духе, как я его давно не помню.

Мы с ним стали припоминать старое, и он мне сказал странную вещь, — что во мне теперь нет ничего похожего на то, чем я был двадцать лет назад. Я не верил, но он стал настойчиво припоминать мне, что я был тогда ужасно добрый, ласковый и веселый, до такой степени неистощимо веселый, что, бывало, где я, там и весело. Другие общие приятели, по замечанию Шестакова, мало изменились; но во мне прежний Страхов пропал без следа.

И я вспомнил, что это действительно так.

Вот, кажется, все, что мне хотелось рассказать Вам. В Петербурге я застал теплые, сыроватые дни — чувство приморского болота сейчас же зашевелилось во мне. Я должен от всей души благодарить Вас за прекрасное лето, которое Вы мне устроили. Не говорю об умственных и нравственных моих приобретениях, — просто физически Ваше нынешнее лето было удивительно красиво и здорово. Желаю Вам такой же осени!

Мое усердное почтение Графине, и желание всякого добра Вашей дорогой семье. Не забывайте

{{right|Вашего Н. Страхова.}}

1877 г. 6 авг. СПБ.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Пересказ отдельно изданной 8-й части «Анны Карениной» был помещен в журнале «Русский вестник» (1877, № 7), С. 448—462.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; В типографии Ф. Ф. Риса выполнялись самые разные работы: печатались газеты, журналы, книги на русском, славянском, немецком, французском, английском, греческом и латинском языках; таблицы, карты; отливались разные строчные и титульные шрифты; делались гальванопластические снимки для заголовков, виньеток; вырезались различные рисунки и модели на дереве и металлах и многое другое.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Министр народного просвещения граф Дмитрий Андреевич Толстой (см. прим. 5 к Письму 28 Толстого к Страхову от 23 сентября 1873 г.).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Т. е., в Петербург.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Шестаков Иван Алексеевич (1820—1877) — председатель Олонецкой судебной палаты.

=== 155. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''10…11 августа 1877 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Дорогой Николай Николаевич.&lt;/center&gt;

Хотел написать вам почти тотчас после вашего отъезда&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, но до сих пор не успел. Ездил на охоту и к брату&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; и завтра опять еду на охоту в даль за волками. Желал бы, чтобы вы о нас так же часто и хорошо вспоминали, как мы и главное я.

Мне ужасно было грустно, что я в ту ночь, как вы уезжали, опять кашлял, и потому проспал. Пришел 10 минут после того, как вы уехали. У нас теперь только своя семья — один Степа&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, и я хотел бы начать свое дело&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, но не могу от войны. И в дурном и в хорошем расположении духа мысль о войне застилает для меня всё. Не война самая, но вопрос о нашей несостоятельности, который вот-вот должен решиться, и о причинах этой несостоятельности, которые мне всё становятся яснее и яснее.

Нынче Степа разговаривал с Сергеем&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; о войне, и Сергей сказал, 1) что на войне хорошо молодым солдатам попользоваться насчет турчанок. И когда Степа сказал, что это нехорошо, он сказал: да что ж, ведь ей ничего не убудет. Черт с ней. — Это говорит тот Сергей, который сочувствовал сербам и которого нам приводят в доказательство народного сочувствия. А задушевная мысль его в войне только турчанка, т. е. разнузданность животных инстинктов. 2) Когда Степа рассказал, что дела идут плохо, он сказал, что ж не возьмут Михаила Григорьевича Черняева&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; (он знает имя отчество) — он бы их размайорил. Турчанка и слепое доверие к имени, новому, народному. Мне кажется, что мы находимся на краю большого переворота.

Пишите мне, пожалуйста, о том, что делается и говорится в Петербурге.

Нет ли книги, в которой бы можно найти описание нынешнего царствования? Или нельзя ли где достать газеты за эти 20 лет? Дорого ли это стоит? Или нет ли журнала, в кот[ором] бы были обзоры внутренней политики? Если есть что-нибудь такое, по чем можно бы проследить внутреннюю историю действий правительства и настроений общества за эти 20 лет, то научите меня и даже пришлите.

Как вы вступили в свою жизнь? Скучаете ли? Взялись ли за работу? Прощайте, пишите почаще. Все наши шлют вам свои поклоны, а я обнимаю вас от всей души.

{{right|Л. Толстой}}

Сейчас получил ваше письмо и письмо на ваше имя, которое посылаю.

Очень сочувствую тому неприятному чувству, которое вы испытали на Петербургской станции. Сколько раз испытывал подобное. Если бы научиться у отца Пимена&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; любви и спокойствию! А мне тоже очень нужно этого кроткого спокойствия — чтобы не судить и не злиться. — А то всё волнует, даже неизвестная еще мне статья Русского вестника. — Нынешняя почта хотя и ничего не принесла нового, однако успокоила меня. В особенности взгляд французов в Revue des deux mondes&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;. Видно, что неудачи кончились и скрывать больше нечего. Хороша там статья о деятельности Черкасского&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;, специалиста по части отнятия собственности мнимо законными путями. Разве это не палачество! — Встарину был один Макиавель&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;. Теперь, с легкой руки Бисмарка, несправедливость — зло считается самым обычным политическим приемом. Как же не желать заснуть так же спокойно и сладко, как о[тец] Пимен, при этом безумном и жестоком разговоре? Фет прислал письмо с прелестным любовным стихотворением&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;. Спишу и пришлю вам в следующем письме.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Страхов уехал из Ясной Поляны в первых числах августа.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В имение Сергея Николаевича Толстого Пирогово, находившееся в 35 верстах от Ясной Поляны.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Степан Андреевич Берс.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Закончив подготовку отдельного издания «Анны Карениной», Толстой не сразу перешел к новой художественной работе — роману из эпохи XVIII века и к «Декабристам». Под впечатлением неудач Русско-турецкой войны, напоминавших ему неудачи Севастопольской кампании, он начал писать статью о царствовании Александра II, но не докончил ее и обратился к работам религиозного характера.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Сергей Петрович Арбузов (1848? −1894) — камердинер в доме Толстых, из крестьянской семьи; позже автор воспоминаний о Л. Н. Толстом.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Черняев-Ташкентский Михаил Григорьевич (1828—1898) — генерал, участник Крымской кампании 1855—1856 гг. и военных действий на Кавказе. Под руководством Черняева в 1865 г. был завоеван Ташкент.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Пимен — монах, присутствовавший при беседе Толстого в его первое посещение Оптиной Пустыни с настоятелем монастыря, архимандритом Ювеналием, и заснувший во время разговора.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Толстой имеет в виду обзоры военных действий, печатавшиеся в «Revue des deux mondes» в отделе «Chronique de la quinzaine» («Двухнедельная хроника»).

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Черкасский Владимир Александрович (1824—1878) — государственный деятель. Во время Русско-турецкой войны 1877—1878 гг. был назначен заведующим гражданской частью на территориях, освобождаемых от турок русскими войсками. Толстой имеет в виду статью G. Valbort’a «Le nouveau droit des gens et la mission du prince Tcherkassky» («Новое международное право и миссия князя Черкасского»), напечатанную в № 8 журнала «Revue des deux mondes», в которой автор резко критиковал Черкасского за проводимую им в Болгарии политику.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Макиавелли Никколо (Niccolo MachiavelU; во франц. варианте: Machiavel) (1469—1527) — итальянский политический деятель, писатель, автор сочинения «Государь». Ради упрочения государства считал допустимыми любые средства. Отсюда термин «макиавеллизм» для определения политики, пренебрегающей нормами морали.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Толстой имеет в виду стихотворение Фета «Опять» («Сияла ночь. Луной был полон сад…»), написанное 2 августа 1877 г. и присланное при письме Фета к Толстому от 3 августа. Содержанием этого стихотворения является воспоминание о двух встречах с Т. А. Кузминской — май 1866 г. в имении Д. А. Дьякова Черемошне и 29-31 июля 1877 г. в Ясной Поляне — см.: А. С. Мелкова. К истории написания стихотворения А. А. Фета «Сияла ночь. Луной был полон сад…» — «Известия Академии наук СССР, серия литературы и языка», Т. XXXIX (М-ва, 1970, вып. 6).

=== 156. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;77 ''августа 1877 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Где-то я читал, что по мнению иезуитов, ''наглостию можно много выиграть у самого Бога.'' Но уж у публики наверное можно; по крайней мере, Катков твердо в это верит и этому следует&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. О чем только он хлопочет? — объясните мне, бесценный Лев Николаевич. Этакая грязь! Заметьте:

1) Он рассказал все, кроме ''сцен с ребенком.''

2) Он упирает на то, что главный предмет романа — Анна.

3) Он недобросовестнейшим образом комкает и осмеивает размышления Левина.

Зачем же?

Чтобы доказать, что читатели Р[усского] вестника ничего не потеряли, что он был прав, отказавшись печатать. Qui s’excuse s’accuse!&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Прилично ли это ''ему'' говорить? Возмутительная мелочность и злоба!

А здесь я уже слышал похвалы. Стасов, приходящий в неистовство от мнений Левина, восхищается другими сценами и все твердит: я только двух признаю: Гоголя и Толстого. Пушкина Вашего я в грош не ставлю. Толстой ниже Гоголя, но их только двух я признаю. Очень мило также хвалила Вас Ковалевская&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, доктор математики. Левин, говорила она, потому заслуживает предпочтения, что он живет ''просто'', ничего из себя не строит, не поддается никакой фальши.

О войне я слышал жестокие вещи. Один журналист рассказывал мне, что Турция оказалась такою сильною — вследствие своей журналистики, возбудившей общественное мнение, заставившей переменить весь персонал. А у нас-де сказать ничего нельзя, и самое смелое сказано, говорят, в ''Северном вестнике'', орган Стасюлевича&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;.

Самое жестокое — что мы оставляем населения на жертву туркам. Турки, говорят, последовательны, и увозят абхазцев.

Еще страшная подробность: у русских и у румын вошло в обычай брать с собой яд, чтобы, попавшись к туркам, избежать мучений.

Я начинаю заражаться здешнею лихорадкою обличения и неверия.

{{right|Всей душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1877 авг. 11

PS. До сих пор нет ничего от Риса.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Речь идет о пересказе содержания 8-й части «Анны Карениной», помещенном Катковым в № 7 «Русского вестника».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; ''Qui s’excuse s’accuse'' — букв.: «тот, кто оправдывается, сам себя обвиняет» (фр.). Аналогично русскому: «На воре шапка горит».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Софья Васильевна Ковалевская (см. прим. 6 к Письму 145 Страхова к Толстому от 21 апреля 1877 г.).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; «Северный вестник» — газета либерального направления, издавалась в 1877—1878 гг. в Петербурге Е. В. Коршем.

=== 157. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;75… ''16 августа 1877 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Дорогой Николай Николаевич.&lt;/center&gt;

Посылаю вам статьи Соловьева&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Я начал читать их и не мог докончить. Не знаю, кто виноват, он или я, но мне стало невыносимо скучно от того, что стало очевидно, что занятие мое, чтение, самое из праздных праздное. Читал я тоже в июле 1-го Revue des deux mondes статью о Cournot — философе&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Вам будет очень интересно. Сначала, и по-моему очень хорошо, о законах разума, выводимых из наук, я от вас слышал эту мысль в первый раз и был ею поражен. О случайности идет потом запутанно. Степа обещался списать мне стихотворение Фета, и я вложу его. Мне очень, очень нравится.

Хотя мне и совестно говорить об этом, я все-таки не могу не написать о том, как я вам благодарен за вашу заботу об Ан[не] Карениной]. — Прочел я статью Русск[ого] вестника и очень подосадовал на эту уверенность наглости в безнаказанности на сознании своей ни перед чем не имеющей отступить наглости; но теперь успокоился. Нынче идет дождь, мы все дома и хочется писать и так радостно приближение работы!

В войне мы остановились на 3-м дне битвы на Шибке&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, и я чувствую, что теперь решается или решена уже участь кампании, или первого ее периода — Господи помилуй. Обнимаю от всей души, пишите мне почаще. Я всякую минуту вспоминаю о вас.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Речь идет о статье В. С. Соловьева «Философские начала цельного знания».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Курно Антуан Огюст (Antoine Auguste Cournot) (1801—1877) — французский математик и экономист. Толстой имеет в виду статью Луи Лиарда (Louis Liard) «Un Géomètre-philosophe» («Геометр-философ») в «Revue des deux monde» (1877, 1 июля), С. 102—124.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; ''Шипка'' — горный перевал через Балканский хребет, на пути из Тырнова в Адрианополь. Перевал этот был занят русскими войсками 7 июля. Турецкий генерал Сулейман-паша задался целью выбить русских с Шипки и 8 августа сосредоточил против шеститысячного русского отряда 28 тысяч человек. С 9 августа начались бои, «третий день» — 11 августа — был критическим, благодаря подошедшим подкреплениям русским удалось удержать свои позиции. Бои продолжались до 15 августа, с громадными потерями, но без решающих результатов, после чего началось так называемое «шипкинское сиденье», закончившееся 24 декабря отступлением турок.

=== 158. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''16-17 августа 1877 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

1877 г., 16 авг. Публичная Библиотека.

Ваше милое письмо так живо напомнило мне Вас, бесценный Лев Николаевич. В эти два месяца я, конечно, лучше узнал Вас, чем во все прежние посещения, и все сильнее и сильнее во мне нежность к Вам и страх за Вас. Я видел, что Вы в каждый день проживаете то, чего другому достало бы на год, что Вы мыслите и чувствуете с удесятеренною силою сравнительно с другими. Понятно, что Вы ищете и не находите спокойствия, что мрачные и раздражающие мысли иногда разрастаются у Вас через меру. Но средство у Вас под руками: живите потише, не отдавайтесь с таким пылом ни музыке, ни писанию, ни даже вашей охоте, которая Вас опьяняет и на которой Вы гоняетесь не за дупелями и утками, а за мыслями. Переполнение мозга кровью делает человека слишком впечатлительным, через меру раздражительным; итак, не работайте мозгом.

Пишу Вам это, а сам думаю, что люблю Вас именно за эту бесконечную отзывчивость и за ту неустанную работу, которой Вы отдаетесь.

17 авг[уста] Но Вы все это лучше моего знаете и понимаете. — Простите, очень много хочется сказать, и не успеваю. Я видел, как Вы приняли первую выходку Каткова, как взволновались и потом прогнали от себя дурное чувство&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Очень мне это понравилось. Надеюсь и теперь Вас лишь на минуту затронут глупости, которые он написал.

Сейчас был у меня Павел Александрович Матвеев&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;; он навещал Оптину Пустынь после нас и привез мне целую кучу разговоров о Вас и даже обо мне. Отцы хвалят Вас необыкновенно, находят в Вас прекрасную душу. Они приравнивают Вас к Гоголю&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и вспоминают, что тот был ужасно горд своим умом, а у Вас вовсе нет этой гордости. Боятся, как бы литература не набросилась на Вас за 8-ю часть&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, и не причинила Вам горестей. Меня о. Амвросий&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; назвал ''молчуном'', и вообще считают, что я закоснел в неверии, а Вы гораздо ближе меня к вере. И о. Пимен хвалит нас (он-то говорил о Вашей прекрасной душе) — очень было и мне приятно услышать это. Отцы ждут от Вас и от меня обещанных книг и надеются, что мы еще приедем. Об Оболенских&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; старцы молчат, а Матвеев узнал стороною, что Оболенский ''ничего не платит'' за свой прожиток в Пустыни, и беспокоит своими требованиями, шумом, музыкою. Я удивился, переспросил и получил подтверждение.

О войне я слышал так: Непокойчицкий&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; и Милютин&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; хотели вести не менее 600 тыс. Но тут есть партия молодых генералов, во главе которой Ник[олай] Николаевич?. Она рвалась в дело и уверяла, что победит с маленькими силами. Переход через Дунай и занятие Шипкинского прохода были делом Ник[олая] Николаевича; но тем и кончились все успехи. Здесь очень негодовали на отсутствие известий, теперь телеграммы получаются дважды в день, и все приписывают ''Голосу'', что этого добились.

А мне, при мысли об этих ужасах, приходит на память то радостное чувство, с которым началась война, и которое, каюсь, я разделял. Очевидно, нас соблазнил пример Германии; почему-то распространилось мнение, что войну делать легко и весело. За это мы и платимся, как всегда люди платились за веселые порывы. Турки освирепели, режут пленных на куски; мы отдаем им в жертву болгар и запасаемся ядом.

Кстати: в ''Голосе'', от 14 августа, фельетонист пишет: «а самоубийства не прекращаются, и все чаще бросаются на рельсы, как ''Анна Каренина;'' уж нет ли тут влияния этого романа?» — это странно! Я именно думал, что во время войны самоубийств не будет.

Петербург понемногу давит меня старою обстановкою. Расчеты мои не удались. Прахов&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; не приехал; Ковалевскую я застал, по обычаю, в каком-то хаосе и каких-то сборах. Теперь она, должно быть, уехала недели на две в деревню&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;. Библиотека открыта 15-го, как обещали, и все вошло в прежнюю колею. Я прежде всего бросился приводить в порядок книги у себя на квартире, — и это заняло несколько дней. В то же время я надумал план первой статьи; она будет называться: ''Мысли об истории физических наук.'' Я буду стараться на фактах указать начало, от которого зависит движение этих наук, и, следовательно, характеризовать самую их сущность.

Но я до сих пор под впечатлением ''Ясной Поляны'', и не могу Вам выразить, как это радовало меня самого. Я как будто другой, как будто нашел ту норму бодрости и серьезности, которой мне следует всегда держаться. Если бы я мог навсегда укрепить за собою эту доброту и ясность, это стремление быть простым и чистым, которое Вы вызываете во мне Вашим присутствием!

Буду Вам искать книг и пособий для изучения нынешнего царствования. Есть книга ''Головачева^&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;'', «Десять лет реформ». Ее хвалили, как очень дельную; если ее не сожгла цензура, я непременно пришлю. Можно подобрать и другие — прошу Вас только дать мне время — поговорить и навести справки.

Пока простите! Мое усердное почтение графине и поклон Степану Андреевичу, и Фету, когда будете писать. А Вам — ах, как бы я желал Вам — не новых свойств, а того, чтобы ни на минуту не изменял Вам Ваш светлый дух, Ваше чистое, великодушное настроение.

{{right|Всей душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1877. 17 авг., Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; 10 июня 1877 г. Толстой написал письмо (проект его был составлен Страховым) в газету «Новое время», в котором выражал свое возмущение, вызванное заметкой в майской книжке «Русского вестника» о прекращении печатания романа «Анна Каренина» (ПСС, Т. 62, С. 329—331). Письмо осталось неотправленным. Вместо него в «Новом времени» (1877, № 463) было напечатано письмо С. А. Толстой за подписью Г. С*** (Графиня Софья), написанное 10 или 11 июня. В своем письме С. А. Толстая заимствовала несколько строк из черновиков письма Толстого: «…Зная из самых верных источников настоящую причину непоявления в „Русском вестнике“ последних глав романа „Анна Каренина“, считаю долгом довести до сведения публики всю истину:

Роман не кончился со смертью героини, а конец его был уже набран для „Русского вестника“ и готовился к печати, но не напечатан только потому, что автор не согласился исключить из него, по желанию редакции, некоторые места, редакция же, со своей стороны, не согласилась печатать без выпуска, хотя автор предлагал редакции сделать всякие оговорки, какие бы она нашла нужным…» (Гусев, III, С. 259). По свидетельству Т. А. Кузминской, Толстой «остался доволен письмом жены» (там же, С. 258).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; См. воспоминания П. А. Матвеева «Л. Н. Толстой и Н. Н. Страхов в Оптиной Пустыни» — журнал «Исторический вестник» (1907, № 4), С. 152—153.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Н. В. Гоголь посетил Оптину Пустынь в июне 1850 г.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Эпилог романа «Анна Каренина».

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Отец Амвросий Оптинский, в миру Гренков Александр Михайлович (1812—1891) — иеромонах, старец (учитель жизни), духовный писатель. О. Амвросий дал определенный творческий импульс для образа Зосимы в «Братьях Карамазовых» Достоевского. Как известно, Достоевский ездил в Оптину Пустынь, вместе с В. С. Соловьевым, 23-29 июня 1878 г., после смерти трехлетнего сына Алеши. Писатель Константин Николаевич Леонтьев (1831—1891) под духовным руководством о. Амвросия провел последние четыре года своей жизни и принял от него тайный монашеский постриг под именем Климентия.

В 1889 г. родная сестра Толстого, Мария Николаевна Толстая (1830—1912), перед тем, как принять окончательное решение уйти в монастырь, ездила в Оптину Пустынь, чтобы самой увидеть о. Амвросия и послушать его. По свидетельству дочери М. Н. Толстой, Е. В. Оболенской, «…свидание это решило ее участь: она без колебаний подчинила ему свою волю, и он с этого дня стал ее духовным руководителем». Позднее, когда М. Н. Толстая решила поселиться в Шамординском женском монастыре, близ Оптиной Пустыни, о. Амвросий «…выбрал место для постройки кельи … и сам нарисовал план постройки» — см.: Государственный литературный музей. Летописи. Кн. 12, «Л. Н. Толстой», Т. II (М-ва, 1948), С. 293. О. Амвросию посвящена обширная мемуарная литература.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; ''Оболенские'' — семья князя Дмитрия Александровича Оболенского (1822 (1820) — 1881), статс-секретаря Императора (с 1858) и старого знакомого Толстого. Его имение находилось в 10 верстах от Оптиной Пустыни. Оболенский, узнав о приезде Толстого, просил его переехать из монастырской гостиницы к нему в дом, где гостил знаменитый пианист Николай Григорьевич Рубинштейн (1835—1881). Толстой решительно отказался, но, чтобы смягчить отказ, пообещал заехать к Оболенскому на обратном пути из Оптиной Пустыни, что и исполнил.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Непокойчицкий Артур Адамович (1813—1881) — генерал-адъютант, начальник штаба действующей армии во время русско-турецкой войны (1877—1878), позже назначен членом Государственного совета.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Милютин Дмитрий Алексеевич (1816—1912), граф — военный министр в 1861—1881 гг. Его младший брат Владимир Алексеевич (1826—1855) был знаком с детских лет с Толстым и его братьями.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Николай Николаевич (старший) (1831—1891) — великий князь, генерал-фельдмаршал (1878), сын императора Николая I Участник Крымской войны 1853—1856 гг. В 1864—1880 гг. — командующий войсками гвардии и Петербургского военного округа. В русско-турецкую войну главнокомандующий Дунайской армией. В войне участвовал также сын Николая Николаевича — великий князь Николай Николаевич (младший) (1856—1929), окончивший в 1876 г. Академию Генерального штаба.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Прахов Мстислав Викторович (1840—1879) — филолог, историк и поэт, один из первых переводчиков немецкого поэта Генриха Гейне (Heinrich Heine) (1797—1856), в 1877—1878 гг. доцент Дерптского университета, преподавал русский язык и литературу.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Родовое имение родителей С. В. Ковалевской Полибино Невельского уезда Витебской губернии.

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; В 1871—1872 гг. в журнале «Вестник Европы» печатался цикл статей Алексея Александровича Головачёва (1819—1903), уездного предводителя дворян Корчевского уезда Тверской губ., «Десять лет реформ», отдельное издание (СПб., 1872). С 1861 г. Головачёв, известный как человек крайних взглядов, состоявший в постоянной оппозиции к правительству, находился под секретным наблюдением полиции. В его статьях указывалось на разрыв между проектами реформ 1860-х гг. и их действительным осуществлением, на то, что пореформенный строй «весь проникнут началами крепостного права». Книга Головачёва не была запрещена цензурой.

=== 159. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''25 августа 1877 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

и больше ничего не нужно.

Так нужно бы кончить мое прошлое письмо, бесценный Лев Николаевич.

Если Вас сколько-нибудь облегчает, что Вы не читаете корректур ''Анны Карениной'', то я очень рад, потому что мне, поверьте, эта работа особенно приятна. Я очень любуюсь тем, что наконец все будет напечатано просторно и ясно, так что читать вдвое будет легче; очень много приписываю своей пунктуации — и воображаю, какое восхищение будет читателям, которые будут читать в первый раз.

Стихи Фета я понимаю, то есть почувствовал их чудесный мотив. Но мне показалось немножко длинно и недостаточно ловко. То ли дело:

Давно ль под волшебные звуки

Носились по зале мы с ней?

Теплы были нежные руки,

Теплы были звезды очей,

и пр.&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;

Сегодня в ''Нов[ом] вр[емени]'' появилось известие, что началась большая битва под Плевно&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Очень много рассказывают о Скобелеве&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Что он в Ташкенте грабил и посылал донесения о сражениях, которых не было. Что его выгнали из службы, как нечестного и труса. Но что он захотел поправить свою репутацию и теперь отчаянно бросается на опасности. Говорят вообще ''молодечество'' есть дух Николая Николаевича.

На Кавказ послали поправлять дела Обручева&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, человека, отличившегося деятельностию и честностию в Военном министерстве, т. е. кабинетного, как Кауфманн&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;.

Мне все нездоровится: катарр желудка, а оттого и голова не свежа. Но нравственно я чувствую себя недурно. Простите, однако, если и в письмах заметно, что мне не по себе.

Соловьев&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; и меня очень огорчил. Я шел по Невскому и купил попавшуюся мне на глаза у букиниста книгу Eliphas Levi&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, вспомнив, что Соловьев указывал мне на это имя, и сам изучал этого автора. Целый вечер я сидел над книгой, и убедился, что это очень ловкая и совершенно невинная мистификация. Автор играет роль магика, очень хорошо зная, что никакой магии нет.

Ах, как это все скучно и жалко!

Простите, пока. Сегодня я так и хотел написать вам ''коротенькое'' письмо.

{{right|Всей душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1877 г., 25 авг.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Это стихотворение Фета (без заглавия) входит в серию «У камина», в 4-м стихе принят вариант «Светлы были звезды очей».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; ''Плевна'' (совр. Плевен) — город в Северной Болгарии. С 20 июля по 28 ноября 1877 г. за Плевну велись ожесточенные бои. Первые три атаки (8 и 18 июля русскими, а 26-31 августа и румынскими войсками) успеха не имели. Перейдя к осаде, русско-румынские войска блокировали противника. В ночь на 28 ноября турки предприняли попытку прорваться, однако, потеряв 6 тысяч убитыми, гарнизон Плевны капитулировал. Было взято в плен 43 тысячи человек.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Скобелев Михаил Дмитриевич (1843—1882) — русский генерал от инфантерии (1881). Окончил Академию Генерального штаба в 1868 г., в 1873 г. участвовал в Хивинском походе. С 1876 г. военный губернатор и командующий войсками Ферганской области. В русско-турецкую войну 1877-78 гг. командовал казачьей бригадой, отдельными отрядами, отличился в боях под Плевной, в сражении при Шипке-Шейново. Успешные действия войск под командованием Скобелева создали ему большую популярность в России и Болгарии. В 1878-80 командир корпуса, в 1880-81 гг. руководил 2-й Ахалтекинской экспедицией.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Обручев Николай Николаевич (1830—1904) — генерал от инфантерии (1887). Окончил Академию Генштаба в 1854 г. В 1856—1867 гг. — профессор и начальник кафедры военной географии Академии Генштаба. В 1876—1881 гг. управляющий и член Военно-ученого комитета Главного штаба. Участвовал в проведении военной реформы 1860—1870-х гг. и подготовке плана войны с Турцией. В 1881—1897 гг. начальник Главного штаба и председатель Военно-ученого комитета. Автор многочисленных трудов по военной географии и военной историографии.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Кауфман (фон) Михаил Петрович (1822—1902) — генерал-адъютант, начальник Главного интендантского управления, с 1879 г. — товарищ генерал-инспектора по инженерной части, с 1882 г. член Государственного Совета.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Владимир Сергеевич Соловьев.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; ''Элифас Леви'' (Eliphas Levi) — псевдоним французского аббата Альфонса Шарла Констана (Alphonse Charles Constant) (1810—1875), автора книг по магии. Вероятно, имеется в виду его книга «Dogme et rituel de la Haute Magie» («Догмат и ритуал высшей магии») А. Констан был другом Э. Булвер Литтона (см. прим. 6 к Письму 69 Страхова к Толстому от 10 мая 1874 г.).

=== 160. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''1…2 сентября 1877 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Вернувшись из Москвы&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, куда я ездил за учителем, нашел ваше последнее унылое письмо, дорогой Николай Николаевич. Дух праздности, ''уныния'', любоначалия, ''празднословия…&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;'' Не поддавайтесь им, этим духам. Я борюсь с ними постоянно, и потому и боюсь, что другие страдают от них. Сведения, кот[орые] вы сообщили мне о воспоминаниях о нас оптинских старцев, и вообще воспоминания о них мне очень радостны. Я знаю, что ваше уныние происходит преимущественно от того, что вы не можете всегда, ежедневно заниматься своим главным делом (какое ваше главное дело? я наверно не знаю, но думаю, что это философия, и думаю, что начатая вами статья об истории физических наук есть оно самое). Но я уверен, что у каждого человека есть призвание, и что он чувствует его, но только тогда, когда исполняет его. Те люди, которых призвание таково, что можно без подготовки заниматься им ежедневно, счастливее вас и меня, потому что они не знают уныния. Но от этого я счастливее вас, что живу в уединении. Если у меня не готова работа, я жду, и ничто не развлекает меня и не путает, а вас, я боюсь, развлекает общество неизбежное, или вам так кажется, и вы приходите в уныние.

Виделся я в Москве, в поисках за учителями, с Цингером&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Он очень много занимается воображаемой геометрией, но считает это совершенно праздною и модною наукой, которая может быть только интересна для философа.

В вашем последнем письме я не понял того, с чего вы начинаете: и больше ничего не нужно. Объясните, пожалуйста. Десять лет реформ — я купил в Москве и благодарю за указание. — Если вспомните еще что — пожалуйста, напишите.

Чувство мое по отношению к войне перешло уже много фазисов и теперь для меня очевидно и несомненно, что эта война, кроме обличения и самого жестокого и гораздо более яркого, чем в 54 году, не может иметь последствий.

{{---|width=6em}}

Вернувшись из Москвы, нашел тоже письмо от Фета с присылкой статьи Болагова&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, как пишет Фет. Но с первых страниц я узнал Фета. Статья, по-моему, очень хороша, за исключением преизбытка и неожиданности сравнений. Он желает ее напечатать, и мне бы хотелось, потому что сказано всё то, что я бы хотел сказать. Что вы скажете? И куда бы ее приняли в видное место?

Сейчас получил письмо о раненых&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, которые должны поместиться у нас. Совершенно впечатление пожара в городе, в котором вы живете хотя и далеко, но жить спокойно нельзя.

Обнимаю вас от всей души и желаю духа бодрости и сознания исполнения призвания.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

Степа&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, когда вспоминает о вас, что он делает часто, весь распускается от умиления нежности к вам. Он благодарит за память.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Толстой ездил в Москву 25 августа.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Из Великопостной молитвы св. Ефрема Сирина: «Господи и Владыко живота моего, дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми. Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве даруй ми, рабу Твоему. Ей, Господи, Царю, даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки веков. Аминь».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Цингер Василий Яковлевич (1836—1907) — математик, профессор Московского университета.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; В письме от 23 августа 1877 г. Фет писал Толстому: «Пожалуйста, прочтите прилагаемую статью Бологова и, если найдете возможным ее напечатать хоть через Страхова — печатайте. Но Бологов писал ее более для Вас…» (см.: Переписка, Т. I, С. 480). Возникновение псевдонима ''Бологов'' Фет объяснял следующими соображениями: «Я уже имел случай … высказывать свое нерасположение появляться в печати. Это же чувство заставило меня, не помню в каком именно журнале, под разбором „Анны Карениной“ подписать фамилию моего письмоводителя Бологов» — см.: А. А. Фет. Мои воспоминания (М-ва, 1890), Ч. 2, С. 331—332. Статья в печати не появлялась. Сохранилась авторизованная копия начала статьи (см.: ЛН, Т. 37-38, С. 231—238).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Письмо неизвестно. 3 сентября 1877 г. С. А. Толстая писала Т. А. Кузминской: «На днях пришлют в Ясную Поляну десять раненых выздоравливающих, и я завтра посылаю купить парусину, посуды и пр., для того, чтобы устроить этих солдат» (ОР ГМТ). 28 ноября 1877 г. С. А. Толстая в письме к Т. А. Кузминской писала: «А наше намерение взять 10 раненых выздоравливающих осталось без результата, так как министерство запретило выпускать из больниц по деревням: солдаты балуются, не берегутся и делаются опять больны» (ОР ГМТ).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; С. А. Берс.

=== 161. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''8 сентября 1877 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Давно пора писать к Вам, бесценный Лев Николаевич. Прежде всего благодарить за Ваше доброе письмо. Вы читаете между строк мое уныние, и Ваше участие ко мне согревает и поддерживает меня удивительно. И вы даете мне прекрасные советы — сидеть дома, работать и не гоняться за людьми. Буду слушаться — я чувствую, как это верно. Впрочем, я уже начал — много вечеров я просидел дома, и так буду продолжать. Кстати — и здоровье мое поправилось.

Я тут много читал об Вас&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Появились, наконец, отзывы об 8-й части. 1) В ''Новом времени'' статья Ор[еста] Миллера&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, очень глупая, — упрекает Вас в барской изнеженности и любви к покою. 2) В ''Голосе'' какого-то IV. — без гнева и с эстетической точки зрения. Критик изумляется, что Вы все размазываете (в целом романе) о каком-то Левине, тогда как следует говорить об одном лишь ''прелестном создании'', Анне Карениной. 3) В ''Русском мире'' — там обиделись за ''полководцев без армии&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;'' и тоже говорят о Вашем пристрастии к сибаритству. 4) В ''Отеч[ественных] зал[исках]'' указывают на то, что Левин (по их мнению самое интересное лицо) сначала, по-видимому, признавал свой ''долг'' народу, но потом спокойно примирился с своим положением эксплоататора.

Но самый лучший отзыв я получил в письме от моего приятеля Шестакова, из Петрозаводска и приведу его вполне: «Анну Каренину прочитал и пришел в неописанный восторг; не подумайте однако ж, что собственно романическая сторона привела меня в такое состояние, нет, — это философия Л[ьва] Н[иколаевича]. Он мне открыл свет, разрешил вопросы, которые тяготили меня. Но об этом после, теперь же просил бы Вас, когда будете писать графу, напишите ему и, пожалуйста, напишите, что в Петрозаводске есть человек, который благоговеет перед ним! Знаете ли, мне кажется, что даже М. В. Богданов&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; сделал поворот в своих мыслях, прочитав философствование Левина, а это немаловажная вещь». Немаловажная потому (прибавлю в объяснение), что Богданов — молодой человек самый крайний, упрямый и нелепый, хотя добрый.

Итак, Вы видите, что слова Ваши неотразимы по-прежнему. И не один же Шестаков так чувствует их силу; можете быть уверены, что таких — тысячи.

В упреках, которые Вам делают, только один имеет смысл. Все заметили, что Вы не хотите останавливаться на смерти Карениной. И Вы мне говорили, что Вам противно возиться с тою жалостью, которая тут возбуждается. Я до сих пор не понимаю того чувства, которое Вами руководит. Может быть, додумаюсь, но помогите мне. Последняя редакция самой сцены смерти так суха, что страх. Я, впрочем, думаю, что едва ли удобно предлагать читателям новую редакцию, когда все черты до единой уже врезались в их памяти. Я пришлю Вам обе редакции — переписанные, и, как мне ни совестно тревожить Вас, отрывая от Вашей новой работы, — прошу Вас, посмотрите еще, не оставить ли ''вторую!''

Печатание идет недурно, хотя типография не делает того, что может. Я, впрочем, спишусь с Рисом.

Предлагаю Вам еще две книги, недавно вышедшие: ''Мордовцева:'' Десятилетие Русского Земства&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, и ''Янсона&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;'', исследование крестьянских наделов. Если Вы их не купили, — черкните мне, я сейчас же пришлю. Не посылаю потому, что боюсь прислать то, что у Вас уже есть. Янсон — здешний професор. Книга его изображает экономическое положение крестьян, и, говорят, наводит ужас.

Cournot — я решил читать, еще бывши у Вас, но до сих пор не успел, а прочту непременно. Теперь читаю Les évangiles Ренана&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, но вообще только привел все в порядок и за настоящее чтение еще не принимался. Слова Цингера&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;, которые Вы приводите, очень умны и если он сделает что-нибудь для их доказательства — хорошо будет. Я все собирался читать его речь против Конта, и до сих пор не успел.

Очень приятно мне думать, что Вы за работою. Вы пишете, что каждый должен быть работником — прекрасное исповедание веры, и к Вам очень идет! Жизни и бодрости у Вас бесконечно много, и от этого зависит тот мужественный характер, который имеют все Ваши произведения.

{{right|Всею душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1877 г. 8 сент.

PS. Мой долг Вам возрос до 38 р. 25 коп., потому что летом без меня было продано Вашей Азбуки на 3 р. 25 коп.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Обзор критических отзывов о романе «Анна Каренина» см.: Э. Г. Бабаев. Лев Толстой и русская журналистика его эпохи (М-ва, 1978), С. 125—214.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Статья профессора О. Ф. Миллера «Гениальная маниловщина» появилась в «Новом времени» (1877, № 539). Миллер Орест Федорович (1833—1889) -российский литературовед мифологической школы, фольклорист.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Часть 8, Гл. I: «…Он [Сергей Иванович Кознышев] видел, что при этом общем подъеме общества выскочили вперед и кричали громче других все неудавшиеся и обиженные: главнокомандующие без армий, министры без министерств, журналисты без журналов, начальники партий без партизанов». См. также прим. 1 к следующему письму (№ 162).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Богданов Михаил Васильевич служил членом Палаты Уголовного гражданского суда в Петрозаводске.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Д. Л. Мордовцев. Десятилетие русского земства. 1864—1875 (СПб., 1877). Мордовцев Даниил Лукич (1830—1905) — русский и украинский писатель, историк; автор повестей из истории России XVII—XIX вв.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Ю. Э. Янсон. Опыт статистического исследования о крестьянских наделах и платежах (СПб., 1877). Янсон Юлий Эдуардович (1835—1893) — экономист, статистик, член-корреспондент Российской Академии наук (1892).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Э. Ренан, «Евангелия» (1876). О Ренане см. прим. 4 к Письму 8 Страхова к Толстому от 10 марта 1872 г.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; В. Я. Цингер произнес речь «Точные науки и позитивизм» 12 января 1874 г. на ежегодном торжественном акте Московского университета (Московский ун-т был основан 12 января 1755 г.). Речь была издана отдельной брошюрой.

=== 162. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''22…23 сентября 1877 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Не отвечал вам на два последние письма, дорогой Николай Николаевич. Вы придумываете предлоги извиняться передо мной, а я во всяком письме не знаю, за что начать вас благодарить, и не благодарю ни за что, потому что иначе всё письмо наполнилось бы одними благодарностями: и за ваш скучный наверно для вас труд издания, и за то необыкновенное внимание, которое вы прилагаете к нему, и за резюме суждений журналов о ''Карениной'', которых читать я бы не желал, но знать которые мне очень приятно. Вероятно, из Русск[ого] мира&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; вырезок газеты с суждением о 8-й части мне был прислан без письма кем-то. За ваше предложение прибавить слова к поправке&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; я очень благодарен, но, если можно, велите мне прислать, я посмотрю. Если бы вашими устами мед пить. Вы поняли из моего письма, что я за работой. Нет. Я охочусь и собираюсь, но и не сажусь за стол иначе, как только чтобы писать письма. Книгу Янсона, пожалуйста, пришлите. Да если попадется, книги пословиц Снегирева&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и Даля&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, и инока Парфения&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; не забудьте. Еще забыл вас благодарить за самое важное для меня — сообщение впечатления, произведенного на вашего приятеля Шестакова 8-ою частью. Вы не можете себе представить (как ни хорошо вы всё можете себе представить) того хорошего, радостного чувства, которое это известие произвело на меня. Был еще один такой же молодой человек, с которым я виделся.

Пишите мне по-прежнему ''в Тулу'', а то осенью я хожу на охоту и не бываю на Козловке.

Я чувствую себя нынче в скверном духе и пишу дурно и боюсь, что холодно, а мне всегда бы хотелось выражаться так, как я чувствую к вам — всегда с осторожною уважительною нежностью.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В газете «Русский мир» (1877, № 210) от 3 августа была напечатана статья за подписью «Р.» (генерала Ростислава Фадеева), под заглавием «Роман гр. Толстого и Сербская война», в которой автор полемизировал с высказанными Толстым в эпилоге к «Анне Карениной» критическими отзывами о добровольческом движении. Фадеев Ростислав Андреевич (1824—1883) — генерал-майор, военный историк, публицист, сторонник панславизма, противник военных реформ Д. А. Милютина, автор трактатов по истории войны на Кавказе.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Предложение Страхова относится к фразе: «Где я? Что я делаю? Зачем?», входившей в исправленный летом 1877 г. журнальный текст эпизода смерти Анны Карениной (см. ПСС, Т. 19, С. 471).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Снегирёв Иван Михайлович (1793—1868) — историк, археолог, этнограф; член-корреспондент Академии наук по Отделению русского языка и словесности (1854). Сборник И. М. Снегирева «Русские в своих пословицах» вышел в четырех томах в Москве в 1831—1834 гг. Это была одна из самых любимых книг Толстого. «Давно уже, — писал он в 1862 г. в статье „Кому у кого учиться писать, крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят“, — чтение сборника пословиц Снегирева составляет для меня одно из любимых — не занятий, а наслаждений. На каждую пословицу мне представляются лица из народа и их столкновения в смысле пословицы. В числе неосуществимых мечтаний мне всегда представляется ряд не то повестей, не то картин, написанных на пословицы» (ПСС, Т. 8, С. 302).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Даль Владимир Иванович (1801—1872) — писатель-этнограф, автор «Толкового словаря великорусского языка» в 4 тт. (СПб., 1861—1866) и «Пословиц русского народа» (М-ва, 1862).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Парфений (в миру: Агеев или Аггеев) Петр (1807—1878) — иеромонах, духовный писатель, мемуарист. Толстой имеет в виду его главное сочинение — «Сказание о странствии и путешествии по России, Молдавии, Турции и Св. Земле постриженника святыя горы Афонския инока Парфения», Ч. I—IV (М-ва, 1855); 2-е издание, исправленное и дополненное (М-ва, 1856). Отрывок из сочинения — «Сказание о жизни и подвигах … старца Даниила [Ачинского]» вышел также отдельно (М-ва, 1855).

=== 163. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''17 октября 1877 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Немножко был занят, бесценный Лев Николаевич, и потому не отвечал Вам на Ваше милое последнее письмо. От физики я перескочил на психологию по поводу одной книжки (французского перевода Lotze&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;), попавшейся мне в Библиотеке. Да нужно было держать корректуру ''Пропедевтики'' Румпеля&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;; да прислал статьи Данилевский&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; — тоже нужно было корректировать. И теперь пишу второпях, в Библиотеке; но нужно послать Вам ''самоубийство''&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; со вставкой, которую я предлагаю (этот листок, прошу Вас, пришлите мне назад — я отошлю его в Москву), да нужно бы много написать о войне. Существенное вот что я слышал: за Дунаем уже не распоряжается ни Левицкий&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, ни Николай Николаевич&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. Государь&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; устроил военный совет, в котором Тотлебен&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;, Милютин&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; и другие, и действует этот совет. За Кавказом действует Обручев. Он брат жены моего добрейшего начальника А. Ф. Бычкова, и вот подробности: три года назад он ездил в Турцию и написал об ней книгу в военном отношении. Он давал мысль о переходе при Систово и о занятии Шипкинского прохода. Мысль эту исполнили, но его к делу не пригласили. Приехав за Кавказ, он стал работать с Лорис-Меликовым&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; и уже дважды собирался разбить Мухтар-Пашу&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;, но не мог этого сделать, потому что Тергукасов&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; и другие начальники не исполняли приказаний. Итак, это торжество военной науки. Говорят, Обручев очень скромный и милый человек. А. Ф. Бычков много дней сиял как победитель.

Уныние здесь продолжается. Ходят эпиграммы, очень глупые и невеселые. Майков держит себя преудивительно: чтобы не огорчаться, он решил, что все идет прекрасно, и упрямо перетолковывает все факты в этом духе.

Не прислать ли Вам статьи Данилевского&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt;? Они очень хороши, ясны, сильны. Вчера явилась та, в которой он доказывает враждебность Европы — это-то несомненно.

Может быть, Вам понравится то, что я напишу о психологии. Меня подбило то, что некоторые пункты, давно для меня ясные, до сих пор выставляются так путано и шатко. Как нарочно, я перед этим прочитал ''Th. Reid'' Inquiry into the human mind&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt;, — превосходную книгу — ее рекомендует и Шопенгауэр. Давно уже я не испытывал такого удовольствия, как от этой книги.

Я послал Вам в подарок Sartor resartus&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt;. Это — главное сочинение Карлейля; смело предлагаю его Вам, хоть знаю его только по частям.

''Пословицы'' оказываются делом не легким. Даль&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt; продается по 15 р., так как все издание разошлось. Оказывается, что это одни из самых любимых русскими читателями книг, и за бесценок их не купишь. Издание Заикина считается хорошею книгою; я заплатил в магазине 1 р. 50.

Завтра пошлю Вам одну свою статью, которой, вероятно, Вы не читали — предисловие к Славянскому сборнику. Это все, что я писал по этому вопросу.

Итак, извините, что тороплюсь. ''Анны Карениной'' до сих пор напечатано 36 листов — что очень мало, но зависит вполне от типографии.

{{right|Всею душою Вам преданный, всем&lt;br&gt;
сердцем желающий Вам добра&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1877 17 окт. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Основания психологии» Г. Лотце. Лотце Рудольф Герман (Rudolf Hermann Lotze) (1817—1881) — немецкий философ и физиолог, один из основоположников психофизиологии. Изучал и преподавал сначала медицину, но вскоре увлекся философией, в 1844 г. был приглашен на кафедру философии в Гёттинген.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Философская пропедевтика, или основания логики и психологии» Т. Румпеля, книга была издана (СПб., 1878) в переводе умершего в 1873 г. П. М. Цейдлера. Книга Румпеля имеется в библиотеке Толстого в Ясной Поляне.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Николай Яковлевич Данилевский (см. прим. 4 к Письму 2 Страхова к Толстому от 18 ноября 1870 г.).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Самоубийство Анны Карениной — Ч. 7, Гл. XXXI.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Левицкий Казимир Васильевич (1835—1890) — генерал-майор, помощник начальника штаба действующей армии.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Великий князь (см. прим. 9 к Письму 158 Страхова к Толстому от 16-17 августа 1877 г.).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Император Александр II с 21 мая по 3 декабря 1877 г. находился в тылу действующей армии. «Я еду братом милосердия» — заявил он при отъезде из Петербурга.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Тотлебен Эдуард Иванович (1818—1884) — инженер-генерал. В русско-турецкую войну — помощник начальника Западного отряда, начальник обложения Плевны, руководил ее осадой. Затем командовал Рущукским отрядом, а с апреля 1878 г. — действующей армией.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Военный министр Д. А. Милютин (см. прим. 8 к Письму 158 Страхова к Толстому от 16-17 августа 1877 г.).

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Лорис-Меликов Михаил Тариэлович (1824—1888), граф — генерал от кавалерии. Участник Крымской войны 1853—1856 гг. В русско-турецкую войну — командир корпуса. В 1879 г. временный астраханский, саратовский, самарский, затем харьковский губернатор. В 1880 г. начальник Верховной распорядительной комиссии, затем министр внутренних дел и шеф жандармов.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Мухтар-паша — турецкий генерал, сын султана Абдул-Азиза, главнокомандующий турецкими войсками в Малой Азии. В 1875 г. генерал-губернатор Боснии и Герцеговины, в которых усмирил восстание, за что получил прозвище «Гази» (победитель).

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; Гергукасов Арзас Артемьевич (1819—1881) — генерал-майор, в начале войны был назначен командиром Эриванского отряда.

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; Имеются в виду статьи Н. Я. Данилевского: «Чего мы вправе благоразумно желать от исхода настоящей войны» — газета «Русский мир» (1877, № 107 от 2 августа) и «Как отнеслась Европа к русско-турецкой распре» — «Русский мир» (1877, № 179 от 13 октября).

&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; Рид Томас (Thomas Reid) (1710—1796) — английский философ-идеалист, основатель шотландской школы «здравого смысла» (интуитивной способности ума, врожденных принципов). Полное название его главного труда: «An Inquiry into the human mind, on the principles of common sense» (Эдинбург, 1764).

&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt; T. Карлейл, «Sartor resartus: the life and opinions of Herr Teufelsdröckh in three books» («Перекроенный портной. Жизнь и мысли профессора Тейфельсдрека в трех книгах»), вышедший отдельным изданием в 1836 г., с предисловием американского философа-эссеиста Р. У. Эмерсона (Ralph Waldo Emerson). Карлейл Томас (Thomas Carlyle) (1795—1881) — английский публицист, историк, философ.

&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt; Сборник В. И. Даля «Пословицы русского народа» (М-ва, 1862).

=== 164. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''18-19 октября 1877 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Очень вам благодарен, дорогой Николай Николаевич, за книги, в особенности за пословицы. Я наслаждаюсь ими. Статьи, пожалуйста, пришлите и вашу и Данилевского. Я в своей глуши и тишине чтец хороший. — Кончайте и присылайте вашу&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;.

На переписанную вами последнюю страницу А[нны] К[арениной] мне смотреть совестно. Разумеется, я согласен с вами и с вставкой. Еще, если не напечатана свадьба, нельзя ли мне ее прислать. Мне хочется поправить неверность, что жених приехал в церковь раньше невесты&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Сведения, сообщаемые вами о войне, очень интересны и приятны. Обручев, по всему, что я слышал про него, очень симпатичен.

Я всё ничего не делаю, кроме травли и стрельбы зайцев, и нездоровится физически и нравственно. Уныло. Но всё так же, как и всегда, часто думаю о вас и люблю вас.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Страхов приступил к работе над давно задуманной им статьей «Об основных понятиях психологии».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Списка Толстого, следовало сказать: «что невеста приехала в церковь раньше жениха», как это было в журнальной публикации «Анны Карениной» (Ч. 5, Гл. III). На ошибку в сцене венчания Толстому указывал Страхов в письме от 27-29 апреля 1876 г. В тексте отдельного издания 1878 г. Толстой исправил эту неточность.

=== 165. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''6 ноября 1877 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Только что хотел вам писать, дорогой Николай Николаевич, именно с тем, чтобы спросить у вас, что с вами делается — нет ли у вас горя, или не очень ли вы увлеклись работой, как получил ваше письмо&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;.

Очень грустно мне за вас. Я по тону, которым вы говорили о покойном&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, чувствовал, что он вам очень близок и дорог. — Мне кажется, что из того, что я от вас знаю о нем, я ясно понимаю его характер, и он мне очень мил. Тем более сочувствую вам и тем менее могу ободрить вас, что я сам это последнее время в самом унылом, грустном, убитом состоянии духа. Разумеется, я не знаю, отчего это происходит; если бы я знал, я бы боролся. Но два главные предлога моей грусти, это моя праздность, постыдная и совершенная, и состояние жены, болезненная беременность и предстоящие в декабре роды. Менее важный предлог, это — мучительная эта война.

Знаю, что грех мне жаловаться. Но в душе я сам себе и только вам одному жалуюсь. Мучительно и унизительно жить в совершенной праздности и противно утешать себя тем, что я берегу себя и жду какого-то вдохновения. Всё это пошло и ничтожно. Если бы я был один, я бы не был монахом, я бы был юродивым — т. е. не дорожил бы ничем в жизни и не делал бы никому вреда.

Пожалуйста, не утешайте меня, и в особенности тем, что я писатель. Этим я уже слишком давно и лучше вас себя утешаю; но это не берет, а только внемлите моим жалобам и это уже меня утешит.

На днях слушал я урок священника детям из катехизиса. Всё это было так безобразно. Умные дети так очевидно не только не верят этим словам, но и не могут не презирать этих слов, что мне захотелось попробовать изложить в катехизической форме то, во что я верю, и я попытался&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. И попытка эта показала мне, как это для меня трудно и, боюсь, невозможно.

И от этого мне грустно и тяжело.

Может быть, письмо мое подействует на вас по правилу similibus curantur&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и возбудит вас к энергии. Дай Бог. Но не сердитесь на меня за это.

{{right|Всей душой любящий вас&lt;br&gt;
Л. Толстой}}

6 ноября.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо Страхова неизвестно.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; И. А. Шестаков (см. прим. 5 к Письму 154 Страхова к Толстому от 6 августа 1877 г.).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Статья Толстого с изложением христианского учения осталась неоконченной. Сохранившийся отрывок напечатан в: ПСС, Т. 17, С. 363—368.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Основное положение гомеопатов: ''similia similibus curantur'' — подобное излечивается подобным (лат.)

=== 166. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''11 ноября 1877 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Все собираюсь писать к Вам, бесценный Лев Николаевич, и все боюсь, что вдамся в какие-нибудь жалобы, тоску и тому подобное, — что все можно очень удобно оставить при себе.

Смерть Шестакова еще очень давит меня, и давит меня какая-то скука — не нахожу вкуса в своих знакомых. Но стараюсь держаться за свою статью — ''Об основных понятиях психологии'' и твердо решил продолжать ее и кончить. Да еще действительную отраду доставляют мне корректуры ''Анны Карениной'', в которую я продолжаю влюбляться все больше и больше. Я очень усердный корректор и надеюсь, что большая часть листов выйдут хороши; но я подвержен страшной слепоте, так что проскальзывают опечатки, сильно меня огорчающие. Огорчает меня отчасти и то, что типография так тянет — не понимаю, почему. Ведь прошло уже {{дробь|3|1|2}} месяца — и дело только на половине. Рис мне не отвечает на мои упреки. Я уже исправлял поправленную Вами свадьбу — и полюбовался, как все вышло хорошо. Иногда мне приходит на мысль величественный вопрос ''Русского вестника:'' «зачем рассказана судьба несчастной женщины?» — и я удивляюсь, как это глупо. Хоть бы они вспомнили петуха, который нашел жемчужное зерно и спрашивает «к чему оно?»

До сих пор у нас стоит мокрая, противная осень — темно по целым дням и грязно.

Утешьте меня несколькими строчками. Что у Вас делается? Не принялись ли за работу? Что графиня? Передайте мое усердное почтение и желание здоровья.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1877 11 ноября. Спб.

P.S. Я все собираюсь писать отцу Клименту&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; — и так мне совестно, что до сих пор не успел. Книга Исаака Сирина&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; оказалась совершенно невозможною для чтения, и я хочу достать другой перевод. Соловьев&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; прекращает свои ''Начала цельного знания'' — не смею думать, что вследствие моих нападок, и начинает новую статью в Русском вестнике, которую и представит как диссертацию.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Секретарь-келейник Оптинского старца Амвросия.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Иже во святых отца нашего Исаака Сирина» — книга христианского подвижника и писателя VII в.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; В. С. Соловьев.

=== 167. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''11…12 ноября 1877'' 2. ''Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Дорогой Николай Николаич. Пожалуйста, будьте так добры, подумайте и посоветуйте, что есть о первом времени Николая Павловича&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и специально о войне 28, 29 года&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. И что есть, купите и пришлите. Я совсем разнемогся и сижу дома, и упражняюсь в игре на фортепьяно, и всё так же презренен и противен сам себе.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Николай I Павлович (1796—1855) — русский император с 1825 г.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Печь идет о русско-турецкой войне 1828—1829 гг., окончившейся Адрианопольским миром 1829 г.

=== 168. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''26…27 ноября 1877 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Получил ваше письмо&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и все три посылки, дорогой Николай Николаевич, и больше всего был рад вашим портретам&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Я так вспомнил вас хорошо и такое испытал чувство радости, что вы существуете и меня любите. Жена&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; тоже обрадовалась вашему портрету, и мы начали хвалить вас. Показывали портрет всем детям и домочадцам, и все радостно улыбались. Портрет en face прелестен. И все это нашли.

Лучше утешить меня, как присылкой портрета и тем, что вы пишете, нельзя было.

Я чувствую, что скоро начну работать, и с большим увлечением, и забуду себя. Многие очень важные вещи стали для меня совершенно ясны, но сказать их не могу еще и ищу слов — формы. Очень благодарен за книги. Но Lacroix&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; необходимы следующие томы. Простите, что утруждаю вас. Нет ли каталога книг, относящихся к царствованию Николая. Delacroix говорит в предисловии, что Корф&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; ему говорил о таком каталоге.

Как жаль Попова&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. Я его немного знал. Он очень был хороший, кажется. Вы правы, надо ждать — это вроде бессонницы. Ждать, пока придет сон, и невольное бдение занимать как-нибудь. Дай Бог вам плодотворного года. Мне кажется, что вы в хорошем, сильном духе.

Вы мне предлагаете философских книг. Мне нужно, но не философских, а о религии.

Желал бы я иметь Мах’а Müller’a и Burnouf а, они у меня были, но не мои; потом желал бы знать Страуса — не Жизнь Христа, а последнюю&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, где он, как помнится, предлагает новую религию. И потом Ренана. Дорого ли это все будет стоить? Да еще не знаете ли чего-нибудь?

Есть ли в философии какое-нибудь определение религии, веры, кроме того, что это предрассудок?

И какая есть форма самого очищенного христианства? Вот в неопределенной форме те два вопроса, на которые я желал бы найти ответы в книгах.

От всей души обнимаю вас, дорогой и единственный духовный друг, Николай Николаич.

{{right|Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо Страхова неизвестно.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Портрет Страхова, выполненный петербургским фотографом А. Елкиным, находится в яснополянском кабинете Толстого.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; С. А. Толстая.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Имеется в виду сочинение французского писателя-романиста и историка Поля Лакруа (Paul Lacroix) «Histoire de la vie et du règne de Nicolas I, impéreur de Russie» («Жизнь и царствование императора Николая I»). 8 тт. (Париж, 1864—1875). Труд не был окончен.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Корф Модест Андреевич (1800—1872), барон — лицейский товарищ Пушкина, в 1849—1861 гг. — директор Публичной библиотеки, автор нескольких исторических трудов.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Попов Александр Николаевич (1821—1877) — историк, член-корреспондент Академии наук.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Толстой имеет в виду книгу Д. Ф. Штрауса «Der alte und der neue Glaube» («Старая и новая вера») (Бонн, 1872). Штраус Давид Фридрих (David Friedrich Strauss) (1808—1874) — немецкий теолог, библеист; его главный труд -«Das Leben Jesu» («Жизнь Иисуса»), 2 тт. (Тюбинген, 1835—1836), в котором он рассматривает евангельские события как мифы. И в том и в другом сочинении проповедовал пантеистическую религию. В Библиотеке Толстого в Ясной Поляне хранится издание «Das Leben Jesu» (Лейпциг, Издательство «F. A. Brockhaus», 1864). На форзаце книги шифры Императорской Публичной библиотеки и помета карандашом «double».

=== 169. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''10 декабря 1877 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Вчера получил объявление на книги, вероятно, от вас, дорогой Николай Николаич, и волнуюсь вопросом — исторические или о религии. У нас совершилось вечно важное и волнующее событие — роды жены. Она благополучно разрешилась мальчиком 5-го числа&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. И теперь до сих пор всё так хорошо, что и не верится после бывших страхов&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Я всё это время, т. е. более двух недель, был болен — жар и зубная боль. Теперь вместе от двух болей оживаю. Что даст Бог — не знаю, но теперь могу сказать, что затевается работа, и я просыпаюсь. Пишите мне хоть коротенькие письма, чтобы знать, что вы. Работаете ли?

{{right|Ваш всей душой&lt;br&gt;
Л. Толстой}}

10 ноября&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Андрей Львович Толстой родился в ночь с 5 на 6 декабря.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Беременность С. А. Толстой протекала очень тяжело.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Описка Толстого. По содержанию совершенно очевидно, что письмо написано 10 декабря.

=== 170. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''12 декабря 1877'' г. ''Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

У нас в доме случилось большое горе, бесценный Лев Николаевич. Старший мальчик Стахеевых умер почти скоропостижно. Он слег в день моих именин&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, а 9-го утром умер. По словам доктора, у него были вместе скарлатина, тиф и жаба. Отец и особенно мать поражены ужасно. Это была их надежда, центр всей семьи. А доктор говорил, что мальчик был так худосочен, что всякая зараза должна была сломить его. Вот начинаются те несчастия, которых я боялся.

Последними двумя посылками книг я сам очень доволен. Лукьянович&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; мне достался за 4 р. — очень дешево. Теперь у Вас есть все главное о войне 1828 г. Ренана, Штрауса&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и Прудона&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; я купил для Вас в П[убличной] библиотеке, из дублетов, — для чего просил Ив[ана] Дав[идовича] Делянова&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Взяли как можно дороже: за пять книг 9 р. 20 к., но это пустяки, так как книги ценные, запрещенные, и добыть их иначе стоило бы большой возни, и втрое больше денег. Я очень доволен своею выдумкою. Через неделю я Вам пришлю четвертую книгу Ренана L’Antéchrist&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. Как добыть пятую, Les Évangiles&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, не знаю; впрочем, в ней мало существенного.

Вопросы о религии, которые Вы задали мне, давно уже занимают меня. Я сам искал книг, излагающих это дело философски и исторически — и признаюсь, до сих пор мало нашел. Гегеля и Шеллинга (у них есть по тому и по два о религии) я не читал, чувствуя некоторое отвращение к этим умозрениям, после того, как Шопенгауэр мне, гегельянцу, вдруг показал дело в новом свете. Лучше Шопенгауэра я, разумеется, ничего не знаю в этой области. А потом Ренан. Штраус, как протестант, не понимает почти ничего в религии. Ренан же, при всех своих недостатках, имеет чрезвычайную ширину и многосторонность взгляда и, как католик и семинарист, посвящен вполне в религиозные чувства. Больше всего мне нравятся некоторые главы Les Apôtres&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;. Очень хороши также Études d’histoire religieuse&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;. Если хотите, я Вам пришлю.

Сочинение Emile Burnouf&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; (не Eugène Burnouf, который разрабатывал Буддизм) La Science des religions — очень жидкая, мало поучительная книга, которую почти не стоит читать.

Я бы был в восторге, если бы Вам понравился Ренан; но в то же время боюсь Вашей неумолимой строгости, — что Вы не простите ему того, что ему следует прощать, чтобы найти удовольствие в остальном.

Макса Миллера&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; есть два сочинения — одно — первый том его сборника статей Chips from a German workshop (Т. I. 1867), a другое Introduction to the science of religion&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; (или Lectures), 1873. И то, и другое представляет только очерки, намеки, ничего цельного. В последнем он ссылается на Шеллинга, в подтверждение той мысли, что душа всякого народа, то, что делает народ народом, есть его религия; почему Миллер и принимает, что религии нужно разделить на арийские, семитические и туранские — по племенам.

Я спрашивал Вл. Соловьеваа, — и он мне не мог ничего указать. Указал, впрочем, Арх[иепископа] ''Хрисанфе&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, Религии древнего мира'', 2 тома, уже 1873-75, и хвалил. Но я уже принимался за эту книгу, и теперь опять заглянул в нее — нет, не нравится; слишком красноречиво, а дела и точности мало. Я пробовал затем заглядывать и в ''Веды и в Трипитаку'' — и был поражен этим океаном слов и образов, в котором трудно двигаться без руководителя.

Не могу выразить, как мне отрадно было, что Вы так ''носились'' с моим портретом; не думал я, что он того стоит и заслужит такую честь. Всякая Ваша ласка для меня бесценно дорога, и я оживаю от нее. Статья моя на Рождестве ''непременно будет'' написана. Очень желаю и прошу известий от Вас. Что здоровье графини? Что Ваше и детей?

Фет&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; прислал мне чудесное приглашение на лето; в этом письме он сравнивает меня с куском душистого мыла. Я очень рад и сравнению, и приглашению.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1877 г. 12 дек. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; 6 декабря — день памяти Св. Николая, архиепископа Мир Ликийских, чудотворца.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Речь идет о книге Николая Андреевича Лукьяновича «Описание Турецкой войны 1828 и 1829 годов» в 4 частях (СПб., 1844—1847). Книга имеется в Библиотеке Толстого в Ясной Поляне.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Д. Ф. Штраус (см. прим. 7 к Письму 168 Толстого к Страхову от 26…27 ноября 1877 г.).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Прудон Пьер Жозеф (Pierre-Joseph Proudhon) (1809—1865) — французский социалист, основоположник анархизма. Толстой познакомился с ним в Лондоне в апреле 1861 г. Книги Прудона в Библиотеке Толстого в Ясной Поляне не числятся.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; М. Д. Делянов — тогдашний директор Императорской Публичной библиотеки (см. прим. 4 к Письму 116 Страхова к Толстому от 8 мая 1876 г.)

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Э. Ренан, «Антихрист» (1873).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Э. Ренан, «Евангелия» (1876).

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Э. Ренан, «Апостолы» (1866).

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Э. Ренан, «Этюды по истории религии» (1857).

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Эмиль Бюрнуф (Emile Burnouf) — см. прим. 11 к Письму 102 Толстого к Страхову от 30 ноября 1875 г.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Сборник различных статей М. Мюллера (Мах Müller) по языковедению, истории религий «Chips from a German workshop» («Осколки немецких мастерских») (Лондон, 1867—1875), Т. I (см. прим. 10 к Письму 102).

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; М. Мюллер. Введение в науку о религии (или Лекции) (Лондон, 1873).

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; Сочинение архимандрита Хрисанфа (Ретивцева) «Религии древнего мира в их отношении к христианству. Историческое исследование» вышло в 3-х томах: Т. 1 — «Религии Востока» (1873); Т. II — «Религии Египта» (1875); Т. III — «Религии Семитических народов, Греции и Рима» (1878).

&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; В письме от ноября 1877 г. Фет писал Страхову: «…Не буду говорить, до какой степени, после мимолетной встречи в Питере, меня тянуло сблизиться с Вами, как с мыслителем. В нашей умственной пустыне такое влечение более чем понятно; но, увидев Вас ближе, я открыл в Вас то, что для меня едва ли не дороже мыслителя. Я открыл в вас кусок круглого, душистого мыла, которое не способно никому резать руки и своим мягким прикосновением только способствует растворению внешней грязи, нисколько не принимая ее в себя и оставаясь все тем же круглым и душистым, плотным телом…» — журнал «Русское обозрение» (1901, вып. 1), С. 72.

=== 171. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''17… 18 декабря 1877 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Грустно мне за вас, дорогой Николай Николаевич. Я воображаю, как вам особенно тяжело было это горе людей, которых вы любите и с которыми живете. Но что значат слова: ''вот начинаются несчастья, которых я боялся?''

За книги и те, и другие не могу вам сказать, как я вам благодарен. Я уже весь ушел в них, т. е. Штрауса, Ренана, Прудона. Мах Müller&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и Burnouf y меня есть теперь. Одного мне нужно еще — это Канта этику, «Критика практич[еского] разума» кажется; но я выписал себе. Над Соловьева статьей&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; я долго ходил, боясь к ней приступить. Я видел, что она касается того самого, что занимает меня; и в изложении мыслей современного и соплеменного мыслителя есть особенная волнующая близость и значительность. Нынче я прочел ее. Всё шло прекрасно до стр. 12-й, где вдруг оказывается, что основные начала знания добра и зла бывают (это нашел Соловьев) отвлеченные и положительные, а положительные имеют силу тогда, когда за ними признается основание ''божественное.'' Что такое божественное? Что это за знание или мышление, при котор[ом] предполагается Бог, и что такое Бог? Прежде надо решить, законны ли те начала, к[оторые] не могут быть постановлены без Бога; или наоборот, законны ли те, к[оторые] без Бога. И что такое за необходимость вводить Бога? Случайное ли это суеверие, или неумелость выражения, или это необходимый прием мышления? И не единственный ли это прием мышления об основных началах (как я думаю)? И тогда, да и не только тогда, но и во всяком случае, нужно объяснить, говоря об началах, за кот[орыми] признается божественное основание, что такое это значит; ибо очевидно, что в этом основании-то и самое начало. А он классифицирует. Если бы он потрудился определить, что он разумеет под ''полож[ительными] начал[ами], имеющ[ими] основ[анием] божеств[енное]'', то он бы наткнулся на то самое начало, без которого не может быть и отвлеченных начал. Отвлеченные слова могут быть, но начал знания не может быть иных, как положительные (т. е. настоящие), ибо если бы они не были настоящие, не было и знания никакого. А основы эти необъяснимы разумом, находятся вне нас и потому божественны, не потому, что они прекрасны, непоколебимы, истинны, а потому, что они обнимают нас с нашим знанием, мы в них, в их власти, и потому они для нас боги или Бог. — Я увлекаюсь, высказывая то, что я думаю, и высказываю, кажется, неясно, но возражение мое Соловьеву и всем философским статьям этого рода остается во всей силе; нельзя, говоря об основах знания, вводить понятие Божества как случайный признак, годный для подразделения.

Потом, как неверно и мелко — его попытка опровержения Шопенгауера, что при сострадании мы будто содействуем призрачной, ложной жизни тех, кому мы сострадаем. Шоп[енгауер] говорит, что, отдаваясь состраданию, мы разрушаем обман обособления и отдаемся закону сущности вещей, единству, а что из этого выйдет — это всё равно. Его этика совпадает следовательно с метафизическим началом. Чего же еще можно требовать?

Против утилитаризма тоже неубедительны его доводы, что необходим абсолютный принцип почему Формула альтруизма опровергается, по-моему, точно так же просто, как и формула эгоизма. Встретившиеся в дверях еще скорее разойдутся, если подерутся, чем если каждый будет уступать один другому. Практического приложения этой формулы очевидно нет никакого и нелепость ее не бросается нам в глаза только потому, что нравственная истинность этого положения, соответствующего основному началу нашему, слишком очевидна.

Не взыщите, что, рассчитывая на благосклонность вашего понимания моих мыслей, высказываю их вам как попало. Радуюсь вашему обещанию — кончить статью на Рожестве. Смотрите же, не откладывайте и пришлите мне. Фет в восхищении от вашего письма и вашего обещания приехать к нему. — Мы опять вместе поедем, если Бог даст, так как я надеюсь, что вы лето ваше свободное время никому не обещаете, кроме нас.

Жена и ребенок&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, слава Богу, здоровы, и я оживаю. Что я делаю? Не могу сказать, но я работаю и более доволен собой.

Я узнал в Туле, куда я ездил, как гласный, на земское собрание, Хомякова&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, сына А[лексея] С[тепановича]. Очень хороший и умный человек. Хотелось бы вас познакомить с ним.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Книга, с многочисленными пометами Толстого, хранится в Библиотеке Толстого в Ясной Поляне. См. прим. 12 к Письму 170 Страхова к Толстому от 12 декабря 1877 г.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Имеется в виду статья В. С. Соловьева «Критика отвлеченных начал», печатавшаяся в журнале «Русский вестник» (1877, №№ 11, 12).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; С. А. Толстая и новорожденный Андрей Толстой.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Хомяков Дмитрий Алексеевич (1841—1919) — помещик Тульской губернии, земский деятель и писатель.

=== 172. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''24-27 декабря 1877 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

От всей души поздравляю Графиню&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и Вас, бесценный Лев Николаевич. Ну не правда ли, что Вы очень счастливый человек? У Вас в одно время родился сын&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; и выходит из печати ''Анна Каренина.'' Я, по крайней мере, думаю, что Вы иногда чувствуете всю удивительную роскошь своего существования. Мне приятно это думать. ''Область уязвимости'' у Вас огромная, но ведь это оттого, что Вы раскинулись умом и сердцем во всю ширину земной жизни. Я всею душою призываю на Вас продолжение этого благополучия. Пусть минует Ясную Поляну всякая бестолковая беда и всякое несвоевременное горе!

Может быть, Вы найдете странным сопоставление ''Карениной'' с Вашим новорожденным. Но для меня так вышло. Дни три тому назад я отослал последний лист корректуры — и до сих пор я весь еще переполнен ''Карениной;'' под конец чтение корректур сопровождалось волнением восторга и чуть не слезами. Я влюбился в Ваш роман ужасно. Когда я слышу рассуждения о нем, которые продолжаются (в ''Голосе'' три статьи Маркова — еще не читал), мне все приходит на мысль отзыв старой Княгини об Левине: «Он легкомыслен очень!» Совершенно так понимают Ваш роман все ценители, судя об Вашем легкомыслии по собственному.

Скажу одно: серьезность Вашего тона просто страшна; такого серьезного романа еще не было на свете.

Чтобы не заговориться, обращаюсь к Соловьеву. Я сейчас только прочитал еще его статью, явившуюся в ''Гражданине: «Вера, разум и опыт»&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;'', первая статья — и я готов просто браниться. Это все болтовня, в которой маленькая искра философской работы потоплена в беспорядочной массе слов. Вы никогда не разберете, откуда оно идет, что у него свое, что чужое, что взято готовое, что прибавлено, что доказано, что вопрос. В сущности, его первая работа ''Кризис'' самая серьезная; а теперь он пустился без оглядки писать. Вы знаете, он диктует свои статьи стенографке?

Вы совершенно правы в Ваших замечаниях: утилитарианизм не только не опровергнут, а даже толком не изложен; а Шопенгауэр опровергается посредством прежалкого софизма. К таким софизмам он очень расположен; их множество в ''Философских началах цельного знания'', я ловил его на них и в разговорах, и они причиной, что его мысли не достигают определенности, а все сбиваются на тавтологии.

То, что Вы пишете об ''необъяснимых основах, божественных, держащих нас в своей власти, без которых не было бы никакого знания и существования'', — я, конечно, признаю вполне. Несказанное, немыслимое есть одно истинно сущее, как признают буддисты и китайский Лаоцзы&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;.

27 декабря. Вот уже четвертый день, как я пишу к Вам это письмо. Мешает мне немножко здоровье, немножко праздники и много -моя статья, за которую я взялся в тот же день, как отослал последнюю корректуру, и которая то надувает меня гордостью, то приводит в отчаяние. Но будет недурно, я уверен.

Об корректуре Карениной скажу то же, что Вы должны простить мне много ошибок, очень для меня горьких, но все же большею частью буквенных. Зато моя пунктуация должна непременно помочь пониманию читателей, и на множество страниц я просто любуюсь, — так мне это кажется теперь красивее и яснее. В награду прошу Вас — прикажите мне выслать два экземпляра романа — один для меня, другой — чтобы давать в чтение.

''Вот начинаются несчастия.'' Я уже давно сообразил, что Стахеевы люди несчастные, больные, для которых нет впереди хорошего будущего, и я даже хотел эгоистически уйти от них, чтобы не нести своей доли тяжести; но видно уж поздно — мне их ужасно жалко. Стахеев говорит, что он не может молиться, что в молитве ему невольно видится бессмысленное дело…

Итак — с Новым годом, со старым счастьем! Помните, мы сидели тринадцать за столом? Я торжествую над предрассудками Константина Александровича&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Поздравляю Графиню и всех Ваших.

Лета я никому не обещал и ничего не желал бы лучше, как повторить прошлогоднее.

{{right|Всею душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1877. 27 дек. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; С. А. Толстая.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Андрей Львович Толстой.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; «Гражданин», 1877, № 41-44 от 25 декабря 1877 г.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Лао Цзы (Ли Эр) — китайский философ, живший в VI веке до н. э., автор сочинения «Даодэцзин» — «Писание о нравственности» или «Книга о Пути и Благодати»

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; К. А. Иславин (см. прим. 2 к Письму 130 Страхова к Толстому от 3 января 1877 г.).

=== 173. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''3 января 1878 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Письмо ваше, дорогой Николай Николаевич, пришло в то время, как я был в Москве, и по возвращении моем жена мне сообщила, как одну из радостных новостей, что есть длинное письмо от вас «и такое милое». И я благодарю вас за это. За ужасный и огромный труд (что бы вы ни говорили) корректур моего романа я не благодарю, потому что слишком не соответствуют тому, что вы для меня этим сделали, всякие слова благодарности. — Постараюсь только не забывать этого. У нас всё, слава Богу, хорошо. Маленького&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; окрестили Степа&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; с моей Таней&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и на праздниках кроме своих никого не было. Здоровье мое, которое всё было дурно, теперь как будто поправляется, и начатая работа&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; перебита праздниками, но не остановлена.

Вчера был у нас Фет и несколько раз принимался делать планы о том, как он увезет вас от нас и как я за вами приеду. Вы и не думаете о нас, а мы уже делим ваше время.

Критику чистого практического разума&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; я приобрел. Нынче посылаю для получения по нем объявления от вас. Впрочем, теперь у меня книг и матерьялов по двум разнородным предметам так много, что я в них теряюсь.

Соловьева статью в Гражданине пришлите, пожалуйста. Заглавие очень для меня заманчиво. Вера, знание и опыт. Встретился в Москве с Б. Чичериным&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. Он пишет сочинение о знании и вере. У меня живет учителем математики кандидат Петербургского] университета&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, проживший два года в Канзасе в Америке в русской колонии коммунистов. Благодаря ему я познакомился с тремя лучшими представителями крайних социалистов — тех самых, которые судятся теперь&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;. Ну и эти люди пришли к необходимости остановиться в преобразовательной деятельности и прежде поискать религиозной основы. — Со всех сторон (не вспомню теперь кто) все умы обращаются на то самое, что мне не дает покоя.

С нетерпением жду вашей статьи&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;. Одна фраза вашего письма мне сделала больно. Вы пишете — отослал последние корректуры и взялся за свою статью. Вы нечаянно признались, что эта пустая работа мешала вашей.

Смерть Некрасова&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; поразила меня. Мне жалко было его не как поэта, тем менее как руководителя общественного мнения, но как характер, который и не попытаюсь выразить словами, но понимаю совершенно и даже люблю не любовью, а любованьем.

Нынче пережил тяжелую минуту — должен был отказать нашему швейцарцу&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; — он сделался невыносим своею грубостью и дурным характером.

Есть ли в монгольской древней религии что-нибудь настолько же разработанное, как Веды&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt;, Трипитака&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; и Зенд-Авеста&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt;, и дошли ли и в этой религии до настоящего, т. е. высокого?

Откуда вы мне приводили слова Лаотцы?

Обнимаю вас от всей души, дорогой друг, и желаю вам в этом году того, о чем молюсь каждый день, спокойствия в труде.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

О 2-х экз[емплярах]&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt; пишу с этой почтой.

3 генварь

1878

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Андрей Львович Толстой.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; С. А. Берс.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Татьяна Львовна Толстая.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Вероятно, над диалогом «Собеседники», начатом 20 декабря 1877 г. и продолженным в ближайшие дни (ПСС, Т. 17, С. 369—385).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; «Критику практического разума» И. Канта; речь идет о только что вышедшем переводе Н. Смирнова.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Чичерин Борис Николаевич (1828—1904) — публицист, профессор Петербургского университета, философ и правовед. Книга Чичерина под заглавием «Наука и религия» вышла в Москве в 1879 г.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Алексеев Василий Иванович (1848—1919). Закончил математический факультет Петербургского университета, был участником народнического движения, сблизился с революционером-народником Николаем Васильевичем Чайковским (1850—1926) и проповедником учения о «богочеловечестве» Александром Капитоновичем Малиновым (1839—1904). В 1881 г. переселился, со своей гражданской женой Елизаветой Александровной Малиновой и тремя детьми, в самарское имение Толстых и занялся сельским хозяйством. Его обширные воспоминания опубликованы в издании: Летописи Государственного Литературного музея, Кн. 12 (М-ва, 1948).

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Имеется в виду «процесс 193-х» — крупнейший политический процесс 70-х годов, разбиравшийся в Сенате с 18 октября 1877 по 23 января 1878 г. Число привлеченных к нему превышало 2500 человек (среди них было 355 женщин). По установлении степени виновности оно сократилось до 900. К началу суда осталось 193 обвиняемых, многие умерли в тюрьмах, некоторым, как Петру Алексеевичу Кропоткину (1842—1921), удалось бежать.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; «Об основных понятиях психологии».

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Поэт Н. А. Некрасов скончался 27 декабря 1877 г.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Речь идет о гувернере-швейцарце Жюле Рее (Jules Rey). В письме к (археологу) графу Алексею Сергеевичу Уварову (1828—1884) от 31 января 1878 г. Толстой писал: «Дурного влияния на детей, если они в близких отношениях с родителями, он [Рей] иметь не может, а как машина может быть полезен, но хорошего, нравственного влияния от него ждать нельзя… Резюмируюсь: если его держать в руках, беспрестанно поправляя и выговаривая, то он может быть практически полезен в физическом надзоре и обучении, но нравственного влияния он никогда не будет иметь на воспитанников» (ПСС, Т. 62, С. 386—387).

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; ''Веды'' — древние религиозные книги индусов.

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; ''Трипитака'' — собрание канонических книг буддийской религии.

&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; ''Зенд-Авеста'' — религиозная книга древних иранцев, содержащая учение Заратустры.

&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt; Романа «Анна Каренина», в качестве вознаграждения Страхову за помощь в издании его.

=== 174. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''20 января 1878 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Вы забываете, бесценный Лев Николаевич, что Вы очень замечательный писатель нашего времени, и что я — критик. Это звание критика, Вами очень пренебрегаемое, навязано было мне отчасти против моей воли, но, как я теперь вижу, не без причины, и я его признаю за собою, и ценю больше, чем Вы. Между прочим, ему я обязан большим благополучием — знакомством с Вами. Как бы то ни было, чтение корректуры Анны Карениной было для меня ''делом'', а не потерею времени и не помехою настоящей работе. Так как я медленно понимаю, то мне нужно долго вникать в читаемое, — и я делал это с великим наслаждением, так как чувствовал, что тут у меня под ногами твердая почва. Если б не неисправности типографии, которая оказалась такою же, как все типографии, то кроме чувства самой полезной и привлекательной работы я ничем бы не мог помянуть корректуры ''Анны Карениной).''

Но мы еще поговорим об этом романе, а теперь займемтесь текущими делами. Где Фет? И где Голохвастов? Нужно написать и тому, и другому. Голохвастов прислал мне оттиск драмы&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; своей жены с ее надписью, а Фет спрашивает, не переводить ли ему ''Критику Чистого разума'' Канта. Конечно не переводить — она уже переведена&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, да и не подходит под мысль Фета, под его мечту о работе. Но я до сих пор ничего не придумал.

Моя работа идет недурно — я уже на конце статьи. С нетерпением буду ждать Вашего отзыва, и часто думаю о Вас, когда пишу. Это может быть начало длинных работ.

Чтобы писать стал сидеть дома. Теперь очень привык, и на вечерах (или так называемых ''днях)'' мне скучно. Даже ералаш&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; не веселит.

Но, разумеется, был на похоронах Некрасова. Я не пошел к нему, когда он звал меня обедать, но на похоронах был не из одного любопытства. Зрелище было странное. Хотели раздуть как можно больше, но удалась разве десятая доля того, что ждали и хотели. Было не очень много: большею частию студенты, маленькая кучка литераторов — и никого больше, так что экипажей было до странности мало, и вся толпа имела мизерный вид. Несли на руках очень тихо. Священник, профессор Университета Горчаков&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; сказал надгробное слово, которое своею фальшью до боли раздражило меня. Он восхвалял в покойном ''веру, надежду'' и ''любовь'', не говоря, какие, и прочитал в церкви длинное стихотворение. На могиле я выслушал одну речь&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, в которой Некрасова ставили выше Пушкина и Лермонтова. Толпа кричала ''браво!''

Очень хотелось бы поговорить с Вами о Некрасове. Меня он привлекал просто как человек с волею, с страстями, который умел желать и добиваться, чего хотел. Немало нужно было практического ума, чтобы создать себе такую репутацию; а потом он уже был рабом своей репутации, уже жалко и невозможно было не стараться о ее сохранении. Но эта фальшь, и эти фальшивые похороны — сделали на меня тяжелое, почти гадкое впечатление. Клянусь Вам, Лев Николаевич, по правде, мне было бы стыдно, если бы это были мои похороны. Ни одного человека, сочувствующего искренно, а все сочувствия — фальшивые, — ведь это ужас! И тем ужаснее, чем больше фальшивых слез и чем громче фальшивые крики!

Ваши мысли об ''искании веры'', которое так часто встречается, очень меня занимает. Сегодня еще я просматривал 4 тома Шеллинга&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, Philosophie der Mythologie и Philosophie der Offenbarung, конечно, последняя грандиозная попытка этого рода; эти томы изданы после его смерти и, кажется, не произвели никакого влияния. Иногда я поддаюсь этого рода настроению, но зато потом мною овладевает просто ярость — так мне становятся противны всякие сделки с своею мыслью. В Оптиной Пустыни О. Амвросий дал мне Исаака Сирина. Я принялся читать, — представьте, что книга переведена на ''несуществующий'' язык, подобие славянского. Я бросил, так как не мог добраться смысла. Достал другой перевод, на русский язык. Читаю и чувствую, что переводчик не понимал половины того, что переводил, а очень старался о пышности выражений. Досада меня берет ужасная. Все ведь это сделки; — для верующих всякая бессмыслица хороша, лишь бы пахло благочестием. Они в бессмыслицах плавают, как рыба в воде, и скорее им противно все ясное и определенное.

Но я постоянно продолжаю свое чтение по предметам религии. Читаю M-me Guyon&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;, на которую ссылается Шопенгауэр, Koppen&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; о Буддизме и т. д. Лаоцзы я привел из книги St. Julien: Le Livre de la voie et de la vertue, par Lao-Tseu&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;. По некоторым выражениям книга показалась мне очень глубокою; но я еще не занимался ею как следует.

Я получил 2 экземпляра ''Карениной'', и очень Вас благодарю; но уже успел открыть некоторые опечатки, и они меня мучат.

Простите, бесценный Лев Николаевич; от всей души желаю Вам здоровья и успеха в той работе, которая обещает нам опять что-нибудь гигантское. Графине мое усердное почтение.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

Стасову ужасно хочется, чтобы Вы знали, что он признает Вас гениальным. Посылаю Вам его статью&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;; Вы увидите, какая это горячка и какая бестолковщина.

1878. 20 янв.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Закончив работу над корректурами первого отдельного издания романа «Анна Каренина», Страхов собрал все имевшиеся у него рукописи и отдал их переплести. К тому приложена заметка Страхова: «Этот том — экземпляр Анны Карениной, с которого печаталось отдельное издание 1878 года. Он состоит из листов, вырванных из „Русского вестника“ и содержит в себе поправки и перемены, сделанные рукой самого автора. Но так как тут встречается и моя рука, то считаю нужным рассказать, как это случилось. Летом 1877 года я гостил у гр. Л. Н. Толстого в Ясной Поляне (июнь, июль) и подал ему мысль просмотреть Анну Каренину, чтобы приготовить ее для отдельного издания. Я взялся прочитывать наперед, исправлять пунктуацию и явные ошибки и указывать Льву Николаевичу на места, которые почему-либо показались мне требующими поправок, — преимущественно, даже почти исключительно неправильности языка и неясности. Таким образом сперва я читал и наносил свои поправки, а потом Л. Н. Так дело шло до половины романа, но потом Л. Н., все больше и больше увлекаясь работой, перегнал меня и я поправлял после него, да и прежде всегда просматривал его поправки, чтобы убедиться, понял ли я их и так ли разбираю — потому что мне предстояло держать корректуру.

Утром, вдоволь наговорившись за кофеем (его подавали в полдень на террасе), мы расходились и каждый принимался за работу. Я работал в кабинете, внизу. Было условлено, что за час или за полчаса до обеда (5 часов) мы должны отправляться гулять, чтобы освежиться и нагулять аппетит. Как ни приятна была мне работа, но я, по свойственной мне внимательности, обыкновенно не пропускал срока и, изготовившись на прогулку, принимался звать Л. Н. Он же почти всегда медлил и иногда его было трудно оторвать от работы. В таких случаях следы напряжения сказывались очень ясно: были заметны приливы крови к голове, Л. Н. был рассеян и ел за обедом очень мало.

Так мы работали каждый день больше месяца. Этот упорный труд приносил свои плоды. Как я ни любил роман в его первоначальном виде, я довольно скоро убедился, что поправки Л. Н. всегда делались с удивительным мастерством, что они проясняли и углубляли черты, казавшиеся и без того ясными, и всегда были строго в духе и тоне целого. По поводу моих поправок, касавшихся почти только языка, я заметил еще особенность, которая хотя не была для меня неожиданностию, но выступила очень ярко. Л. Н. твердо отстаивал малейшее свое выражение и не соглашался на самые по видимому невинные перемены. Из его объяснений я убедился, что он необыкновенно дорожит своим языком и что, несмотря на всю кажущуюся небрежность и неровность его слога, он обдумывает каждое свое слово, каждый оборот речи не хуже самого щепетильного стихотворца.

A вообще — как много он думает, как много работает головою, — этому я всегда удивлялся, это поражало меня как новость при каждой встрече, и только этим обилием души и ума объясняется сила его произведений.

1880. 18 Апр. Спб.

За восьмою частью здесь помещены четыре печатных листа, содержащие начало „Анны Карениной“. Эти листы и следующие за ними корректуры составляют остатки того первого издания, которое думал сделать Л. Н. прежде, чем стал помещать свой роман в „Русском вестнике“. Печатание начато было в Москве, и корректуру взялся просматривать Ю[рий] Ф[едорович] Самарин. Но потом, если не ошибаюсь, в самом начале 1875 года, Л. Н. обратился с корректурами ко мне. На пятом листе, однако же, все дело остановилось.

{{right|Н. Страхов}}

1880 18 Сент. Спб.».

Этот переплетенный том был передан Страховым в рукописное отделение Императорской Публичной библиотеки в Петербурге. В настоящее время том хранится в ОР ГМТ. О Ю. Ф. Самарине см. прим. 5 к Письму 111 Страхова к Толстому от 8 апреля 1875 г.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Драма в стихах О. А. Голохвастовой «Две невесты» была напечатана в журнале «Русский вестник» (1877, № 10), и в том же году вышла отдельным изданием в Москве. О Голохвастовой см. прим. 1 к Письму 124 Страхова к Толстому от 4 ноября 1876 г.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Труд И. Канта «Критика чистого разума» был переведен в 1867 г. Михаилом Ивановичем Владиславлевым (1840—1890), профессором (с 1868) философии, впоследствии ректором Петербургского университета (с 1887).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; ''ералаш'' — старинная карточная игра.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Протоиерей Михаил Иванович Горчаков (1838—1910), профессор церковного права в Петербургском университете.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Имеется в виду речь теоретика марксизма Георгия Валентиновича Плеханова (1856—1918), в то время одного из руководителей революционной народнической организации «Земля и воля». О Пушкине на похоронах Некрасова говорил и Достоевский. См.: Дневник писателя. 1877, Декабрь. «Смерть Некрасова. О том, что сказано было на его могиле».

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; «Философия мифологии и Откровения, или Положительная философия» -изложенное в многочисленных лекционных курсах религиозно-философское учение, разработанное Шеллингом в 1830-50-х гг. В 1863 г. Страхов перевел первые две лекции из этого сочинения. Под заглавием «Историко-критическое введение в философию мифологии» перевод был опубликован в журнале «Якорь» (1863, №№ 1, 2, 4, 7).

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Кувье де ля Мотт Гион Жанна-Мария (Jeanne-Marie Bouvier de la Motte Guyoi) (1648—1717) — писательница по религиозно-нравственным вопросам. Ее сочинения: «Кратчайший и легчайший способ молиться, коим каждый легко может приобрести внутреннюю сердечную молитву и достигнуть чрез то высокого совершенства» (СПб., 1821; 2-е изд. — СПб., 1822) и «О последовании младенчеству Иисуса Христа», переведенные Дмитрием Евгеньевичем Кашкиным (1771—1843) и др., были запрещены к обращению.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Кёппен Фридрих (Friedrich Koppen) (1775—1858) — немецкий философ, главное его сочинение: «Darstellung des Wesens der Philosophie» («Изложение сути философии») (Нюрнберг, 1810).

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Жюльен Станислас (Stanislas Julien) (1799—1873) — выдающийся французский ученый-ориенталист, руководитель кафедры китайского языка в Collège de France. Французский перевод книги китайского философа Лао-Цзы «Книга о Пути и Благодати» вышел в Париже в 1841 г.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; В. В. Стасов. Письмо к издателю — «Новое время» (1877, № 433).

=== 175. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''27? января 1878 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Не получая долго от вас писем, дорогой Николай Николаевич, я все время радовался мыслью, что вы, верно, работаете (и так оно и вышло), и скучал. Так скучал даже, что писал Степе, чтобы он зашел к вам и узнал о вас, и мне написал. Буду отвечать по пунктам. Голохвастов, вероятно, в деревне, писать ему, Новый Иерусалим -город не знаю, как зовут*.

Фет в новом своем именье — Московско-Курск[ая] дорога, станция Будановка&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. В последнем письме он прислал мне стихотворение прекрасное&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;.

Вот вам две пары стихов.

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

Та трава, что вдали на могиле твоей,

Здесь на сердце, чем старе она, тем свежей,

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

У любви есть слова, те слова не умрут.

Нас с тобой ожидает особенный суд;

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

''Похороны Некрасова.'' Ужаснее подобных зрелищ для меня ничего нет.

Наглая жизнь у вас в вертепах, как Петербург, так разгуливается, что и на не подлежащие ей явления смерти хочет наложить свою руку. И что смешнее всего, хочет отнестись к тайне смерти со всем свойственным ей умением приличия, — торжественно по чину; и тут-то вся ничтожность, мерзость ее тычет в глаза тем, у кого есть глаза. — Как будто не только Некрасов[ская] слава, но слава всех великих людей, собранная на одну голову, могла бы быть прилично упомянута над трупом.

О Некрасове я недавно думал. По-моему, его место в литературе будет место Крылова&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. То же фальшивое простонародничанье и та же счастливая карьера — потрафил по вкусу времени — и то же невыработанное и не могущее быть выработанным — настоящее присутствие золота, — хотя и в малой пропорции и в не подлежащей очищению смеси.

''Об искании веры.'' Вы пишете, что «всякие сделки с мыслью вам противны». Мне тоже. Еще пишете, что для «верующих всякая бессмыслица хороша, лишь бы ''пахло благочестием'' (я бы заменил: лишь бы проникнуто было верою, надеждою и любовью)**. Они в бессмыслицах, как рыба в воде, и им противно ясное и определенное». И я тоже. — Я об этом начал писать и написал довольно много, но теперь оставил, увлекшись другими занятиями. Но рассчитывая на вашу способность ''(необычайную)'' понимать других, попытаюсь в этом же письме сказать, почему я думаю, что то, что вам кажется странным, вовсе не странно.

Разум мне ничего не говорит и не может сказать на три вопроса, к[оторые] легко выразить одним: что я такое? Ответы на эти вопросы дает мне в глубине сознания какое-то чувство. Те ответы, кот[орые] мне дает это чувсто, смутны, неясны, невыразимы словами (орудием мысли).

Но я не один искал и ищу ответов на эти вопросы. Всё жившее человечество в каждой душе мучимо было теми же вопросами и получало те же смутные ответы в своей душе. Миллиарды смутных ответов однозначущих дали определенность ответам. Ответы эти — религия. На взгляд разума ответы бессмысленны. Бессмысленны даже по тому одному, что они выражены словом; но они все-таки одни отвечают на вопросы сердца. Как выражение, как форма, они бессмысленны, но как содержание они одни истинны. Смотрю всеми глазами на форму — содержание ускользает; смотрю всеми глазами на содержание — мне дела нет до формы. Я ищу ответа на вопросы, по существу своему высшие разума, и требую, чтобы они выражены были словами, орудием разума, и потом удивляюсь, что форма ответов не удовлетворяет разуму. Но вы скажете: поэтому и ответов не может быть. Нет, вы не скажете этого, потому что вы знаете, что ответы есть, что этими ответами только живут, жили все люди и вы сами живете. Сказать, что этих ответов не может быть, всё равно, что сказать, ехавши по льду, что реки не могут замерзать, потому что от холода тела сжимаются, а не расширяются. Сказать, что эти ответы бессмысленны, то же, что сказать, что я чего-то в них не умею понимать. И не умеете вы понимать, как мне кажется, вот что: ответы спрашиваются не на вопросы разума, а на вопросы другие. Я называю их вопросами сердца. На эти вопросы с тех пор, как существует род человеческий, отвечают люди не словом, орудием разума, частью проявления жизни, а всею жизнью, действиями, из которых слово есть одна только часть. Все те верования, которые я имею, и вы, и весь народ, основаны не на словах и рассуждениях, а на ряде действий, жизни людей, непосредственно (как зевота) влиявших одна на другую, начиная с жизней Авраамов, Моисеев, Христов, святых отцов, но внешними даже действиями: коленопреклонениями, постом, соблюдениями дней и т. п. Во всей массе бесчисленной действий этих людей почему-то известные действия выделялись и составляли одно целое предание, служащее единственным ответом на вопросы сердца. И потому для меня в этом предании не только нет ничего бессмысленного, но я даже и не понимаю, как к этим явлениям прилагать проверку смысленного и бессмысленного. Одна проверка, которой я подвергаю и всегда буду подвергать эти предания, это то, согласны ли даваемые ответы с смутным одиночным ответом, начертанным у меня в глубине сознания (о котором я говорил прежде). И потому, когда мне это преданье говорит, что я должен хоть раз в год пить вино, которое называется кровью Бога, я, понимая по-своему или вовсе не понимая этого акта, исполняю его. В нем нет ничего такого, что бы противоречило смутному сознанию. Также я в известные дни ем капусту, а в другие мясо, но когда мне предание (изуродованное борьбой разумной с различными толкователями) говорит: будемте все молиться, чтобы побить побольше турок, или даже говорит, что тот, кто не верит, что это настоящая кровь и т. п., тогда, справляясь не с разумом, но с хотя и смутным, но несомненным голосом сердца, — я говорю: это предание ложное. Так что я вполне плаваю, как рыба в воде, в бессмыслицах и только не покоряюсь тогда, когда предание мне передает осмысленные им действия, не совпадающие с той основной бессмыслицей смутного сознания, лежащего в моем сердце. Если вы поймете, несмотря на неточность моих выражений, мою мысль, напишите мне, пожалуйста, согласны ли вы с ней или нет, и тогда почему. Совестно мне это говорить, но говорю, что чувствую: я так убежден в том, что я говорю, и убеждение это так для меня отрадно, что я не для себя желаю вашего суждения, но для вас. Мне бы хотелось, чтобы вы испытывали то же спокойствие и ту же свободу душевную, которую испытываю я. Знаю, что пути постигновения даже формальных, математических истин для каждого ума — свои, тем более они должны быть свои особенные для постигновения метафизических истин, но мне так ясно (как фокус, который вам показан), что не могу понять, в чем для других может еще быть непонятен этот фокус. Знаю тоже, что если мне в Москву надо ехать на север и сесть на машину в Туле, то это никак не может служить общим правилом для всех людей, находящихся на разных концах света и желающих приехать в Москву, — тем более для вас, потому что знаю, что у вас с собой много поклажи (ваше знание и прошедшие труды), а я налегке; но я могу вас уверить, что я в Москве, больше никуда не могу желать ехать, и что в Москве очень хорошо. Я вам написал, как я приехал, и, не зная хорошенько, где вы находитесь, прошу вас проверить мой маршрут — не годится ли он вам? Пожалуйста, когда вам будет время, напишите мне, в чем окажется разница предлагаемого маршрута, и где он на ваш взгляд неверен. Да, пожалуйста, погрубее пишите мне и критикуйте меня, чтобы короче и можно бы больше сказать.

У меня явилась дерзкая мысль. Что если бы вам было свободно, и расход поездки для вас незначителен, и вы любите нас по-старому, что если бы вы приехали к нам на блины на несколько деньков?

Простите, если это приглашение слишком смело. Я пускаю его, надеясь, что вы не рассердитесь, а если из 100 есть 1 шанс, что возможно, то отчего не рискнуть тем, что было бы такой радостью. О религии мы бы не говорили. Может быть, я буду в Петербурге. Но в Петербурге] я вас не увижу.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

Я всю эту зиму хвораю и не выхожу из дома. А раза два лежал в постели по нескольку дней.

* (Зовут Воскресенск.) — ''Вставка С. Л. Толстой.''

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Новое имение Фета, которое он купил в 1877 г., называлось Воробьевка, оно находилось близ большого торгового села Коренная Пустынь под Курском.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Стихотворение «Alter ego», навеянное воспоминаниями о любви к Марии Лазич.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Крылов Иван Андреевич (1769—1844) — баснописец, драматург, журналист.

** Вера — что я могу знать, любовь — что я должен делать, надежда — чего я могу надеяться. — ''Примечание Л. Н. Толстого.''

=== 176. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''3 февраля 1878'' г. ''Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

{{right|Спб. 1878. 3 февр.}}

Конечно, я к Вам приеду, бесценный Лев Николаевич.

На что нам деньги? На веселье.

Кому их жаль?

Простите, что шучу; но в самом деле — у меня и деньги есть, и посещение к Вам — сущая радость. В среду на масленой вечером я буду у Вас. И лошадей не высылайте — все будет легко и без хлопот.

Вы мне написали чудесные мысли, которые очень поразили меня и с которыми не могу не согласиться. В одном только буду противоречить. Вы пишете, что ответы религии на вопросы нашего сердца сложились, выработались некоторым взаимодействием человеческих жизней. Но тогда они представляли бы прогрессивное движение — правильное, повышающееся. Между тем этого допустить нельзя. В религии сильнейшим образом действуют — консерватизм и синкретизм. Верование, имеющее определенный смысл, сохраняется, несмотря на то, что смысл утрачен, или совершенно изменился. И различные верования, даже противоречащие, срастаются вместе и примиряются каким-то странным образом. Поэтому рост религии есть совершенно неправильное усложнение, которое делает ее все страннее и неправильнее — с точки зрения ума.

Христианство все в себе совместило — и буддизм, и иудейство, и язычество; оно отозвалось на все вопросы сердца, — зато понимать его уже вовсе невозможно. Как мне горько иногда, что воспитанный на евангелии, я теперь не могу читать его с ясной мыслью. Буддизм или магометанство понятнее — Вы сами это знаете.

Когда я писал свою статью о ''психологии'', мне пришло на мысль, что ''сон'' есть настоящая картина того, как живет человечество. Оно в целой своей массе, конечно, мыслит, желает и чувствует; но так, как мы это делаем во сне. Самые странные сочетания представлений кажутся ему полными смысла (Вы это описывали столько раз); чувства и желания вызывают сейчас же образы — и мы им верим. И все это, конечно, имеет смысл, все это — живое; но чем дольше спит человечество, тем разнообразнее и сложнее выходят его сновидения. Старые сны не исчезают, а приплетаются к новым, и путаница растет без конца. В глубине, конечно, совершается рост жизни, и постепенно светлеет сознание; но рядом с этим, на поверхности, продолжается беспорядочный вихорь образов.

В настоящую минуту я обременен тяжелым делом — я считаю себя обязанным ездить на лекции Соловьева ''о религии&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;.'' 29 янв[аря] была первая, сегодня вторая. Если желаете скоро иметь о них понятие, достаньте ''Голос;'' да не прислать ли Вам? А когда приеду, я расскажу Вам подробно свои впечатления. Мне так странно бывает, что я готов спрашивать себя: не во сне ли это? Соловьев нашел себе покровителей в Константине Николаевиче&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, Евгении Максимилиановне&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и пр[очих]. Макарий&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, Архиеп[ископ] Литовский, его слушает. Сегодня постараюсь пересмотреть великосветскую публику. Но, кажется, напрасно я буду искать там серьезного человека, который любит ''настоящее'' и умеет отличать его, который знает, что такое искренность и правда. Не поверите, как это все тяготит меня. На беду же я знаком с Соловьевым. Я чувствую, что мне следовало бы говорить ему, сказать ему свое мнение и об его рассуждениях и об той обстановке, среди которой он действует. Но я пока молчу и собираюсь с мыслями, а дело идет все шире и дальше, как сновидение, которого не можешь остановить, хотя и чувствуешь, что спишь.

Вчера был у меня милейший Степан Андреевич&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; и доставил мне большую радость. Все о Вас говорили и договорился он до того, что слезы нежности выступили на глаза.

Вы пишете, что Вам нездоровится эту зиму — как это грустно! И все Ваше настроение за последнее время не раз наводило на меня грусть. Та непрерывная духовная работа, которая в Вас совершается, имеет несколько мрачный характер. Вы не даете себе отдыха. И не могу я сказать Вам ничего, что бы Вам помогло. Только любовь моя и уважение к Вам возрастают.

Моя работа запнулась на самом конце и никак не хочет кончиться.

Вдруг изменилось настроение духа, пропала уверенность и ясность мысли.

Стасов пристает ко мне, чтобы я Вас упросил

1) Дать свой портрет для Публичной библиотеки.

2) Позволить Третьякову послать Ваш портрет на Парижскую выставку&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;.

Простите пока.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

Об Некрасове как верно! Сравнение его судьбы с судьбой Крылова — поразительно; а между тем, по содержанию, по тону — по-видимому никакого сходства.

Говорят, что в ''Анне Карениной'' много опечаток; я знаю, что Вы мне это простите; но самому мне очень досадно.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В. С. Соловьев, в то время 24-летний магистр философии, прочитал одиннадцать лекций, составивших цикл «Чтения о богочеловечестве». Устроителем лекций было Общество любителей духовного просвещения, читались они в зале Соляного городка в Петербурге. (Соляной городок — дом на Фонтанке, построенный на месте старого Соляного двора. В нем помещались научные учреждения и были лекционные и концертные залы). Сбор от лекций В. С. Соловьева шел в пользу Красного Креста для помощи раненым в русско-турецкой войне.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Великий князь Константин Николаевич (1827—1892), второй сын императора Николая I. В 1862—1863 гг. наместник Царства Польского, в 1865—1881 — председатель Государственного совета.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Евгения Максимилиановна — супруга принца Александра Петровича Ольденбургского.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Макарий (в миру: Михаил Петрович Булгаков) (1816—1882) — историк, богослов, публицист, академик по отделению русского языка и словесности Академии наук, в 1879—1882 гг. — митрополит Московский и Коломенский.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; С. А. Берс (брат С. А. Толстой).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Портрет Толстого, написанный Иваном Николаевичем Крамским для собрания Павла Михайловича Третьякова (1832—1898), выставлялся на Всемирной выставке в Париже (под № 77). «Будет ли кому-нибудь из европейской публики, в Париже, настолько же дорога, как и нам, эта картина… Кто будет там, как мы, всматриваться, на портрете, в эти мужественные, хотя и мало красивые, даже, на первый взгляд, ординарные черты лица, кто будет, как мы, отыскивать ум и талантливость, доходящую иногда до гениальности, в глазах у такого человека? …Крамской написал тут лучший свой портрет, дал тут на свет лучшее свое создание, и то, что так долго ему не давалось, мастерская краска, талантливость могучего и поразительно прекрасного колорита тут вдруг откуда-то у него очутились и взяли такую могучую, неожиданную ноту, какие встречаешь у капитальнейших портретистов XVII века…» — писал В. В. Стасов в газете «Новое время» от 30 марта 1878 г. Об И. Н. Крамском см. прим. 5 к Письму 58 Толстого к Страхову от 23…24 сентября 1873 г.

=== 177. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''7 февраля 1878 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Пишу только несколько слов, дорогой Николай Николаевич, только чтобы выразить вам свою радость и благодарность за то, что вы так готовно отнеслись на мое робкое предложение. Верьте, что все домашние обрадовались, когда я, торжествуя, объявил им это известие, а о себе и говорить нечего. Нет, пожалуйста, телеграфируйте на Козловку. Для вас и лишний расход и хлопоты, а для нас веселое катанье. Мы, если погода хороша, с детьми приедем за вами. «Дали бабе холст, говорит — толст, дали тоне, она говорит — дай боле». Так и я уже думаю: нельзя ли вам побольше дать нам времени. Именины мои&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; день до масляницы&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Вот если бы с 17-го до конца масляницы и ефимонов&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;.

Ваше противуречие не признаю. Как ответ на вопросы сердца дает религия христианская с эвхаристией&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и т. п., так ответ на вопрос геометрический дает наука. — Она говорит: отношение окружности к диаметру — л.

я есть тоже усложнение и тоже неправильно с точки зрения разума. Первое объяснение мужика, что диаметр втрое меньше окружности, проще. А по сущности своей я неправильно, ибо несоизмеримо. И сколь ни много различных выражений я, смотря по степени приближения, они все и неправильны с точки зрения разума, и верны с точки зрения другой. Но я вижу, что мой путь — не ваш путь.

Я еду завтра в Москву за книгами&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Круг нужных мне книг теперь очень определился, и чего я не найду в Москве, я имею дерзость рассчитывать на вас, о чем мы переговорим.

Я дома буду 11, если Бог даст, и к тому времени буду ждать вашего ответа, когда выслать лошадей и начинать радоваться.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Именины Толстого праздновались 18 февраля.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Масленица в 1878 г. приходилась на 20-26 февраля.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; ''ефимоны'' (правильно: мефимоны) — церковная служба на первой неделе Великого поста.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; ''Евхаристия'' (от греч. {{lang|grc|εύχαριστία}} — благодарение) — название одного из главнейших таинств церкви, причащения, признаваемого всеми христианскими исповеданиями. Совершение его составляет главное христианское богослужение — литургию, во время которой причащающиеся верующие приобщаются к Христу, вкушая во время литургии хлеб и вино, в которых воплощено его тело и кровь.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Толстой выехал в Москву 8 февраля и пробыл до 11. Целью поездки было собирание исторических материалов для романа «Декабристы», который не был завершен.

=== 178. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''11 февраля 1878'' г. ''Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Я сам думал об Ваших именинах, бесценный Лев Николаевич. Но по одному расчету, может быть глупому, я решился пожертвовать настоящим будущему. Нынешнее лето я уже заранее решил прогулять все три месяца, и мне не хотелось бы делать заметной прогулки среди года. Но кроме того, на меня напал какой-то дурной стих: Ваше милое письмо заставило меня подумать, что я не стою этой радости и этого расположения. Что я привезу Вам? Нет во мне ничего хорошего.

Но для меня будет большая радость увидеть Вас. Пишу Вам наскоро, чтобы только подтвердить, что приеду к Вам в середу на масленной. Нарочно поеду с пассажирским поездом и высажусь на Козловке — которая для меня стала уже милою, родною.

Я еще напишу Вам.

А отчего бы не приехать к Вам во вторник? Вот это можно, потому что в понедельник — Ученый комитет, а чистый понедельник&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; можно манкировать.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1878 февр. И. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ''чистый понедельник'' — так в просторечии называется первый день Великого поста, времени строгого воздержания, приготовляющего христиан к должной встрече праздника Пасхи.

=== 179. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''28 февраля-1 марта 1878'' г. ''Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Дорогой Николай Николаич.&lt;/center&gt;

Пишу вам несколько строк, чтобы договорить вам то, что я хотел сказать внизу&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и сконфузился, не сумел сказать. А именно, что мне не хотелось благодарить вас за ваш приезд, потому что эта благодарность слишком отзывается условностью и пошлостью, а наши отношения так мне дороги, с одной стороны, а с другой стороны — так тверды и серьезны, что не хочется их портить условными и лестными речами друг другу. Надеюсь, что вы благополучно доехали и принялись за работу.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Очевидно, при проводах Страхова из Ясной Поляны, где он пробыл с 22 по 28 февраля.

=== 180. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''2 марта 1878 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Как Вы милы, бесценный Лев Николаевич! Не успел я начать письмо к Вам, как получил Ваше, с такими дорогими, сердечными словами! А я все время думал о Вас и о том, что напишу Вам. Я приехал благополучно, и, кажется, наконец оживаю. Но готов сердиться на те светлые минуты, которые на меня находят. Скажите, зачем все это волнение? Дурное расположение духа, от этого — боязнь произвести на Вас дурное впечатление, от этого — досада на самого себя, от этого еще хуже расположение, еще больше боязнь, еще сильнее досада, и на себя, и даже как будто на Вас! Ах, как это глупо, глупо! А теперь два дни отдыха, светлая тихая погода — и без причины налетают хорошие минуты. В заключение все-таки скажу, что, несмотря ни на что, у нас были очень хорошие разговоры, и я вернулся от Вас чрезвычайно сытый. Разговоры об логике, об воле — Ваша мысль об религии, как о вопросах сердца — я думаю, что тут мы с Вами не празднословили; мне чувствуется что-то твердое под ногами. За работу еще не принимался, но думаю о предмете все усерднее и успешнее. Ничего бы мне так не хотелось, как заслужить Вашу похвалу и Ваше согласие.

Меня одолел тут один приезжий, мой бывший товарищ по Институту, с которым у нас есть несколько очень сладких общих воспоминаний. Ему только 45, но это уже почти седой старичек (он маленький), сухой до невозможности, плохо видящий и плохо владеющий ногами. Говорили мы с ним, вспоминали старое и наконец — о чем, Вы думаете, он стал просить меня чуть не со слезами? Чтобы я посвятил ему хоть одну страницу и напечатал бы с полным обозначением его имени! Мне стало и смешно, и жалко — а ведь этот червяк, подумал я, сидит и во мне самом!

Узнал я кое-какие новости. В Москве столкнулся с Г. Градовским&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; (Гамма), который прямо приехал из Сан-Стефано&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Он рассказывал так: главный наш подвиг — переход через Балканы. За Балканами мы нашли разоренную страну, усыпанную трупами; сперва там турки резали болгар, а потом — болгары турок. Но, по счастию, огромные съестные запасы не были уничтожены. Ими мы питались, и только это позволило нам дойти до Константинополя, куда наши войска пришли оборванные, как нищие. Военное начальство не умело снабжать и не снабжало ничем. Только то и получали войска, что доставлял Красный Крест, везде действовавший с большою пользою. Признаюсь — неутешительно! — Болгария, говорит Градовский, должна быстро обрусеть — так похож язык, и таков естественный путь.

Много худого я слышал о пленных турках&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Рассказывала Кашпирева&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, ездившая в деревню по делу. «У нас турка дохнет; ее гонят большими толпами без платья и обуви; мертвых и больных сваливают в одну повозку, — лишь бы доставить до места в том числе, в каком сказано; десятки замерзают на каждой станции. Одна барыня пожертвовала для них — туфли! На станциях турка забивается в углы, за печку, — и тогда ее штыками выгоняют в дорогу». Ужасно слушать, и добрая Софья Сергеевна не решилась взглянуть, когда ее приглашали посмотреть на эту картину. Все забываю Вам сказать, что Кашпирева твердо помнит свой долг Вам&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, и непременно с Вами расквитается.

Пока простите, бесценный Лев Николаевич. Всей душой желаю, чтобы хворость нападала на Вас реже и совсем Вас оставила, и чтобы созрели и перешли в исполнение Ваши великолепные планы. Графине мое усердное почтение.

{{right|Ваш неизменный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1878 г. 2 марта. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Градовский Григорий Константинович (1842—1915) — публицист. С 1874 г. сотрудничал в газете «Голос», где вел обозрение «За неделю», писал по вопросам внутренней политики. С 1875 г. начал печатать воскресные фельетоны за подписью «Гамма». В 1876 г. основал газету «Русское обозрение». В 1877-78 гг. был военным корреспондентом «Голоса» в Закавказье и Болгарии, написал книгу очерков «Война в Малой Азии в 1877 г.» (СПб., 1878). Впоследствии в своих статьях поддерживал политическую линию М. Т. Лорис-Меликова (см. прим. 10 к Письму 163 Страхова к Толстому от 17 октября 1877 г.). Значительный отклик имела статья Градовского о суде над Верой Засулич («Голос», 2 апреля 1878 г.). «Мне чудится, что это не ее, а меня, всех нас — общество судят!» — писал он, хотя не разделял идеи политического террора.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; ''Сан-Стефано'' — местечко в 12 километрах от Константинополя, столицы&quot; Османской империи. 19 февраля (3 марта) там был подписан предварительный русско-турецкий мирный договор, завершивший русско-турецкую войну 1877—1878 гг. Болгария, Босния и Герцеговина получали автономию; Сербия, Черногория и Румыния — независимость. К России отходили Южная Бессарабия, крепости Ардаган, Карс, Батум и Баязет. Условия Сан-Стефанского договора были пересмотрены на Берлинском конгрессе 1/13 июня — 1/13 июля 1878 г. в ущерб России, в частности, крепость Баязет с Апшеронской долиной возвращались Турции.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Одна из партий пленных размещалась и в Туле. В письме от 22 августа 1877 г. к Т. А. Кузминской С. А. Толстая писала: «…Ездила я со Степой, Сухотиным, Левочкой и Илюшей в Тулу, смотреть пленных турок; живут они в бывшем сахарном заводе Венинга, почти за городом, устроено у них очень хорошо: у всякого постель с белой простыней и подушкой, пищей они тоже, по-видимому довольны. Левочка спросил, есть ли у них Коран и кто мулла, и тогда они нас окружили, и оказалось, что у всякого есть Коран в сумочке. Но когда они нас обступили и стеснили, был один момент, когда стало страшно, и мы скорей ушли. На вид они почти молодцы и как все люди, есть из них страшные и неприятные, а у иных славные лица» (ОР ГМТ).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Кашпирева Софья Сергеевна, жена В. В. Кашпирева (см. прим. 1 к Письму 8 Страхова к Толстому от 10 марта 1872 г.). Имения Кашпиревых находились в Ярославской и Симбирской губерниях.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; 400 руб. за рассказ «Кавказский пленник», напечатанный в журнале «Заря» в 1872 г.

=== 181. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''14 марта 1878 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Написал 10 писем и пишу два слова. Маликов&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, друг моего учителя, с которым я хотел вас свести, теперь в Петербурге и желает очень познакомиться с вами. Он человек очень хороший. Зовут его Александр Капитоныч Маликов. Он придет к вам в публичную библиотеку.

Хоть я и не видал вас в Петерб[урге]&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, я доволен своей поездкой. И дома весь ушел в свою работу&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и чувствую приливы радости и восторга. От души обнимаю вас и люблю. Дай Бог вам работать. Письмо ваше прочел и радовался. Я очень понимаю то, что вы пишете, потому что подобное же испытываю относительно вас.

{{right|Ваш Л. Т.}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Маликов Александр Капитонович (1839—1904) — основатель религиозной секты «богочеловеков», автор очерков. Суть маликовского «богочеловечества» — принятие христианства лишь в его нравственном аспекте, без мистического и догматического, с Евангелием, но без Церкви и Таинств; обоготворение человека его собственными силами, самосовершенствование. Поэтому всякое насилие, революционный путь изменения жизни отвергались как бесполезные и не способные привести к добру. В 1874 г. Маликов был арестован по делу революционеров-народников, но вскоре освобожден с запрещением открытой проповеди. В 1875—1878 гг. жил в США, в штате Канзас, где вместе с Владимиром Константиновичем Гейнсом (1830—1888) (взявшим псевдонимом «Вильям Фрей» — от англ. «free» -свободный), Николаем Васильевичем Чайковским (1850—1926), Василием Ивановичем Алексеевым (1848—1907, домашним учителем в семействе Толстых) — всего из России выехали 15 человек, — пытался организовать «свободную коммуну» — земледельческую колонию на религиозно-трудовых началах. В 1878 г. Маликов вернулся в Россию и через В. И. Алексеева познакомился с Толстым. Толстой говорил о маликовском «богочеловечестве» так: «Все это было прекрасно … но нехорошо было то, что все это учение имело целью воздействие на людей, а не внутреннее удовлетворение» (ПСС, Т. 53, С. 184). В 1881 г. началось возвращение Маликова к православию, после внезапной кончины горячо любимой второй жены К. С. Пругавиной.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Толстой был в Петербурге с 6 по 11 марта 1878 г. Говоря, что он не видал Страхова в Петербурге, Толстой, видимо, имел в виду то, что, за множеством дел, у него не было возможности как следует поговорить со Страховым.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Над романом о декабристах и царствовании Николая I.

=== 182. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''15 марта 1878 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

15-го марта 1878 Спб.

Третьего дня пошла от меня, бесценный Лев Николаевич, посылка к Вам. Семевский&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; рассыпался в сожалениях, что Вы не могли лично выбрать из его запаса, и уверял, что посылаемый том будет для Вас всего любопытнее. Он готов переслать Вам и все, что у него есть, но не иначе, как по одному тому, то есть когда возвратите ему один, он пошлет Вам другой. При этом он заставил меня написать в особой книге нечто в роде некролога&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, — когда я родился, где учился и пр[очее] — и предлагал сотрудничество. У него оказалось большое собрание ненапечатанных стихов и прозы Кюхельбеккера и его дневник&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Куча тетрадей произвела на меня самое привлекательное и грустное впечатление; но я побоялся труда и времени, которых будет стоить чтение и обдумывание этих рукописей. А Вы ведь хвалили Кюхельбеккера?

Семевский живет близехонько от меня, так что мне очень удобно быть посредником между им и Вами. Но Вы удостоите его, конечно, и письмами&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, в которых выскажете свои желания.

О себе скажу, что у меня пока вернулся аппетит, а за работу я не успел еще приняться. Учение о ''софии'', по справкам, оказалось гностическим, также как о божественном Христе, отличном от человека Иисуса. Но я слишком мало знаю, чтобы говорить об этом. Да и все лекции Соловьева представляют амальгаму уже существующих учений, — вернее существовавших. Он a priori выводит то, что узнал a posteriori.

Ужасно жаль, что Вы не посмотрели выставки ''передвижников.'' Это ряд этюдов в реалистическом духе. Некоторые удивительны по красоте, напр[имер], ''ржаное поле'' Шишкина&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, другие по безобразию, напр[имер] ''кочегар'' Ярошенко&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; и ''протодьякон'' Репина&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;. Есть и удивительный технический фокус — просвет в сосновом лесе — Куинджи&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;. Портреты — бесподобные — лучший Крамского — кн. Дм[итрий] Ал[ександрович] Оболенский&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;; его же Некрасов&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; не так хорош. Словом — русская школа (Стасов напечатал&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt;, что она зародилась в 1862 году) со всеми достоинствами и недостатками.

Есть несколько дурных новостей об знакомых, но лучше промолчу.

Меня очень трогает и занимает Ваше желание познакомить меня с графиней Ал[ександрой] Андр[еевной] Толстой&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt;. За себя я, разумеется, очень боюсь; но если есть в Петербурге такой светлый уголок, то как же не попытаться в него проникнуть!

Вы очень добры ко мне; смотрите же, не будьте взыскательны; верьте, что усердия во мне гораздо больше, чем сил и умения.

{{right|Всею душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Семевский Михаил Иванович (1837—1892) — историк, редактор-издатель журнала «Русская старина». Толстой познакомился с ним 9 марта 1878 г. в Петербурге.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Эта автобиографическая запись вошла в изданный М. И. Семевским альбом «Знакомые» (СПб., 1888), С. 80: &quot;Страхов Николай Николаевич, родился 16-го октября 1828 г., в Белгороде Курской губернии, кончил курс в 1851 г. в Педагогическом институте, был один год учителем физики и математики в Одессе, потом девять лет учителем естественной истории в Петербурге во 2-й гимназии, в 1861 г. вышел в отставку и жил литературными трудами до 1-го августа 1873, когда был определен библиотекарем юридического отделения Публичной библиотеки.

Первое его напечатанное произведение были стихи в «Современнике», в фельетоне И. И. Панаева, если не ошибаюсь, в 1858 году. Участвовал во многих журналах, большею частию погибших: «Русский мир», «Светоч», «Время», «Эпоха», «Русский вестник», «Библиотека для чтения», «Отечественные записки».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Дневник декабриста Вильгельма Карловича Кюхельбекера (1797—1846) публиковался в выдержках в «Русской старине» в 1875, 1883-84 гг., там же в 1878 г. была опубликована его поэма «Вечный Жид».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Письма Толстого к М. И. Семевскому от 15 марта, 2, 22 апреля, 5 декабря 1878 г. неизвестны. О них упоминает Семевский в предисловии к «Воспоминаниям» декабриста Александра Петровича Беляева (1803—1887) — «Русская старина» (1889, № 1).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Шестая выставка картин Товарищества передвижных выставок, помещавшаяся в доме Общества поощрения художников на Большой Морской в Петербурге.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Картина Ивана Ивановича Шишкина «Рожь» (1878) (ГТГ).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Картина Николая Александровича Ярошенко «Кочегар» (1878) (ГТГ).

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Картину «Протодиакон» (1877) Илья Ефимович Репин (1844—1930) предполагал экспонировать на Всемирной выставке в Париже. Однако Совет Академии художеств во главе с Великим князем Владимиром Александровичем посчитал это невозможным «…ввиду того, что такую физиономию духовного лица неудобно показывать французам» — см.: И. Крамской, Переписка, Т. I, С. 399.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Картина Архипа Ивановича Куинджи (1841—1910) «Лес» («Закат солнца в лесу», «Сумерки в лесу») (1878). (Картина принадлежала ГТГ, ныне — в Картинной галерее Армении, Ереван).

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Местонахождение портрета кн. Оболенского в настоящее время неизвестно.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; И. Н. Крамской. Портрет поэта Николая Алексеевича Некрасова (1821—1877). (ГТГ, 1877). О работе над портретом Некрасова Крамской писал в письме к П. М. Третьякову от 16 февраля 1877 г.: «Как я говорил, так оно почти и вышло, я дежурил всю неделю, и даже больше, у Некрасова, работал по 10-ти, по 15 минут (много) в день и то урывками, последние 3 дня, впрочем, по 1 1/2 часа, так как ему относительно лучше, а что выходит, не знаю, делаю, что могу при этих условиях; сначала нарисовал кое-что углем, зафиксировал, и затем красками ткнешь то тут, то там, ну оно вышло нечто, говорят, похоже; но ведь это говорят, сам же я не слишком доверяю … я ограничился одною головою, дай Бог справиться мало-мальски хоть с этим, задача, прямо скажу, трудная, даже едва ли возможная для кого бы то ни было, и если мне удастся сделать хотя что-нибудь сносное, я, право, буду считать себя молодцом» — Крамской, Переписка, Т. I, С. 393—394.

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; Имеется в виду статья Стасова «Передвижная выставка 1878 года», содержащая высокую оценку представленных работ: «Она [выставка] шестая числом, но по качеству первая из всех ранее бывших» — «Новое время» (1878, № 727, от 8/20 марта).

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; Толстая Александра Андреевна (1817—1904) — двоюродная тетка Толстого, состоявшая с ним в многолетней переписке. Воспитательница Великой княжны Марии Александровны (1853—1920), дочери императора Александра II. А. А. Толстая жила в Зимнем дворце.

=== 183. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''16 марта 1878 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Очень благодарен вам, дорогой Николай Николаевич, за присылку тетради Семевского. Я ее прочел и отослал и прошу другую — именно записки Бестужева&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;.

Еще просьба: Путешествие инока Парфения&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; и попа раскольника Авакума&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, и раскольничьего что есть, но не обработанного, а сырого матерьяла. Если что есть, или вы узнаете, пришлите мне, пожалуйста. Стасова&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, как члена Комитета и т. д. Николая I, я очень прошу, не может ли он найти, указать, — как решено было дело повешения 5-х, кто настаивал, были ли колебания и переговоры Николая с его приближенными?

Кюхельбекер трогателен, как и все люди его типа — не поэты, но убежденные, что они поэты, и страстно преданные этому мнимому призванию. Кроме того 15 лет заточения.

Я отсюда слежу мысленно за вашей работой; и боюсь, чтобы Степа&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; не мешал вам, и боюсь уговаривать вас побывать у г[рафини] Толстой только поэтому. Хочется же мне, чтобы вы познакомились с ней, чтобы узнать взаимное впечатление мне близких людей.

Как мне ни досаден Соловьев&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, я не желаю, чтобы вы писали о нем. Решительно не стоит того. Ваше суждение, что он выводит а priori то, что узнал a posteriori, совершенно верно. Я тоже наводил справки о Софии. Она изображалась в древней русской иконописи женщиной, воздевающей руки к небу, ''молящейся.''

{{right|Ваш всей душой&lt;br&gt;
Л. Толстой}}

16 марта.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Бестужев Михаил Александрович (1800—1871) — декабрист, член Северного общества. 14 декабря 1825 г. первый вывел свою роту на Сенатскую площадь; был осужден на бессрочную каторгу, которая была сокращена до 13 лет. В 1839 г., как и старший брат его Николай Александрович Бестужев (1791—1855), переведен на поселение в Селенгинск. После амнистии 1856 г. остался в Сибири. С 1867 г. жил в Москве. В письме от 19 марта 1878 г. М. И. Семевский сообщал Толстому: «Посылаю к Вам два тома, — копия с подлинных, переплетенная… Посылаемая рукопись не есть собственно записки. Это ответ на вопросы, разновременно мною задававшиеся по почте в 1859—1861 гг. — в Селенгинск и Спб., и на все эти вопросы Михаил Александрович весьма обстоятельно и охотно отвечал мне, до того меня вовсе не зная и никогда не видевши». Записки М. А. Бестужева опубликованы в «Воспоминаниях братьев Бестужевых» (СПб., Издательство «Огни», 1917) и в «Воспоминаниях Бестужевых» (М-ва, 1931). Братья Бестужевы — сыновья статского советника Александра Федосееви-ча Бестужева (1761—1810), участника русско-шведской войны (1788—1790).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; ''Парфений'' — см. прим. 5 к Письму 162 Толстого к Страхову от 22…23 сентября 1877 г.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Аввакум Петрович (1620 или 1621—1682) — протопоп, основатель русского старообрядчества, писатель. Автобиография «Житие протопопа Аввакума» впервые была напечатана известным историком русской литературы Николаем Саввичем Тихонравовым в «Летописях русской литературы и древности», Т. 5 (М-ва, 1863).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Владимир Васильевич Стасов, с которым Толстой познакомился в Петербурге 9 марта 1878 г., был членом Особого комитета, образованного для собирания материалов по истории царствования Николая I. О В. В. Стасове см. прим. 8 к Письму 89 Страхова к Толстому от 21 марта 1875 г.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Степан Андреевич Берс.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; 10 марта 1878 г. Толстой, по приглашению Страхова, присутствовал на лекции Соловьева в зале Соляного городка (см. прим. 1 к Письму 176). В воспоминаниях С. Н. Эверлинга, относящихся к 1901 г., приводится рассказ Толстого об этой лекции: «Я никогда не забуду, как покойный Страхов однажды затащил меня на лекцию Соловьева. Можете себе представить битком набитый зал, духота невероятная, просто теснят друг друга, сидеть негде — не только стулья, но и окна все заняты. Дамы чуть ли не в бальных туалетах. И вдруг с большим запозданием, как и следует maestro, появляется на эстраде Соловьев — худой, длинный, как жердь, с огромными волосами, с глазами этакого византийского письма, в сюртуке, который висит на нем, как на вешалке, и с огромным белым галстуком, просто шелковым платком вместо галстука, повязанным бантом, как, знаете, у какого-нибудь художника с Монмартра; обвел глазами аудиторию, устремил взгляд куда-то горе и пошел читать, как пошел… через каждые два-три слова по двух и трехэтажному немецкому термину, которые почему-то считаются необходимыми для настоящей философии, просто ничего нельзя понять… читал он это читал, а потом вдруг дошел до каких-то ангельских чинов и стал их всех перечислять — по-поповски — херувимы, серафимы, всякие престолы и разные прочие чины, положительно не знаю, откуда он их набрал и точно всех их видел сам. Глупо как-то. Я так и не мог дослушать лекции, оставил Страхова одного». — А. Донсков (ред.). Новые материалы о Л. Н. Толстом (Оттава: Группа славянских исследований, 2002), С. 167—168. На этой лекции присутствовал Ф. М. Достоевский с женой — см. об этом: А. Г. Достоевская. Воспоминания (М-ва, 1987), С. 343—344.

=== 184. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''28 марта 1878 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

{{right|1878, марта 28. Спб.}}

Пишу к Вам наскоро, бесценный Лев Николаевич, чтобы только известить об исполнении поручений. Стасову передал Вашу просьбу, и он изъявил величайшую готовность и через несколько дней пришлет Вам. Затем справился у Бычкова&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и принялся отыскивать по магазинам и лавочкам книги по расколу, список которых на втором листочке. Но ни одной книги я не нашел. Все это московские издания, и мне предлагали выписать. Я с удовольствием узнал, что и Парфения можно еще получать из Москвы. Но вместо того, чтобы выписывать сюда, а потом посылать к Вам, гораздо короче будет, если Вы оторвете листочек и пошлете к Соловьеву&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Очень мне досадно, что не мог услужить Вам лучше.

Вы спрашиваете меня о работе, и я чувствую, не без строгости. Я кончил свою статью, она уже в типографии, и я жду корректур. Все еще думаю, что она может Вам понравиться, и уверен, что самые превосходные статьи по психологии должны быть писаны именно ''в этом роде.''

Потом — я дважды собирал свою комиссию по присуждению премий Петра Вел[икого] и обработал доклад.&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Дважды был на лекции Соловьева, слушал Руслана, и смотрел Росси и т. д. Но начал чтение для новой статьи ''Об основных понятиях логики.''

Соловьева осталось дослушать только две лекции. Мне приходило в голову, что это об мертвом предмете мертвым языком говорит мертвый человек. Такой холод!

Из немецкого идеализма он взял все приемы и все недостатки — общие формулы, решение дела нахрапом, отвлеченность. Между тем, немецкий идеализм отжил, и вот является в подобных воскрешениях, как Шопенгауэр в виде Гартмана.

Скоро буду опять писать к Вам. И именно по поводу нового издания Ваших сочинений. Оно не выходит у меня из головы. Прошу Вас, не забывайте моей любви к Вам.

{{right|Ваш Н. Страхов}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Бычков Афанасий Федорович (1818—1899) — историк, археограф, помощник директора Публичной библиотеки, с 1869 г. академик Петербургской Академии наук.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; И. Г. Соловьев, московский книгопродавец (см. прим. 7 к Письму 27 Толстого к Страхову от 15 сентября 1872 г.).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Премия при Ученом Комитете Министерства Народного просвещения. Премия была присуждена Я. К. Герду за рукописный «Краткий курс естествоведения» для гимназий. Отчет Комиссии, рассматривавшей труд Герда, напечатан в «Журнале Министерства Народного просвещения» (1878, июнь).

=== 185. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''2 апреля 1878 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Простите, простите меня, бесценный Лев Николаевич. Я веду себя дурно, таскаюсь по знакомым, по театрам, даже просидел целое утро на суде, когда судили Засулич&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Эта комедия человеческого правосудия очень взволновала меня&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Судьи очевидно не имели в себе никаких качеств, по которым заслуживали бы звания судей, и не имели в своих умах ни малейшего принципа, по которому могли бы совершать суд. Засулич — дурнушка, черненькая, стройная, с мелкими чертами лица и нежным девичьим голосом. С нею обращались почтительно, все дело вели к ее оправданию и оправдали с восторгом невообразимым. Все это мне показалось кощунством над самыми святыми вещами. Я очень раздумался и пришел все к тому же заключению: если бы я и имел силу говорить, мне следует молчать, потому что я ведь не вижу настоящей дороги — вижу только, что они заблудились.

Сегодня Соловьев кончает свои лекции. Из них вышло нечто очень невинное — если он сегодня чего-нибудь особого не скажет. Завтра концерт Лавровской&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, послезавтра лекция Цертелева&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, на которой непременно нужно быть — это последняя, а я не был ни на одной.

Но вот передо мною две недели свободных — страстная и святая. Я должен выбрать себе труд и сделать его. А мне все приходит в голову: не напрасные ли затеи, и не пора ли перестать напрягаться?

Как на Вас действует весна? Дни удивительные, и у нас в городе все стало сухо.

Прощайте, мой несравненный Лев Николаевич. Пожалуйста, не браните меня.

{{right|Всею душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1878 г. 2 апр.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Засулич Вера Ивановна (1849—1919) — революционерка-народница В 1869 г. была арестована по нечаевскому делу (см. прим. 6 к Письму 132). В начале 70-х годов состояла в кружке киевских бунтарей. 24 января 1878 г. выстрелом из револьвера ранила петербургского градоначальника Федора Федоровича Трепова (1812—1889) (внебрачного сына императора Николая I) в знак протеста против порки политического заключенного Боголюбова. 31 марта 1878 г. была оправдана судом присяжных. С 1878 г. в эмиграции. После раскола «Земли и воли» присоединилась к «Черному переделу». В 1883 г. вошла в группу «Освобождение труда». Состояла членом редакции «Искры». В Россию вернулась в 1905 г.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; О процессе В. И. Засулич говорится в воспоминаниях толстовца-анархиста Петра Алексеевича Кропоткина (1842—1921): «…петербургский обер-полицмейстер генерал Трепов, заметив во время посещения дома предварительного заключения, что политический заключенный Боголюбов не снял шапку перед ним, всесильным сатрапом, кинулся на него с поднятыми кулаками; а когда Боголюбов оказал сопротивление, Трепов приказал наказать его розгами. Остальные заключенные, немедленно узнав об этом, громко протестовали в своих камерах, и поэтому были жестоко избиты надзирателями и вызванною для этого полициею.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Русские политические заключенные безропотно переносили суровую ссылку и каторгу; но они твердо решили ни в коем случае не позволять над собой телесного насилия. Молодая девушка Вера Засулич, не знавшая даже Боголюбова, взяла револьвер, отправилась к обер-полицмейстеру и выстрелила в него. Трепов был только ранен. Александр II пришел взглянуть на молодую героиню, которая, должно быть, произвела на него впечатление своим необычайно симпатичным лицом и скромностью. Трепов имел столько врагов в Петербурге, что им удалось передать дело обыкновенному суду присяжных [председателем суда был петербургский судья Анатолий Федорович Кони (1844—1927)]. Вера Засулич заявила на суде, что прибегла к оружию только тогда, когда испробованы были безуспешно все средства довести дело до сведения общества. Обращались даже к петербургскому корреспонденту [лондонской] газеты „Times“, чтобы он разоблачил факт, но и он этого не сделал, так как, должно быть, счел рассказ невероятным. Тогда Засулич, не сказав никому ни слова о своем намерении, пошла стрелять в Трепова. Теперь же, когда дело дошло до общего сведения, она была даже рада, что Трепов только был ранен. Присяжные оправдали Веру Засулич, а когда полиция захотела вновь арестовать ее при выходе из зала суда, молодежь, толпившаяся на улице, вырвала ее из рук жандармов.

Дело это произвело глубокое впечатление по всей Европе. Даже серьезная „Revue des Deux Mondes“ в годичном обзоре писала, что больше всего на общественное мнение Европы в 1878 году произвели впечатление два лица: князь Горчаков во время Берлинского конгресса и Вера Засулич. Портреты их были помещены во многих альманахах и календарях…» — см.: П. А. Кропоткин. Записки революционера (М-ва, 1966), С. 377—378.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Лавровская Елизавета Андреевна, по мужу княгиня Цертелева (1845—1919) — выдающаяся русская певица, пользовавшаяся редкой популярностью в кругах русской художественной интеллигенции. Ее талант высоко ценили Тургенев и композитор Петр Ильич Чайковский (1840—1893), посвятивший ей 6 романсов и вокальный квартет «Ночь». В 1898 г. певица неоднократно бывала в московском доме Толстых.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Философ Дмитрий Николаевич Цертелев (см. прим. 7 к Письму 143 Страхова к Толстому от 4…5 апреля 1877 г.).

=== 186. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''8 апреля 1878 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Я очень бы горд был тем, что вы передо мной конфузитесь за то, что мало работаете, если бы я сам работал; но празднее меня невозможно проводить время. Я читаю, и то немного — глаза начинают болеть, и ничего не пишу.

Отчего ''напрягаться&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;.'' Отчего вы сказали такое слово? Я очень хорошо знаю это чувство — даже теперь последнее время его испытываю: всё как будто готово для того, чтобы писать — исполнять свою земную обязанность, а недостает толчка веры в себя, в важность дела. Недостает энергии заблуждения, земной стихийной энергии, которую выдумать нельзя. И нельзя начинать. Если станешь ''напрягаться'', то будешь не естественен, не правдив, а этого нам с вами нельзя.

Однако, по правде вам сказать — вы правы, говоря, что вам следует молчать, потому что вы не видите настоящей дороги. Но я удивляюсь, как вы ее не видите. Когда я думаю о вас, взвешиваю вас по вашим писаньям и разговорам, я по известному мне вашему направлению и скорости и силе всегда предполагаю, что вы уже очень далеко ушли туда, куда вы идете; но почти всегда при свиданиях с вами и по письмам (некоторым) к удивлению нахожу вас на том же месте. Тут есть какая-нибудь ошибка. И я жду и надеюсь, что вы исправите ее и я потеряю вас из вида — так далеко вы уйдете. С другой стороны то же самое: в молодости мы видим людей, притворяющихся, что они ''знают.'' И мы начинаем притворяться, что мы знаем, и как будто находимся в согласии с людьми и не замечаем того большего и большего несогласия с самими собою, которое при этом испытываем. Приходит время (и оно для вас уже пришло с тех пор, как я вас зазнал), что дороже всего согласие с самим собою. Ежели вы установите, откинув смело всё людское притворство знания, из которого злейшее — наука, это согласие с самим собой, вы будете знать дорогу. И я удивляюсь, что вы можете не знать ее.

{{---|width=6em}}

Засуличевское дело не шутка. Это бессмыслица, дурь, нашедшая на людей не даром. Это первые члены из ряда, еще нам непонятного; но это дело важное. Славянская дурь была предвозвестница войны, это похоже на предвозвестие] революции.

{{---|width=6em}}

Когда начинаются ваши вакации? Мы поедем в Самару поздно, в июне 15-го, и вернемся к 1-му августа. Не приедете ли к нам до и после Самары?

{{right|Ваш Л. Толстой}}

=== 187. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''9 апреля 1878 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Сейчас только добыл, бесценный Лев Николаевич, ''Странствие'' Парфения: в одной лавочке купил первые два тома, а в другой два последние. Если Вы еще не получили, то черкните мне, — я сейчас же вышлю. Стоит это 3 р. 50 к.

Дело Засулич до сих пор еще волнующая всех новость. Наконец я уяснил себе ту бестолковую радость, которая овладела всем городом: юристы и газетчики в восторге потому, что Засулич для них героиня, и что по всем их понятиям это не преступление, а подвиг. Большая же часть простых людей просто радуются, что жестокому начальству сделан такой удар. Политическая сторона дела для одних главное, а для других вовсе не существует. Только иностранцы, французы, немцы смотрят по-своему и видят тут революционные начала.

Ужасные известия из Москвы&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, Киева&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, Одессы&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, Варшавы показывают, что брожение в душах молодежи жестокое. Когда я потом припомню, на чем все они воспитаны, как эту несчастную молодежь дразнят, гоняют, теснят, ничего не делая для внушения ей иных понятий и иных нравов (таких понятий и нравов нет ни у воспитателей, ни у начальства), то мне становится жалко и противно. Какое безотрадное время&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;!

Был у меня Маликов и произвел на меня приятное впечатление; у него вид настоящего фанатика, твердо держащегося своих мыслей — так мне показалось. Но я видел его всего раз, а потом мельком на последней лекции Соловьева. Эта лекция была очень эффектна. С большим жаром он сказал несколько слов против ''гнусного'' догмата о вечных мучениях. Конечно, он готов был проповедывать многие другие ереси, но очевидно не смел, и выбрал этот догмат для того, чтобы вполне ясно высказаться. Соображая теперь все его лекции, я вижу, что он хотел произвести ''синтез востока и запада'', слить в одну систему атомизм, дарвинизм, пантеизм, христианство и т. д. Дать всему свое место — задача хоть куда, но, во-первых, она не исполнена, а во-вторых, не видишь и тени того оригинального приема, который бы давал надежду, что ее можно исполнить. Божество, первоосновное начало, достигает своего полного осуществления в человеке. Теперь мы находимся в процессе этого осуществления; люди отошли от первоосновы, но должны со временем вернуться к ней, примириться с Богом, то есть стать его полным осуществлением — и ''будет Бог всяческий во всех'' (Ап[остол] Павел). Грех и материя -необходимые условия этого процесса. Выходит пантеизм совершенно похожий на Гегелевский, только с вторым пришествием впереди. Каббала, гностицизм и мистицизм — внесли тут свою долю. Но все это разлетелось как дым, и ни одной мысли не осталось у меня от всех лекций.

Был я и на лекции кн. Дм[итрия] Н[иколаевича] Цертелева, очень милого юноши, приятеля Соловьева. Этот мне показался просто недоучившимся гимназистом, который не умеет еще и правильно строить фразы. Он читал очень самоуверенно и приятно; очень быстро переходил от одного предмета к другому, ничего не заканчивая, пил воду, как Соловьев, и точно так же кончил несколькими стихами, встал и поклонился. Мне было немало совестно. Публика была небольшая, но избранная — светские дамы, Ив[ан] Ал[ександрович] Гончаров&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, и в заднем ряду рядом Соловьев и Страхов.

Не имея от Вас известий, я стараюсь вообразить, что Вы делаете. Предполагаю, что все идет хорошо, что Вы увлеклись совершенно работой, да кроме того наслаждаетесь и весной. Если Вы недовольны мною, то побраните меня хорошенько.

Опять чуть не забыл! Я хочу приготовить экземпляр Ваших сочинений, с которого нужно набирать новое издание. У меня есть I, II, III, IV, V, VIII томы; я попробую сличить их с первоначальным текстом (в ''Современнике, Отечественных] Записках'' и пр.) и нанести поправки&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. Нужно также выставить года под каждым произведением. Что Вы на это скажете? И вообще — в каком положении дело?

{{right|Всею душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1878. 9 апр.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; 3 апреля 1878 г. в Москве произошло так называемое «охотнорядское побоище» — студенческая демонстрация, участники которой были избиты при попустительстве полиции торговцами Охотного ряда. Власти квалифицировали это дело как «уличные беспорядки» и передали его мировому суду.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; В Киеве, по постановлению Южного Исполнительного комитета «Земли и воли» был убит жандармский полковник барон Г. Э. Гейкинг и было совершено неудачное покушение на киевского прокурора М. М. Котляревского.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; В Одессе 30 января 1878 г. члены кружка народника Ивана Мартыновича Ковальского (1850—1878) оказали полиции яростное вооруженное сопротивление при аресте их на конспиративной квартире.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; В связи с ростом революционного движения в Петербургской, Московской, Харьковской, Киевской, Одесской губерниях было введено чрезвычайное положение. Временным генерал-губернаторам этих губерний предоставлялись особые права относительно арестов, административных высылок, приостановления и запрещения периодической печати и т. д. Их власть по отношению к гражданскому управлению приравнивалась к власти главнокомандующего в военное время.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Гончаров Иван Александрович (1812—1891) — писатель, автор романов «Обыкновенная история» (1847), «Обломов» (1859), «Обрыв» (1869).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Это намерение Страхова не было осуществлено. Впервые выборочная сверка текстов произведений Толстого была проведена в шестом издании его сочинений, подготовленном С. А. Толстой в 1885—1886 гг.

=== 188. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''11 апреля 1878 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Я не понимаю Вас, бесценный Лев Николаевич, не понимаю ''частной'' Вашей мысли относительно меня. Как я ни старался вникнуть в Ваши слова, ничего не вышло. Но общее Ваше впечатление для меня понятно; Вы ждали от меня чего-то, Вы думали, что эти зачатки мыслей и стремлений разовьются и куда-то двинутся, и ничего не дождались. Это верно; я ничего Вам не принес и ни в чем Вам не пособил; я все тот же колеблющийся, отрицательный, неспособный к твердой вере и сильному увлечению какою-нибудь мыслью. Да, таков я. С недоумением перебираю я всякие взгляды людей, древние и новые, с упорным вниманием ищу, на чем бы можно остановиться, и ничего не нахожу.

Я мог бы насказать о себе много и очень печальных вещей; мысли мои о себе — самые горькие. Но все-таки я не могу понять Вашего упрека в каком-то ''притворстве'' и в ''несогласии'' с самим собою. Так как дело идет о моей драгоценной особе, то оно очень меня, очень заинтересовало, и я прошу Вас, как большого одолжения, объяснить мне Вашу мысль. Не бойтесь меня уколоть. Вы же видите какой-то выход, тогда как я выхода не вижу.

Лукавить с собою я не лукавлю, в этом я уверен. Если бы я видел дорогу, я пошел бы по ней. Да нет, лучше не говорить о той странной гадости, которую представляет мое положение.

Вы упоминаете о ''науке'', как о злейшем притворстве (не понимаю, в каком это смысле). Но в этом отношении я считаю себя чистым совершенно. Я совершенно свободен от какого бы то ни было суеверного поклонения науке, совершенно чужд расположения дорожить своими знаниями, давать им особую цену. Я дорожу одним — я настолько знаком с наукою, что свободен от нее. И это было бы великое дело, если бы к этому присоединить мысли и чувства, которым нужна была бы эта свобода.

Но я запутаюсь, если буду Вам возражать, не зная Вашей мысли. Прошу Вас, скажите мне ее. А я со своей стороны готов Вам отвечать на всякий вопрос, какой Вы мне поставите.

Пока простите

{{right|Вашего всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхова.}}

1878 г. 11 апр. Спб.

=== 189. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''17… 18 апреля 1878 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Нет человека, которого [бы] я больше уважал, чем вас, и которому бы желал быть более приятным, и вдруг я огорчил вас. — Я не знаю, как это случилось. Я говорил о себе, говоря о том, что, когда я перестал притворяться, что я понимаю и знаю то, чего нельзя знать, я обрел согласие с самим собою, и вдруг соединил эту мысль с ожиданием от вас очень большого и очень важного (это ожидание от вас обще всем тем, которые вас любя понимают), перенес ее на вас и, вероятно, ошибся и, главное, неясно и резко выразился.

Вы пишете: «С недоумением перебираю я всякие взгляды людей, древние и новые, с упорным вниманием ищу и ничего не нахожу». Потом: «Не могу понять вашего упрека в притворстве (знания) и в несогласии с самим собою».

Вот это-то перебирание чужих взглядов и искание в них я называю (неточно) притворством знания, т. е. я хочу сказать, что, подделываясь под чужие взгляды, притворяешься, что знаешь, и лишаешься согласия с самим собою. Вы прожили {{дробь|2|3}} жизни. Чем вы руководились, почему знали, что хорошо, что дурно. Ну вот это-то, не спрашивая о том, как и что говорили другие, скажите сами себе и скажите нам.

Вы говорите, что вы свободны от науки; и это правда. И потом говорите, что как будто у вас нет мыслей и чувств, которым бы нужна была эта свобода. Это не правда. Чтобы сделать всю ту работу освобождения, которую вы сделали, нужно было много сил чувства и мысли, и силы эти целы, но, удивленные своим освобождением, не нашли еще приложения. Или остается еще привычка покорности формам чужой мысли. И это я скорее предполагаю. Недавно я нашел в этом два подтверждения. Первое, это ваше прекрасное в предпоследнем письме изложение мыслей Соловьева. Но меня за вас оскорбило то, что вы унизились до того, что рассматриваете внимательно такой сор. Разве для вас неясно сразу было, что это всё детский вздор. Так как же вам об этом думать.

Другое, это то, что я нынче говел и стал читать Евангелие и Ренана Vie de Jésus&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и всю прочел; и всё время, читая, удивлялся на вас. Могу объяснить ваше пристрастие к Ренану только тем, что вы были очень молоды, когда читали его. Если у Ренана есть какие-нибудь свои мысли, то это две следующие: 1) что Христос не знал l'évolution et le progrès&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, и в этом отношении Рен[ан] старается поправлять его и с высоты этой мысли критикует его. (Стр. 314, 315, 316.) Это ужасно, для меня по крайней мере. Прогресс по мне есть логарифм времени, т. е. ничего, констатация факта, что мы живем во времени, и вдруг это-то становится судьей высшей истины, которую мы знаем. Легкомысленность или недобросовестность этого воззрения — удивительны. Христианская истина — т. е. наивысшее выражение абсолютного добра, есть выражение самой сущности — вне форм времени и др. — Ренаны же смешивают ее выражение абсолютное с выражением ее в истории и сводят ее на временное проявление и тогда обсуждают. Если христианская истина высока и глубока, то толыю потому, что она субъективно абсолютна. Если же рассматривать ее объективное проявление, то она наравне с Code Napoléon&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и т. п.

Другая новая у Ренана мысль это то, что если есть учение Христа, то был какой-нибудь человек, и этот человек непременно потел и ходил на час. — Для нас из христианства все человеческие унижающие реалистические подробности исчезли потому же, почему исчезли все подробности обо всех живших когда-нибудь жидах и др., потому, почему всё исчезает, что не вечно; осталось же вечное. Т. е. песок, который не нужен, промыт, осталось золото по неизменному закону. Кажется, что же делать людям, как не брать это золото. Нет, Ренан говорит: если есть золото, то был песок. И он старается найти, какой был песок. И всё это с глубокомысленнейшим видом. Но что еще более забавно бы было, если бы не было так ужасно глупо, это то, что и песку этого он не находит никакого и только утверждает, что он должен был быть. Я прочел всё и долго искал, спрашивая себя: «ну что же из этих исторических подробностей я узнал нового?» И вспомните и признайтесь, что ''ничего'', ровно ''ничего.'' Я предлагаю дополнить Ренана, сделать соображение о том, какие и как были физические отправления? Всё прогресс, всё évolution. Может быть, это для того, чтобы узнать растение, надо знать ''среду'', и даже чтобы узнать человека, как государственное животное, надо изучать среду и движение, развитие, но чтобы понять красоту, истину и добро, никакое изучение среды не поможет, да и не имеет ничего общего с рассматриваемым. Там идет по плоскости, а тут совсем другое направление, вглубь и вверх. Нравственную истину можно и должно изучать, и конца ее изучения нет, но это изучение идет вглубь, как и ведут его люди религиозные, а это детская, пошлая и подлая шалость.

Очень бы желал, чтобы вы были согласны со мной. И уверен, что вы не будете сердиться на меня. Вся моя вина в том, что я слишком люблю ваш ум, вашу душу, жду от нее слишком многого и слишком поспешно решил причину, по которой вы не удовлетворяете моим требованиям от вас.

Напишите же мне поскорее. Увидимся ли мы? Вы не отвечаете на нашу просьбу в том письме. Парфения я жду от вас.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Э. Ренан, «Жизнь Иисуса». Книга с многочисленными пометами Толстого имеется в Библиотеке Толстого в Ясной Поляне.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; ''l'évolution et le progrès'' — эволюции и прогресса (фр.)

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ''Code Napoléon'' (Кодекс Наполеона) — свод французских гражданских законов, изданный по распоряжению Наполеона в 1804 г.

=== 190. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''25 апреля 1878'' г. ''Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

1878. 25-го апр. Спб.

Вы очень ошиблись, бесценный Лев Николаевич, думая, что ''огорчала'' меня, считая за собою какую-то ''вину'' и предполагая, что я могу сердиться на Вас. Нет, это невозможно. Тон моего письма был не такой как следует, если Вам могли прийти такие мысли. При той глубочайшей серьезности, которую я в Вас знаю и люблю всем сердцем, я бы не нашел в Вас никакой вины; если бы Вы мне наговорили самых жестоких осуждений я стал бы только искать в себе поводов к этим осуждениям. А теперь пока Вы мне сказали только загадку, и я могу обвинить Вас только в избытке деликатности.

Конечно, главный мой недостаток — отсутствие самостоятельности, а главное несчастье в том, что ища постоянно, чему бы подчиниться, я не умею ничего найти и потому думаю, что нынче нет вовсе на свете таких властей, которые имеют право на подчинение себе душ человеческих. Вы спрашиваете меня: как же я прожил до сих пор? А вот как: я никогда не жил как следует. В эпоху наибольшего развития сил (1857—1867) я не то что жил, а поддался жизни, подчинился искушениям; но я так измучился, что потом навсегда отказался от жизни. Что же я ''делал'', собственно, и тогда, и потом, и что делаю теперь? То, что делают люди отжившие, старики. Я ''берегся'', я старался ничего не искать, а только избежать тех зол, которые со всех сторон окружают человека. И особенно я берегся нравственно — совесть у меня слабая, беспокойная; сделать подлость или несправедливость для меня несносно.

А затем я служил, работал, писал, все лишь настолько, чтобы не зависеть от других, чтобы не было стыдно перед товарищами и знакомыми. Во время литераторства я помню, как я сейчас же останавливался, как только видел, что денег наработано довольно. Составить себе положение, имущество — я никогда об этом не заботился.

Так что все время я не жил, а только ''принимал'' жизнь, как она приходила, старался с наименьшими издержками сил удовлетворить ее требованиям, и, сколько можно, уйти от ее невзгод и неудобств.

За это, как Вы знаете, я и наказан вполне. У меня нет ни семьи, ни имущества, ни положения, ни кружка — ничего нет, никаких связей, которые бы соединяли меня с жизнью. И сверх того, или, пожалуй, вследствие того, я не знаю, что мне думать.

Вот Вам моя исповедь, которую я мог бы сделать несравненно более горькою. Теперь я чувствую себя довольно спокойным, и все по-прежнему ищу подчинения: подчиняюсь хорошим чувствам своего сердца, если нахожу их в себе, занимаюсь науками, художественными произведениями. Вы видите, почему я так внимательно выслушал 11 лекций Соловьева. Мне очень любопытно, и, конечно, я не стал бы слушать, если бы сам был полон желанием читать лекции.

Простите, что я немножко замедлил ответом. Я был нездоров всю Святую, и теперь еще не совсем оправился. В болезни, как это часто бывает, я был лучше, и потому почти вовсе не противен себе. Теперь опять что-то порчусь.

Хотел много писать Вам о Ренане, но увлекся, как видите, своею собственною особою. Ренан не художник, и потому никогда не даст полной фигуры, а только отдельные черты, иногда фальшивые и противоречащие. Фигура Христа особенно много имеет недостатков, напр[имер] ей придана чисто французская сантиментальность и что-то жеманное. Но, несмотря на то, есть черты и ясные, и верные. Напр[имер], идиллический характер всей проповеди в Галилее, чувство Христа к Богу, как к Отцу, и подобное. Отдельные черты в изображении религиозного настроения поразительны тонкостью и верностью, хотя целое испорчено — с одной стороны католичеством, с другой — французским ''светским'' тоном, который Ренан, как семинарист, пересаливает. Слышна все-таки действительная любовь к предмету и большие способности к его пониманию.

Вы спрашиваете, когда я приеду к Вам? Как только можно будет. Мы еще не делали распределения наших каникул, но я надеюсь, что с 1-го июня я буду свободен и, следовательно, через несколько дней буду у Вас. Вы напишите мне только Ваши планы, а я уже буду с ними сообразоваться, и, пожалуй, навещу Вас и в Вашем Самарском имении. А что же Вы скажете о новом издании ''Сочинений?'' Парфения я послал.

{{right|Всею душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

=== 191. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''5…6 мая 1878 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Дорогой Николай Николаевич!&lt;/center&gt;

Долго не отвечал вам, потому что был в Москве&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. О предмете нашей переписки надеюсь, что переговорим. Коротко сказать, что мне странно, почему вы неверующий. И это самое я говорил, но, верно, неясно и нескладно. Благодарю вас за Парфения. Наши планы следующие. В начале июня мы едем в Самару до начала августа. Жена говорит, что она боится принять вас в Самаре, где кроме сенника — постели и сальной баранины — обеда — и кумыса ничего нет. Это ее слова. И зовет вас в августе в Ясную. Я же думаю, что Самара вам будет интересна, а о радости нашей общей вас видеть всегда и везде мне говорить, надеюсь, что не нужно.

В Москве я был для свидания с декабристами&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; и еще для решения дела о новом издании&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Дело это я не решил, потому что печатание стоит ужасно дорого — около 20 тысяч; и сумма эта меня напугала. В два года не выручишь этого, и потому и хочу попытаться продать право издания и предложил в Москве Салаеву и Вольфу&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и хочется мне предложить петербургским издателям; о чем и прошу вас.

Я предлагаю право издания 5000 экз[емпляров] полн[ых] сочинений] в 11 томах, стоящее 16 р. 50, что составляет 82,500 руб. 20 т[ысяч] стоит издание. Остается 62.500. Я прошу за право 30,000 и уступлю. Полн[ых] соч[инений] остается 800 экз[емпляров] и Ан[ны] Кар[ениной] 2.700. По расчету Соловьева, в год, то самое время, которое нужно для печатания нового издания, эти экземпляры] должны продаться.

Мне говорили в Петерб[урге] про Фену&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, Глазунова и еще кого-то. Если вам не неприятно и нетрудно, предложите им.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Толстой был в Москве в конце апреля-начале мая.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; С достоверностью можно сказать только, что из декабристов в эту поездку Толстой посетил в Москве Петра Николаевича Свистунова (1803—1889); возможно, что он виделся также с Александром Петровичем Беляевым (1803—1887) или Матвеем Ивановичем Муравьевым-Апостолом (1793—1886); последний был участником войны 1812 г.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Толстой задумал четвертое издание собрания своих сочинений. Оно вышло в одиннадцати томах в Москве в 1880 г. в издательстве Наследников братьев Салаевых. По сравнению с третьим изданием в нем добавлены Т. IX—XI, содержащие «Анну Каренину». Никаких поправок в текстах произведений не было сделано.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Толстой ничего не издал у М. О. Вольфа (см. прим. 2 к Письму 5 Страхова к Толстому от 12 сентября 1871 г.).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Фену Николай Осипович — петербургский книгопродавец и издатель.

=== 192. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''14 мая 1878 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

{{right|1878, 14 мая Спб.}}

Ничего я в моей тоске лучше не выдумаю, бесценный Лев Николаевич, как писать к Вам. Вы не хотите продолжать разговора, который начали, но который я завел совсем не туда, куда следует. Мне стыдно, что я не понял, и свел вопрос на себя лично; я все забываю, что мое горе такое, которое нужно перенести, никогда никому не говоря. Жизнь положительно имеет две стороны.

На мир таинственный духов,

Над этой бездной безымянной

Покров наброшен златотканный

Высокой волею богов.&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;

Нужно жить на этом покрове; заглядывать в бездну бесполезно, ни к чему не ведет, кроме страха. Жизнь на покрове, дневная жизнь, царство логоса, Христа, (как толковал Соловьев на лекциях) есть та же настоящая жизнь. Тут и благородство души, и красота, и подвиг, всякая радость и всякое человеческое достоинство. Несмотря на то, что покров полупрозрачен и через него везде больше или меньше синеет бездна, мы по годам можем жить, не думая о бездне, не чувствуя ее присутствия. Так этому и следует быть. Я все пытался показать Вам, как в моей душе зияет часто эта бездна. К чему это? Никакого добра от этого быть не может.

Ну, простите, я больше не буду.

По Вашим делам я сейчас же принялся хлопотать, но до сих пор ничего решительного. Фену, как я и предполагал, отказался — он издает одни учебники. Предложено Глазунову и Суворину&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, самым сильным людям в книжном мире; просили дать время на соображение. Думаю на всякий случай сделать еще предложение Вернадскому&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и Вольфу. И дни через три вероятно напишу Вам что-нибудь определенное.

Ваше решение ехать в начале июня очень меня опечалило. Все мои планы разлетелись, и я до сих пор не сообразил, как провести лето. Что касается до баранины, то с гордостию скажу, что я до сих пор еще никогда не думал о том, что мне придется есть; но я не равнодушен к тому, что приходится пить, и признаюсь, Ваши рассказы о кумысе возбудили во мне порядочную жажду к этому питью. А меня к тому же зовут в Самару, нет, в Симбирск, в Сызранский уезд. Там имение Кашпиревой, которая, кстати сказать, помнит твердо, что должна Вам, и, я уверен, заплатит.

Данилевский&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; зовет в Крым, если не будет войны; а войны наверное не будет. Но это далеко и жарко в июле и августе. А как же быть с Фетом? Я боюсь, что он недоволен моею медленностью в ответах и противоречием его планам переводить Канта. Но я до такой степени его уважаю, что непременно исполню его желание. Какие известия о нем? Прошу Вас, дайте мне его адрес, чтобы мне можно было поправить сделанную глупость&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;.

Вы, может быть, знаете, что Вас очень разбранили в ''Деле'' (Никитин)&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; и в ''Вестнике Европы'' (Стасюлевич). Этот Никитин не Никитин, а Ткачев&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, бежавший за границу, или там накуралесивший так, что ему нельзя вернуться. Обе статьи ужасно странны. Никитин уверяет, что в романе нет никакой связи, и что особенно бедно описана Каренина, напр[имер], сцена самоубийства. Стасюлевич&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; умнее; он догадался, что роман ему враждебен и что-то в нем осуждает. Поэтому Стасюлевич вступается за Алексея Александровича и нападает на Левина (что очень легко, благодаря всем отрицательным чертам, Вами указанным). Об Анне же Ст[асюлевич] пишет, что поведение ее не имеет никакого смысла и потому непонятно.

Знаете ли Вы о прокламациях&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;? Их появилось довольно много, но они не имели никакого действия, так как оспа прокламаций была уже нам привита в 1861 и 1862 годах&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;. И вообще, если не будет войны, я предчувствую, что ход дел останется прежний и всякие наши недуги будут только зреть и расширяться.

Графине мое усердное почтение. Я послал Сереже и Илыоше&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; приборы для насекомых. Пожалуйста, не разлюбите.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Начало стихотворения Ф. И. Тютчева (1803—1873) «День и ночь» (1839).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Суворин Алексей Сергеевич (1834—1912) — публицист, книгоиздатель, с 1875 г. редактор-издатель газеты «Новое время».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Вернадский Иван Васильевич (1821—1884) — экономист, публицист, издатель. Профессор Киевского, затем Московского университетов. С 1876 г. жил в Петербурге, где открыл магазин «Книжник» и типографию «Славянская книгопечатня». Отец академика Владимира Ивановича Вернадского (1863—1945), создателя учения о ноосфере.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Данилевский Николай Яковлевич (см. прим. 4 к Письму 2 Страхова к Толстому от 18 ноября 1870 г.).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Переписку Страхова с Фетом за это время (с 4 мая по 31 июля 1878 г.) см. в журнале «Русское обозрение» (1901, вып. 1), С. 76-81.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Никитин П. Салонное художество — журнал «Дело» (1878, № 2), С. 346—348; «Дело» (1878, № 4), С. 283—326. ''П. Никитин'' — псевдоним П. Н. Ткачева (см. след. примечание).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Ткачев Петр Никитич (1844—1885/86) — публицист, один из идеологов революционного народничества. Участник революционного движения 60-х га дов, сторонник заговорщицких методов борьбы. Сотрудник журналов «Русское слово» и «Дело». С 1873 г. в эмиграции (умер в Париже). В 1875—1881 гг. издавал журнал «Набат».

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Вероятно, описка Страхова. Речь идет о статье А. В. Станкевича (младшего брата философа Н. В. Станкевича) «Каренина и Левин» в журнале «Вестник Европы» (1878, №№ 4, 5).

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; В 1876 г. уцелевшие от арестов участники «хождения в народ» создали «Северно-революционную народническую группу», с 1878 г. принявшую название «Земля и воля» (по одноименному печатному органу). Во главе организации стояли Александр Дмитриевич Михайлов (1855—1884), Георгий Валентинович Плеханов (1856—1918), Сергей Михайлович Кравчинский (1851—1895), Николай Александрович Морозов (1854—1946), Вера Николаевна Фигнер (1852—1942). В прокламациях «Земли и воли» 1870-х годов говарилось о необходимости осуществления в России социалистической революции путем перехода всей земли к крестьянам и организации «мирского самоуправления» при опоре на крестьянские общины. Практика деревенских поселений, «оседлой» пропаганды и агитации землевольцев не дала ожидаемых результатов. «Аграрный террор» и народное восстание поднять не удалось. Полицейские преследования и разочарование в деревенской пропаганде привели к поискам новых средств развязывания народной революции. Часть народников стала склоняться к практике террора. Споры по тактическим и программным вопросам привели к расколу в 1879 г. «Земли и воли» на две организации: «Черный передел» и «Народная воля».

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Реформа 1861 г. вызвала новую волну освободительного движения в России. В конце 1861 г. революционные кружки создали организацию «Земля и воля», к деятельности которой был причастен Николай Гаврилович Чернышевский (1828—1889). Своим программным документом землевольцы считали статью Николая Платоновича Огарева (1813—1877) «Что нужно народу», опубликованную в июне 1861 г. в «Колоколе». Землевольцы развернули активную издательскую деятельность. Журнал «Земля и воля», прокламация Чернышевского «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон», воззвания Николая Васильевича Ше лгу нова (1824—1891) «К молодому поколению», «Русским солдатам от их доброжелателей поклон», «Русским солдатам» обосновывали необходимость ликвидации самодержавия, справедливого решения аграрного вопроса, демократического преобразования России, ее полного социального переустройства. В 1862 г. Чернышевский был арестован, крестьянское движение после 1863 г. пошло на спад. К весне 1864 г. «Земля и воля» перестала существовать.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Сыновья Толстого Сергей и Илья.

=== 193. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''23-24 мая 1878 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Дорогой Николай Николаевич.&lt;/center&gt;

Между нами вышло какое-то странное недоразумение. Вам кажется, что я вас не понял, а мне кажется, что вы меня не поняли, что так непохоже на вас. Я именно о вас и говорил, и именно о той бездне, которая у вас постоянно перед глазами.

Началось недоразумение с моего первого письма и с выражения «притворяемся, что мы что-то знаем». И в этом весь разговор. И та бездна, о которой вы говорите, есть не что иное, как привычка притворяться, себя обманывать. Я говорю, что человек, который, как Сократ, говорит, что он ничего не знает, говорит только то, что на пути логического разумного знания ничего нельзя знать, а никак не то, что он ничего не знает, ибо положение: я знаю, что ничего не знаю, есть явная бессмыслица, вроде 1=0. И потому положение о том, что наука не дает знания, ведет непременно к вопросу: что же мне дает знание? А вы как будто не хотите сделать себе этого вопроса. Вы, говоря о бездне, как будто признаете, что вы ничего не знаете. Ничего не знать нельзя. Утверждать живому человеку и умственно здоровому, что я ничего не знаю, то же, что утверждать, что я никогда ничего не ем или что кровь во мне не обращается. — Мне кажется, что каждый человек должен разобрать, чем он знает и что он знает (а что он знает, это уже включено в понятие человека).

Теперь мне представляется другой вопрос: каким образом такой твердый и ясный ум, как ваш, может этого не видеть? И я отвечаю себе, что это происходит оттого, что вы всю свою жизнь, 40 лет, провели в том, чтобы приобретать знания разумным путем, и вам кажется, что всё, что не лежит на этом пути, не есть знание.

Я пристаю к вам с нелегким — дайте мне ясный ответ, откуда вы знаете то, чем вы живете, чем руководились и руководитесь в жизни?

Если я вам наскучил, не отвечайте.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

У нас всё, слава Богу, здорово. В Самару, кажется, едем в 1-х числах июня. Когда вы свободны? В Самаре ли увидимся или в Ясной?

Очень благодарю вас за ваши хлопоты по изданию. Я написал вам тогда, возвратясь из Москвы и находясь в практическом настроении, а теперь мне совестно, тем более что я чувствую, что ничего не выйдет и я прошу слишком дорого. Я должен вам, вероятно, за книги, напишите сколько.

=== 194. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''До 29 мая 1878 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Мне все кажется, что Вы чем-то во мне недовольны, бесценный Лев Николаевич, и я все стараюсь придумать, как бы уничтожить это недовольство. Вы спрашиваете, чем я живу? Но, во-первых, я могу сказать, что я вовсе не живу. У меня осталось самолюбие, которое постоянно побуждает меня служить, одеваться, беречь деньги и т. д., все для того, чтобы мне ''не было стыдно'' и чтобы быть ''не хуже других'', вести себя ''по-людски.'' Потом, я выгадываю сколько можно досуга, читаю и все думаю о великой загадке; Вы знаете, что я постоянно занят вопросом о религии. Что из этого будет, не знаю; вероятно, доведется умереть в том же грустном раздумье. А может быть, перед смертью поглупею и отупею — и пропадет для меня мой великий интерес. Но, пока дело идет как теперь, я довольно спокоен; отчасти мое самолюбие удовлетворено, но главное, поверьте, в том, что я сознаю свою добросовестность, свои искренние усилия, свое религиозное отношение к предмету. И пусть будет, что будет; это уже не моя вина, и я тут не отвечаю, потому что не властен.

Для Вас, для Вашей энергической натуры, такое спокойствие и раздумье досадно, непонятно; Вы даже доказываете, что оно невозможно, так как при нем ''жить нельзя'' — я и не живу.

В глубоком знанье жизни нет;

Я проклял знаний ложный свет.

говорит Фауст у Пушкина&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Самое ясное для меня в настоящую минуту это обманчивая природа знания, и мне очень хотелось бы точно и ясно ее изложить, как я Вам писал об этом еще прошлою осенью. Это задача интересная, и если бы я ее исполнил, не даром бы прожил.

{{---|width=6em}}

Я буду свободен с 15 июня. Мы виделись два раза со Степаном Андреевичем, и он предлагает ехать к Вам в Самару вместе. Но не помешаю ли я Вам? Я предполагаю, что Вы хотели погрузиться в физическую жизнь, сделать себе полный роздых. Не буду ли я лишний? Не лучше ли приехать к Вам в августе, когда Вы вернетесь в Ясную?

По изданию вот результаты: Глазунов предлагает 10,000 с рассрочкою. Вернадский (он нынче торгует книгами) отказался, говоря, что будет война. Попов&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; тоже отказался. Вольфа не могу поймать. А писал ли Вам Суворин? Верно нет. Я зайду еще к нему. По его словам (передавал Стасов) на печатание положено слишком много 20,000. Но за то не вычтена книгопродавческая уступка 30 % или минимум 25 %.

За книги Вы мне не должны нисколько; ''приблизительно'' я получил эти деньги за продажу остававшихся у меня экземпляров Вашей Азбуки. Простите, что я запустил счеты; они были довольно затруднительны; но по всем соображениям разница, если есть, ничтожная. Так что я считаю по-прежнему себя должным Вам 35 р., которые взял у Вас при отъезде из Ясной в августе.

Стасов огорчается Вашим молчанием. Он приготовил для Вас большие сокровища и просил написать Вам об них. Я лучше пошлю Вам тот листок&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, который он мне дал.

А что же Фет? Очень прошу его адреса. Хочется послать ему свою ''психологию'', которую теперь раздаю всем. От Голохвастова я получил длинное письмо, в котором он рассказывает свои хлопоты.

К той мысли, что Вы живете в деревне, я уже привык; но что Голохвастовы тоже круглый год в деревне, меня очень удивляет.

Посылка от Фену отправлена слишком поздно, и я ее не видал; поэтому мне любопытно, довольны ли Сережа и Ильюша? Все ли исправно?

Чтобы Вам легче было отвечать, а мне было больше надежды на ответ, я придумал послать Вам листок вопросов, как книгопродавцы посылают в нашу Библиотеку. Черкните ответы и отошлите.

Не понимаю, что сделалось с моим почерком; так противно пишу, что должен просить извинения.

{{right|Всей душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

=== ПРИЛОЖЕНИЕ ===

=== Список книг, составленный В. В. Стасовым для Толстого&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; ===
1. ''Акты исторические'', собранные археографической экспедицией, т. 5-й, время бунтов стрелецких и раскольничего (под предводительством Хованского; челобитные стельцов до- и после бунта и пр. гораздо \подробнее\ полней, ничем у Устрялова.

2. ''Дополнение к актам'' историческим. Т. 10-й, время совместного царствования Ивана и Петра Алексеевичей.

3. ''Акты'', собранные в монастырях и пр. ''Российской империи'', Т. 4-й, то же время.

4. ''Древняя Российская вивлиотика'', изд. Новиковым, Т. 7-й и 15-й, акты и церемониал избрания на царство Ивана и Петра Алексеевичей. И, не помню в котором томе, современное народное сказание об азовской осаде.

5. ''Летописи русской литературы и древностей'', изд. Тихонравовым, Т. 5-й. Раскольничья челобитная царевне Софии; и, не помню в каких томах, биографическая] заметка о Сильвестре Медведеве, Забелина, и автобиография Аввакума.

6. ''Сборник Киреевского'', вып. 8-й, былины и сказания о Петре.

7. ''Сборник Рыбникова'', Т. 4-й. Сказание об азовском сидении; кажется, тоже, что и в Вивлиотике Новикова.

8. ''Posselt'' Gener u[nd] Admir[a]l Franz Leforts Leben, два тома; сочинение пристрастное к Лефорту, но дельное и с большими подробностями, помнится, и об азовской осаде; с портретами Лефорта и Петра.

9. ''Жизнь Лефорта'', написанная каким-то женевцем в прошлом веке, и ''Анекдоты о Петре'', собранные] Штелиным; то и другое по-французски и переплетено в один том с портрет[ом] Лефорта.

10. ''Patr. Gordons Tagebuch'', herausgegeb[en] von Posselt; три тома; едва ли не самый важный источник об истор[ии] Азовских походов. С портретом Гордона и (не) его жены (а Татьяны Строгановой)

11. ''Щебальский'', Правление царевны Софии; дрянь; с портретами Софии и кн. Вас. Вас. Голицына.

12. ''Аристов'', Московские смуты при царевне Софии; дрянь и еще пристрастная к царевне.

13. ''Забелин.'' Домашний быт русских царей и цариц; два тома; капитальное сочинение; во 2-м томе замечательная характеристика царевны Софии, теремной жизни, аскетизма Морозовой и Урусовой и т. п., величайшие подробности о доме, костюме и т. п. допетровского времени.

14. ''Его же'', Опыты изучения русск[их] древностей, ч. 1-я (вторая еще не вышла). Детские годы Петра. Характер начального образования в допетровское время. Личность и общество накануне Петровской реформы. Охотничий дневник ц[аря] Алексея Михайл[овича]. Женщина по понятиям старинных книжников. И т. п.

15. ''Записки Болотова'', три тома, изд. Русской Старины; с Семилетней войны до Пугачева, преимущественно сельский быт русского] дворянства.

16. ''Записки кн. Щербатова'', в Русск[ой] Старине. Первое влияние петр[овской] реформы на общество.

17. ''Котошихин'', изд. Археографич. Комиссии.

18. ''Олеариус.'' 19. ''Вебер'', современ[ные] немецкие издания.

20. Кабинет П[етра] Вел[икого] Описание его одежды, вещей, редкостей и проч. Изд. прошлого века.

21. Донесения Саксон[ского] посланника Лефорта, в Сборнике русск[ого] Истор[ического] Общ[ества] (конец царствования] Петра).

22. Донес[ение] Цесарск[ого] посл[анника] Плейера о состоянии России в то же время. — И тот и другой не важны.

23. Peter d[er] Gr[oße] verglichen mit Karl dem Großen; прошлого века; пустяки.

24. ''Зеделера'', Оборона П[етра] В[еликого] по делу царевича и Гамильонши против Погодина, и сравнение Петра с \шекспир.\ Гервинусовым Отелло. — Дрянь.

25. ''Записки Басевича'', в Русск[ом] архиве.

26. ''Дневник Берхгольца'', 4 тома (конец царствования] Петра). Лучший материал для характеристики придворного быта.

27. ''Записки Неплюева.'' 28. Петр в Париже, в Русск[ом] архиве.

29. Путешествие по России англичанина… только не Перри, по-английски, современ[ного] издания.

30. Екатерина I, в изд[ании] Бартенева XVIII век, дрянная статейка по немецким баснописцам.

31. Юрнал П[етра] В[еликого] один, не помню который том; другие у Карамзина в деревне.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Сцена из «Фауста» (1825).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Попов М. В. — владелец книжного магазина в Петербурге.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Этот листок сохранился. Вот его содержание: «Ивашев, сосланный декабрист, был сын генерала Екатерининского и Павловского времени. Мать его была очень известная императрицам Марии Федор&lt;овне&gt; и Елиз&lt;авете&gt; Алекс&lt;еевне&gt; — филантропка. Сохранилась переписка и отца, и матери. Сам Ивашев был сначала франкмасон (его фр&lt;анк&gt;масон&lt;ские&gt; бумаги, стихи и etc., a также знаки — сохранились). Сослан он был холостой; но с разрешения III го Отдел&lt;ения&gt; и Николая I (о чем переписка тоже сохранилась) к нему поехала в ссылку его невеста, родом француженка, с горничной, которая потом превратилась в няню их детей, и до сих пор жива, равно как и ее воспитанники и воспитанницы. Это очень умная и интересная старушка, способная рассказать очень многое и важное про сибирскую жизнь сосланных. Сохранилась переписка родственников Ивашевых из России в Сибирь (12 переплетенных рукописных томиков, начиная с 1826 года, и письма Ивашевых (мужа и жены), — всего один томик, из Сибири. К сожалению, эти последние письма относятся только к 30-м и 40-м годам» (ОР ГМТ).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Список опубликован в ПТС, I (С. 173—175) вслед за письмом, но при автографе (ОР ГМТ) его нет. Подлинник Списка пока не найден, и авторство Стасова вызывает сомнения. Из контекста ответного письма Толстого к Страхову от 29 мая 1878 г. (см. ниже), из письма Толстого к Стасову от 8…9 июня того же года совершенно очевидно, что Стасов сообщал о материалах, связанных с декабристами (а не эпохой Петра I): записка Николая I о казни (см. прим. 4 к Письму 195), судьба декабриста ротмистра Василия Петровича Ивашева (1794—1839): «Недостаточное чувство интереса к Ивашев&lt;ской&gt; переписке происходит во мне от того, что из всей истории декабристов Ивашев сделался модною историей… Я мало интересуюсь не потому, что это сделалось пошло, и пошлое бывает значительно, но потому, что тут много фальшивого и искусственного, и к несчастью только поэтому это сделалось так пошло…» (ПСС, Т. 62, С. 429).

Почти половина из названных в Списке книг, а именно 13 названий, встречаются в письме Толстого к П. Д. Голохвастову от 6 декабря 1872 г.: «1) Posselt. 2) Жизнь Лефорта и Анекдоты Штелина. 3) ''Гордона дневник.'' 4) ''Забелин. Домашний быт русских царей и 5) Забелин. Опыт изуч&lt;ения&gt; русской древности.'' 6) Болотова. 7) Записки Щербатова. 8) Котошихин. 9) ''Олеариус. 10) Вебер: 11) Кабинет П&lt;етра&gt; В&lt;еликого&gt;. 12) Записки Базевича. 13) Путешествие по России англичанина.'' Вот сколько мне нужно, и у меня нет книг. Я и боюсь злоупотреблять вашей любезностью, да и очень мне хочется иметь эти книги. Те, которые я подчеркнул, мне особенно нужны» (ПСС, Т. 61, С. 341).

В ответном письме от 27 января 1873 г. Голохвастов писал Толстому: «Читаете ли Вы Болотова? [Пункт 15 в Списке] Ниоткудова, кажется, нельзя так хорошо, до самого нутра, узнать нашу прадедовскую, — правда не совсем уже Петровскую Русь. Мне всегда думается, как бы любовался на эту книгу „о родне, о толстобрюхой старине“ Пушкин. И такое уютное это, самое зимнее укаминное чтение… Из деревни пришлю Вам тогда и Англичанина о России при П&lt;етре&gt; В&lt;еликом&gt;, [пункт 29 в Списке] которого без меня не нашли потому, что книга эта английская, я не читаю по-английски, не в кабинете у меня, где все в порядке, а в большой довольно домовой библиотеке, где беспорядок не малый…» (ОР ГМТ).

Все эти сведения позволяют предположить, что Список книг по истории Петровской Руси составил ''Павел Дмитриевич Голохвастов'' в конце 1872 г. Косвенным образом авторство Голохвастова подтверждает и замечание к пункту 31 Списка: «Юрнал П[етра] В[еликого] один, не помню который том, другие у Карамзина в деревне». ''Карамзин'' — это Владимир Николаевич Карамзин (1819—1879), дядя О. А. Голохвастовой, жены П. Д. Голохвастова.

=== 195. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''29 мая 1878 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Дорогой Николай Николаевич.&lt;/center&gt;

Прочел вашу книгу&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, и не раз, и не два, а всю исшарил по всем закоулкам, и вся ваша мысль мне теперь понятна и знакома, насколько может быть мне понятна. Ужасно хотелось бы читать с вами и говорить о каждой почти мысли. Ужасно много подняло это во мне мысли, и я попытался было написать, но разорвал письмо. Бог даст, поговорим. Вы действительно только устанавливаете основания психологии, но вы первый доказываете — и без полемики, без спора, ложность идеализма Канта и Шопенгауера и ложность матерьялизма. Мало этого, вы доказываете душу, как будто нечаянно, что есть самый сильный и убедительный прием доказательства.

И если вам нужно мое одобрение, то я, читая, несколько раз думал: и этот человек говорит, что он не нужен и не знает, что ему делать! Это ново, сильно, ясно и кратко. Но должен сказать, что года два тому назад я бы еще больше ценил ваш труд; теперь то, что вы доказываете, для меня слишком уже несомненно и просто (так же, как и для 0,999999… рода человеческого), что я, не увлекаясь доказательством сочувственного мне, вижу еще недостатки в приемах доказательств. — И таковой недостаток я вижу вот в чем. «Субъект не может быть объективирован = познан», а вы делите субъект на познание, чувство и волю. Для деления нужно познание. — И верно ли это деление? Если допустить это деление, то из него одного уже будет выведено многое. А это деление есть тоже объективация, которую вы под шумок, тайно хотите пропустить туда, куда вы совершенно справедливо не пропускаете никакого познания. Истина, добро, свобода являются вдруг на место мысли, чувства и воли. И делаются вместе и субъект и объект. Если допустить деление, то вы сами говорите, что мысль, познание, субъект предполагает истину не как объект (объект есть материя), а как что-то еще более общее, чем познание, то же и в отношении добра и свободы. Что же это такое? И откуда я имею это понятие?

Основы всякой деятельности суть мысль, чувство, воля; ни того, ни другого, ни третьего я не могу понять без истины, добра, свободы; стало быть прежде всего нужно согласиться, что есть истина, добро, свобода. Это самое и делают все люди, и никогда не сходятся, исключая в единственной области веры. А не сойдясь в понимании истины, добра, свободы, не может быть и никакой психологии. Заслуга ваша в том, что вы доказали, что философия — мысль — не может дать никакого определения этим основам духовной жизни, но ошибка ваша в том, что вы не признаете того, что основы (если они — основы) необходимо существуют, и такие, в которых мы все сходимся, и такие, которых мы — по вашему же определению — разумом, вообще своей природой, ниоткуда взять не можем, и которые поэтому даны нам. В этом-то смысле я спрашивал вас: чем вы живете, — и вы неправильно, шутя о важнейшем, говорите: я не живу.

Вы не рассердитесь на меня за мои возражения; вы поймете, что в той области, которой касается ваша книга, мне единственно дорогой и важной, нет места притворству. Я, может быть, ошибаюсь, но я думал и думаю со всей искренностью и серьезностью, как могу.

''[На отдельном листке:]&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;''

1. Адрес Фета.

Будановка. Московско-Курской дороги. Аф. Аф. Шеншину

2. Что сказать Стасову?

Об Ивашеве&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; я почти всё знаю. Очень благодарю за участие, но прошу особенно о записке ''Николая''&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;.

3. Исправны ли приборы для ловли насекомых? Приборы еще не получены.

Наш маленький Андрюша очень болен, и потому поездка в Самару всё еще не определена, но к 1-му августа мы будем в Ясной и пожалуйста проживите у нас август.

Если же вы не боитесь самарских неудобств, то приезжайте к нам в половине июля. Мы проживем недельки две и вместе вернемся.

Обо всем надо еще списаться.

Недовольство вами было, если вы хотите и позволяете откровенность, за Ренана, но в той мере, в которой возможно недовольство человеком, которого любишь и уважаешь всей душой.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

29 мая.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Об основных понятиях психологии» (СПб., 1878). Книга имеется в Библиотеке Толстого в Ясной Поляне.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Вопросы написаны рукой Страхова, ответы — рукой Толстого.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Ивашев Василий Петрович (1794—1839) — декабрист, член Южного общества; был присужден к 20 годам каторги; позднее срок был сокращен до 10 лет. По отбытии каторги в 1836 г. переведен на поселение в г. Туринск Тобольской губ., где и умер. Биография В. П. Ивашева составлена его внучкой О. К. Булановой под заглавием «Роман декабриста. Декабрист В. П. Ивашев и его семья. (Из семейного архива)» (М-ва, 1927).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Записка Николая — собственноручная записка императора Николая I, обращенная к Павлу Васильевичу Голенищеву-Кутузову (1772—1843), ставшему в 1826 г. петербургским военным генерал-губернатором, о ходе казни через повешение 5 декабристов. Записка хранилась в архиве внука П. В. Голенищева-Кутузова, поэта Арсения Аркадьевича Голенищева-Кутузова (1848—1913). Опубликована впервые в журнале «Красный архив» (1926, № 4), затем в журнале «Новый мир» (1958, № 9). Вот ее текст, переписанный Толстым с копии Стасова:

«Автограф Николая I. (Орфография подлинника). В Кронверке занять караул. Войскам быть в 3 часа. С начала вывести с конвоем приговоренных к каторге и разжалованных и поставить рядом против знамен, конвойным оставаться за ними щитая по два на одного. Когда все будет на месте то командовать на караул и пробить одно колено похода по том Г. генералам командующим эск. и арт. прочесть приговор после чего пробить 2 колено похода и командовать на плечо тогда профосам сорвать мундир кресты и переломить шпаги, что потом и бросить в приготовленный костер. Когда приговор исполнится, то вести их тем же порядком в Кронверк тогда взвести присужденных к смерти на вал, при коих быть священнику с крестом. Тогда ударить тот же бой, как для гонения сквозь строй докуда все не кончится после чего зайти по отделениям на право и пройти мимо и разспустить по домам» (ОР ГМТ).

=== 196. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''3 июня 1878 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Радостное чувство, с которым я, по давнишней привычке, увидел Ваше письмо, бесценный Лев Николаевич, на этот раз не обмануло меня. Почему-то я был заранее уверен, что письмо будет хорошее, теплое. Представьте, я совсем забыл о своей психологии в эту минуту; так что я потом сам себя похвалил за то, что интересы самолюбия не поглощают же меня, не стоят на первом месте. И вдруг я получаю в придачу такую чудесную похвалу! На Вас моя статья произвела то самое впечатление, о котором я мечтал в лучшие минуты писания, и на которое потом не смел надеяться. Вы похвалили как раз то самое, чем я гордился; Вы поняли вполне все своеобразное, всю мою смелость и те границы, на которых я остановился. И знаете ли? — опять Вы одни. Перечитывая Ваше письмо, я думал: конечно стоит писать, если мое писание может занимать такого человека, если я могу заслуживать от него такие похвалы! Но так, кажется, и придется мне писать для Вас одних. Больше всего меня хвалил здесь профессор К. Н. Бестужев-Рюмин&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, конечно, самый образованный человек в Петербурге. Он очень носился с моею статьею, но это были общие похвалы; я видел, что он не понял моей смелости. Все они знакомы с философией каким-то внешним образом; одни Вы цените не как знакомый с философией, а как философствующий.

Возражения Ваши попали прямо в цель. Первое (об делении на ум, чувство и волю) было то самое, которое я сам себе задавал. Я немножко слукавил — нужно бы было сделать оговорку — да трудно было. Но я сознательно обошел этот вопрос. Я хотел прежде всего захватить твердые и чистые места, а уже потом с этих мест расчищать остальные. А Вы справедливо указываете, что тут глубочайшая задача.

Второе — об основах истины, добра и свободы я тоже предлагал себе, но в другой форме. Дайте подумать, прежде чем отвечать Вам. И об Ренане, или скорее об Вас по поводу Ренана, отложимте до другого раза.

Я решил — ехать (15 июня) прямо к Фету, от которого получил письмо&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Потом потянусь на юг, или, может быть, прямо на восток, и в середине или в конце июля буду у Вас. Милейший Степан Андреевич&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; сегодня обещал зайти ко мне перед отъездом. Август, я думаю, весь прогуляю; впрочем, там будет видно.

Стасов немного сетует на Вас, но не велел сказывать, а все-таки просил написать, что будто-бы Пыпин ''мне'' говорил о трех любопытных для Вас вещах.

1) Что в Пскове живет декабрист Назимов&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, старик лет 80, еще свежий и умеющий рассказывать.

2) Что здешний попечитель Учебного округа, кн. Волконский&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; — сын декабриста&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; и обладает большими материалами.

3) Что он, Пыпин, обладает несравненною редкостью, Уставом ''Союза Благоденствия&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;'', и, если Вы желаете, для Вас, но только для Вас, может изготовить копию.

Вы видите, как усердно ''гробокопатели'' (такое у нас им прозвище) предлагают Вам свои услуги; предчувствую, что они останутся Вами недовольны — Вы не так цените их сокровища, как они желали бы.

Стасов говорит, что записку Николая он перешлет через меня; а может быть удастся ее захватить и Степану Андреевичу.

Насчет себя лучше помолчу. Но тысячу и тысячу раз благодарю Вас за участие и за то, что так упорно не хотите верить моим отзывам о самом себе. Вы меня поддерживаете и укрепляете, как и много много раз прежде.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

P.S. Сейчас Стасов&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; условился, что завтра передаст свой драгоценный документ, но просил о строжайшем секрете.

1878. 3 июня. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Бестужев-Рюмин Константин Николаевич (1829—1897) — историк, публицист, журналист. Академик Петербургской Академии наук (1890). В 1877—1882 гг. возглавлял основанные им Высшие женские (Бестужевские) курсы. Познакомился с Толстым в 1881 г.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; См. журнал «Русское обозрение» (1901, вып. 1), С. 78.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; С. F. Берс.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Назимов Михаил Александрович (1801—1888) — первый председатель Псковской губернской земской управы (1865).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Князь Волконский Михаил Сергеевич (1838—1909), впоследствии член Государственного Совета. В 1902 г. издал «Записки» своего отца, а в 1904 — «Записки» своей матери, княгини Марии Николаевны Волконской, урожд. Раевской.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Декабрист князь Сергей Григорьевич Волконский (1788—1865) был троюродным братом матери Толстого Марии Николаевны, урожд. княжны Волконской. Толстой познакомился с ним во Флоренции в 1861 г.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; ''Союз Благоденствия'' — тайное общество будущих декабристов (1818-начало 1821). Организаторами и руководителями Союза были: братья Александр Михайлович (1802—1853) и Никита Михайлович (1796—1843) Муравьевы, братья Сергей Иванович (1796—1826) и Матвей Иванович (1793—1886) Муравьевы-Апостолы, Павел Иванович Пестель (1793—1826), Иван Дмитриевич Якушкин (1793—1857), Михаил Сергеевич Лунин (1787—1845) и др. Общество имело организации (управы) в Москве, Тульчине, Кишиневе. Устав Союза Благоденствия назывался «Зеленой книгой» по цвету переплета. В восстании 1825 г. М. С. Лунин не участвовал, но был сослан в Сибирь. «Законоположение Союза Благоденствия» см. на Интернете: &lt;u&gt;http://decemb.hobby.ru/v4/blago.htm&lt;/u&gt;

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; В письме к В. В. Стасову от 8…9 июня 1878 г. Толстой писал: «Не знаю, как благодарить вас, Владимир Васильевич, за сообщенный мне документ. Для меня это ключ, отперший не столько историческую, сколько психологическую дверь. Это ответ на главный вопрос, мучивший меня. За discrétion &lt;скромность&gt; свою могу ручаться. Я не показал даже жене, и сейчас переписал документ, а писанный вашей рукой разорвал…» (ПСС, Т. 62, С. 429).

=== 197. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''8…9 июня 1878 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Это не письмо, а только расписка в получении вашего последнего письма, доставившего мне большое удовольствие, и просьба от меня, и жены, и Степы, и Татьяны Андреевны заехать к нам, когда вы будете ехать к Фету&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;.

{{right|Ваш всей душой&lt;br&gt;
Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Страхов в Ясную Поляну приехал 17 июня 1878 г., уже после отъезда Толстого в Самару, 19 июня уехал к А. А. Фету, оттуда во второй половине июля отправился в самарское имение Толстых. После отъезда Толстых из Самары Страхов совершил короткое путешествие по Волге и вновь приехал в Ясную Поляну после 9 августа.

=== 198. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''30 июня-21 августа 1878 г. Воробьевка-Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

==== I ====

Кто крепок и богат душою,

Тот в жизни над людьми царит:

Одних любовью он дарит,

Других казнит своей враждою.

Но ты, несчастное созданье!

Душою скуден ты и хил;

Сам у людей всю жизнь просил

Ты крох любви, как подаянья,

И, как огонь, тебе всегда

Была страшна людей вражда.

30 июня.

==== II ====

Не мир хорош, а хороша

В тебе порой твоя душа.

И не гармония природы

Звучит среди лесов и вод,

А сердце, в чистый миг свободы,

Само в груди твоей поет.

6 июля.

==== III ====

Когда душа твоя чиста

И сердце тихой мыслью бьется,

Ступай туда, где тень густа,

Где жаркий луч сквозь ветви рвется.

Там станет рее тебя ласкать:

Свет, воздух, чудный вид с дорожки,

И золотые будут мошки

Вкруг головы твоей мелькать.

{{---|width=6em}}

Но если духом ты взволнован

И шевелится страсть в груди,

То лучше в парк ты не ходи:

Он тайной силой зачарован.

Тебя луч солнца обожжет,

Пень сам под ногу подвернется,

И вид чудесный пропадет,

Клещ жадный в пах тебе вопьется,

И будут жалить мух полки

Твой лоб, и шею, и виски.

7 июля — 5 авг.&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;

==== IV ====

Незримой воле покорись:

Не жди богатства, самовластья,

Покинь вино и сладострастье,

И от всего земного счастья

Навеки твердо откажись.

{{---|width=6em}}

Но малодушье — с корнем прочь!

Гляди с улыбкой умиленья

На красоту, на наслажденье,

И ни единого мгновенья

Чужого счастья не порочь.

9 июля.

==== V ====

Коль уж поэтом стать решился,

То не виляй и не хитри:

Что на душе, каков родился,

Чем дышишь, то и говори.

==== VI ====

Я все хочу ему шепнуть:

Не говори про отвращенье;

И на тебя без омерзенья

Не может ведь иной взглянуть.

10 июля.&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;

Очень мне жаль, что остальные пять стихотворений не кончены. И этими я не вполне доволен. В 1-м и в Ш-м ''второй'' стих не точен; a IV-e все не точно.

1878 г., 21 августа.

Ясная Поляна. Избушка на краю Чепыжа&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Это стихотворение Страхова, начатое им в имении Фета Воробьевке, посвящено тамошнему парку.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Стихотворения, в исправленном виде, опубликованы в книге: Н. Страхов. Воспоминания и отрывки (СПб., 1892).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; С. А. Толстая вспоминала о лете 1878 г.: «До поездки, ранней весной и в начале лета, в мае и июне нас посещало столько различных гостей, что Лев Николаевич иногда приходил в отчаяние от невозможности заниматься … измученный гостями, которые так мешали писать, и всей своей многочисленной семьей, Лев Николаевич велел построить себе в ближайшем дубовом лесу, Чепыже, небольшую избушку, на столбах, с лестницей, в которой и проводил время, привычное ему для писания» — С. А. Толстая. Моя жизнь. Ч. III, С. 536—537 (ОР ГМТ).

=== 199. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''29 августа 1878 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

К Вам к первым, бесценный Лев Николаевич. Вчера утром был в Библиотеке и в Департаменте&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, вечером в бане, сегодня уже все в порядке и вдобавок Праздник (29 авг.)&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;.

Поездка к Голохвастовым была гораздо приятнее, чем я ожидал. В Крюкове&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; я, невыспавшийся, не переодевшийся и голодный, нашел письмо от Павла Дмитриевича и ямщика, который, по условию с ним, обязан возить гостей в Воскресенск&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Дом, в который меня привезли, — какая-то игрушка, а не дом. Он строен из ''липы'', весь раскрашен светлыми цветами и разубран кружевом. В верхнем этаже комнаты огромной вышины и все окна и два балкона глядят на монастырь Новый Иерусалим&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; — тоже игрушку в своем роде. Бумажки на стенах&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; и вся мебель — тоже светлых цветов, и все это еще новенькое, с иголочки, так что общее впечатление престранное и преприятное. Хозяева — два известных вам богатыря (так нужно произносить): Павел Дмитрич, неизменный, и Ольга Андреевна, еще немножко пополневшая, но без того оживления, которое у ней было в Ясной Поляне. Девочка, Арочка (это значит Варвара)&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, пяти лет ребенок, очень мила, умненькая, бойкая, крупная, с удивительными глазами. Одна беда — что если она немка? Ольгу Андреевну это немножко беспокоит. Она вообще как-будто выразила недовольство, — ничего не читала, говорила много, но без оживления, а впрочем, может быть, она просто скучает. С Арочкой она возится без конца; няньки нет и горничная не смеет прикасаться к девочке. — Павел Дмитриевич прочитал мне все, что у него готово из статьи о ''стихе&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;'', и все это прекрасно. Кроме того, много говорил о современных делах и других — все мысли его очень восторженны; он восхищается войною, Николаем Николаевичем&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;, Петром&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;, Петербургом — и во всем этом много правды, или хоть не много, а есть частица. Я возражал ему и хвалил его. — «Вы пессимист» — грустно заметил он. Я согласился.

Пробыл я у них три дня, т. е. на третий уехал. В Петербурге нашел большое благополучие — Георгиевский&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; уехал за границу, дел мне никаких нет, и жалованья накопилось много. Новый градоначальник&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; поливает улицы еще усерднее, чем старый; казаки&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; на улицах решительно ничему не мешают и даже не бросаются в глаза — здесь всегда такая бездна войска. Прочитал речь Аксакова&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; и «правительственное сообщение» по случаю мира. Это сообщение вам нужно прочесть, чтобы ясно видеть, какие понятия и стремления у правительства. Это писал или поправлял Горчаков&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt;, и значение дипломатии выступает здесь удивительно.

Стасова еще нет здесь; я нашел письмо от него из Парижа, а в этом письме — письмо к нему Кавелина&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt;. К[онстантин] Дм[итриевич] Кавелин пишет:

«Очень благодарен H. H. ''(это мне)'' за память. В смысле изложения, его работа не оставляет желать лучшего. Но что касается точки отправления и выводов, то я с ним расхожусь диаметрально. Страхов дуалист. Но дуализм, при нынешнем состоянии знания совершенно немыслим. Отныне возможно работать только в направлении, которому следуют физиологи и Сеченов, только надо дополнить тем же путем то, что они упускают из виду. В последней своей статье (т. е. последних) Сеченов делает несколько оговорок, после которых с ним невозможно не согласиться и которые открывают возможность дополнить его выводы, признавая их вполне. Чувствуется, что недалеко то время, когда дополнение будет сделано, и все недоразумения, которые как будто оправдывают усилия дуалистов, канут в Лету. Но во всяком случае к этой желанной цели невозможно подойти с точки зрения Страхова и идя с той почвы, на какой он стоит».

И все. Вот Вам Кавелин во всем его великолепии. Ему кажется, что он рассуждает обо мне, а в сущности он обо мне и думать не хочет. Впрочем, Вы сами оцените эту красоту как следует.

Попавши домой, я живо почувствовал свое одиночество, и скука давнула меня порядочно. Книги мои взглянули на меня как-то невесело; не было той радости свидания, которой я ожидал. Дорогой я подумывал и теперь все больше укрепляюсь в мысли написать что-нибудь по Вашему вызову; своей биографии я никак не стану писать, но мне хочется поговорить о себе и как-нибудь обобщить вопрос. Напишу ''Вместо исповеди'' и посвящу Вам. Боюсь только, что разыграются дурные чувства, которых так много возбуждает в нас наше милое Я.

Был сегодня у Семевского&lt;sup&gt;17&lt;/sup&gt;; он усердно Вам кланяется. На днях он едет за границу, где останется до половины ноября. И я видел у него большое диво: книжки ''Русской старины'' на сентябрь, октябрь и ноябрь ''уже напечатаны'' и он, уезжая, только поручит разослать их.

Пока прощайте! От всей души желаю Вам здоровья и бодрого настроения. Графине низко кланяюсь, и всем Вашим. Не забывайте

{{right|Всей душой Вам преданного&lt;br&gt;
Н. Страхова.}}

Много раз у Голохвастовых речь заходила об Вас, и я готовился приводить всякие соображения в Вашу пользу; но они отмалчивались, и разговор не завязывался.

Степану Андреевичу&lt;sup&gt;18&lt;/sup&gt;, если он еще не уехал, передайте, что пришлю ему карточку в ответ на первое же его письмо.

А теперь боюсь Вас затруднить.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В Публичной библиотеке и в Департаменте Народного просвещения, где служил Страхов.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; ''29 августа'' — день усекновения главы Пророка, Предтечи и Крестителя Господня Иоанна. В этот день положен строгий пост. Церковь чтит Иоанна Предтечу выше всех святых после Богоматери.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; ''Крюково'' — железнодорожная станция Николаевской железной дороги в 45-ти километрах от Москвы.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; ''Воскресенск'' (современное название — Истра) — город в Московской губернии, основанный в XVI веке на берегу реки Истры. П. Д. Голохвастов продал свое имение Покровское недалеко от Воскресенска, так как не смог содержать ''его'' по недостатку средств, и переселился в Воскресенск.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Новоиерусалимский (Воскресенский) мужской монастырь был основан в 1656 г. патриархом Никоном (1605—1681).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; ''бумажки на стенах'' — бумажные обои.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; ''Варвара'' — приемная дочь О. А. и П. Д. Голохвастовых.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Исследование Голохвастова «Законы стиха русского народного и нашего литературного» было опубликовано в журнале «Русский вестник» (1881, № 12); в 1883 г., в исправленном и дополненном виде, вышло отдельным изданием в Петербурге, в «Памятниках» Императорского общества любителей древней письменности.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Великий князь.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Петр I Великий (1672—1725) — русский царь с 1682 г. (правил с 1689), первый российский император с 1721 г.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Георгиевский Александр Иванович (1830—1911) — председатель Ученого Комитета Министерства Народного просвещения, впоследствии сенатор.

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; Зуров Александр Елпидифорович (1827—1902), генерал-майор, сменивший в мае 1878 г. на этом посту Ф. Ф. Трепова (см. прим. 1 к Письму 185 Страхова к Толстому от 2 апреля 1878 г.).

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; 9 июня 1878 г. в России была организована служба коннополицейских урядников (5 тысяч человек на 46 губерний) для «охранения общественной безопасности». Меры безопасности в столице были усилены после убийства 4 августа 1878 (днем, на оживленной Михайловской площади) шефа жандармов Николая Владимировича Мезенцова (1827—1878) Сергеем Михайловичем Степняком-Кравчинским (1851—1895).

&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; 22 июня 1878 г. И. С. Аксаков произнес речь в собрании Славянского благотворительного комитета, в которой осудил согласие России на раздел Болгарии и передачу части ее под власть Турции. За эту речь Аксаков был удален с поста председателя Московского славянского общества (вскоре закрытого) и выслан из Москвы.

Аксаков Иван Сергеевич (1823—1886) — поэт, публицист, общественный деятель, славянофил. Редактор газет «День», «Москва», «Русь» и разных журналов. Женат на дочери поэта Ф. И. Тютчева Анне Федоровне (1829—1889).

&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt; Министр иностранных дел в 1856—1882 гг., светлейший князь Александр Михайлович Горчаков (1798—1883).

&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt; Кавелин Константин Дмитриевич (1818—1885) — историк, публицист.

&lt;sup&gt;17&lt;/sup&gt; Редактор-издатель журнала «Русская старина» М. И. Семевский (см. прим. 1 к Письму 182 Страхова к Толстому от 15 марта 1878 г.).

&lt;sup&gt;18&lt;/sup&gt; С. А. Берс.

=== 200. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''5 сентября 1878 г. Тула?.''&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Дорогой Николай Николаич!&lt;/center&gt;

Хотел, ожидая от вас письма, предупредить вас — чтобы вы нашли мое письмо в Петерб[урге], но всё еще не раскачался на умственную зимнюю деятельность и не успел — из-за охоты, крокета и гостей. Благодарю вас и за ваше письмо, и за ваше пребывание у нас, и за вашу неизменную дружбу. Я ничего не сказал вам про ваши стихи. Они мне не понравились. Я ведь ничего не понимаю в стихах, да и вы сами к ним легко относитесь; стало быть, вы не рассердитесь на меня за это. Ваше письмо всё интересно, но интереснее всего для меня было выписанное суждение Кавелина о вашей книге.

Хуже мучений нельзя придумать на том свете, как заставлять человека писать, выражая с величайшим напряжением всю сложность и глубину своих мыслей, и вместе заставляя его читать, как мнения авторитета, такие суждения, как Кавелинское. Если бы я был царь, я бы издал закон, что писатель, который употребит слово, значения кот[орого] он не может объяснить, лишается права писать и получает 100 ударов розог. — Вы, начиная с самого начала, разбираете и показываете, что люди, говорящие известные слова, неизбежно разумеют под ними то-то и то-то; а Кавелин считает, что ваше рассуждение для него не обязательно, а что наука отвергает дуализм. И никто не говорит, что Кавелин или недобросовестный человек, или сумасшедший, но все говорят: Кавелин — философ.

Трудная, неблагодарная и мучительная ваша должность, но претерпевый до конца спасен будет. Рассуждение Кавелина о том, что Страхов неправ, потому что он думает (если я его понимаю верно), что вся ''наука'' отвергает дуализм — всё равно, что рассуждение о том, что несправедливо, что муж и жена два отдельные лица, потому что церковь признает, что они одно.

Еще бы, если бы я был царь, я бы 100 розог давал тому, кто сделает самое ходячее и обыкновенное в ученых книжках рассуждение, именно: по моим исследованиям, наблюдениям, т. е. по науке, выходит, что гриб есть гриб, а лошадь — лошадь, что тело — тело, а душа — душа, электричество — электричество, а тепло — тепло, и потому законное заключение по науке было бы то, что вещи различны, но, по моему тайному желанию (по цели самой науки), лучше бы было, если бы всё это было одно. И тогда делается такой скачок: наука, сама наука оставляется в стороне, а принимается в соображение ход науки, история науки, как будто для того, кто не знает науки, может быть понятен будущий ход науки; и предполагается, что для того, чтобы достигнуть нам желаемого, недостает только какой-то маленькой штучки.

Простите, что я болтаю о том, что вы понимаете лучше меня, но я так люблю делать физиологию заблуждений, что не могу удержаться. Истинно радуюсь и горжусь тем, что мой совет — писать свою жизнь, занял вас. Очень интересно, как это у вас складывалось. Должен бы был сказать вам слишком много лестного, чтобы объяснить вам, почему именно вам я советовал это делать. В ваших стихах то именно хорошо, чего я жду от вашей исповеди.

У нас дети были больны, старшие жабой&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и Сережа&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; воспаленьем; теперь поправляются.

Тургенев&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; был опять и был так же мил и блестящ; но, пожалуйста, между нами, немножко как фонтан из привозной воды. Всё боишься, что скоро выйдет, и кончено. — Как только вы уехали, мы сели за стол, и я сказал: «Ну, давайте ругать». И желал бы, чтобы вы слышали интонацию Тат[ьяны] Андреевны&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, когда она сказала: «Вот уж нельзя», и слышали общий хор подтверждения и видели бы мое чувство самодовольства при этом, как будто это моя заслуга. Дай вам Бог работать свою тяжелую философскую работу, и так, чтобы она удовлетворяла вас внутри больше, чем извне. И мне того же желайте. Очень хочется писать и понемногу принимаюсь.

Я писал Стасюлевичу, что по Р[усской] библио[теке] поручил всё вам.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ''жаба'' — ангина.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Сергей Львович Толстой.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; 6 апреля 1878 г. Толстой, после 17-летнего перерыва, вызванного ссорой в 1861 г., написал Тургеневу примирительное письмо. В ответ Тургенев писал Толстому 8 мая 1878 г. из Парижа: «С величайшей охотой готов возобновить нашу прежнюю дружбу и крепко жму протянутую мне Вами руку… Душевно радуюсь прекращению возникших между нами недоразумений. Я надеюсь нынешним летом попасть в Орловскую губернию, — и тогда мы, конечно, увидимся…» — И. С. Тургенев, Переписка, Т. И, С. 139. Тургенев был в Ясной Поляне 8-9 августа и вторично 2-4 сентября 1878 г.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Т. А. Кузминская.

=== 201. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''14 сентября 1878 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Тысячу раз благодарю Вас, бесценный Лев Николаевич, за Ваше милое, милое письмо. Оно так живо напомнило мне Вашу доброту ко мне, все черты расположения ко мне, которые я видел летом и от Вас, и от Графини&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, и от Татьяны Андреевны&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; и от всех Ваших, что я стал уже разыскивать, достаточно ли я благодарен в душе за все это. И я вспомнил, что я не раз, как и теперь, испытывал приливы моей всегдашней и великой нежности к Вам, и что часто досадовал на неумение и дурное настроение духа, по которому не удавалось ее выразить. Но, прошу Вас, никогда не забывайте, что она есть во мне, что это отрада моей жизни.

А какую цену, какое значение имеет ''моя жизнь?'' Этот вопрос я часто задавал себе, и чувствовал, что, так как я ей даю очень малое значение, то и выражения, подобные предыдущему, теряют свою силу. Я, ''моя жизнь, мое счастие'' — вот для всякого человека последняя точка опоры, мерило всего остального, цветное, вкусовое начало. Представьте, что у меня это начало очень слабо, и потому не только я не спосбен к деятельности, борьбе, se faire valoir и т. п., но и не могу видеть в своей жизни ничего важного.

Мне трудно говорить об этом предмете, и вот почему я не могу писать автобиографии. Каким тоном ее писать? Кажется, я бы всего сильнее выразил чувство ''отвращения.''

И с отвращением читая жизнь свою, Я трепещу и проклинаю.&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;

Я не люблю жизни так, как ее любит Майков, и не люблю самого себя так, как Достоевский; как же я стану писать? Я стараюсь уйти от себя и от жизни; как же я стану с этим возиться? Рассказывать просто, не судя, с тем, чтобы другие судили, я не хочу и не могу; я непременно буду и хочу сам судить, и мне недостает для этого спокойствия. Всего охотнее я бы стал ругать самого себя, как я внутренно это делаю. Но для Вас я готов бы это написать, а для других — не вижу цели, нахожу скорее вредным, чем полезным.

Но будет пока об этом трудном предмете. Мои философские занятия пошли очень успешно. Я с жадностью читал одного математика, Гамильтона&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, и (одобренный не мало Вами) думаю прежде всего писать о ''времени'' и ''пространстве&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;.''

По поводу Ваших замечаний о Кавелине приведу Вам место из Цицерона, которое стоит эпиграфом к Логике Гегеля. Оно попалось мне на глаза и поразило, как неслыханная новость. Est enim philoso phia paucis contenta judicibus, multitudinem consulto ipsa fugiens, eique suspecta et invisa. Что за язык! Так можно писать только по-латыни, а по-русски разве Пушкин перевел бы как следует. — «Ибо философия довольствуется лишь немногими судьями, сама намеренно избегая толпы, для которой даже подозрительна и ненавистна». В наш век всякой популяризации мы это совершенно забыли; мы без конца наплодили разных межеумочных писаний, которые толпе приятны и любезны. Но Цицерон прав: истинная философия имеет лишь немногих судей и поклонников. Если он так смотрел на свои философские занятия, то мне и подавно не нужно мечтать о популярности. Прибавлю еще, что мне забавно, когда Кавелин говорит о науке. Ведь он, как Стасов и другие подобные, ''ничего не знает'', и потому ему даже неизвестно, что такое значит ''знать.'' Мне даже обидно, когда он указывает мне на науку, которую я будто-бы упустил из виду.

Тургенева мне жаль. Парижский склад понятий, по моим соображениям, по разным чертам, которые попадаются у Ренана, Тэна, Флобера, — нечто ужасное, какое-то отрицание настоящей духовной жизни человека. Тургенев, при его податливости не мог уйти от этого влияния.

Ваше письмо, кроме всего другого, порадовало меня Вашим бодрым настроением. Вот чего желаю Вам постоянно и от всей души! Я сам могу похвалиться, что после первого уныния, которое всегда бывает по приезде в Петербург, очень ободрился. Вот три или четыре дня, как мне очень нездоровится по вечерам (отчего я и запоздал письмом); но духом я спокоен и чувствую, что дело идет хорошо. Все время сижу дома, не волнуюсь, не раздражаюсь. Казенной работы никакой нет. Георгиевский до половины ноября уехал за границу. Мысль оставить Комитет не находит одобрения у сведущих людей; но я ее не оставил совершенно.

Ну, будет о себе! Я навел справки о житиях святых; Бычков указал мне четыре издания, как самые главные: 1) Минеи, издаваемые Арх[ивной] комм[иссией]. 2) Минеи Дмитрия Ростовского, которые чем старше, тем лучше, пот[ому] что ''очищаются'' при новых изданиях. 3) ''Жития святых российской церкви'' А. Н. Муравьева, 12 томов. 4) ''Макария'' история русской церкви.

Обнимаю Вас, бесценный Лев Николаевич, и прошу помнить

{{right|Всей душой Вашего&lt;br&gt;
Н. Страхова}}

1878 14 сент. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; С. А. Толстая.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Т. А. Кузминская.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Строки из стихотворения Пушкина «Воспоминание» (1828).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Гамильтон Уильям Роуан (William Rowan Hamilton) (1805—1865) — ирландский математик и астроном, иностранный член-корреспондент Петербургской Академии наук (1837).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Статья не была закончена. Опубликована Иваном Павловичем Матченко после смерти Страхова в журнале «Русский вестник» (1897, № 1), С. 69-81; (1897, № 2), С. 264—278.

=== 202. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''28 сентября 1878 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Давно, давно уже пора писать к Вам, бесценный Лев Николаевич. И опять приходится мне доказывать, какое Вы для меня спасение и как мало людей, способных к философии. Дней пять назад я получил письмо от Н. Я. Данилевского. Он очень прилежно изучил мою психологию&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и вот что пишет:

«Все ваши доказательства достаточны против материализма, но достаточны ли они и против скептицизма? То, что Вы говорите о сознании, не относится ли вполне к ощущению и нельзя ли сознание определить: постоянное ощущение самого себя? Оно во всяком случае есть первоначальный психический факт, свидетельствующий о чем-то совершенно отличном от всего объективного, факт первичный и ничем уже необъяснимый. Но я думаю, что Вы это так и понимаете. Я не знаю, зачем понадобилось Миллю, для признания, что мы стоим лицом к лицу с чем-то окончательно неизъяснимым, допущение невозможного парадокса, что нечто, составляющее по предположению лишь ряд чувствований, может знать о себе, как о ряде. Мне кажется, что всякое единичное ощущение, хотя бы совершенно отдельное, без всего предшествующего и последующего, т. е., без воспоминаний и ожиданий, уже свидетельствует об этом окончательно-неизъяснимом, окончательно-выходящем из той области, которую разумным образом мы можем отнести к миру материальному, или объективному».

Опускаю другие рассужения. Но вы видите, что понятие ''сознания'' для этого умнейшего человека совершенно недоступно. Это очень странно, и я даже этого не ожидал. Впереди он пишет, что научился из моей статьи понимать Cogito ergo sum. Но для Стасова и это непонятно. И вот источник бесконечных разногласий между людьми, источник философских школ и разных исторических событий; вот вам и Дарвин, материализм, спиритизм, четвертое измерение, и Соловьев, и Гартман, и т. д.

Отсюда следует, что нужно писать, и что грешно не писать, когда столько свободного времени. У меня почти нет казенной работы. Но когда подумаю о слабости своих сил и о том, что нужно бы сделать, для того, чтобы писать основательно и как власть имеющий — я падаю духом и думаю лишь о том, как бы кончить жить с ясным и спокойным духом, не волнуясь ни самолюбием, ни всякою другою мелочностью.

Приехал сюда Аверкиев и читал у меня свою драму ''Смерть Мессалины&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;.'' Очень интересно и очень слабо, как этого и следовало ожидать. Язык и стих прекрасные, хотя, конечно, чужие.

Он рассказывал, что самодурство Каткова все растет и что близкие люди часто не знают, как им быть. Дочь&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; выдавал за кн. Шаховского с большим торжеством.

Из здешних слухов интересно учреждение комиссии, рассматривающей ''причины, препятствующие положить предел распространению социализма'' (таково оффициальное заглавие, и то неполное). Причину находят в образовании умственного пролетариата и в дурном направлении профессоров. Поэтому предлагаются меры — не допускать сколь возможно бедных людей в высшие учебные заведения. Странно, что не видят, как подобная мера будет только размножать и озлоблять этот пролетариат. С нашими юношами поступают не по-отечески; их то и дело выгоняют, предоставляя их собственным силам и не указывая им места и занятия. Если бы нужно было нарочно образовать умственный пролетариат, то нельзя придумать лучше того порядка, который у нас заведен.

Университеты, вероятно, будут преобразованы, но прежде еще будут установлены ''государственные экзамены'', и тогда уже, как необходимое следствие явится реформа университетов.

Заходил в Библиотеку молодой Шидловский&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и рассказывал, что был у Вас и видел Тургенева, который привел его в удивительный восторг своим изяществом и речами. От Полонского я узнал, что Фет писал к Тургеневу&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, но что Тургенев не успел к нему заехать.

Все это меня немножко раздражает. Нужно будет еще расспросить хорошенько Полонского; мне любопытно, неужели ничего не вышло, кроме (вероятно) польщенного самолюбия?

«Когда тебе станет грустно», пишет Марк Аврелий&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, «вспомни хороших людей, которых знаешь, и живо представь себе их достоинства; это тебя утешит». Так я иногда вспоминаю Вас, несравненный Лев Николаевич. Нынешнее лето, вообще для меня неудачное, принесло мне, однако, важные результаты: я вполне понял красоту Ясной Поляны, и для меня яснее стали некоторые Ваши черты, чудесные, подтвердившие и усилившие мое сердечное уважение к Вам. Одно дурно: на меня все еще иногда нападает страх, что Вы меня, гадкого, как-нибудь разлюбите.

Но я, как Вам и обещал когда-то, так и твердо надеюсь сохранить навсегда такое прекрасное, чистое чувство, как моя любовь к Вам.

Сегодня чудесный осенний день. Что-то делается в Ясной Поляне?

{{right|Желаю всем быть здоровыми.&lt;br&gt;
Всей душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1878 г. 28 сент. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Т. е. книгу Страхова «Об основных понятиях психологии».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Напечатана в Т. III «Драм» Д. В. Аверкиева (СПб., 1896).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Старшая дочь М. Н. Каткова Варвара вышла замуж за князя Льва Владимировича Шаховского.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Шидловский Борис Вячеславович — двоюродный брат Софьи Андреевны Толстой, единоутробный брат А. М. Кузминского.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; О примирении с Тургеневым после пятилетней ссоры Фет писал так: &quot;В июне [1878 г.] к величайшей моей радости, к нам приехал погостить Н. Н. Страхов, захвативший Толстых еще до отъезда их в Самару. Конечно, с нашей стороны поднялись расспросы о дорогом для нас семействе, и я, к немалому изумлению, услыхал, что Толстой помирился с Тургеневым.

— Как? по какому поводу? — спросил я.

— Просто по своему теперешнему религиозному настроению он признает, что смиряющийся человек не должен иметь врагов, и в этом смысле написал Тургеневу.

Событие это не только изумило меня, но и заставило обернуться на самого себя.

«Между Толстым и Тургеневым, подумал я, была хоть формальная причина для разрыва; но у нас с Тургеневым и этого не было. Его невежливые выходки казались мне всегда более забавными, чем оскорбительными, хотя я не решился бы отнестись к ним так же, как покойный Кетчер, который в подобном случае расхохотался бы своим громовым хохотом и сказал бы „дурака“. Смешно же людям, интересующимся в сущности друг другом, расходиться только на том основании, что один западник без всякой подкладки, а другой такой же западник, только на русской подкладке из ярославской овчины, которую при наших морозах покидать жутко».

Все эти соображения я написал Тургеневу&quot; — см. Фет, С. 350, 353.

Тургенев отвечал Фету 21 августа / 2 сентября 1878 г. из Спасского—Лутовинова: «…Я искренне порадовался, получив Ваше письмо. Старость только тем и хороша, что дает возможность смыть и уничтожить все прошедшие дрязги — и приближая нас самих к окончательному упрощению, упрощает все жизненные отношения. Охотно пожимаю протянутую Вами руку — и уверен, что при личной встрече мы очутимся такими же друзьями, какими были встарину. Не знаю только, когда эта встреча сбудется: я через неделю уезжаю отсюда прямо в Париж…» — см.: Тургенев. Переписка, Т. I, С. 464.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Аврелий Марк (Marcus Aurelius) (121—180) — римский император с 161 г. из династии Антонионов. Автор философского сочинения «Наедине с собой».

=== 203. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''10-11 октября 1878 г, Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Стасюлевич мне пишет, что он Вам писал&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, бесценный Лев Николаевич! Ах, какая досада! Но как прикажете сделать? Как сказать человеку: «Пожалуйста, не беспокойте Толстого, можете обращаться ко мне»? А он рьяный писатель и хлопотун неутомимый и отчасти бестолковый. Предложение его состоит в следующем: будет напечатано 5000 томиков известного Вам формата, по 75 коп. за экземпляр.

Всего на 3,750 р.

На напечатание 1,650 р.

25 % книгопр[одавцу] 937

Автору остается 1,163 р., которые он и получит по мере выручки, то есть года в 2. (Думаю, что Вы раньше раскупитесь). Стасюлевич принес мне подробный расчет за подписями, который и будет храниться у меня, как документ. Далее — просил Вашего портрета, — я дал фотографию. Наконец просит биографических сведений, и я обещал ему просить Вас об них. Сведения, конечно, должны составить род послужного списка, и я думаю, Графиня отлично может его сделать. А окончательный вид дам я, и мне хочется поместить туда описание Ясной Поляны, сухое по тону, но содержащее скрытое восхищение. Всё (т. е. биография) в корректуре будет прислано Вам на утверждение. С большою радостию принимаюсь за эту маленькую работу, но меня беспокоит торопливость Стасюлевича. О чем он мог Вам писать? Кажется, не было никакой надобности. Сейчас примусь составлять список того, что должно печататься и, переговоривши с ним, пришлю Вам на просмотр. Если будете молчать, значит согласны. А что значит, что так долго Вы не пишете? Меня начинает брать страх, хоть я знаю, что обыкновенно не пишут те, у кого все благополучно и не скучно. Если так у Вас, то я очень рад, и иногда готов желать, чтобы Вы на время обо мне забывали.

11 октября. И сегодня нет письма! Со Стасюлевичем у нас вышло разногласие. Он желает поместить отрывок из ''Казаков'', именно с начала до того, как Оленин расположился на квартире. Я колеблюсь. Впрочем, когда составим список, я пришлю к Вам, не для того, чтобы Вы сами поработали над ним, а только, чтобы имели сведение о том, что делается, и могли, если не понравится, остановить.

В газетах печатают, что Ваши ''Декабристы'' появятся в журнале ''Русская речь'', новом журнале, издаваемом ''Навроцким&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;.'' Я не имею о нем понятия. Сам я немножко завертелся и немножко расхворался; но все больше и больше меня тянет начать свою книгу: Гл. I. ''Об истине.'' Гл. И. ''О числе.'' Гл. III. ''О времени.'' Гл. IV. ''О пространстве.'' Гл. V. ''Об инерции'' и т. д. Теперь заглядываю в Лейбница&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, и иногда сознание слабости своих сил так нападает на меня, что я думаю: «ну не успею; что же за беда, что одной книгой будет меньше на свете?»

Но старость ходит осторожно

И подозрительно глядит.&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;

Как бы хорошо было писать так, как в молодости, не обращая внимания ни на Лейбница, ни на кого на свете! А впрочем, в ''Мире как целое'' есть две-три крупные ошибки, свидетельствующие о моем тогдашнем невежестве.

Тороплюсь отсылать Вам письмо. Простите и помните о неизменной любви

{{right|Вашего Н. Страхова}}

1878 11 окт. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; М. М. Стасюлевич (см. прим. 2 к Письму 84) писал Толстому 24 августа / 5 сентября 1878 г. из Динара (Франция). Он спрашивал о согласии на выпуск тома, составленного из сочинений Толстого, для издаваемой им серии лучших произведений русских писателей под названием «Русская библиотека» (ОР ГМТ). Первоначально приглашение от Стасюлевича Толстому передал И. С. Тургенев, когда гостил в Ясной Поляне 8-9 августа.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Навроцкий Александр Александрович (1839—1905) — генерал-лейтенант, поэт и драматург, писавший под псевдонимом Н. А. Вроцкий. С 1879 по 1882 гг. издавал и редактировал журнал «Русская речь».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Лейбниц Готфрид Вильгельм (Gottfried Wilhelm Leibniz) (1646—1716) — немецкий философ-идеалист, математик, физик и изобретатель, юрист, историк, языковед, член Лондонского Королевского общества, член Парижской Академии наук. В 1711, 1712, 1716 гг. встречался с Петром I, разработал по его просьбе ряд проектов по развитию образования и государственного управления в России. В математике важнейшей заслугой Лейбница является разработка — наряду с И. Ньютоном (Isaac Newton) дифференциального и интегрального исчисления, имевшая огромное значение для дальнейшего развития математики и естествознания.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Строчки из поэмы А. С. Пушкина «Полтава» (1828—1829).

=== 204. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''24 октября 1878 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Русская Библиотека. Т. IX.

&lt;center&gt;Л. Н. Толстой.&lt;/center&gt;

''Детство.'' Отрывки.

Наталья Савишнат. I. 53- 64.

Смерть матери I. 115—131.

''Три смерти'' II. 271—291.

''Севастополь в декабре'' III. 99-120.

''Война и мир.'' Отрывки.

Шенграбенское сражение т. V. 295—311, 322—327, 332—336.

Смотр перед Аустерл[ицкой] битвой V. 414—420.

В Лысых горах VI. 51-60.

Охота на волка VI. 356—374.

Святки в Отрадном VI. 400—416.

Александр I в Москве VII. 119—137.

Бородинская битва VII. 324—351.

Ростовы и князь Андрей VII. 498—512.

Безухов в Москве, занятой французами VIII. 49-72.

Смерть князя Андрея VIII. 79-94.

Наполеон оставляет Москву VIII. 131—140.

''Басни.''

Камыш и маслина (по Езопу) IV. 409.

Ворон и лисица (по Езопу) IV. 412.

Два мужика IV. 424.

Мужик и лошадь IV. 425.

Топор и пила IV. 426.

Собаки и повар IV. 426.

Корова и козел IV. 429.

''Рассказы для детей.''

Как я выучился ездить верхом т. IV. 436-9.

Лозина IV. 439.

Русак IV. 455-6.

''Кавказский пленник.'' IV. 477—509.

''Анна Каренина.'' Отрывки.

Бал в Москве IX. 120—132.

Скачки в Красном селе IX. 303—313.

Уборка сена X. 59-67.

Сватовство Левина за Кити X. 251—268.

&lt;center&gt;Конец.&lt;/center&gt;

NB. Показаны томы и страницы по изданию ''Сочинения гр. Л. Н. Толстого'', Москва. 1873-78, T. I—XI.

Вот, бесценный Лев Николаевич, выбор, мною сделанный. Прошу Вас, взгляните, и если чем недовольны, поправьте. Поправить нельзя только первые два отрывка, которые не я и выбирал, а выбрал сам Стасюлевич, велел набрать и даже напечатал 1-й лист, не сказавши мне. Я тотчас же остановил его и не решился уничтожить набранное только потому, что это было бы ''вычтено из платы автору.'' А выбор я делал по двум соображениям: 1) Нужно было выбрать ''как можно меньше'', чтобы книжка стоила дешевле и больше денег осталось Вам. 2) Нужно было выбирать пригодное для учащихся, для молодых людей. Первое условие меня очень мучило; составивши длинные списки Ваших перлов, я должен был вычеркивать и опять вычеркивать, и жертвовать самыми чудесными вещами. Второе условие мало меня затрудняло — Вы писатель целомудренный и глубокий.

Теперь я жду корректур, и если Вы найдете, что нужно сделать перемену, то все еще возможно. Но если Вы пожелаете что-нибудь ''прибавить'', то это значит ''вычесть'' из своих денег. Я нахожу это лишним. И то много помещено. Самый толстый том Русской библиотеки, — Салтыкова, 8-й. Он точно обрадовался, что его приняли в классические писатели, и дал в полтора раза больше, чем Пушкин, Лермонтов.

Ваш томик разойдется не хуже Тургенева, а того уже нет в продаже. Деньги, полагаю, Вы получите сейчас по напечатании — мне совестно было спросить у Стасюлевича, но так он делал с другими, как я слышал.

Очень меня огорчает, что так давно нет от Вас никакого известия. Не знаю что думать. Уж не пропали ли мои или Ваши письма? Тут были такие случаи недавно: пропало одно мое городское письмо и пропали два московских письма на мое имя. Успокойте меня, бесценный Лев Николаевич! Черкните две строчки, чтобы только знать мне, что все благополучно в Ясной Поляне.

В сравнении с Вашим молчанием здешние новости не так занимают меня, чтобы о них распространяться. Я немножко расклеился, вероятно, от увеличения давления атмосферы, которое всегда дурно на меня действует. Мои сожители очень огорчены: Ф. Берг&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, потерявший ''Русский мир'', подкопался под Стахеева, подбил издателя&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; отказать ему от редакции ''Нивы'' и сам стал редактором. Стахеев остался без места и без работы (деньги у него есть — накопил тысяч пять). Погода у нас стоит отвратительная, часто среди дня приходится зажигать газ в Публичной библиотеке.

Получил очень милое письмо от Голохвастова. Пишет, что на зиму они едут в село Макателем&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, к Карамзиным; это их не радует. Пишет, что рассказывает сказки своей Арочке&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и что собирается писать их стихами. Буду отвечать — очень похвалю его за это.

О моих занятиях, которые иногда интересуют Вас больше, чем меня самого, скажу, что всего настойчивее просятся три вещи: 1) ''О числе'', первая глава книги. 2) ''Об истории'' — маленький очерк. 3) Описать свое нынешнее душевное состояние. В это состояние я загнан неизбежно; нельзя ни ждать от себя новых сил, ни даже надеяться на случай действовать в ином и лучшем роде. Спрашивается, чем же я живу? Чего от себя добиваюсь и в чем полагаю то хорошее, без стремления к которому мне было бы стыдно жить? Мне представляется, можно написать любопытный этюд, только очень грустный. Да, вот причина, почему мне трудно писать воспоминания: нужно держать известный тон, а я не найду настоящего. Душа у меня так расшатана, что я мог бы написать в торжественном, в светлом, в комическом, в отчаянном — но в простом не сумею.

Но я заболтался. Завтра еще раз взгляну, нет ли на вешалке&lt;sup&gt;0&lt;/sup&gt; письма, и пошлю Вам свое.

Еще раз умоляю — напишите хоть что-нибудь, пусть Сережа напишет, наконец браните меня, но дайте о себе весть.

{{right|Всею душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1878 г. 24 окт.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Федор Николаевич Берг — см. прим. 3 к Письму 99 Страхова к Толстому от 4 ноября 1875 г. В 1878—1887 гг. Берг был редактором журнала «Нива». В конце 1887 г., после смерти М. Н. Каткова, арендовал у его наследников журнал «Русский вестник», перевел издание в Петербург и довел число подписчиков до 6 тысяч.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Издателем журнала «Нива» был А. Ф. Маркс — см. прим. 3 к Письму 149 Толстого к Страхову от 21…22 мая 1877 г.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Имение Александра Николаевича Карамзина (1815—1888), дяди О. А. Голохвастовой, в Казанской губернии.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; ''Арочка'' — Варвара Павловна Голохвастова, приемная дочь O.A. и П. Д. Голохвастовых.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Т. е. в вестибюле Публичной библиотеки.

=== 205. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''27 октября 1878 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Виноват и не виноват перед вами, дорогой Николай Николаевич. Виноват, потому что вам было неприятно от меня за то, что я не пишу; но не виноват, потому что право ''не мог'' писать письма, не мог ничего делать всё это время. Я не солгу, если скажу, что меня не было дома, т. е. что я не находился сам в себе, а где-то ailleurs&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Ходил на охоту, учил детей, обедал, принимал гостей, когда приезжали; но если должен был от себя что-нибудь делать, то ничего не мог. Работа всё нейдет, но живу хорошо и вас точно так же люблю и ценю, как прежде, т. е. с каждым днем больше, с каждым днем, с которым несомненнее приходит грустное убеждение о том, как мало хороших людей отдельно и умных людей отдельно, и как редко, редко то и другое вместе, как у вас. Но зачем вы сердитесь на Тургенева? Он играет в жизнь, и с ним надо играть. И игра его невинная и не неприятная, если в малых дозах. Но сердиться и вам не надо. Впрочем, это давно вырвалось у вас и вы это уже забыли; но то же, что вы пишете о своих работах, хоть и давно, надеюсь, что вы не забыли и что письмо мое застанет вас в их середине. Дай Бог. У нас всё хорошо. Мы с женой очень дружны, как всегда, когда у нас пойдет настоящая жизнь; дети здоровы, учатся порядочно, позволяют иногда о себе помечтать, время всё занято хорошо. Очень вам благодарен за хлопоты обо мне; но простите великодушно, когда дошло дело до биографии, до портрета, я живо представил себе всё, да и дело есть, то я испугался.

Ради Бога, нельзя ли на попятный.

Так не сердитесь на меня, дорогой Николай Николаич, и верьте, что никогда не перестану вас любить. Писать мне не смею просить. Я не стою того.

Жена вам посылает дружеский поклон.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ''ailleurs'' — в другом месте (фр.).

=== 206. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''9…10 ноября 1878 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Жена вам писала&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, дорогой Николай Николаич, но она, во-первых, не написала о вашем выборе статей в Р[усскую] Б[иблиотеку], а во-вторых, не сказала, как я чувствую себя вам благодарным и виноватым перед вами.

Выбор превосходный. И в особенности хорошо, если правда, что мало. Чем меньше, тем лучше.

Одно — биография. Как бы обойтись без нее. Если уже никак нельзя, то какой minimum ее возможен. Если вы увидитесь с Стасюлев[ичем], сондируйте, ждет он от меня письма или нет. Да как его зовут?

{{right|От души обнимаю вас,&lt;br&gt;
Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В письме от 2 ноября 1878 г. С. А. Толстая сообщала о том, что она написала краткий биографический очерк жизни Толстого для «Русской библиотеки» — см. ПТС II, С. 140.

=== 207. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''21 ноября 1878 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Его зовут, бесценный Лев Николаевич, Михаилом Матвеевичем, и чин у него превосходительный&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Он поминал как-то, что не имеет от Вас известий; но считает ли он за Вами письмо, узнать трудно, так как он отличается необычайной вежливостью и ни за что не позволит себе и тени намека, похожего на жалобу. Печатание приходит к концу. Благодарю Вас за новое удовольствие, которое испытал, держа корректуру. Биография, конечно, чем короче, тем лучше; и самая короткая заставит расхвалить книжку — так как об Вас сложились какие-то мифы.

Недавно я говорил с очень умною и очень несчастною дамою Анною Николаевною Энгельгарт&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. С год тому назад она восставала против Анны Карениной, делала преядовитые выходки, и по женскому обычаю, интересовалась не романом, а лично Вами. Теперь она поторопилась объявить мне, что берет все назад, что она в восторге, что ''Каренина'' выше ''Войны и мира'', что когда погибнет Россия, по этому роману можно будет восстановить ее жизнь, и т. д.

Не знаю, чем Вы задели эту даму, очень либеральную и петербургскую; но немудрено, что она вдруг почувствовала, что все другие писания — сочинение, а у Вас одного — чистая правда, самая суть русской жизни.

Что до меня, то вот уж с месяц я только и думаю о статье: ''Главная задача истории.'' Меня больше всего манит возможность высказать немножко свои нравственные взгляды. Почти наверное я напишу ее к Рождеству, и буду потом хлопотать о помещении в ''Русской речи.'' Скажите, правда ли, что Вы дали этому журналу обещание? Говорят, об этом напечатно в газетах. Меня, как человека ненавистного петербургский печати, не пригласили, или, вернее, пригласили так слегка, что я даже имею право обидеться. Критику будет писать Евгений Марков&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, политику Александр Градовский&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, и вообще прогрессивность будет большая, но в ''неославянофильском'' духе — самое модное направление, составившееся из смешения нигилизма с славянофильством. Конечно, я ни за что не взялся бы за журнальную работу, но очень радуюсь, что в этом журнале можно будет поместить одну статью в год.

Нынче ко мне особенно любезно начальство; один начальник, Георгиевский, позвал к себе на вечера, другой, Делянов, пригласил обедать, третий, Бычков, сделал мне визит. Прибавьте к этому, что ни в Библиотеке, ни в Комитете нет почти дела. И вот я читаю, читаю, всласть, взасос. Насчет Комитета я должен дать Вам отчет, и все собираюсь, и напишу. Но одно теперь же скажу: у меня еще осталось долгу 250 р. (только!) и я решил остановиться, пока не выплачу.

От Фета получил чудесное письмо&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, путанное, бессвязное, но удивительно милое.

Я все воображаю, что Вы пишете, и сердце мое радуется, и я всей душою желаю Вам светлых часов успешной работы. Пишите и забывайте или помните обо мне — как хотите.

{{right|Ваш всей душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1878. 21 ноября. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Чин, требующий обращения «Ваше превосходительство».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Энгельгардт (урожд. Макарова) Анна Николаевна (1835—1903) — писательница и переводчица, жена Александра Николаевича Энгельгардта, профессора-экономиста, создателя сельскохозяйственных колоний, автора «Писем из деревни», печатавшихся в «Отечественных записках» в 1872—1882 гг. Имеется в виду тяжелая болезнь Анны Николаевны Энгельгардт.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Марков Евгений Львович (1835—1903) — беллетрист, публицист, педагог. Автор ряда критических статей в «Голосе» и «Русской речи» о Тургеневе, Некрасове, Добролюбове, Островском и др.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Градовский Александр Дмитриевич (1841—1889) — профессор государственного права Петербургского университета, публицист и критик.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; См.: журнал «Русское обозрение» (1901, вып. 1), С. 83-85.

=== 208. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''22…23 ноября 1878 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Дорогой Николай Николаич!&lt;/center&gt;

Жена написала биографию&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и вам письмо, но дала мне перечесть, и я остановил и то и другое — на время. Биография, для кот[орой] она спрашивала меня и справлялась по письмам и дневникам, вышла превосходная для меня, и для меня только. Мне интересно восстановить в памяти свою жизнь. И если Бог даст жизни и я когда-нибудь вздумаю писать свою историю, то это будет для меня канва чудесная; но для публики это немыслимо. Мы выберем на днях по вашим вопросам факты и пришлем вам. Я иногда думаю, что вы сердитесь на меня за мое молчание и неблагодарность. Пожалуйста, не сердитесь и верьте, что я ужасно высоко ценю вашу дружбу и боюсь потерять хоть частицу ее. Не пишу я вам только оттого, что нечего. Попытки, искания, очарования и разочарования мои при работе моей не годится рассказывать. А остальное всё меня не интересует в это время. Но когда проснусь, то первое, что представляется, это мое желание общения с вами. Жена в том письме&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, кот[орое] я задержал, опять просит вас исполнить обещание приехать к нам на Рожество. Если для вашего решения нужно знать, что это для меня будет большой радостью, то примите это в соображение. Особенно хочется пожить с вами. И если вам хорошо у нас и можно, устройте пожалуйста. Уж недолго остается и до Рожества, и жить нам вообще и пользоваться этими хорошими радостями.

У нас всё благополучно и идет жизнь порядком. Надеюсь, до свиданья.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; С. А. Толстая начала работать над биографией Толстого еще в сентябре 1876 г. по собственному почину. «Велела принести из ружейного шкапа все Левочкины бумаги и вся ушла в мир литературных его произведений и дневников. Я с волнением переживала целый ряд впечатлений. Но я не могу писать задуманной мной его биографии, потому что не могу быть беспристрастна…» — писала она в дневнике 17 сентября 1876 г. — С. А. Толстая. Дневники в двух томах (М-ва, «Художественная литература», 1978), Т. I, С. 90. О работе С. А. Толстой над биографическими очерками Толстого см. Литературное наследство, Т. 69, Кн. I (М-ва, 1961), С. 497—516. В 1878 г. биографический очерк создавался для IX выпуска серии «Русская библиотека», издававшейся в Петербурге. См. следующее письмо.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Письмо С. А. Толстой неизвестно.

=== 209. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''27…28 ноября 1878 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Граф Лев Николаевич Толстой родился в 1828 году, 28 августа, Тульской губернии, Крапивенскояго уезда, в сельце Ясная Поляна, родовом имении его матери, княжны Волхонской.

Отец графа Толстого, отставной подполковник, участвовавший в кампаниях 1812 и 1813 годов, граф Николай Ильич Толстой, сын Ильи Андреевича, сына Андрея Ивановича, сына Ивана Петровича, сына графа Петра Андреевича, сподвижника Петра Великого.

Мать его, урожденная княжна Марья Николаевна Волхонская, единственная дочь князя Николая Сергеевича, женатого на княжне Трубецкой.

Мать графа Л. Н. Толстого умерла в 1830 году, когда ему не было еще двух лет. Воспитанием его, так же как и трех старших братьев его, Николая, Сергея и Дмитрия, и младшей сестры его Марии, после смерти матери, занималась дальняя родственница, девица Татьяна Александровна Ергольская, выросшая и воспитанная в доме деда его графа Ильи Андреевича Толстого.

В 1837-м году всё семейство Толстых переехало в Москву для приготовления старшего сына в университет. Воспитателями в это время были немец Федор Иванович Рёссель, а потом, по переезде в Москву, француз Prosper St-Thomas. Первыми учителями графа Льва Николаевича по-русски и по-французски были его тетки: Ергольская и родная сестра отца его, графиня Александра Ильинишна Остен-Сакен, жившая в доме брата. Впоследствии же Рёссель, St-Thomas и ходившие на дом в Москве учителя.

В 1837 году, летом, скоропостижно умер отец. Вследствие запутанности дел по опеке и поэтому необходимости уменьшить расходы, часть семейства переехала опять в деревню, а именно, меньшие: Дмитрий и Лев и Мария с теткой Татьяной Александровной Ергольской, где учителями детей были переменявшиеся немцы гувернеры и русские семинаристы. Опекуншей же над детьми была графиня Александра Ильинишна Остен-Сакен.

В 1840 году она умерла, и опека перешла в руки к другой родной тетке, Пелагее Ильинишне Юшковой, жившей с мужем в Казани. В 1841 году она перевезла все семейство Толстых в Казань. Старший брат Николай перешел из Московского университета в Казанский. В Казани младшие братья учились у приходивших учителей, готовясь в университет, и с ними вместе гр. Л. Н. Толстой. Сергей и Дмитрий поступили в 1842 году на математический факультет, а в 1843-м году Лев, 15-ти лет, на существовавший тогда в Казани факультет Восточных языков. Пробыв год на этом факультете, он перешел в 1844 году на юридический. На юридическом, перейдя на второй курс, он, перед экзаменом на третий, вышел из университета и уехал с братьями, кончившими курс, из Казани в доставшуюся ему по разделу деревню Ясную Поляну, где он и прожил почти безвыездно до 1851 года, за исключением коротких поездок в Москву и Петербург.

В 1851 граф Л. Н. Толстой поехал с служившим на Кавказе и приезжавшим в отпуск братом Николаем на Кавказ, не имея другой цели, как быть с любимым братом и видеть новый край. Но жизнь на Кавказе так полюбилась ему, что в 1851 году он поступил на службу в ту же батарею, в которой служил брат, именно в 4-ю батарейную батарею 20-й артиллерийской бригады, стоявшую в станице Старогладовской, на Тереке. На Кавказе граф Л. Н. Толстой в первый раз начал писать в романической форме. Им задуман был большой роман, из начала которого составились ''Детство, Отрочество и Юность.''

В 1852 году было кончено ''Детство'' и послано в Современник. На Кавказе же были написаны: ''Набег, Отрочество'', начат ''Роман русского помещика'', из которого уже гораздо позднее было напечатано несколько глав под заглавием: ''«Утро помещика»'', и начата ''«Кавказская повесть»'', из которой часть напечатана под заглавием ''Казаки.''

На Кавказе граф Л. Н. Толстой пробыл с 1851 до 1853 года, ежегодно участвуя в зимних экспедициях. В 1853 году по просьбе своей был переведен в Дунайскую армию, назначен в штаб князя Михаила Дмитриевича Горчакова и участвовал в кампании 1854 года.

По отступлении русской армии из Ясс, граф Л. Н. Толстой перешел в Севастополь и участвовал в обороне, служа в легкой артиллерии.

В мае 1855-го года граф Л. Н. Толстой назначен был командиром горного дивизиона и участвовал в сражении на Черной Речке 4 августа, а 27-го августа при штурме Севастополя, после которого был послан курьером в Петербург к ракетной батарее.

В этот период с 1853-55 года были написаны ''Севастополь в декабре, Севастополь в мае, Рубка леса.''

В 1855 году граф Л. Н. Т. вышел в отставку и жил зимы в Петербурге и Москве, а лета в деревне Ясная Поляна. После двукратных поездок за границу, с 1861 года он поселился в деревне.

За это время были написаны ''Юность, Севастополь в августе, Два гусара, Альберт, Люцерн, Три смерти, Семейное счастье, Поликушка.''

В 1861 году граф Л. Н. Т. был мировым посредником, занимался школами и издавал педагогический журнал под названием ''Ясная Поляна.''

В 1862 году граф Л. Н. Толстой женился в Москве на Софье Андреевне Берс, на дочери доктора Андрея Евстафьевича Берс. С той поры он безвыездно живет в именьи своем, Ясная Поляна, занимаясь воспитанием шестерых детей своих.

В эти 16 лет написаны были ''Война и мир, Азбука'' и ''Книга для чтения'' и ''Анна Каренина).''

Вот что мы составили с женой, дорогой Николай Николаич, и что посылаем на ваше благоусмотрение. Если годится, то отдайте, но ничего не прибавляйте, а если нужно выкиньте, что лишнее.

У нас всё благополучно. Жалею, что жена не посылает своего первого письма&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Она там говорит вам много искренно любезного, главное же, очень настаивает на вашем обещании и своей просьбе приехать к нам на Рожество. Я это повторяю вам, потому что мне очень близко сердцу. Очень бы хотелось вас видеть&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;.

Дружески обнимаю вас.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

Не пишу ни о чем, потому что надеюсь, что увидимся и всё переговорим.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Основная часть письма — биографический очерк — печатается по рукописи С. А. Толстой, исправленной Л. Н. Толстым. С присланным позднее добавлением очерк был напечатан в IX выпуске «Русской библиотеки» (СПб., 1879).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Письмо С. А. Толстой неизвестно.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Страхов приехал в Ясную Поляну 27 декабря и пробыл до 3 января 1879 г.

=== 210. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''2 декабря 1878 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Что может быть лучше, как поехать на праздники в гости в Ясную Поляну! Я непременно приеду, бесценный Лев Николаевич, и душевно благодарю Вас за приглашение. Меня только смущает мое бездействие — совесть мучит; но я придумал, что буду писать у Вас статью. И Вам ведь я боюсь помешать. Да еще прошу — поместите меня не в кабинете. Мне самому ужасно жалко этой комнаты, с которою неразлучны все мои воспоминания о Ясной Поляне. Но она очень нездорова зимою, и я не столько боюсь простуды, сколько боюсь, что буду у Вас никуда негодным гостем.

Но все это еще время терпит. Теперь же я тороплюсь писать Вам о биографии. Она очень любопытна — ведь это целая масса фактов. Но одного не достает: ничего нет о семействе графини; несколько строчек были бы совершенно необходимы. Если Вы начнете так: «Возле яснополянского имения было имение такого-то (деда)&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, который был очень дружен с отцом&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Льва Николаевича. У него была дочь — сын (я, как видите, ничего толком не знаю). Доктор Берс&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; служил 40 лет в Москве. На его дочери&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; женился тогда-то Л[ев] Николаевич». Нужно непременно, чтобы Графиню не считали за иностранку, а знали бы, что это давно обрусевшее семейство&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;.

Нет-нет да и прозвучит у Вас, бесценный Лев Николаевич, грустная нота, которая так и хватает меня за сердце. А я, как нарочно, тут повеселел, может быть, перед горем.

Простите, что написал Вам таким противным почерком; это виновата бумага.

Итак, может быть, Вы пришлете несколько строк дополнения по биографии? Разумеется, я во всяком случае напечатаю с полнейшею точностию.

Графине усердно кланяюсь и душевно благодарю за приглашение. Я еще напишу, а пока — простите и помните

{{right|Вашего всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхова}}

1878 2 дек. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Дед С. А. Толстой Александр Михайлович Исленьев (1794—1882) — капитан в отставке, владел имением Красное Тульской губернии, в сорока верстах от Ясной Поляны.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Толстой Николай Ильич (1794—1837), граф — участник Отечественной войны 1812 г., подполковник в отставке.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Берс Андрей Евстафьевич (1808—1868) — гофмедик, врач Московской дворцовой конторы, сверхштатный врач московских театров, женился на Любови Александровне Иславиной (1826—1888).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Софья Андреевна Толстая.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; В письме к Страхову от 6 декабря 1878 г. С. А. Толстая писала: «…Действительно, неприятно будет, если меня сочтут за немку; но обстоятельства рождения моей матери нельзя пока печатать, потому что она незаконная дочь Александра Михайловича Исленьева и княгини Софьи Петровны Козловской, урожденной графини Завадовской. Для разъяснения же того, что я не немка, посылаю Вам, с согласия Льва Николаевича, несколько слов, которые Вы переставьте и приставьте куда и как хотите.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; …''женился на дочери доктора Андрея Евстафьевича Берса, родившегося в Москве, учившегося в Московском университете и служившего в Москве более 30 лет. Мать графини С. А. Толстой, Любовь Александровна, была одной из дочерей Александра Михайловича Исленьева, жившая с семейством недалеко от Ясной Поляны, в имении своем Красное. Между Толстыми и Исленьевыми были давнишние, дружеские отношения, и дети Исленьева были первыми друзьями и деревенскими посетителями семейства Толстых»'' (см.: ПТС, II, С. 145).

=== 211. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''20 декабря 1878'' г. ''Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

В субботу выеду, бесценный Лев Николаевич, воскресенье пробуду в Москве, прослушаю статью Фета&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и буду уговаривать его не печатать; в понедельник вечером буду на Козловке. Я, впрочем, телеграфирую с утра. Простите, что не писал; меня тут вертит так, что становится тошно: умные речи не занимательны и музыка, за которою гоняюсь, теряет прелесть. О том, как Вы поглощены работой, писала Софья Андреевна, и ужасно меня это порадовало.

Работа со Стасюлевичем кончена&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Ваш портрет вышел лучше всех моих ожиданий, и вообще я доволен — ничего дурного, чего я боялся, не случилось. Обо всем расскажу Вам подробно, хоть меня берет страх — хочется говорить с Вами и боюсь Вам помешать. У нас оттепель и я немножко простудился, но теперь проходит. Авось, настанут морозы, и я поздоровею совсем. Тороплюсь и не хочу ни на чем останавливаться. До свидания, до радостного свидания!

{{right|Всей душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1878 г. 20 дек. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Статья Фета «Наша интеллигенция». В своем письме к Фету из Ясной Поляны от 31 декабря 1878 г. Страхов дал подробную оценку статье, которую он нашел «чрезвычайно неудачной», несмотря на то, что «сочувствует мыслям» ее автора. Страхов упрекал Фета в двойственности, фельетонное -ти тона, в бессвязности, отвлеченности и неясности изложения и не советовал печатать эту статью. «Как мы восхищались с Львом Николаевичем Вашим последним стихотворением [„Смерть“] и как погоревали об Вашей статье», — писал он в этом же письме (ЛН, Т. 37-38, С. 228). Статья Фета «Наша интеллигенция» опубликована в журнале «Вопросы философии» (М-ва, 2000, № 11), С. 126—174.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Страхов привез в подарок детям Толстого роскошные, на веленевой бумаге, в шелковом переплете, авторские экземпляры IX томика «Русской библиотеки», с избранными сочинениями Толстого (см. статью М. И. Щербаковой «История одного издания» — «Толстой и о Толстом» (М-ва, 2002, вып. 2).

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-заголовками]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с внешними ссылками]]
[[Категория:Переписки]]
[[Категория:Эпистолярий]]
[[Категория:Николай Николаевич Страхов]]
[[Категория:Литература 1878 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Николаевич Страхов]]
[[Категория:Литература о Льве Николаевиче Толстом]]</text>
      <sha1>s9vbkntg0ugi0wdliex9lwwnnkuaf50</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Л. Н. Толстой и Н. Н. Страхов: Полное собрание переписки. Том II (Страхов)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1014684</id>
    <revision>
      <id>5743292</id>
      <parentid>5364407</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:21Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Л. Н. Толстой и H. H. Страхов: Полное собрание переписки. Том II (Страхов)]] в [[Л. Н. Толстой и Н. Н. Страхов: Полное собрание переписки. Том II (Страхов)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5364407</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1799863" sha1="ldhljw2oh4wgk2539fi8xrt9p06e2ic" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Николаевич Страхов
| НАЗВАНИЕ              = Л. Н. Толстой и Н. Н. Страхов: Полное собрание переписки. Том II
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1896
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/s/strahow_n_n/text_1878_02_perepiska.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
Л. Н. Толстой и Н. Н. Страхов: Полное собрание переписки. Том II

Группа славянских исследований при Оттавском университете и Государственный музей Л. Н. Толстого, 2003

=== Письма 1879—1896 годов ===
&lt;center&gt;212. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому

''6 января 1879 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Все благополучно, бесценный Лев Николаевич. В Туле я проскучал три часа и приехал в Москву уже в четверть десятого, когда петербургский поезд уже давно ушел. На станции меня встретил Фет и с теми быстрыми и точными движениями, которые у него иногда еще являются, провел к карете и увез к себе&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. С час мы говорили, и мне грустно было думать, что я был орудием того огорчения, которое в нем было заметно. Он решился не ехать в Петербург и толковал мне и тогда, и на другой день, что чувствует себя совершенно одиноким со своими мыслями о безобразии всего хода нашей жизни. Я получил от него два стихотворения — ''Отшедшей'' и ''Смерть'' для передачи Навроцкому&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, и с величайшей радостью взялся быть его поверенным. Я попросил его переписать на том же листке Alter ego. Когда здесь уж я стал перечитывать эти три пьески меня ужасно поразила и связь их, и та страшная унылость, которая скрыта под этою энергическою, яркою речью. Бедный Фет! Этот случай возбудил во мне такую нежность к нему, которой я, вероятно, никогда не забуду. Один везде, и в своей великолепной Воробьевке!

В этот раз я наконец увиделся с Юрьевым&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, который мне очень понравился; но мы не успели порядком поговорить, потому что сидел там Щеглов&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, интересовавшийся только своими собственными мыслями и непременно желавший сказать нам обо всем свое мнение, да приходили актрисы, Медведева&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; и Ермолова&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, готовящиеся играть в ''Смерти Мессалины.'' Первое представление назначено на 18 января; издержки, хлопоты и шум большие. Актрисы, скромные и ловкие, мне понравились.

Юрьев хочет издавать толстый журнал ''Русская мысль'' — название нехорошо. Ему обещано разрешение, он за ним ездил в Петербург; но просил меня справиться и попросить, если могу. Просил также сотрудничать. Что-то есть в нем нескладное, и, конечно, легче поверить, что Стасюлевич и Краевский&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; будут хорошо издавать журналы, чем тому, что сумеет это сделать Юрьев. Но с таким человеком зато приятно иметь дело, т. е. не ''дело'', а сношение.

В Петербурге все застал в порядке, книги мои стоят на местах, и я опять почувствовал при виде их свое бессилие и даже решил, что больше покупать не буду, буду по крайней мере воздерживаться. Пока я у Вас гостил, Случевский успел напечатать свою поэму, назвав ее ''В снегах'', и успел написать новую?, которую уже читал Майкову и хочет непременно читать у меня. ''В снегах'' напечатана в ''Новом времена'', в газете! Очень я удивился, а газета, говорят, выиграла, давши целый свой 2-й лист стихов&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;. Еще одно неприятно: на поэме стоит: ''посвящается памяти А. А. Г.&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;'' Это значит Аполлона Александровича Григорьева; но, верно, Суворин не дал выставить полного имени. Что за лакейская подлость перед публикою!

Вчера же вечером Стахеев принес мне кипу тетрадей — это его роман, который растет не по дням, а по часам и который по долгу приятеля нужно прочесть.

Но я думаю, я Вам надоел всею этою литературой. Существенное же, что я хотел написать Вам, одно: я хотел благодарить Вас за приглашение и гостеприимство&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;, благодарить Вас от всей души и сказать Вам, что я питаюсь Вами, как и прежде. Надеюсь, что эти чувства никогда во мне не погаснут, и что в старости они станут только светлее и ровнее. Нынче я опять живо вспомнил, какую опору когда-то вдруг нашли в Вас и теперь постоянно находят все мои лучшие симпатии. В ярких образах, с неотразимой силой выражено Вами то, для чего я напрасно силился бы найти выражение. Не могу без радости подумать, что впереди еще ждет меня много подобных откровений.

Много хочется еще сказать, да это все трудно говорить. Прощайте, бесценный Лев Николаевич. Душевно желаю Вам и всем Вашим всего хорошего.

{{right|Ваш неизменный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1879. 6 янв. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Фет с женой (Марьей Петровной Шеншиной, сестрой известного врача Сергея Петровича Боткина) проводили зиму в Москве; они останавливались в доме родственников Боткиных у Покровских ворот.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; А. А. Навроцкому, редактору журнала «Русская речь» (см. прим. 2 к Письму 203 Страхова к Толстому от 10-11 октября 1878 г.).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Юрьев Сергей Андреевич (1821—1888) — переводчик Шекспира, Гете, редактор журнала «Беседа», председатель (1878—1884) Общества любителей российской словесности, в 1880—1885 гг. — редактор журнала «Русская мысль» и председатель Общества русских драматических писателей (1886 −1888).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Леонтьев Иван Леонтьевич (псевд.: Иван Щеглов) (1856—1911) — писатель. Приобрел известность как автор военных рассказов (он был до 1883 г. военным), затем как писатель, обратившийся к будничной жизни среднего человека.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Медведева Надежда Михайловна (1832—1899) — актриса Малого театра в Москве с 1849 г., ученица знаменитого Михаила Семеновича Щепкина (1788—1863). Прославилась в комедийных характерных ролях пожилых женщин в пьесах Александра Николаевича Островского (1823—1886) и Александра Сергеевича Грибоедова (1790 или 17957-1829).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Ермолова Мария Николаевна (1853—1928) — актриса Малого театра с 1871 г., крупнейшая русская трагедийная актриса. В 1876 г. Сергей Андреевич Юрьев перевел для М. Н. Ермоловой пьесу известного испанского драматурга Лопе де Вега Карпьо (Lope Felix de Vega Carpio) (1562—1635) «Овечий источник» и убедил актрису поставить ее в свой первый бенефис. Ермолова в роли Лауренсии имела огромный успех. В драме «Смерть Мессалины» Ермолова играла Мессалину в сезон 1879/1880 г.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Краевский Андрей Александрович (1810—1899) — издатель журнала «Отечественные записки» и газеты «Голос».

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Поэма «На весу».

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Поэма Константина Константиновича Случевского (1837—1904) была напечатана в новогоднем приложении к газете «Новое время» 1 января 1879 г.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Аполлон Александрович Григорьев (1822—1864) в свое время дал восторженную оценку стихам К. К. Случевского: «…Тут сразу является поэт, настоящий поэт, не похожий ни на кого поэт…, а коли уж на кого похожий, так на Лермонтова…» — журнал «Сын отечества» (1860, № 6).

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Об этих праздниках С. А. Толстая вспоминала: «Старшие дети затеяли играть на праздниках домашний спектакль… Я заказала плотнику сцену с подмостками и поднимающимся кверху занавесом; устроили очень хорошенькую, небольшую сцену в зале… После репетиции … по предложению Льва Николаевича мы в лунную ночь поехали все на четырех санях … кататься. Мужчины сами правили; было очень морозно, санки сильно раскатывались, из них смеясь вываливались, опять садились и ехали дальше. Тут был Николай Николаевич Страхов, и сам Лев Николаевич, и дети, и Николенька [Толстой, племянник Толстого] с молодой женой, учителя и все были очень веселы. Накануне Нового года была елка, и Новый год весело встретила вся семья вместе, с Николаем Николаевичем Страховым. К ужину в первый раз позволено было остаться и маленькой Маше, чему очень сочувствовали все дети…» — «Моя жизнь», Ч. III, С. 573—574 (ОР ГМТ).

=== 213. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''18…19 января 1879 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

После вашего отъезда, дорогой Николай Николаевич, я совсем заболел, и так, что несколько дней лежал. Теперь почти здоров и принялся за работу&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;; но всё еще не выхожу и кашляю. Очень рад был узнать, что вы провели день с милым Фетом и доехали благополучно домой и не раскаиваетесь, что были у нас. Я же был очень, очень рад вам.

Две у меня просьбы к вам: 1) Это повесть, переведенная П. Берс&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Нельзя ли ее поместить в Семейные вечера? Она не хуже других, а я бы был за то очень благодарен вам и г-же Кашпиревой. 2-я наглая, назойливая просьба, обращать кот[орую] к вам я не имею никакого права; но мне ей-ей, ''до зареза'' нужно, необходимо. Вот в чем дело: у князя Николая Иван[овича] Горчакова&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, моего прадеда, умершего в 1811, было 3 сына: Михаил&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, Василий&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; (генер[ал]-майор, женат на Стромиловой. От него дочь Катерина&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, замужем за Уваровым и Перовским) и Александр&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;. Один из этих Горчаковых за какие-то дурные дела судился и был сослан в Сибирь. Судился он, вероятно, в конце столетия — не ранее 80 года, так как родился около 60-го. И судился, вероятно, в Сенате. Нельзя ли найти о нем дело?

Судился еще бывший военный министр Алексей Иваныч&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; в начале нынешнего столетия, то это да не введет в заблуждение.

Не поможет ли ваш Семенов&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;? Не нужно ли обратиться к Дмит р[ию] Оболенскому&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;?

Не может ли быть полезен гр. Илья Андреич Толстой&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;, он сенатор?

А еще, узнайте, нельзя ли обратиться к кн. Алекс[андру] Мих[айловичу], канцлеру&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt;? Он старейший из Горчаковых, и тот, котор[ого] я ищу, ему двоюродный дядя. Если обратиться к Горчакову, то через кого-нибудь или письменно?

Вы, вероятно, заметили за мной способность увлекаться чтением чего-нибудь и воображать себе, что какое-нибудь недостающее мне сведение для меня особенно важно, а потом про это забывать. Ради Бога, не думайте, что и теперь так. Это сведение для меня необычайно важно. Это лицо узел всего. Наследников у этих Горчаковых никого, кроме нас&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt;. И мне нужно узнать, что может быть известно. Если ничего, то я свободен. Пути для разыскания этого дела я не знаю, но вы, верно, найдете. Если к кому надо обратиться, если надо ехать в Петерб[ург], напишите. — Пожалуйста, пожалуйста, сделайте это. Обнимаю вас от всей души.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Роман из эпохи декабристов. В феврале 1879 г. Толстой прекратил работу над этим замыслом.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Петром Андреевичем Берсом, братом С. А. Толстой.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Горчаков Николай Иванович (1725—1811).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Горчаков Михаил Николаевич (1769—1830) — отставной секунд-майор, впоследствии статский советник; служил в Провиантском департаменте Военного министерства.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Горчаков Василий Николаевич (р. 1771) — должен был быть центральной фигурой задуманной тогда Толстым повести «Труждающиеся и обремененные», один из сохранившихся отрывков которой имеет дату: «1879, 15 ген[варя]».

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; У В. Н. Горчакова была единственная дочь, Екатерина Васильевна (ум. 1833), бывшая первым браком замужем за Дмитрием Петровичем Уваровым (1774—1820), вторым — за Львом Алексеевичем Перовским (1792—1856), государственным деятелем в царствование Николая I.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Горчаков Александр Николаевич (умер до 1797, молодым).

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Горчаков Алексей Иванович (1769—1817) — троюродный брат бабки Толстого Пелагеи Николаевны Горчаковой (1762—1838), назначенный в 1788 г. флигель-адъютантом к Александру Васильевичу Суворову (1730—1800), проделал с ним большинство его походов, участвовал в осаде и штурме Очакова (1788). В августе 1812 г. был назначен военным министром, а в 1815 г. уволен за хищения в армии. Особая комиссия для расследования действий провиантского департамента подтвердила слухи о причастности к хищениям Горчакова. Однако формально суду он не был предан, так как комиссия закончила следствие в мае 1818 г., когда Горчакова уже не было в живых.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Семенов Николай Петрович (1823—1904) — сенатор, деятель крестьянской реформы, близкий знакомый Страхова.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Оболенский Дмитрий Александрович (1822—1881) — сенатор, член Государственного Совета, знакомый Л. Н. Толстого.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Толстой Илья Андреевич (1813—1879) — генерал-лейтенант, сенатор, двоюродный дядя Л. Н. Толстого, родной брат А. А. Толстой.

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; Горчаков Александр Михайлович (1798—1883) — государственный канцлер и министр иностранных дел, троюродный дядя Л. Н. Толстого. Лицейский товарищ А. С. Пушкина.

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; Л. Н. Толстой, его старший брат Сергей (1826—1904), младшая сестра Мария (1830—1912) и их дети были в то время единственными потомками Николая Ивановича Горчакова.

=== 214. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''23 января 1879 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Нет, я не замечал за Вами той слабости, о которой Вы говорите, бесценный Лев Николаевич; но за собою я замечал большую леность и забывчивость, и решил, что на этот раз этого не будет. Я приступил прямо к А. Ф. Бычкову; по его указанию справлялся с ''Полным собранием законов'', но ничего не нашел, кроме двух указов на имя Ген[ерал]-Майора кн[язя] Василья Горчакова. Теперь обращусь 1) к Сенатскому архиву, где у меня очень хорошая рука, и 2) к П. Н. Петрову&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; — специалисту по части родословных, и вообще невероятному гробокопателю. Если тут я не изловлю Вашего преступника, то, по крайней мере, непременно найду следы и напишу Вам, если понадобится Ваша помощь. Я сначала сбился, приняв Илью Андреевича Толстого, которого я видел, за того, который был женат на сестре отыскиваемого Вами&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, но потом я сообразил и вспомнил. След в Сенате (если только дело было в Сенате) я найду; след в литературе тоже надеюсь найти, если он есть.

Очень грустно было узнать, что Вы хвораете.

От Фета я получил письмо&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; с новым стихотворением ''Никогда'', прекрасным, мастерским, и тоже очень грустным. Между тем я до сих пор не успел войти в сношения с ''Русскою речью'' и по некоторым признакам думаю, что эти дураки будут упираться. Досада берет!

Повесть Берса&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; я пристрою, и, конечно, без большого труда.

Пишу к Вам второпях, и потому простите за путаницу и скачки.

Дело декабристов — недоступно&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Но его видели два человека: историк Богданович&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, так справедливо Вами не любимый, и какой-то ''Дубровин''&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; (?). А. Ф. Бычков обещал мне обратиться к нему и попробовать что-нибудь вытянуть.

Стасов обещал поискать списка приглашенных на бал в 1816 г., но думает, что это не легко.

Вот и все. То есть, самые усердные пожелания, но пока без всякого проку. Буду стараться, дорогой Лев Николаевич. Берегите себя.

{{right|Всей душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1879. 23 янв. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Петров Петр Николаевич (1827—1891) — автор «Истории родов русского дворянства» и других генеалогических работ.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Дед Л. Н. Толстого граф Илья Андреевич Толстой (1757—1820) женился в 1791 г. на княжне Пелагее Николаевне Горчаковой (1762—1838), сестре Василия Николаевича Горчакова.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; См.: журнал «Русское обозрение» (1901, вып. 1), С. 86-88.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Переводная повесть П. А. Берса под заглавием «Это я!» была напечатана в журнале «Семейные вечера» (1879, №№ 5-7).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; С просьбой помочь получить доступ к следственному делу декабристов Толстой обращался и к А. А. Толстой в письме от 25 января 1879 г. (ПСС, Т. 62, С. 466). 3 февраля А. А. Толстая сообщала Толстому, что она обращалась к шефу жандармов генералу Александру Романовичу Дрентельну (1820—1888), от которого получила ответ: «Допущение графа Л. Н. Толстого в архив 3-го отделения представляется совершенно невозможным» — см.: «Переписка Л. Н. Толстого с гр. А. А. Толстой» (СПб., 1911), С. 311.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Богданович Модест Иванович (1805—1882) — военный историк, генерал-лейтенант, с 1843 г. профессор кафедры военной истории и стратегии Военной академии, с 1863 г. — официальный военный историограф.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Дубровин Николай Федорович (1837—1904) — военный историк, генерал от артиллерии (1893), академик Петербургской Академии наук (1890), с 1896 г. редактор журнала «Русская старина».

=== 215. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''Начало февраля 1879 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Вот, бесценный Лев Николаевич, записка, которую просят Вас подписать и очень меня тормошат (разумеется, Владимир Васильич Стасов), говоря, что все ''дело&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;'' из-за этого остановилось, так как Вас непременно хотят первым поместить.

Розыски о Вашем Горчакове я деятельно продолжаю, и сейчас же напишу, когда что-нибудь узнаю. Если бы не проклятый зуб, который мучил меня эту неделю, то и теперь бы верно что-нибудь знал бы.

Еще меня очень заняла мысль о подлинном деле Декабристов. Оказывается, что его рассматривали Богданович, покойный Кропотов&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, и неизвестный мне генерал Дубровин. Если так, то отчего же и Вам нельзя посмотреть? Бычков говорит, что это делается не иначе, как с личного разрешения Государя, и что, кажется, всего удобнее обратиться к Наследнику. Я, впрочем, добьюсь, как сделал Кропотов.

Сейчас получил письмо от Фета&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; с превосходными, плачущими стихами, и с очень печальною новостью — умер Мстислав Викторович Прахов. Ах, как это грустно! И я себя жестоко обвиняю, что не повидался с ним в Москве. Последние два года он как будто удалялся от меня, верно, что-нибудь его раздражило. Знать бы — нужно бы было употребить все старания, чтобы помириться. Ах, как не хорошо! Очень больной, как дитя добрый и чистый, то фантастически преувеличивающий предметы, то глубокомысленный и тонкий до высшей степени. Ужасно жалко!

Дай Вам Бог здоровья, бодрости, всего хорошего, всего, что нужно для Вашего великого дела. Не браните меня за медленность — я сам себя очень браню.

Скоро я должен опять к Вам писать. Графине мое усердное почтение.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

PS. Написали мне, что племянница выходит замуж — так было написано, что совсем выбросило меня из колеи. Теперь все уладилось.

Вы, конечно, знаете статью «Грибоедовская Москва» Свистуновой&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; (Вестник Европы, 1877)? Говорят, интересно.

Списки приглашенных на придворные балы&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; — можно достать за какое угодно время — сейчас же примусь.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; 15 декабря 1878 г. Алексей Сергеевич Суворин (1834—1912) обратился к Толстому с просьбой прислать фотографический портрет с каким-нибудь автографом для задуманного им издания портретной галереи русских и славянских современников. Ответ Толстого, по-видимому отрицательный, неизвестен. 13 января 1879 г. Суворин снова писал: «Так как Вы своего фотографического портрета дать не хотите, то позвольте снять фотографию с портрета Вашего Крамского. Вам известный собственник [Павел Михайлович Третьяков (1832—1898)] этого портрета согласен на снятие его, но в таком лишь случае, если он получит ''письменное'' Ваше дозволение на эту операцию, так как он дал Вам слово не позволять снимать фотографий» (ОР ГМТ). Текст разрешения, подписанный Толстым, см.: ПСС, Т. 62, С. 472. Издание было осуществлено Сувориным в 1885—1887 гг., портрета Толстого в нем не было. В. В. Стасов горячо поддержал идею Суворина и помогал ему.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Кропотов Дмитрий Андреевич (1817—1875) — полковник, биограф графа Михаила Николаевича Муравьева (Виленского) (1796—1866). В 1874 г. издал 1-й том «Жизни графа М. Н. Муравьева»; в этой книге он воспользовался некоторыми данными из следственного дела декабристов.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; См. «Русское обозрение» (1901, вып. 1), С. 89-90. «Плачущие стихи» — стихотворение «А. Л. Бржеской» («Далекий друг, пойми мои рыданья…»).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; «Грибоедовская Москва в письмах М. А. Волковой к В. И. Ланской 1812—1818 г.», переведенных с французского языка Магдалиной Петровной Свистуновой (р. 1849), печатались в журнале «Вестник Европы» в 1874—1877 гг. Во время работы над романом «Война и мир» Толстой познакомился с подлинными письмами фрейлины императрицы Марии Федоровны (1759—1828) Марии Аполлоновны Волковой (1766—1859). Эти документы он получил через своего тестя Андрея Евстафьевича Берса от Анастасии Сергеевны Перфильевой, дочери Варвары Ивановны Ланской (урожд. Одоевская) (1794—1845).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Выписку из Камер-фурьерских журналов за 1815 и 1817 гг. о придворных балах и собраниях прислал Толстому Стасов. См.: Лев Толстой и В. В. Стасов. Переписка 1878—1906 (Л-д, 1929), С. 38-39.

=== 216. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''13…14 февраля 1879 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Посылаю подписанную бумажку, дорогой Николай Николаич. Я прочел тогда же в Моск[овских] вед[омостях) о смерти Прахова, вспомнил ваше к нему особенно нежное отношение и за вас ахнул.

Благодарю очень за ваши хлопоты и ожидаю многого. Здоровье мое всё нехорошо, но работаю очень много и страстно, хотя ничего не пишу. Обнимаю вас от всей души.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

=== 217. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''15 февраля 1879 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Розыски продолжаются, бесценный Лев Николаевич; но пока совершенно безуспешно, что немало меня огорчает. Справки наведены: 1) в Государственном архиве. Тут есть каталог и можно положительно сказать, что нет ни слова о Вашем преступнике. 2) в Архиве Исторического общества тоже есть каталог и тоже ничего не нашлось. 3) В Сенатском архиве, куда я обратился прежде всего, нет каталога; но начальник, очень много занимавшийся делами, не дал никакого сведения, и в добавок сказал, что дела прошлого столетия в Москве, под ведением Качалова&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;; так как сам Качалов здесь, то его просили устроить справку, и он послал в Москву требование разыскать дело.

Все здешние гробокопатели, Штендеман&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, Петров, Григорович&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, Семевский, Барсуков&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; ничего не могут найти. Штендеман, основательнейший из них, просил какого-нибудь признака — Губернатора, Архиерея, чего-нибудь, наводящего на след. Я сказал, что если бы у Вас было что-нибудь подобное, то Вы наверное указали бы! Но я не мог ему сказать, откуда Вы добыли Ваши сведения; конечно, из семейных рассказов?

Встретившись с гр. Уваровым&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, главным нашим археологом, я и ему предложил Вашу загадку. Он сказал, что хотя Горчакова действительно была за Уваровым, но что у них нет никаких преданий о Горчаковых и не было больших связей.

Да, я и забыл.

4) В ''Синодском'' архиве Григорович поищет в том предположении, что, может быть, был какой-нибудь грех — двоеженство, или что-нибудь подобное.

Ужасно досадно, что не могу угодить Вам. Но подождем еще. Всего вероятнее дело в Московском архиве, где однако дел до ''миллиона!'' Так что, чего доброго, запутаются.

О себе не стану говорить — нечего. Вчера Петербург был напуган чумою, а сегодня объявляют, что это только сифилис. И такие шутки шутит Боткин&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;! Я не могу еще нарадоваться этому посрамлению медицины. И вся эта история, которая тянется уже четыре месяца, — верх человеческой бестолковости.

Не могу выразить, как больно мне слышать, что Вы все хвораете. Откуда такая беда? А я почти вполне здоров, только помучился немножко зубами.

Пока — простите! Выздоравливайте и не поминайте лихом

{{right|Вашего всем сердцем&lt;br&gt;
Н. Страхова}}

1879 г. 15 февр. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Описка Страхова. Калачов (не Качалов) Николай Викторович (1819—1885) — академик, директор Московского архива Министерства юстиции.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Штендеман Георгий Федорович (ум. 1903) — сотрудник Публичной библиотеки, секретарь Императорского Русского Исторического общества.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Григорович Николай Иванович (1835—1889) — историк, начальник архива Святейшего Синода.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Барсуков Николай Платонович (1838—1906) — историк литературы и общественной мысли, археограф, библиограф, издатель.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Уваров Алексей Сергеевич (1828—1884), граф — основатель Императорского Московского археологического общества (см. письмо Л. Н. Толстого к нему в прим. 11 к Письму 173 Толстого к Страхову от 3 января 1878 г.).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; В 1878 г. чума появилась на территории России — в станице Ветлянской Астраханской губернии. Временный губернатор Астраханской губернии М. Т. Лорис-Меликов (см. прим. 10 к Письму 163) принял решительные меры, и очаг эпидемии был ликвидирован. В начале 1879 г. Сергей Петрович Боткин (1832—1889), личный врач при Александре И, подметил у многих своих пациентов в Петербурге опухание лимфатических желез всего тела, сопровождавшееся другими признаками, на основании которых он заключил, что чумная зараза уже была занесена в Петербург, хотя и не проявилась еще в ярко выраженной форме. Вскоре после этого Боткин нашел у одного из своих больных несомненные признаки бубонной чумы в смазанной форме. Он представил этот случай «как иллюстрацию своих воззрений на существование не вполне обособившихся и легких форм инфекционных болезней» и высказал мнение, что «от этого случая, даже если бы таковых встретилось и несколько, до эпидемии чумы лежит огромное расстояние» и оговорился, что случай этот, несомненно легкий, и окончится благополучно для больного. Весть о появлении чумы в Петербурге быстро распространилась и произвела чрезвычайную панику. Две комиссии, одна от градоначальника, другая от медицинского совета, освидетельствовали больного и заявили, что у него не чума, а сифилис. Боткин, тем не менее, отстаивал свой диагноз. Больной выздоровел, и быстро успокоившееся общество вооружилось против Боткина. В печати его обвиняли в отсутствии патриотизма, заговоре с англичанами и т. п. Боткин, тяжело переживший все эти нападки, до конца жизни был уверен в правильности своего диагноза.

=== 218. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''28 февраля…1 марта 1879 г. Ясная Поляна.''

Дорогой Николай Николаевич.&lt;/center&gt;

Как вы поживаете? Живы ли, здоровы? В трудах ли? Дай Бог. Благодарю за ваши хлопоты. Он был генерал-майор, Василий Никол[аевич], и кажется, сослан за фальшивые ассигнации&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Я ничего не написал. Все пухну замыслами&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Но у нас и я [и] все здоровы и благополучны. Дай Бог вам всего лучшего, не забывайте меня.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

Очень благодарен за хохлацкую книгу. Как вы угадали, что мне ее нужно было?

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Сведения о фальшивых ассигнациях Толстой получил из письма своей троюродной сестры Елены Сергеевны Горчаковой от 8 февраля 1879 г. (ОР ГМТ).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Незавершенная повесть «Труждающиеся и обремененные».

=== 219. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''11 марта 1879 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Наконец получилась бумага из Москвы, и я тороплюсь переслать ее Вам, бесценный Лев Николаевич. Но для безопасности и для легкости посылаю Вам копию, а подлинник оставляю у себя. Я сам не видал Калачова, и не совсем понимаю смысл бумаги; полагаю, что нужно ждать еще сведений, и что Ваш преступник Александр. Очевидно, можно также получить сведения об их годах, женах, детях и пр[очем], и не понимаю, отчего не доставлены эти сведения. Впрочем я стану еще тормошить Калачова через Николая Петровича Семенова, и даже предложу послать к Вам те дела, которых Вы пожелаете. А между тем посмотрите, есть ли для Вас что любопытное.

В Архиве Синода розыски продолжаются, и я сообщу туда для соображения эту бумагу.

Очень досадую, что всё еще ничего не нашлось. Стасов получил от Вас благодарность и чуть не прыгал от радости. На улице я видел здесь Вашего гостя князя Урусова&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, и он сказал мне, что, по всему судя, Вы очень работаете. Всей душой желаю Вам хорошей работы и здоровья и всяких хороших обстоятельств. А мне что-то нездоровится и недели три уже я в прескверном нервном настроении.

И здесь, и в Москве очень много возились с Тургеневым&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Третьего дня было литературное чтение, и меня порадовало, что публика встретила Достоевского с таким же восторгом, как Тургенева, Салтыкову же хлопали очень мало&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;.

Юрьеву разрешен его журнал.

Случевский еще написал поэму, но не читал у меня потому, что сын&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; у него опасно болен.

Вл. Соловьев приехал из Москвы. Немножко оброс и окреп.

Пишу, и боюсь, что Вы станете браниться за эти новости, может быть, и неинтересные для Вас. Так кончу же старою вестью, что очень люблю и уважаю Вас. Я Тургенева и Достоевского, простите меня, не считаю людьми; но Вы — человек, и не поверите, как отрадно такому смутному и колеблющемуся существу, как я, увериться, что он встретил настоящего человека.

{{right|Всею душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1879 г. 11 марта Спб.

&lt;center&gt;ПРИЛОЖЕНИЕ&lt;br&gt;
(От Московского Сенатского архива)&lt;/center&gt;

О роде князей Горчаковых в Архиве имеются следующие указания:

1) родословная, в коей писанных 8 полулистов;

2) производство Разрядного архива с родословными кн. Горчаковых:

а) 1773 года по требованию Герольдмейстерской конторы о выправке по Архиву о 33-х княжеских родах, в числе коих и о Горчаковых, на 21 полулисте.

б) 1785 года по челобитной майора князя Николая Ивановича Горчакова о верстании лиц рода его по приложенной родословной (в коей значатся и дети его Александр, Михаил и Василий) поместными и денежными окладами, на 14 полулистах.

в) 1775 года по требованию Герольдмейстерской конторы на 10 полул[истах].

г) 1798 года по требованию Герольдмейстерской конторы на 8 полул[истах].

д) 1803 года по требованию Герольдмейстерской конторы на 11 полул[истах].

3) производство Герольдмейстерской конторы 1751 года об определении кн[язя] Алексея Иванова Горчакова в кадетский корпус на 2 полулист [ах].

А всего на 74 полулист[ах].

О судимости одного из сыновей князя Николая Ивановича Горчакова производится справка по производствам Правительствующего] Сената.

{{right|Начальник отделения Инн[окентий] Николев.}}

14 февраля 1879 года.

По принятым из бывшего Сенатского архива производствам:

1) по 2-му Д[епартамен]ту Сената 1805 года — о духовном завещании майора князя Николая Ивановича Горчакова 1801 года, коим он предоставлял имение свое детям своим Василию и Михаилу; каковое духовное завещание он уничтожил, на 11 полулист[ах].

2) по 6 Д[епартамен]ту Сената 1804 года вексельное — на князя Михаила Николаевича Горчакова представлен вексель в 5000 руб. от девицы Катерины Николаевны Плохово — на 13 полулист[ах].

Всего с прежним на 98 полулист[ах].

{{right|С подлинным верно.&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Урусов Леонид Дмитриевич (1836—1885) — тульский вице-губернатор. «Урусова можно назвать одним из первых толстовцев, хотя он был мало похож на последующих, опростившихся толстовцев. Он сходился с отцом преимущественно в вопросах веры и философии. Он жил скромно, был добр со всеми и старался в пределах возможного смягчать свои административные функции…» — вспоминал С. Л. Толстой (Очерки былого, С. 67). Об Л. Д. Урусове см.: Т. Н. Архангельская. Тульский знакомый Л. Н. Толстого князь Л. Д. Урусов. — Историко-публицистический альманах «Воскресение», № 3 (Тула, Издательский дом «Ясная Поляна», 1998), С. 109—124.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Приезд Тургенева в Россию в феврале 1879 г. был встречен передовой интеллигенцией и молодежью с большим энтузиазмом. 15 февраля в Москве был организован в честь него обед, на котором выступали профессора Александр Николаевич Веселовский (1828—1906), К. Н. Бугаев и др. 18 февраля он был избран членом Общества любителей российской словесности.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; 9 марта 1879 г. в зале Благородного собрания в Петербурге состоялся вечер в пользу Литературного фонда с участием Достоевского, Тургенева, Полонского, Потехина и Салтыкова. Достоевский читал отрывок из романа «Братья Карамазовы» — «Исповедь горячего сердца».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Константин Константинович Случевский, в будущем морской офицер, погиб в 1904 г. в одном из сражений русско-японской войны. Писал стихи, печатался под псевдонимом «Лейтенант С».

=== 220. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''20 марта 1879 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

«В трудах ли я» Вы спрашиваете. Какое милое слово, не правда ли, оно из Четьи-Минеи&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;? И как бы хорошо — спокойно жить где-нибудь и трудиться. Но я подумал, что трудом можно назвать и ту работу, которую делаешь над собою, когда встречаешься с разными людьми и должен делать разные пустяки и кругом непрерывное волнение всяких страстей. В этом смысле мне что-то много приходится трудиться; но я очень стараюсь и над своими статьями ''О числе'' и ''Главная задача истории.'' Кажется, все готово, а чего-то еще недостает.

Получили ли Вы письмо мое с бумагою Московского архива? Вы пишете, что он Василий; но почему же? Какие бы ни были у Вас предположения и догадки, не сообщите ли Вы их мне, я бы передал своим библиографам; может быть, по самой маленькой черте удастся найти Вашего героя.

Очень тороплюсь сегодня и хочу только поблагодарить Вас за письмо. Мне вспомнились Самарские степи и послышался Ваш голос, когда Вы издали, бывало, спрашиваете: «Николай Николаич, как поживаете?»

Душою рад, что все у Вас благополучно и пусть так будет долго, долго!

Я видел Любовь Александровну&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, Александра Михайловича&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, Петра Федоровича Самарина.

{{right|Всей душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1879 г. 20 марта Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ''Четии-Минеи'' или ''Минеи Четии'' — повествования о жизни святых православной церкви, изложенные по порядку месяцев и дней каждого месяца.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Л. А. Берс, мать С. А. Толстой.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; А. М. Кузминский.

=== 221. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''25 марта 1879 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Не написать нынче — дурно, написать два слова — нехорошо, но менее дурно. Я был в Москве&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; за дровами для своей печи. Дров набрал чудных, но измучился и простудился. Работаю много и радостно, но без всякого заметного следа работы вне себя. У нас всё хорошо. Весной не пахнет еще. — Вас[илий] Ник[олаевич] Горчаков был сослан, говорят, за фортепьяно, полное фальшивых ассигнаций, вывезенное им из-за границы. Где может находиться дело об обер-фискале Нестерове?, казненном в 1724-м году? В Москве его нет. Если оно в Петерб[урге], можно ли иметь к нему доступ? Дай вам Бог здоровья и спокойствия для работы.

Вы пишете, что трудно жить и работать в городе. Я даже не понимаю этого. Жить в Петерб[урге] или Москве, это для меня всё равно, что жить в вагоне.

Простите, не сердитесь и верьте, что я вас люблю не меньше вашего.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Толстой был в Москве около 20-24 марта. Во время этой поездки он познакомился с материалами по эпохе XVIII века, хранившимися в Московском архиве Министерства юстиции.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Обер-фискал — глава фискалов, государственных служащих в России в 1711—1729 гг. для надзора за деятельностью (главным образом финансовой) государственных учреждений и должностных лиц. Обер-фискалы подчинялись генерал-прокурору. Александр Николаевич Нестеров был назначен Петром I на должность обер-фискала Сената. Обвиненный во взяточничестве, был арестован в 1722 г. и в 1724 г. приговорен к смертной казни через колесование. Нестеров изображен в двух отрывках повести «Труждающиеся и обремененные».

=== 222. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''11 апреля 1879 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

11 апр. Спб.

Вчера приходил ко мне в Библиотеку некто Шапиро&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, фотограф, с письмом от Каэтана Андреевича Коссовича. В письме Коссович называет Шапиро ''отличным'' человеком, и я вспомнил, что и прежде он хвалил его чрезвычайно. Шапиро просил снять с меня портрет для коллекции русских писателей, которую он издает и для которой текст будет писать Вейнберг&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Он показал мне четыре или пять портретов — Тургенева, Достоевского и т. д., и я ахнул от восхищения — так это хорошо и в таком большом размере. Я, разумеется, стал убеждать Шапиро, что не стою этой чести, но он настаивал и я назначил ему день и час. Ну, конечно, он очень желает снять Вас. Я объяснил ему, как это трудно, но он объявил, что готов поехать к Вам в Ясную и провести у Вас дни три, с тем, чтобы не только Вас снять, но и графиню, и детей, и целые группы Вашей семьи. Это было бы чудесно; можно бы снять и некоторые виды, и вообще какие-нибудь картины яснополянской жизни. Я обещал ему просить у Вас позволения. Мастер он, как видно, большой, но кроме того, по виду хотя жид (он жид действительно), но очень спокойный, простой и уверенный. Коссович от него в восторге, это, к сожалению, мало значит. Коссовичу около 65 лет, он профессор и удивительный знаток клинообразных надписей; но он — дитя малое по смыслу, хоть и говорил мне недавно, что только к 60 годам поумнел. Расположение видеть везде прекрасных людей довело его уже однажды до большой беды — с него стали взыскивать тысяч 60, в которых он поручился за типографщика ''Головина&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;'', большого мошенника, который после этого превратился для Коссовича в страшного злодея. Насилу выручили старика, и он потом говорил, что радуется этому случаю, что ему пришлось тут узнать много превосходных людей. Однако был очень замучен, да и поплатился деньгами. Я рассказываю Вам все это не для того, чтобы доказать, что Шапиро мошенник, а только чтобы объяснить, какое милое дитя Коссович. Портреты так хороши, что одна мысль увидеть Ваш портрет в таких размерах и с такой изумительной отчетливостью приводит меня в восхищение. Я рассказал Шапиро, что уже существует предприятие, подобное его затее. Он не знал, и уверял, что уже давно готовится, даже объявлял в газетах, так что, значит, хотят с ним соперничать. В таком виде как у него — дело грандиозное, одна из прямых задач и обязанностей фотографии. Мне не случалось видеть заграничных изданий этого рода, но лучше я не могу вообразить. Приехать к Вам Шапиро может только летом, так что время еще терпит; но для утешения всех Вас любящих, и если не для себя, то для своей семьи Вы должны согласиться.

Благодарю Вас за Ваше письмо, бесценный Лев Николаевич; право, и двух Ваших милых строк мне довольно, чтобы очень утешаться. Но вот беда — Вы все не пишете, получена ли и пошла ли впрок Вам ''записка'' из ''Московского архива?'' Я так ей был рад, что поцеловал Николая Петровича Семенова, когда он мне ее отдал. Впрочем, как видно, Ваша работа кипит, и я очень радуюсь.

Сам я все еще колеблюсь и не в духе. Но надеюсь, что летом обе статьи ''О числе'' и ''Главная задача истории'' будут готовы. Чтобы писать вторую, нужно только немножко расположения, а для первой чего-то, кажется, еще не достает.

Еще Вам новости о себе: Мы здесь основали ''Философское общество.'' Затеял это милый юноша, князь Дмитрий Николаевич Цертелев, читавший и в эту зиму три лекции в Общ[естве] любит[елей] дух[овного] просвещения. Лекции были очень плохи и после последней из них сошлись: Т. Филиппов, Дм. Цертелев, Киреев&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; (брат убитого)&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, Светилин&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, Каринский&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; (два профессора Дух[овной] Академии), Вл. Соловьев и я, и основали общество.

Другая новость: меня звали в ''женские университетские курсы'', открытые в нынешнем учебном году, читать психологию. Я сказал ''Бестужев''&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;, который меня приглашал, что я ''не смею'' ему отказать, но постараюсь отказаться.

О внутренней нашей политике не стану говорить — очень тяжело, тяжело мне, праздному зрителю жизни, не имеющему в ней никаких интересов. Другим, должно быть, еще тяжелее.

Да хранит Вас и всех Ваших Бог; от души желаю Вам всякой бодрости, всякого успеха.

{{right|Ваш всей душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Шапиро Константин Александрович (ум. 1900) — еврейский поэт, по профессии фотограф в Санкт-Петербурге.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Вейнберг Петр Исаевич (1831—1901) — поэт, переводчик, историк литературы.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Головин Владимир Иванович — владелец Образцовой печатни в Петербурге, на Владимирском проспекте.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Киреев Александр Алексеевич (1833—1910) — генерал-майор, публицист, представитель охранительного крыла в позднем славянофильстве. Брат О. А. Новиковой. В 1872—1877 гг. секретарь Петербургского отделения «Общества любителей духовного просвещения», сотрудничал в газете «Церковные ведомости», журналах «Богословский вестник», «Русское обозрение». Автор брошюры «Краткое изложение славянофильского учения» (СПб., 1896), вел многолетнюю полемику с Вл. Соловьевым. С 1862 г. адъютант Великого князя Константина Николаевича, в 1877 г. причислен к его двору, а с 1892 г. — к двору его вдовы, Великой княгини Александры Иосифовны.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Киреев Николай Алексеевич (1841—1876) — полковник, организатор и участник русских добровольческих отрядов в составе сербской армии.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Светилин Александр Емельянович (ум. 1887) — помощник ректора, профессор логики и психологии Санкт-Петербургской Духовной Академии.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Карийский Михаил Иванович — профессор истории философии Санкт-Петербургской Духовной Академии.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Бестужев-Рюмин К. Н. — основатель Высших женских курсов.

=== 223. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''16…17 апреля 1879 г. Ясная Поляна.''

Дорогой Николай Николаевич,&lt;/center&gt;

Радуюсь, что вы на меня не сердитесь, несмотря на мою письменную молчаливость. Пожалуйста, и не сердитесь, а всё по-старому будем друзьями. Пинаро&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, или что-то такое, я не согласен с себя давать снимать портреты. Я и то раскаиваюсь, и очень, что согласился на это Стасюлевичское издание. Другим отказывал, а тут сдуру согласился, предложив себе тот довод, что это принесет мне более 1000 р., от к[оторых] не следует отказываться.. И желаю быть наказан, т. е. быть обруган и не получить ни копейки. — У нас прекрасная весна, и я, ничего не делав всю зиму, всё мечтаю, противно прежним годам, хоть что бы нибудь сделать летом. Оттого не зову вас к себе на лето. Но надеюсь, что путь ваш лежит мимо нас и вы заедете на недельку — другую.

Вы говорите «кипит работа». Во-первых, и не желал бы, чтоб кипела. Я уже это пережил; желал бы для провождения времени что-нибудь тихо, равномерно записывать. Но всё нейдет. Всё читаю и всё хочу сделать то, что не велит Прутков&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; — обнять необъятное.

Напишите про ваши планы. Дай вам Бог всего лучшего. О Горчак[ове] я знаю, что он был ген[ерал]-майор Вас[илий] Ник[олаевич] и попал под суд в нынешний век, 1801 или 2-м. А архивы эти в Петербурге. Благодарю вас за участие и тех милых людей, кот[орые] по вас принимают то же участие.

Жена и дети вам кланяются.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Шапиро К. А.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; ''Козьма Петрович Прутков'' — псевдоним, под которым сотрудничали А. К. Толстой и братья Алексей, Владимир и Александр Жемчужниковы. Толстой имеет в виду афоризм Пруткова: «Нельзя объять необъятное».

=== 224. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''17 апреля 1879 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Большая мне досада, бесценный Лев Николаевич. Главный знаток дворянских фамилий и исторических дел, Штендеман, уехал за границу, и я до сих пор ничего не мог узнать о Нестерове. А я тут был в хлопотах и запоздал; моя племянница выходила замуж, должно быть, 11-го была свадьба. Я собирался ехать, и не поехал; нужно было посылать подарки и пр[очее].

Нужно бы мне сообщить Вам какие-нибудь новости по внутренней политике, но ужасно трудно знать что-нибудь достоверно, а слухи ходят и сочиняются без конца. Может быть, Вас поинтересует следующее: арестованы два брата Стасовы, Александр&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, холостой, живший с нашим Владимиром, и Дмитрий&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, женатый, с 6-ю детьми, живший отдельно. Про Дмитрия самым положительным образом рассказывают ужасы, которым его знакомые никак не могут поверить.

Нет, лучше оставлю. Пишу к Вам с очень определенною целью: вот ''Отчет'', из которого Вы увидите, что Вам следует 421 р. 87 1/2 коп. Эти деньги я могу получить хоть сейчас и Вам выслать. Но, может быть, Вы захотите купить бумаг, положить в банк и тому подобное. Тогда я сделаю это, и не нужно будет ни пересылать, ни Вам хлопотать. Итак, как прикажете? Простите за такую вольность, но Вам стоит написать два слова и все будет сделано, а мне радость, что получу Ваше письмо.

{{right|Всею душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1879 г. 17 апр. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Стасов Александр Васильевич (1819—1904) — служащий Волжской пароходной компании «Кавказ и Меркурий»

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Стасов Дмитрий Васильевич (1828—1918) — адвокат, защитник на процессах Д. В. Каракозова, «193-х» и др. Братья Стасовы были арестованы в связи с покушением А. К. Соловьева на императора Александра II 2 апреля 1879 г. В письме к своей дочери, С. В. Фортунато, Стасов писал 14 мая 1879 г.: «…А какие были слухи, один другого глупее и нелепее, просто повторять тошно!! Кто слышал, что стрелявший в государя Соловьев ночевал в Малой Морской [улица в Петербурге, где жил Д. В. Стасов] у кухарки Дмитрия в самый день покушения, кто слышал, что этот Соловьев служил у Дмитрия писцом, и т. д., без конца и малейшего смысла. Кто опять уверял, что найдена заграничная переписка с иностранными агитаторами, и черт знает, что еще!!! Но теперь все это кончилось, и, само собой разумеется, все дурацкие слухи разом прекратились… Что касается пребывания наших молодцов под арестом, то они ни на что решительно не могут пожаловаться. Вся внешняя обстановка была по возможности хорошая, или хоть сносная… Нам позволено было видеть их раза два в неделю, посылать им книги, еду, белье и т. д. Деньги были у них также, и они имели право посылать покупать, что желали. Так как оба болезненны это последнее время…, то нам дозволено свозить к ним и нашего доктора. Одним словом, вся внешняя обстановка была, по возможности, снисходительна и хороша…» — см.: В. В. Стасов. Письма к родным. Т. I, Ч. II (1862—1879). (М-ва, Государственное музыкальное издательство, 1954), С. 348—349. Обвинение против братьев Стасовых не подтвердилось, но, тем не менее, Д. В. Стасов был выслан из Петербурга в Тулу под надзор полиции.

=== 225. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''30 апреля 1879 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Вот, бесценный Лев Николаевич, четыреста шестнадцать рублей от Стасюлевича. Я получил всего ''420'' и оставил 4 рубля на пересылку. Простите, что задержал: все не попадал на Васильевский остров&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;.

Особенного не имею сказать, ни с того, ни с сего я опять развеселился и хожу гоголем. Всей душою Ваш, и очень радуюсь, что в Ваших письмах слышна какая-то бодрость. Тороплюсь и скоро напишу Вам снова.

{{right|Ваш Н. Страхов}}

1879 г. 30 апр. Спб.

В архиве Прав[ительствующего] Сената, в С.-Петербурге, есть след[ственные] дела об обер-фискале Нестерове:

1) 1722 г. 15 октября. Именной указ ген[ерал]-прокурору Ягужинскому о производстве следствия по делу о взятках и других проступках обер-фискала Нестерова и фискала Попцова.

2) 1723 г. 19 мая. О пожаловании генерал-рекетм[ейстеру] Павлову отписного двора обер-фискала Нестерова в С.-Петербурге.

3) 1724 г. 22 янв. О представлении колл[егии] на решение в Сенате таких дел, которые, хотя по судебным формам и окажутся чистыми, но по другим обстоятельствам сомнительны, как то было в делах Гагарина и обер-фискала Нестерова.

См. «Архив Прав[ительствующего] Сената», Составил П. И. Баранов. Спб. 1872. Т. I.

Весьма много сведений об А. Нестерове напечатано в издании: ''Описание документов и дел, хранящихся в архиве Св[ященного] Прав[ительствующего] Синода.'' Спб. Томы I, II, III. Но дела о предании суду Нестерова тут нет.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Т. е. в типографию Стасюлевича на 5-й линии Васильевского острова.

=== 226. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''1…2 мая 1879 г. Ясная Поляна.''

Дорогой Николай Николаевич,&lt;/center&gt;

Очень благодарен вам за известие о деньгах Рус[ской] библ[иотеки]. — Пока еще я не нуждаюсь в них. Но так как мне нужно платить Бистрому&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; в Петербурге, то пускай они лежат в каких-нибудь билетах или в банке, до тех пор пока я соберу свои деньги для отсылки Бистрому; и тогда присоединю и эти.

Милый и дорогой Николай Николаич. Меня мучает одна вещь. Ради Бога, если я виноват, то посердитесь на меня и простите и откровенно мне скажите. Меня мучает то, что я написал вам, что не зову вас нынешний год на лето. Во-первых, я и сам, после того как написал это впопыхах, хватился, что это грубо, что, не зная того, захотели ли бы вы сделать нам эту жертву и удовольствие, я не должен был писать так; но мне казалось, что вы поймете всё, что я при этом подразумевал, и не вмените мне этого в вину; но теперь весна, я живо вспомнил о вас, от вас нет письма, жена и Тат[ьяна] Андр[еевна] меня разбранили, и я мучаюсь мыслью, что я вам, столь чувствительному и столь мною любимому, сделал больно. Пожалуйста, разбраните меня и простите или, что еще бы лучше, скажите, что я ошибся. Подразумевал же я то, что в моей к вам дружбе вы не можете сомневаться, а что я, сбираясь работать летом, именно вас-то и боюсь. Боюсь, потому что работа моя состоит в том, чтобы высказать свои мысли, заставив их полюбить, всем; когда же я с вами, я знаю, что вы любите мои мысли и высказывать мне их легко кое-как, намёком, и я порчу свою работу. А удержаться не могу, потому что мне ваше сочувствие очень дорого.

Всё это истинная правда. Ну так напишите же мне поскорее. И напишите, какие ваши планы на лето. У меня кроме работы есть тоже планы поездок&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Не удастся ли, кроме двух недель, на которые мы рассчитывали, если вы будете в нашей стороне и не сердитесь на меня, не удастся ли нам соединить наши поездки?

У нас всё по-старому и я всё по-старому ничего не делаю очевидного и этим скучаю. Как бы я желал, чтобы письмо это застало вас в разгаре вашей работы: и для вашей работы, и потому, что вы тогда только улыбнетесь на мое письмо.

{{right|Искренно любящий вас&lt;br&gt;
Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Бистром Родриг Григорьевич (1809—1883), барон, генерал. Толстой купил у него 4022 десятины земли в Бузулукском уезде Самарской губернии.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; У Толстого были задуманы две поездки на лето 1879 г.: в Соловецкий монастырь и в Киев.

=== 227. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''Начало мая 1879 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Да, Вы ошиблись, бесценный Лев Николаевич; я принял Ваши слова в самом простом и наилучшем смысле, и меня очень трогает Ваше беспокойство. Верьте мне, что я твердо и неизменно предан Вам, и думаю не только о своем удовольствии, но и о Вашем. В прошлое лето меня мучила мысль, что я немножко Вам навязался, и потому я даже был доволен, что Вы так прямо сказали мне теперь Ваши планы. А мои планы сложились так: я должен ехать к своим в Кременчуг; я не был у них уже три года, а тут племянница вышла замуж, нужно посмотреть молодых. В Кременчуге меньше месяца прожить нельзя; по дороге туда и назад, конечно, я заеду к Вам дни на два на три. Да нужно еще заехать к Фету, не хотите ли поехать вместе? Вот было бы чудесно. Да с недельку нужно провести у Голохвастовых: они приходятся тоже по дороге, и так зовут, и так я перед ними виноват, что побывать у них необходимо. Вот и все два месяца пройдут, особенно если прибавить Киев, которого я уже не миную. Я носился эту зиму с планами более грандиозными: мне хотелось поехать в Константинополь и в Афины. Но денег оказалось у меня мало, да и Кременчуг мешает. Я и решил отложить до следующего лета, предполагая, что я еще поздоровею и немножко лучше приготовлюсь к путешествию. А здесь всегда можно найти попутчиков, людей ученых и знающих места.

Итак, Ясная Поляна опять в полном составе, т. е. там и Татьяна Андреевна с детьми.

Зачем же начертались так

На памяти моей,

Единый молодости знак,

Вы, песни прежних дней?&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;

Скажите же Татьяне Андреевне и Графине&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, что они напрасно напали на Вас. Я умел так ловко повести дело, что Вы как будто считаете себя обязанным давать мне приют на все лето, и рассыпаетесь в извинениях, что нынче находите это неудобным. А важнее Вашей причины и быть не может: если Вам неудобно работать, то все должно быть устранено, что Вам мешает. Вы знаете, дорогой Лев Николаевич, как мне приятно видеть Вас и жить у Вас; но сколько раз случалось, что наши разговоры были напрасными потугами, когда мы именно собирались разговориться, и что они разгорались случайно, когда мы вовсе этого не ожидали. Итак, чем больше свободы, тем лучше. Я хорошо понимаю, что могу мешать Вам работать, я ведь невольно буду следить за Вами и подставлять Вам желобок (как Вы выражаетесь). Что же хорошего?

Шапиро&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; очень огорчен, хотя я скрыл решительность Вашего отказа. Но, позвольте употребить слог Ученого комитета, отказ не мотивирован, и не мотивировано и Ваше раскаяние в уступке Стасюлевичу. Издание было расхвалено и даже (я сам не читал, но мне говорили) очень похвалили ''выбор'', следовательно, меня.

Хуже всего то, что мой большой портрет, сделанный Шапиро, вышел очень неудачен; ни на одной карточке я не имел такой глупой фигуры, и это не я один говорю по преувеличенному мнению о своей красоте, а говорят и все видевшие. А я думал больше всего убедить Вас своим портретом. Теперь уж и не знаю, как быть, и совестно Вас уговаривать.

Я и забыл сказать, что предполагаю выехать в половине июня, никак не раньше.

Деньги я Вам послал, уж извините, не дождавшись Вашего ответа; мне тяжело было их носить, что как пропадут? и я смалодушничал. За мною еще осталось 1 р. 20 коп.

Попробую еще раз потормошить приятелей насчет Горчакова и Нестерова. Главный гробокопатель, должно быть, уже приехал, и я к нему за Нестеровым еще не обращался.

Простите, бесценный Лев Николаевич. Искренно прошу у Вас прощения за те волнения, в которых виноват избыток Вашего расположения и деликатности ко мне. Графиню и Татьяну Андреевну поблагодарите за их заступничество за тяжко обиженного.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1879 г.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Не совсем точная цитата из стихотворения А. Дельвига «Элегия» (1820).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; С. А. Толстая.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; К. А. Шапиро все же получил разрешение воспроизвести портрет Толстого в издании «Портретная галерея русских литераторов, ученых и артистов» (СПб., 1880), вып. 2. В предисловии «От издателя» Шапиро писал: «Портреты, послужившие основанием для помещенных в предлагаемом выпуске, сняты также с натуры, за исключением портрета графа Толстого, сделанного с очень удачной, недавно снятой, фотографической карточки, представляющей, как мы имели случай лично убедиться, безукоризненное сходство с оригиналом». Фотографическая карточка, с которой Шапиро сделал переснимок, это фотография Толстого, сделанная в фотостудии Сокольникова в Москве, в 1876 г.

=== 228. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''19…20 мая 1879 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Неужели вы всё в Петербурге, бедный и дорогой Николай Николаевич. И всегда хорошо на Божьем свету, где не тесно, а нынешний год из всех годов. Весна была редкая. Все вас поминаем и тужим, что вы не с нами. Неужели вы не можете вырваться раньше половины июня? В Киев и к Фету я постараюсь увязаться с вами. Впрочем, ничего не загадываю. Вышло совсем не то, что я думал. Работа моя не работается, и я и ничего не делаю, и свободным временем не пользуюсь, чтоб поездить летом. Я задумывал нынешним летом съездить в Соловки&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Вот бы хорошо, если бы вместе поехать в конце вашего отпуска. У нас все, слава Богу, здоровы и веселы, но немного для нас суетливое время: мальчики Сер[ежа] и Ил[юша] ездят каждый день на экзамены&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Для Сер[ежи] экзамен нужный, и он держит плохо по своей неловкости.

Дай вам Бог всего лучшего — с пользой — работая провести это время в скверном (исполненном всякия скверны) Петербурге и поскорее выбраться из него; и к нам. И тогда мы всё рассудим.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Соловецкий монастырь — религиозный центр, крепость и крупное феодальное хозяйство на севере России. Основан в конце 20-30-х годов XVII века на Соловецком острове в Белом море. В XVII веке один из центров раскола. Был также местом ссылки. План неосуществившейся поездки в Соловецкий монастырь был связан у Толстого с его работой над романом из эпохи XVIII века. Его интересовала судьба предков: графа Петра Андреевича Толстого и сына его Ивана, приближенных Петра I, сосланных после его смерти в Соловецкий монастырь, где они и умерли. В сохранившихся набросках романа личность П. А. Толстого не получила отражения.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; В Тульскую гимназию. Сыновья Толстого получали домашнее образование и сдавали экстерном экзамены за гимназический курс.

=== 229. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''30 мая 1879 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Да, чудесная стоит весна, бесценный Лев Николаевич. До сих пор, выходя на улицу, я чувствую, что наступил праздник, и, по счастию, еще не было духоты, которая здесь нестерпима. Между тем, я все продолжаю свою городскую жизнь и стараюсь заниматься, откладывая гулянье и праздность на время поездки. Одно беда — писать я как будто разучился. Это — лень. Придешь домой и так покойно усядешься за книгу, что и просидишь все время. А книги у меня хорошие&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Недавно было несколько находок, от которых я в совершенном восторге. Представьте, я нашел Oupnekhat, то есть упанишады, ту книгу, которую Шопенгауэр называл своею библией и которую читал до смерти. Потом я купил Whewell, History of inductive sciences&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, книгу, которой нет ни в Публичной библиотеке, ни в Академии наук и которую мне очень хотелось читать, купил Gauss, De motu corporum celestium, и т. д. Замечено, что своих книг никто не читает, а все бросаются на чужие; но я хоть на половину не подлежу этому замечанию и очень люблю читать ''свои'' книги.

Простите, что пишу Вам на такой ужасной бумаге и такими ужасными чернилами, это я так дурно распорядился в библиотеке, и постараюсь, чтобы впредь этого не было. Уехать раньше половины июня мне невозможно — и то по особому вниманию ко мне не стали изменять этого срока. Но август я намерен весь прогулять (сообщаю Вам по секрету) и всего охотнее поехал бы опять в Оптину Пустынь. А в Соловки — страх далеко и неудобно, да и не люблю я севера, этой скудной природы, которой скудость и здесь в Петербурге постоянно огорчает меня. А тут еще много и лип, и сирени, и каштанов. Деревья уже несколько дней, как вполне распустились, и зелень так густа, как редко бывает.

Не хочется писать о многом и многом, о чем хочется говорить с Вами. Я одному радуюсь, что чаще и чаще на меня находят минуты спокойствия, когда перестает проклятое душевное волнение, которому я подвержен. Если это состояние укрепится, то, может быть, я буду в силах и написать что-нибудь, и о себе, и о предметах, важных для других.

Но меня всего больше теперь интересует Ваша работа. Я воображаю себе ее чем-то огромным, и глубоким, и разнообразным. Приеду, расскажу Вам свои споры (в письмах) с Данилевским&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, споры об Вас.

Всей душою желаю Вам всего хорошего. Ваше письмо для меня всегда большое утешение, и потому прошу и надеюсь, что еще черкнете мне несколько строчек, и я Вам напишу еще. Но 16-го вечером я непременно буду на Козловке. Мое усердное почтение Графине и Татьяне Андреевне. А что крокет&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;?

И забыл было! Голохвастов приезжал сюда на два дня в Комитет добровольного флота&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Очень было приятно — пахнуло деревенским духом и воздухом. Он также странен и также мил, наговорил пропасть и, кажется, кое-что сделал. Все расскажу, все расскажу.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1879. 30 мая. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; О библиотеке Страхова см.: С. В. Белов, Е. Б. Белодубровский. Библиотека Н. Н. Страхова — Памятники культуры: Новые открытия. Ежегодник 1976 (М-ва, 1977), С. 134—141.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «История индуктивных наук», 1837. Русский перевод: История индуктивных наук от древнейшего до настоящего времени Вильяма Уэвеля. В 3-х тт. Перевод с 3-го английского издания М. А. Антоновича и А. Н. Пыпина (СПб., 1867—1869).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; В письме от 4 мая 1879 г. Страхов писал Данилевскому: «…Вы написали мне и Николаю Петровичу [Семенову] пребольшие письма о славянах и Дарвине. Мы их читали с величайшим вниманием и удовольствием, но едва ли в силах отплатить вам равною мерой. Вместо того, чтобы отвечать вам по пунктам, скажу лишь, что вы совершенно правы с политической точки зрения, но что на эту точку никак не может стать Толстой, выходя из ''своей'' точки. Тут есть противоречие, разрешить которое я не берусь, но которое живо чувствую в себе самом. Я безмерно удивляюсь Толстому, что он с непоколебимою стойкостью держится взгляда, внушаемого ему самою его натурой, самым его гением, притом, взгляда трудно уловимого, не имеющего установившихся форм, не вкладывающегося в готовые выражения. Как критик я в большом восхищении от такого глубоко-оригинального явления; как человек я чувствую в себе те струны, которые берет Толстой, и люблю его всею душою. Вы называете это фатализмом, квиэтиэмом, культом ежедневности (так?); но это не то, вместо того, чтобы браниться, попробуйте точнее формулировать то, что хочет сказать Толстой, и что сказать ему самому так ужасно трудно, и вы убедитесь, что тут отражаются если не все, то наверно наилучшие стороны нашего народного характера. Вы, например, очень ошибаетесь, говоря, что он идеализирует Александра! [императора Александра I]. Дня три назад наш Сент-Илер (у нас есть такой зоолог и педагог) даже с большим жаром доказывал мне, что Толстой величайший из наших нигилистов, что он, например, представил в смешном виде чувство преданности к государю. В сущности, и это неправда, он представил эти чувства в их ''истинном'' виде, так что вы не знаете, умиляться или смеяться. Это не только юмор, это что-то выше всякого юмора, какое-то разоблачение души во всем ее ничтожестве и вместе красоте. Толстой пишет очень ярко; попробуйте же проводить черту между тем, что он считает дурным, и тем, что он считает хорошим; эта черта всегда верна безупречно, везде имеет надлежащее направление, чего же больше? Что же может быть выше? Односторонность его очевидна; я указывал ее в своей восторженной статье, и лично мне следовало бы сокрушаться, потому что он не только не пробовал исправиться, а даже еще глубже ушел в свою односторонность. Но он будет прав, пока вы не найдете, каким путем он с своей точки зрения может перейти на вашу, и притом так, чтобы, как учил Гегель, в новом взгляде ''сохранилась'' вся правда его нынешних воззрений. Я уверен, что духом, высказывающимся у Толстого, хранится и живет Россия, что от этого духа зависят, главным образом, и те чудеса самоотвержения и ''смирного героизма'', которым мы одолеем Европу и всех наших врагов, внешних и внутренних…» — см.: журнал «Русский вестник» (1901, № 1), С. 136—137.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; С. Л. Толстой вспоминал: «Игра в крокет … процветала в Ясной Поляне. Играли и взрослые — тетя Таня Кузминская, Страхов, … причем обыкновенно все препирались между собой и даже ссорились. Как-то тетя Таня, сердясь на плохую игру Страхова, сказала ему:

— Как вы не понимаете, Николай Николаевич, что игра — дело серьезное!

— Ха, ха, ха, — рассмеялся Страхов, всегда при смехе отчетливо выговаривая ха, ха, ха, — вы сами не понимаете, Татьяна Андреевна, какую вы истину изрекли: игра — серьезное дело. Конечно, очень серьезное дело!..» (Очерки былого, С. 57).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; ''Добровольческий флот'' — пароходство, созданное в 1878 г. на добровольные пожертвования с целью развить отечественное торговое мореплавание и создать резерв военного флота.

=== 230. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''4-5 июня 1879 г. Ясная Поляна.''

Дорогой Николай Николаич.&lt;/center&gt;

Подумать весело, что через 12 дней увижу вас. Дай Бог, чтоб ничто не задержало и мы встретились бы оба здоровые и спокойные. Не я один, все наши тоскуют по вас. Мне предстоит несколько поездок&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, кроме Соловецкого, и я пригоню так, чтобы быть дома вторую половину июня. После холодов, ветров, дождей нынче опять благодать, и не входил бы в дом. Так до скорого свиданья.

&lt;center&gt;Искренно любящий вас&lt;br&gt;
Л. Толстой&lt;/center&gt;

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Поездка в Соловецкий монастырь не состоялась. 11 июня 1879 г. Толстой уехал в Киев, который привлекал его как место чтимых православным народом святынь, по дороге заехал в имение Фета Воробьевку и вернулся в Ясную Поляну 17-18 июня.

=== 231. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''13 июня 1879 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Целую неделю мне нездоровилось, бесценный Лев Николаевич, и, кажется, ничто на свете не радовало. Но я уверен, что выздоровею вполне, как только вырвусь из Петербурга. В субботу вечером непременно надеюсь быть в Козловке&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и предстать пред Вами не совсем недостойным Вашего расположения. Сердечно радуюсь, что Вы, кажется, в хорошем духе, а про себя мне кажется, что я Бог весть как переменился, и что мне нужно сообщить Вам множество вещей. Боже мой! Как это хорошо будет опять очутиться в Ясной Поляне! Тут были у нас холода, от которых я и простудился; вероятно, и у Вас они чувствовались. Но сегодня прекрасно. Итак, до радостного, радостного свидания!

&lt;center&gt;Всею душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов&lt;/center&gt;

1879 г. 13 июня. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Страхов был в Ясной Поляне 16-19 июня, а затем у Фета, в его имении Воробьевка, проездом в Кременчуг, к родным.

=== 232. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''21 июля 1879 г. Кремечуг.''&lt;/center&gt;

Ужасно много нужно бы написать Вам, бесценный Лев Николаевич, и в мыслях я уже давно пишу к Вам и много написал. Постараюсь повторить хоть кое-что.

Новый Ваш ''фазис&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;'' только на первую минуту удивил меня, но потом я удивился только необыкновенной живучести Вашего внутреннего труда и верности Вашего пути. Что бы ни вышло, все будет хорошо, не только хорошо, а чудесно, несравненно-глубоко и сильно. Дай Вам Бог всего, что для этого потребно.

Два дня у Фета были очень приятны, приятнее, чём я ожидал. Мы считывали немножко его перевод&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, и я убедился, что это будет превосходная вещь, мастерская передача подлинника. Очень меня это обрадовало, я так боялся, что Фет станет своевольничать, а он изо всех сил добивается верности и точности. Зимой, вероятно, напечатаем, и одной русской хорошей книгой будет больше.

В Кременчуг я приехал 24-го июня и сначала был очень доволен, потом очень огорчен, но теперь дело поправилось. Тут рассказывать становится трудно, понемножку я должен был войти в чужую для меня жизнь, и сначала испугался, открывши злого червя, который, как мне показалось, постоянно ее точит и отравляет. Но скоро я увидел, что добро и здоровье еще очень успешно борются со злом. Первый вид моих молодых&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; доставил мне глубокое наслаждение, какого я и не ожидал; молодость, здоровье, счастье были несомненно перед моими глазами. Особенно племянницу я нашел и красивою, и оживленною, и больше мною любимою, и меня любящею, чем я думал.

В период моего огорчения я съездил отсюда в Киев и пробыл там пять дней. Больше всего мне хотелось проехаться по Днепру (и туда, и назад я ехал на пароходе) и наполовину это удалось превосходно; когда ехал туда, дни стояли удивительные.

В Киеве ничего не было важного, кроме разве бесподобного «Верую», которое я слышал в Софийском соборе. Об остальном лучше когда-нибудь рассказать, чем писать.

С удовольствием чувствую, что теперь я уже отдохнул. Петербургские мысли и настроения наконец выветрились. Я вошел в жизнь моих милых хозяев, и полюбил их больше прежнего. Но мне все еще нездоровится, и беда, кажется, в том, что моя огромная комната (с огромным балконом, уставленным олеандрами) сыра.

Вот Вам все мои беды и радости. Часто я думал о Ясной Поляне и о том, как-то идет Ваша работа. Числа 27, 28 я буду уже у Фета, и останусь у него не знаю сколько, займусь хорошенько его переводом. Будьте милы, бесценный Лев Николаевич, напишите мне туда несколько строк, и когда удобнее к Вам приехать. От всего сердца желаю Вам здоровья и бодрого духа, и всем Вашим, и заранее радуюсь, что опять увижу Вас.

{{right|Ваш душевно&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1879 г. 21 июля. Кременчуг.

PS. Видите, как я обленился, не соберусь с мыслями и все пропустил, что хотел написать Вам. А Фет, занятый работами по хозяйству, написал мне сюда два письма, 12 страниц кругом, и тут есть одно глубокое рассуждение, которое я покажу вам.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Толстой вступил в кризисный период жизни — период формирования своего религиозно-нравственного понимания.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Фет переводил труд А. Шопенгауэра «Мир как воля и представление».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Ольга Даниловна и Иван Павлович Матченко.

=== 233. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''27 июля 1879 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Письмо ваше очень обрадовало меня, дорогой Николай Николаевич. И рад я, что вы написали мне, и еще более — очень, очень рад, что скоро вы будете у нас.

Я совсем как будто не видал вас в ваш первый приезд; я слишком был занят своим делом в это время и совсем потерял вас. Теперь же я сбираюсь воспользоваться вашим пребыванием и вам сделать его как можно более приятным.

Наши все так же, как всегда, ждут вас с радостью и нетерпением. — У нас все здоровы, веселы. Я ездил в Новгородскую губернию к теще&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и привез ее с меньшим шурином&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; к нам; и поэтому в женском и детском мире еще более оживленно, чем обыкновенно.

Хоть мне и жалко вас вызывать от Афанасья Афанасьевича, — я знаю, как он любит вас и дорожит вами, но, пожалуйста, приезжайте к нам поскорее, чтобы подольше пробыть у нас. Дай Бог только, чтобы здоровье ваше было хорошо.

Пожалуйста, приезжайте поскорее. Телеграфируйте на Козловку.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

27 июля.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; 18 июля 1879 г. Толстой уехал со старшим сыном Сергеем в усадьбу Л. А. Берс «Утешение» в Крестецком уезде Новгородской губернии. Вернулся в Ясную Поляну 24 июля.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Берс Вячеслав Андреевич (1861—1907) — младший брат С. А. Толстой.

=== 234. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''28 июля 1879 г. Воробьевка.''&lt;/center&gt;

{{right|Московско-Курской ж[елезной] дор[оги]&lt;br&gt;
Станция Будановка&lt;br&gt;
28 июля 1879.}}

Как я виноват перед Вами, бесценный Лев Николаевич! Когда я услышал здесь, что у Вас всё болеют дети, и что Вы спрашиваете мой адрес, мне стало совестно, что я так поздно писал к Вам, да и в письме не попросил как следует извинения, и даже забыл, что оставил Сережу больного&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;! А все благоразумничание! Я сначала думал, что не нужно Вам надоедать письмами, а потом Кременчугские дела так меня затянули, что на меня напало беспамятство. После того, как я писал к Вам, я сделал еще поездку в Градижск, где теперь живут молодые у мужнина отца, богатого священника этого заштатного города; потом провел два дня в Белгороде и навестил двоюродного дядю, вдовца с семью детьми, военного доктора в отставке, учившего меня когда-то латинской грамматике. У него шесть дочерей, старшей 16 лет, младшей 4, и сын лет 14-ти. Дети умненькие, хорошо учатся, получают похвальные листы из институтов и гимназий, но бедный старик уже в большой заботе — куда их поместить по окончании курса. Я дал только один совет — выдавать замуж, и сейчас только мне приходит в голову, что это значит плодить еще и еще таких же детей, которых не будут знать куда поместить. Доктор этот — очень благочестивый человек, и мы ходили с ним по церквам и прикладывались к мощам Иосафа&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Из всей поездки моей я вынес то приятное впечатление, что родные мои и здоровы, и, в сущности, живут счастливо. Но когда я увиделся с Афанасием Афанасьевичем, я понял, как я сильно скучал с этими милыми родными. Очень приятно было попасть опять в ту сферу мыслей, к которой привык, и сегодня я с грустью подумал, что у меня нет этой сферы в Петербурге, куда уже приходится возвращаться. В Воробьевке и в Ясной Поляне я отвожу душу и чувствую себя больше дома, чем в Петербурге. Фет не всегда удобен, как Вы знаете, но зато часто великолепен, и я терпеливо отмахиваюсь от неудобств и бываю вознаграждаем сторицею.

С нетерпением жду от Вас вести; простите меня, если в чем виноват, и верьте, что я навсегда Вам благодарен, навсегда Вам предан. Будете писать, не забудьте сказать, все ли у Вас благополучно и что делается со всеми Вашими. Графине&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; усердно кланяюсь и всем. Сидящий против меня Фет просит передать усерднейший поклон Вам и Графине.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; С. Л. Толстой тяжело болел плевритом.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Иощи святого Иоасафа Горленко.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; С. А. Толстая.

=== 235. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''2 августа 1879'' г. ''Воробьевка.''&lt;/center&gt;

{{right|Московско-Курской ж[елезной] дор[оги]&lt;br&gt;
Станция Будановка&lt;br&gt;
2 авг. 1879.}}

Еще несколько дней придется здесь остаться, бесценный Лев Николаевич, как ни тянет меня в Ясную. Вы знаете, тут пустынно. Главное наше занятие — мы сверяем перевод Шопенгауэра, и на это дело следовало бы даже употребить побольше времени. Перевод будет очень замечательный. Потом, чуть не половину наших разговоров составляете Вы, и я очень желал бы, чтобы Вы нас когда-нибудь послушали. Афанасий Афанасьевич, который так горячится при возражениях (и когда сам возражает и когда ему возражают), в сущности необычайно внимателен к мнениям собеседника, и так Вас любит, так помнит каждое Ваше слово и с таким уважением его обдумывает, что я прихожу в восхищение и укоряю себя за леность и тупость по отношению к Вам.

Я приеду к Вам в понедельник или во вторник, и во всяком случае телеграфирую. Откладываю многое множество разговоров до свидания.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

=== 236. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''14 сентября 1879 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Спб. 1879. 14 сент.

К Вам первому, бесценный Лев Николаевич. Я долго не писал, ожидая, чтобы прошла тоска, обыкновенно мучащая меня по приезде в Петербург, а также раздумывая, за что бы мне Вас бранить и никак не находя. Два дни в Москве и три дни у Голохвастовых прошли очень недурно. В Москве я видел выставку&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, поразившую меня своею нелепостью, и явно показывающую всю силу мыслей, глубоко мне противных. Барсов&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, между прочим выставил раскольничьи рукописи и рисунки, как достойные стать наравне с произведениями доисторического времени. На улице я встретил жену Достоевского с двумя детьми&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, и мы вместе пошли в Эрмитаж&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; обедать и проговорили часа три с большим удовольствием. Она очень деятельная женщина и в Москве собирала деньги за книги мужа, а попала туда проездом — ездила смотреть наследство&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, десятин 800, которому она очень радуется. В Москве я ни у кого не был, но был в театре Эрмитажа и в Малом театре; с большим отвращением прослушал ''Зеленый остров&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;'', и не без удовольствия видел ''Майоршу&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;.'' И в том и в другом театре нашел Боборыкина&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; — такой же болтун и немножко задирает нос, вероятно, чувствуя мое невольное высокомерие, в котором каюсь искренно.

В Воскресенске&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; было лучше, чем я ожидал. Самое худое — я убедился, что Ольга Андреевна страдает нервным подергиванием носа, губ и глаз, и со временем это должно ее сильно испортить. Но она в полном смысле добрый малый; в Воскресенске все ей ужасно рады, все ее любят, к ней обращаются, у нее шестьдесят крестников и крестниц, и она водится со всевозможным народом. Молчаливый Павел Дмитриевич остается в тени. Его планы, очень честолюбивые, мне стали еще яснее, а драму&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; я выслушал с большим удовольствием, и Ольга Андреевна очень благодушно приняла довольно тяжелый отзыв, который я сделал. Окрестности Воскресенска так разнообразны и красивы, что, пожалуй, не уступят Ясной Поляне. Мы осматривали скит Никона&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;, его вериги и пр[очее] и нашли в музее монастыря портрет черноволосого человека с двумя орденами на шее, под которым было подписано ''Пушкин.''

В Петербурге всё гадко: сырой воздух, люди — чиновники, дома — казармы и т[ак] д[алее]. В первый раз почему-то Петербург мне показался самым будничным городом в мире, без тени величавости и пышности. Разумеется, меня никто не ждал, и я никому тут был не нужен, кроме разве приятелей, которые имеют слабость любить меня. Стахеев и его жена очень поправились, проживши три месяца в Крыму. У меня оказались украденными два сертука и брюки. Вдова Шестакова с воспитанницею перебралась в Петербург и поселилась в нашем доме. Умер букинист, еще молодой и очень расторопный, от разрыва сердца. Ф. И. Дозе, старый петербургский приятель, застрелился в Костроме. В Публичной библиотеке солдат Табачков, состоявший вахтером, напился пьян, лег и не проснулся.

Я принялся за свои обыкновенные занятия, за чтение, за охоту за книгами; и за писание. Писанье идет туго, но мне как-то особенно ясно представилась мысль, что писать непременно нужно, что неизвинительно лениться, и, разумеется, Вам в тысячу раз больше, чем мне. Дело в том, что когда человек десятки лет думал, у него образуется совершенно своеобразный взгляд (не образуется, а укрепляется и проясняется то, что в его натуре), и этот взгляд необходимо высказать. Анна Каренина есть в высшей степени оригинальное произведение, и что бы Вы ни написали с Вашею добросовестностью, будет непременно оригинально. Молчать значит зарывать талант в землю. Это я не Вам читаю наставление, я применяю эту гордую мысль к самому себе, и решил нынче проявиться в полном блеске. В декабре будет здесь съезд натуралистов, я хочу читать статью о физиологии. Юрьев третьего дня прислал письмо, что с января начнет журнал, напишу ему ''Задачу истории)&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;.'' А в ''Русской речи'' помещу статейку об Карениной&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt;. Юрьев очень спрашивает о Вас, вероятно, и Вам он писал&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt;; но, верно, не будет никому того счастья, чтобы начать журнал Вашим произведением.

Нынешнее посещение Ясной Поляны было необыкновенно радостно и плодотворно для меня. Я редко видал Вас таким здоровым и бодрым, а сила Вашей внутренней жизни меня поразила. Ваши мысли волнуют Вас так, как будто Вам не 50, а 20 лет. Я живо вспомнил свою молодость, которую успел уже и позабыть. С величайшей любовью я слушал Вас, и мне только досадно было, что для посторонних Вы являетесь в образе Вашего Левина, чудаком, спорщиком и парадоксалистом. Когда я являлся к Делянову, он выразил мнение о необходимости вешания&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt;. Я попробовал обратиться к его христианским чувствам; отвечая мне, он сказал, что, подписывая приговор Верховного суда&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt;, он не чувствовал ни малейшего затруднения, и показал рукою, как он легко сделал подпись. «Нет у него живого воображения Льва Николаевича», подумал я.

Простите! Усердное почтение Графине и всем, кто меня помнит.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Антропологическая выставка в Москве. Имела отделы: фото и муляжные изображения типов народностей России; этнографический; медико-антропологический; краниологический (черепа); доисторический; геолого-палеонтологический и т. д. В числе экспонатов были археологические и антропологические коллекции, предметы физического воспитания детей, муляжи мамонтов и других доисторических животных, кустарные изразцы, старинные русские вышивки и узоры (в частности, полотенца) и пр.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Барсов Елпидифор Васильевич — этнограф и археолог, библиотекарь Румянцевского музея. Собрал обширную коллекцию древних рукописей, особенно по истории раскола. Для Антропологической выставки Барсов составил описание этнографического отдела.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Достоевская Анна Григорьевна с дочерью Любой и сыном Федей.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; ''Эрмитаж'' — ресторан и летний театр в Каретном ряду в Москве.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; См. прим. 12 к Письму 5 Страхова к Толстому от 12 сентября 1871 г.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Оперетта в 3-х действиях.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Драма в 5-ти действиях Ипполита Васильевича Шпажинского (1844—1917), автора разных комедий, психологических и исторических драм, в том числе и в стихах.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Боборыкин Петр Дмитриевич — писатель.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; В имении П. Д. и О. А. Голохвастовых.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Вероятно, драма О. А. Голохвастовой «Лихому — лихое». Издана в Москве в 1881 г.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Никон (Минов Никита) (1605—1681) — русский патриарх с 1652 г. Провел церковные реформы, вызвавшие раскол. В 1658 г. оставил патриаршество. Собор 1666—1667 гг. снял с него сан патриарха. Сослан в Новоиерусалимский монастырь, где и умер.

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; Известна лишь одна статья Страхова, напечатанная в журнале «Русская мысль»: «Об основных понятиях физиологии» (1883, № 5), С. 1-32.

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; Статья Страхова о романе «Анна Каренина» в журнале «Русская речь» не появлялась. Позже, в январском выпуске газеты «Русь» за 1883 г., Страхов поместил статью «Взгляд на текущую литературу», где говорил о художественных достоинствах романа.

&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; С. А. Юрьев писал Толстому 19 апреля 1879 г.: «…Получив разрешение на журнал (название „Русская мысль“), я получил право обращаться к Вам и обращаюсь, так сказать, с формальным предложением или, лучше, с глубочайшею просьбою доставить возможность выйти в свет моему журналу (я — редактор, а издатель — Лавров) 1-го января будущего 1880 года в первых же NoNo с Вашим сочинением. Условия Вы, конечно, назначите сами и они будут выполнены свято… Независимо от цели поддержки издания, мне дорого для души моей иметь Вас во главе моего начинания, я не знаю никого кроме Вас, кто так своим воззрением на русскую душу отвечал внутренним, глубоко в моей душе лежащим убеждениям…» (ОР ГМТ).

&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt; C августа 1878 по август 1879 г. было казнено 14 революционеров, в том числе: В. А. Осинский, С. Я. Виттенберг, Д. А. Лизогуб. Последний стал героем повести Толстого «Божеское и человеческое» (1906).

&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt; 11 апреля 1879 г. Высочайшим указом был учрежден Верховный уголовный суд для рассмотрения дела Александра Константиновича Соловьева (р. 1846), совершившего 2 апреля 1879 г. неудавшееся покушение на жизнь императора Александра II. В состав суда, под председательством князя С. Н. Урусова, входили: А. А. Абаза, Д. Н. Замятин, И. Д. Делянов, В. Г. Черноглазое, М. В. Поленов, М. Е. Ковалевский. Обвинителем на суде был министр юстиции Д. Н. Набоков, защитником — присяжный поверенный А. Н. Турчанинов. Соловьев был приговорен к смертной казни через повешение и казнен 28 мая 1879 г.

=== 237. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''4 октября 1879 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Простите, милый Николай Николаич, что не писал вам, а с такой радостью прочел ваше письмо — бодрое и доброе. Ваши доводы, что надо писать, недостаточны. Надо прежде решить, что сообщение моих чувств и мыслей есть благо. А кто это решит?

Вчера приехал из Москвы&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. По вашему совету и по разговору с Хомяковым (сыном)&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; о церкви был в Москве и у Троицы&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и беседовал с викарием Алексеем&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, митрополитом Макарием&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; и Леонидом Кавелиным&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. Все трое прекрасные люди и умные, но я больше еще укрепился в своем убеждении. Волнуюсь, метусь и борюсь духом и страдаю; но благодарю Бога за это состояние. Советовался о теле ''I'' своем с Захарьиным&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, он велел есть скоромное, дал лекарства. Я буду исполнять. Не пеняйте на меня, не переставайте любить и пишите.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Толстой был в Москве с 27 сентября по 3 октября 1879 г.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Хомяков Дмитрий Алексеевич.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Толстой ездил в Троице-Сергиеву Лавру 1 октября 1879 г.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Алексей (Александр Федорович Лавров-Платонов) (1829—1890) — в 1878—1883 гг. епископ Можайский, до того — профессор Московской Духовной Академии.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Макарий (Михаил Петрович Булгаков) (1816—1882) — церковный историк и богослов, с 1879 г. митрополит Московский, автор «Истории русской церкви» (13 томов, 1864—1883).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Архимандрит Леонид (Лев Александрович Кавелин) (1822—1891) — наместник Троице-Сергиевой Лавры.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Захарьин Григорий Антонович (1829—1897) — известный врач-клиницист, профессор Московского университета. Толстой лечился у него с 1867 г.

=== 238. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''16 октября 1879 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Очень меня поразило Ваше письмо, бесценный Лев Николаевич. В сущности оно грустное, и хотя я почувствовал опять наплыв любви к Вам, к этой душе, так неустанно и глубоко работающей, но вместе я пожелал, чтобы как-нибудь уменьшилась страшная тяжесть, которую Вы несете. Архиереи не помогли — вот Вы увидели это жалкое умственное состояние. Они люди верующие, но эта вера подавляет их ум и обращает их рассуждения в презреннейшую софистику и риторику. Они не признают за собою права решать вопросы, а умеют только все путать, все сглаживать, ничему не давать ясной и отчетливой формы, много говорить и ничего определенного не сказать. Я ненавижу все эти приемы, хотя знаю, что при них может существовать дух действительного смирения и действительной любви. История нашей церкви в этом отношении очень жалка. Великих богословов, великих учителей — нет, нет никакой истории, ни борьбы, ни развития, ни расцвета, ни падения. Я думаю, только в Индии можно найти что-нибудь подобное этой неподвижности мысли.

Макарий много говорит проповедей, и я внимательно читал все последние, думая, что на месте митрополита он особенно покажет себя. Все так сухо и холодно, что тоска берет. Помогай Вам Бог, бесценный Лев Николаевич, а я об одном буду просить — берегите себя и бойтесь, как бы не зарыть в землю Вашего таланта. Произведения в том духе, в котором Вы пишете — радость для всякого, кто ищет наставления, нравственного укрепления. — Непременно напишу об ''Анне Карениной'' для ''Русской речи.'' Но теперь меня мучит другая работа, о физиологии, для съезда натуралистов&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Я уже получил приглашение, и замолвил несколько слов Менделееву, которого, вероятно, выберем председателем. У нас тут было собрание педагогов (кончивших курс в Педагогическом] Институте), и Менделеев (большая умница) сказал между прочим: ''если у человека душа спокойна, так он и здоров.'' Каков материалист!

Мне очень хочется получше написать; но трудно справиться с мыслями, да и не очень мне здоровится — что я приписываю быстрым переменам в давлении атмосферы.

16 окт.

Стасов велит сказать Вам, что Петрович&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; приехал сюда и что он, Стасов, собирается его показывать в Географическом обществе, Славянском комитете и т. д.

Стасюлевич прислал счет, за ''Русскую библиотеку'' Вам следует получить 281 р. 25 к. Простите, еще не собрался на Васильевский, но дни через два надеюсь выслать. Из 5000 осталось теперь Ваших книжек 2500.

Простите, что не скоро отвечал. Все хочется наговорить Вам много, много, а примешься писать — никак не умеешь победить подлейшее расположение духа. Мне так что-то скучно, и без всякой причины, что я даже удивляюсь. Стасов дважды приходил недавно рассказывать новости — все такой вздор, что слушать тошно — о Рудневой-Кошеваровой&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, о Незлобине&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, о Нотовиче&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, об Антоновиче&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; — ругательство идет невообразимое. Я осмелился выразить, что все это пустяки, но невольно подумал: он счастлив, это его занимает, а я ушел Бог знает куда от современной жизни. Нужно жить с людьми — вот непременное условие счастия, и есть во мне очевидный эгоизм. Ну, тут я стал так себя ругать, что уже не напишу Вам.

От Фета получил вчера письмо — собирается в Петербург — это приятно. А К. Н. Бестужев&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, говорят, останется в Крыму до декабря — так плохо поправляется его здоровье. Скверный признак!

Пока простите. Не сетуйте на меня и помните

{{right|Вашего всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхова.}}

1879. 16 окт. Спб.

P.S. Сегодня мне 51 год, и годы все больше и больше дают себя знать. Таков ли был я, расцветая?&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Да полно же ныть!

Получил повестку, что с 8 по 22 ноября назначен присяжным.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Всероссийские съезды естествоиспытателей и врачей проводились с 1867 г. с разной периодичностью, в разных городах.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Щеголенков (или Щеголенок) Василий Петрович (1806—1880) — крестьянин деревни Боярщины Петрозаводского уезда Олонецкой губ., сказитель былин. Толстой познакомился с ним в марте 1879 г. в Москве и пригласил летом погостить в Ясной Поляне, где записал с его слов много легенд. Некоторые из легенд были положены им впоследствии в основу рассказов «Чем люди живы», «Два старика», «Три старца», «Корней Васильев» и др.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Кашеварова Руднева Варвара Александровна — первая женщина-врач в России, доктор медицины. В 1879 г. подала в суд на редакцию газеты «Новое время» и В. П. Буренина, который изобразил ее в карикатурном виде в своей повести «Самохвалова-Самолюбова».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; ''Незлобин'' — Дьяков Александр Александрович (1845—1895) — прозаик, фельетонист. Занимался революционной пропагандой. В 1874 г., опасаясь ареста, бежал за границу с подложными документами и вскоре встал на путь дискредитации революционного движения. В 1877 г. нелегально приезжал в Россию. После личных переговоров с М. Н. Катковым отправился в Сербию в качестве военного корреспондента «Московских ведомостей». В июле 1879 г., вновь пытаясь въехать в Россию, задержан на границе и предан суду за проживание по фальшивым документам. Процесс над Дьяковым широко освещался в печати. Приговоренный к 8 месяцам заключения и лишению всех прав состояния, был вскоре освобожден благодаря усилиям Каткова. Сотрудничал в газете «Новое время» под псевдонимом «Житель».

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Нотович Осип (Иосиф) Константинович (1847—1914) — писатель и издатель, с 1873 г. фактический редактор газеты «Новое время». В 1874 г. перепродал «Новое время», оговорив себе право на сотрудничество в течение 5 лет. В 1876 г. приобрел в собственность газету «Новости», в 1880 г. купил право на издание «Биржевой газеты» и слил обе газеты в одно издание «Новости и биржевая газета». Газета имела много подписчиков и широко продавалась в розницу.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Антонович Максим Алексеевич (1835—1918) — критик, публицист, философ.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Бестужев-Рюмин К. Н.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; А. С. Пушкин. Отрывки из «Путешествия Онегина»: «Таков ли был я расцветая? / Скажи, фонтан Бахчисарая!» (1829—1830).

=== 239. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''23 октября 1879 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Посылаю Вам двести восемьдесят рублей, бесценный Лев Николаевич. 1 р. 25 к. я оставил на пересылку. Сначала я было раздумывал, что Вы может быть дадите мне какое-нибудь поручение, которое можно бы исполнить на эти деньги; но вспомнил, что Вы на поручения очень стали скупы, и решился отослать деньги. И еще вспомнил свою вину: я ни разу не был у Любовь Александровны&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Но точно также я еще ни разу не был и у Григорьевых&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, Проскуряковых, Штакеншнейдеров&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, Кусковых, Коссовичей&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, Князя Цертелева (молодого философа) и т. д.

Установилась зима, у нас уже два дня ездят на санях, и мне стало легче. Примусь за свою статью, которая гвоздем сидит у меня в голове. В Петербурге, сколько могу судить, очень тихо; не чувствуется той лихорадки, в которую он часто впадает. Умер один из служивших в Библиотеке, очень хороший нравственно, и очень дельный на службе человек, но страшный пьяница, напивавшийся до того, что не мог говорить, и тогда спокойно уходивший домой. Еще, кажется, умрет мой близкий знакомый с детских лет, — как бы не напророчить.

Пишу Вам пустяки, в надежде, что Вы простите меня и что с Вашею безмерною проницательностью найдете что-нибудь. Перед Вами я всегда как перед исповедником чист в своих намерениях и помыслах. Несколько раз мне приходило в голову изложить Вам свое душевное настроение и хоть в общих чертах свою историю. Но это требует большого труда, и мне слишком больно за него достается. Напряжение головы до того меня портит, что я готов бросить всякое писание и только забавляться остаток своей жизни. Ничего не делать для меня очень здорово. А писать хочется: чувствую, что как будто сложился особенный взгляд, который не хотелось бы похоронить.

Ну вот я Вам и нахвастался и нажаловался и натрусил. Будет! Прошу Вас передать мое почтение Графине и поклон всем, кто меня помнит.

{{right|Ваш навсегда преданный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1879. 23 окт. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Л. А. Берс, теща Толстого.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Семья В. В. Григорьева.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Штакеншнейдеры — дочь покойного знаменитого архитектора А. И. Штакеншнейдера (1802—1865) Елена Андреевна (1836—1897), хозяйка литературного салона, и ее брат Адриан Андреевич. А. Г. Достоевская писала в своих воспоминаниях: «Бывал [Ф. М. Достоевский] на вечерах у Елены Андреевы Штакеншнейдер, … у ней по вторникам собирались многие выдающиеся литераторы, читавшие иногда свои произведения. Устраивались у ней и домашние спектакли; например, я запомнила, что мы с мужем зимою 1880 года присутствовали на представлении „Дон Жуана“; исполнителями были: С. В. Аверкиева… поэт К. К. Случевский и Н. Н. Страхов. Роль так подходила к нему, что Федор Михайлович аплодировал ему и был очень весел в тот вечер» — Достоевская, С. 375—376. См. также: Е. А. Штакеншнейдер. Дневник и записки (1854—1886) (Москва-Ленинград, 1934).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Семья К. А. Коссовича.

=== 240. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''1…2 ноября 1879 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Получил деньги и письмо и очень благодарю за письмо. Напишите свою жизнь; я всё хочу то же сделать&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Но только надо поставить — возбудить к своей жизни отвращение всех читателей. Я очень занят, но не скажу, что пишу, но здоровье лучше. Будьте вы здоровы.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Первой попыткой Толстого написать «свою жизнь» был начатый в мае 1878 г. набросок под заглавием «Моя жизнь» (ПСС, Т. 23, С. 469—474). См. также Письмо 242 и прим. I к Письму 243.

=== 241. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''17 ноября 1879 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

''Сердце чисто созижди во мне, Боже, и дух прав обнови во утробе моей''&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Эту молитву я часто вспоминал в последние двадцать или тридцать лет, когда случалось мне мучиться совестью. Теперь я вспомнил ее, задумавши писать о своей жизни; нужно писать в хорошем духе, т[о] е[сть], ясно понимая, что я делаю, и спокойно и твердо соблюдая истину, а это мне очень трудно. Я не могу писать наивно ''(простосердечно'' — переводит Карамзин), рассказывая просто, что помню, и предоставляя другим судить; я непременно сужу сам, и когда не умею судить, то не могу и писать. О жизни своей мне судить очень трудно, не только о ближайших, но и о самых далеких событиях. Иногда жизнь моя представляется мне пошлою, иногда героическою, иногда трогательною, иногда отвратительною, иногда несчастною до отчаяния, иногда радостною. И я не знаю на чем остановиться, знаю, что каждый раз преувеличиваю, и наконец перестаю верить себе. Если бы я задался известным тоном, то я знаю, я бы выдерживал его долго и все преувеличивал бы в известном направлении. Зачем же я буду обманывать себя и других?

Эти колебания составляют для меня самого немалое огорчение: я сам от себя не могу добиться правды! И это бывает со мною не только в воспоминаниях, но и каждый день во всяких делах. Я ничего не чувствую просто и прямо, а все у меня двоится. В моей голове идет постоянно игра мыслей, действующая на меня часто сильнее действительности. От этого я конфузлив и часто никак не могу совладать с собою. Напр[имер], когда говорят о воровстве, мне кажется, что я сам украл, когда говорят об оскорблении, мне представляется, что я сам оскорблен и т[ак] д[алее]. В сущности я не боязлив, не суеверен, не мнителен; но представление боязни, суеверия, мнительности может так во мне разыграться, то если я сам себя воображу таким боязливым, суеверным и мнительным, что замучу себя этим воображением больше, чем если бы действительно имел эти недостатки.

Все это я приписываю тому, что настоящая душевная жизнь во мне очень слаба, а жизнь представлений чересчур сильна и подвижна. Во множестве случаев я робок и неуклюж потому, что не уверен в себе, то есть не знаю, не потеряю ли я власти над собою — не по силе желаний и чувств, а по силе тех представлений, которые во мне разыграются. Часто я таким образом воображаю себя любимым, уважаемым, вижу в других людях черты трогательные и восхитительные, пылаю любовью к людям, к истине, впадаю в смирение, в умиление, и тогда я, разумеется, доволен. Но истинно противны другие минуты, когда я вижу тяжелое оскорбление в самом невинном слове и звуке и когда сам навожу на себя чувства гадкие, все те чувства, которых боюсь и которые испытываю именно оттого, что их боюсь; страх перед ними нагоняет их на меня. Порывы ненависти, глубочайшего эгоизма и малодушия иногда являются в моей душе, и хотя я им не верю и гоню их, я огорчаюсь до отчаяния уже тем, что мне знакомы эти отвратительные явления, что так или иначе моя душа породила их. Если бы я стал жаловаться на судьбу, то, кажется, всего больше жаловался бы не на действительные страдания, а на это множество гадких чувств, так долго меня мучивших, находивших на меня против моей воли и противных мне в высшей степени.

Вот главное мое горе, та действительная борьба, от которой я все надеюсь избавиться и, кажется, постепенно избавлюсь, и в которую иногда опять впадаю. Во время своих размышлений я придумал для этого название — ''спускаться в ад'', и, право, иногда это название не кажется мне сильным. Затем, если разделить все горести и радости на действительные и представляемые, то в первом отделе у меня больше было радостей, а во втором, думаю, больше горестей. Я не испытал больших несчастий в жизни, а разве только неудачи, и со своею способностью преувеличивать всегда больше наслаждался хорошими обстоятельствами, чем горевал о дурных. Мне знакомы самые странные восторги, когда человек готов целовать землю и разговаривать с деревьями и облаками.

Но другое дело ''представляемые'' горести и радости, куда я отношу ''ревность, славолюбие, раскаяние, стыд'' и т[ому] п[одобное] словом то, что зависит от наших мыслей, а не от прямых отношений к людям и обстоятельствам. Было у меня много и сладких мечтаний, например, о славе, о будущих моих литературных успехах. Но меньше всего я знал меры в преувеличении своих печальных чувств. Ревность, чувство своего ничтожества, раскаяние в своем разврате, стыд от всего стыдного и, кажется, всего больше ''стыд стыда'', стыд того унижения, которое чувствуется в стыде — все это я испил до капли, все это я раздувал в огромные муки и носился с ними по годам. Когда же случалось опомниться, то эти призраки часто вовсе исчезали, чаще же всего являлись в очень малых и каких-то колеблющихся размерах. Понемногу я приучился не верить себе, не верить в свою душу, и стал стараться отыскать действительные свойства и меру того, что пережил. Эти искания продолжаются до сих пор и, должен признаться, я вовсе не твердо надеюсь на успех.

Думаю, что я не какой-нибудь гадкий или преступный, или отчаянно-грешный человек. Я в известном отношении хуже — я человек безжизненный, в котором мало души, нет воли в смысле живых стремлений. Я во всех сферах неудавшийся, ни в чем не сформировавшийся, ни в какую форму не отлившийся человек, потому что во мне не было настолько формующей силы, притяжения к жизни. Ни один инстинкт не говорил во мне так сильно, чтобы определить мои поступки и образ жизни. Я правильно сделал, отказавшись наконец вовсе от жизни; я не умею жить и не хочу за это браться. Всего лучше это объяснить на отношениях к женщинам. Я ни за одною не волочился в настоящем смысле пристрастия и никогда не собирался жениться. Две мои связи произошли оттого, что того хотели эти женщины, а не я. Это стыдно сказать мужчине, и я за это наказан больше, чем стою. Так и во всем другом. Я ничего не достигал сам, а только поддавался тому, что встречалось на пути, или уклонялся от опасного и неприятного. Когда я чувствую себя покрепче, мне иногда кажется, что я самый свободный человек в мире, именно такой, у которого нет никаких побуждений действовать, который в случае, если нужно сделать выбор, должен прибегать к самым искусственным соображениям, чтобы решить, что ему делать. Я распределяю разные мелочи ежедневной жизни совершенно произвольно и потом неизменно держусь этого порядка только потому, что нужно же как-нибудь жить, а следовать желаниям я не могу — их у меня нет.

Нередко при таких мыслях во мне подымается чувство отвращения к себе, но я боюсь, что это внушается мне моею гордостью, моими притязаниями на что-то высшее. И я вспоминаю главное правило: ''нужно быть самим собою'' и не корчить из себя того, чего в тебе нет.

Может быть, бесценный Лев Николаевич, Вы найдете в том, что я написал, больше, чем я сам нахожу; но я всеми силами старался быть правдивым. Я в истинном затруднении; слепота, которую наводят на меня мои преувеличения и ''представления'' чувства, не дает мне быстро понимать других людей; я то нахожу весь мир злым и глупым, то умиляюсь перед душою и сердцем людей и вижу множество ума в их мыслях. Присматриваясь к людям, я наконец замечаю и то, что в них много тех самых черт, которые я готов был считать своею особенностью, и тогда, рассматривая себя в них, начинаю смотреть на себя иначе, не в том хаотическом и печальном свете, в котором обыкновенно созерцаю собственную фигуру. Может быть, для описания этой фигуры и ее похождений самое лучшее было бы взять тон юмористический или даже трагикомический — прав ведь Шопенгауэр, говоря, что жизнь человека в одно время и трагедия и комедия.

Простите пока. На Ваше коротенькое письмо, я Вам отвечаю длинным, и буду продолжать, если Вы не прочь, а особенно если подстрекнете меня каким-нибудь вопросом. Пошлю Вам завтра книги, какие найду. Вот вторую неделю, как я — ''присяжный&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;'', и потому так долго не отвечал Вам. Очень много отнимает времени, но любопытно.

{{right|Всею душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1879 г. 17 ноября. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Псалтирь, 50: 12.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; ''Присяжный, присяжный заседатель'' — судья-непрофессионал, участвующий в уголовном процессе. Присяжные заседатели образовывают отдельную от профессиональных судей коллегию, которая выносит вердикт о виновности или невиновности подсудимого.

=== 242. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''19…22 ноября 1879 г. Ясная Поляна.''

Дорогой Николай Николаевич.&lt;/center&gt;

Вы пишете мне, как бы вызывая меня. Да я и знаю, что вы дорожите моим мнением, как я вашим, и потому скажу всё, что думаю. Только прошу, не слушайте моих слов, как живого человека, с которым могут быть счеты, отношения, соревнования — возможность быть оскорбленным моими словами или польщенным, — смотрите как на сочувственный любовный отголосок души человеческой, страдавшей и страдающей, не скажу, не меньше, но свое. Чужое виднее. И мне вы ясны. Письмо ваше очень огорчило меня. Я много перечувствовал и передумал о нем. По-моему, вы больны духовно. И ваша болезнь вот какая. В нас две природы — духовная и плотская. Есть люди, живущие одной плотью и не понимающие того, как можно центр тяжести свой переносить в духовную жизнь. Я называю переносить центр тяжести в духовную жизнь то, чтобы вся деятельность руководилась духовными целями. Есть люди, живущие плотью и понимающие — только понимающие духовную жизнь. Есть люди счастливые — наш народ, буддисты, помните, о к[оторых] вы говорили, кот[орые] до 50 лет живут полной плотской жизнью и потом вдруг переступают на другую ногу, духовную, и стоят на ней. Есть еще более счастливые, для кот[орых] творить волю Отца есть истинный хлеб и истинное питье и кот[орые] смолоду стали на эту ногу духовную. Но есть такие несчастные, как мы с вами, у кот[орых] центр тяжести в середине и они разучились ходить и стоять. Всё в том мире, в котором мы жили, так перепутано — всё плотское так одето в духовный наряд, всё духовное так облеплено плотским, что трудно разобрать. Я хуже вас и потому счастливее в этом горе. Во мне плотские страсти были сильны и мне легче раскачнуться и разобрать, где то, где другое, но вы совсем спутаны. Вы хотите добра, а жалеете, что в вас мало зла, что в вас нет страстей. Вы хотите истины, а жалеете и как будто завидуете, что у вас нет ничего хищного. Да что же хорошо, что дурно? Вы очевидно не знаете так, чтобы не бояться ошибиться, делая добро.

И вам писать свою жизнь нельзя. Вы не знаете, что хорошо, что дурно было в ней. А надо знать. Если вы умели ходить прежде когда-нибудь в детстве, если другие ходят, то вы должны ходить, а если не ходите, то вы пьяны, больны, надо отрезвиться, лечиться. По тому пути, по кот[орому] вы идете, вы ни к чему не можете прийти, кроме как к отчаянию, стало быть дорога не та и надо вернуться назад.

В учении Христа я нашел одну особенную черту, отличающую его от всех учений. Он учит, толкует, почему смысл нашей жизни тот, кот[орый] он дает ей. Но притом всегда говорит, что надо исполнять то, что он говорит, и тогда увидишь, правда ли то, что он говорит. Или: свет дан миру, но они полюбили тьму, потому что дела их злы&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Или: кто верит в сына человеческого, тот и будет делать дела Божий&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Тут метафизический узел. И он не развязывается разумом, но всей жизнью.

Верьте, перенесите центр тяжести в мир духовный, все цели вашей жизни, все желания ваши выходили бы из него, и тогда вы найдете покой в жизни. Делайте дела Божий, исполняйте волю Отца, и тогда вы увидите свет и поймете.

Признак истины не в разуме, а в истинности истины всей жизни. Переносите усиленно, сознательно свою жизнь на духовную, одну духовную сторону, и вы найдете покой душам вашим, и бремя пресыщения и перегрузка свалится с вас, и вам станет легко.

Должно быть, не пошлю это. Я очень занят работой для себя, кот[орой] никогда не напечатаю.

Простите.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Иоанн, 3: 19.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Иоанн, 6: 28-29.

=== 243. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''22…23 ноября 1879'' г. ''Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Написал вам длинное письмо, дорогой Николай Николаич, и не посылаю его. Я очень занят, очень взволнован своей работой&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Работа не художественная и не для печати. И ваше письмо очень опечалило и взволновало меня.

Письмо ваше нехорошо и душевное состояние ваше нехорошо. И писать вам свою жизнь нельзя. Вы не знете, что хорошо, что дурно. Вы, живущий добро и для добра, тужите, что в вас нет страстей — зла. Дай вам Бог пересилить всю наросшую ложь ваших представлений — я снял часть этой коры и знаю отчасти толщину ее — и полюбить себя, вашу жизнь добра саму в себе, которую я люблю в вас, в себе, в Боге и кот[орую] одну можно любить и в которой одной можно жить. Простите меня. От души люблю вас и надеюсь, что вы найдете иго, к[оторое] легко, и бремя, к[оторое] добро, и найдете покой душе ваш[ей].

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Толстой работал над большим сочинением религиозно-философского содержания. Оно не имеет заглавия и начинается словами: «Я вырос, состарелся и оглянулся на свою жизнь…». Сочинение это под условным названием «Искания истинной веры» хранится в OP ГМТ. Рукопись сочинения представляет собой тетрадь в твердом переплете, в тетради 106 листов. Текст сочинения разделен на 5 глав. В первой главе Толстой рассказывает о своем душевном состоянии, о своем отчаянии, о поисках спасения в церковной вере (опубликовано в сборнике «Неизвестный Толстой в архивах России и США» (М-ва, 1994), С. 122—127).

Во II и III главах Толстой критически разбирает основы церковной догматики и отвергает их как противоречащие требованиям разума. В IV главе Толстой возвращается к началу и еще раз излагает ход своих мыслей, приведших его к теперешнему состоянию, в более сжатом виде. Пятая глава занимает три четверти тетради и посвящается изложению всех четырех Евангелий, причем тех мест из них, которые представляются Толстому понятными, поучительными. Завершает сочинение Толстой определением своего понимания смысла евангельского учения и критикой с точки зрения христианского учения существующего общественного строя и церкви. Едва закончив сочинение, Толстой вернулся к началу и принялся перерабатывать весь текст. После переработки из первой главы сочинения выросла «Исповедь» Толстого.

=== 244. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''1 декабря 1879 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Благодарю Вас, бесценный Лев Николаевич. Вы пожалели обо мне, когда я попробовал открыть Вам гадости, которые у меня на душе. Вы видите, что я был прав, когда молчал, и сами советуете мне молчать. Но ведь жаловаться так приятно! Только прошу Вас, не отвертывайтесь от меня, не бросайте меня. Какое огорчение, что Вы не послали Вашего большого письма! Почему бы не послать? Я бы верно многому научился, и уверяю Вас — не могу придумать, как я могу обидеться на какие бы то ни было Ваши мысли. Если хотите быть добрыми до конца, пришлите.

А меня простите, если я опечалил Вас. Я бы хотел скорее исчезнуть, чем Вас волновать и печалить. Чувствуя очень смутно, в чем мы расходимся, я всегда устраняю себя и желаю успеха и развития только Вашей мысли, Вашему началу. Вы полны жизни, а в себе я чувствую смерть. Дай Вам Бог всего хорошего, дайте мне порадоваться издали на Вашу жизнь и деятельность.

Троицкий, которого сочинение я Вам послал&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, пишет, что ''катехизисы'' собственно вошли в употребление только после Реформации, так что об Арианском и Несторианском катехизисе не может быть и речи, а лучше всего отыскать изложение этих исповеданий у церковных историков, Neander&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, Gieseler&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и т. п. Он величайший знаток дела, и я готов ему вполне верить. Как же быть? Это многотомные сочинения. Не прислать ли Вам из Библиотеки?

Я здоров и усиленно работаю над своею статьею&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; — это меня забавляет. Настроение в городе очень дурно, все огорчены и раздражены. Государя встретили очень тепло&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;.

Еще раз — простите меня и будьте здоровы и благополучны. А что здоровье Графини? Я видел Петра Андреевича&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; и он мне рассказывал, как усердно у Вас учатся и учат.

{{right|Всею душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1879. 1 дек. Спб.

P.S. Громека&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; писал мне из Варшавы и спрашивал, нельзя ли ему на праздниках побывать у Вас. Я отсоветовал — не правда ли, так и нужно? Он в декабре будет здесь.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Троицкий Иван Егорович (1834—1901) — профессор церковной истории в Санкт-Петербургской Духовной Академии и университете. Вероятно, имеется в виду его сочинение «О происхождении Евангелий». Б.м., б.г., хранящееся в Библиотеке Толстого в Ясной Поляне.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Неандер Август (August Johann Wilhelm Neander) (1789—1850) — немецкий церковный историк&quot; автор капитального труда «Allgemeine Geschichte der christlichen Religion und Kirche» («Всеобщая история христианской религии и церкви») (1825—1845).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Гизелер Иоганн-Карл (Johann Karl Ludwig Gieseler) (1792—1854) — немецкий церковный историк, автор труда «Lehrbuch der Kirchengeschichte und Dogmengeschichte» («Пособие по истории церкви и догмата») (1824—1857).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Страхов работал над статьей «Об основных понятиях физиологии».

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Император Александр II возвращался в Петербург через Москву после отдыха в Крыму. На пути следования царского поезда народовольцы подготовили несколько засад. 19 ноября 1879 г. под Москвой был взорван состав, в котором ехала многочисленная свита императора. Царский поезд не пострадал.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; П. А. Берс — брат С. А. Толстой.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Громека Михаил Степанович (1852—1883) — критик. Преподавал русский язык и историю в 6-й варшавской гимназии. Встречался с Толстым в 1875 г., разделял его педагогические идеи. Главная литературно-критическая работа Громеки — &quot;Последние произведения гр. Л. Н. Толстого: «Анна Каренина» — журнал «Русская мысль» (1883, №№ 2-4; 1884, № 11) и отдельное издание (М-ва, 1884).

=== 245. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''11…12 декабря 1879 г. Ясная Поляна.''

Дорогой Николай Николаич.&lt;/center&gt;

Письмо к вам затерял, да оно не стоило того. Я лучше вам всё скажу, когда Бог даст свидеться. Милый Николай Николаич, я очень благодарен вам за ваше письмо — первое длинное. Я дорожу вашим доверием ко мне. Я рад был заглянуть вам в душу, так как вы открыли; но меня огорчило то, что вы так несчастливы, неспокойны. Я не ожидал этого. — И признаюсь, никак не могу помириться с мыслью, что вы не знаете, зачем вы живете и что хорошо и что дурно. Мне не только кажется, но я уверен, что вы всё это на себя выдумываете. Вы не умели сказать то, что в вас, и вышло что-то непонятное. Нам виднее — нам, тем, кот[орые! знают и любят вас. Но писать свою жизнь вам нельзя. Вы не сумеете.

Радуюсь, что вы пишете свою статью. Вот это вы умеете.

Я очень занят и очень напрягаюсь&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Всё голова болит. Жена&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; еще ходит. С дня на день жду родов&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;.

Поблагодарите Стасова за Петровича&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и его милое письмо&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. И попросите извинения, если и теперь не отвечу, хотя хочу ответить.

Как он перенес смерть брата&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; и как судит об этом? Очень бы желал знать.

Нагорный просил меня передать вам, что будет в Комитете&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; требовать одобрение на новое издание Азбуки и Книг&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Пожалуйста попросите, чтобы они поскорее пропустили, а то раз они задержали и наделали много хлопот.

Еще печатаю собрание сочинений&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; и просил Нагорнова&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; послать вам образец бумаги и шрифта. Я в этом ничего не понимаю, так скажите, хорошо ли так.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В ноябре-декабре Толстой написал две статьи: «Церковь и государство» (ПСС, Т. 23, С. 475—483) и «Что можно и чего нельзя делать христианину» (ПСС, Т. 90, С. 123—124).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; С. А. Толстая.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; 20 декабря у Толстых родился сын Михаил (умер в Марокко в 1944 г.).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Сказителя былин Василия Петровича Щеголенкова.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Письмо В. В. Стасова от 5 декабря 1879 г. — см.: «Лев Толстой и Стасов. Переписка» (Л-д, 1929), С. 42-43.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; 30 ноября 1879 г. умер старший брат Стасова Николай Васильевич (р. 1818), офицер-артиллерист, затем бау-адъютант Зимнего дворца.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; В Ученом комитете Министерства народного просвещения.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Речь идет о втором издании «Новой азбуки», вышедшем в 1880 г., и о пятом издании «Русских книг для чтения», вышедшем в 1879 г.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Четвертое издание «Сочинений» Толстого в 11 томах, вышедшее в 1880 г.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Нагорнов H. M.

=== 246. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''8 января 1880 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Вы не только удивили меня, бесценный Лев Николаевич, как это много раз бывало, но Вы на этот раз меня успокоили и согрели&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Я как будто чувствую, что найдена твердая точка, на которой следует стоять, которую нужно отыскивать в случае волнения и колебания; я действительно стал спокойнее и радостнее. Меня как будто что-то вдруг озарило, и я все больше и больше радуюсь и все вглядываюсь в этот новый свет. Скажу Вам откровенно, что меня прежде смущало и отчего для меня так нова Ваша теперешняя мысль. Мне всегда казалось непонятным и диким ''личное бессмертие'' в той форме, в которой его обыкновенно представляют; точно также мне был всегда противен ''мистический восторг'', до которого старались доходить большинство религиозных людей, говоривших почти так, как Вы. Но Вы избежали и того и другого; как ни горячи движения Вашей души, но Вы ищете спасения не в самозабвении и замирании, а в ясном и живом сознании. Боже мой, как это хорошо! Когда я вспоминаю Вас, все Ваши вкусы, привычки, занятия, когда вспоминаю то всегдашнее сильнейшее отвращение от всех форм фальшивой жизни, которое слышится во всех Ваших писаниях и отражается во всей Вашей жизни, то мне становится понятным, как Вы могли наконец достигнуть Вашей теперешней точки зрения. До нее можно было дойти только силою души, только тою долгою и упорною работою, которой Вы предавались. Пожалуйста, не браните меня, что я все хвалю Вас; мне нужно в Вас верить, эта вера моя опора. Я давно называл Вас самым цельным и последовательным писателем; но Вы сверх того самый цельный и последовательный человек. Я в этом убежден умом, убежден моею любовью к Вам; я буду за Вас держаться и надеюсь, что спасусь. Теперь я понимаю, как глупо было мое длинное письмо, где я жаловался, как на недостатки, на то, что ни хорошо ни дурно, и что можно считать дурным и несчастным только с дурной точки зрения.

Эти припадки малодушия мучительны только для нашей гордости. — Мне кажется, я все понимаю! ''Иго мое благо и бремя мое легко&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;'' — мне кажется, я это понял! И не дай только, Боже, забыть, не дай, Боже, так поддаться злу, чтобы потерять из виду узкий путь спасения.

''Любите враги ваша, добро творите ненавидящим вас&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;.'' И это я понимаю. Как хорошо предаваться добрым движениям души, из которых иных я, бывало, стыдился! Но я все боюсь, все боюсь, и лишь изредка является во мне уверенность, что, потерявши мой теперешний свет, я непременно сумею снова найти его.

Бесконечно благодарю Вас!

Меня, разумеется, много распрашивают об Вас, и я в большом затруднении. Я говорю обыкновенно, что Вы теперь в сильном религиозной настроении, что Вы дошли до него самым правильным путем — через изучение народа и сближение с ним, что Вы пишете историю этих Ваших отношений к религии, историю, которая не может явиться печатно. Все одобряют, хотя под словом религия они понимают совсем другое, и я не берусь за объяснение — я еще слишком слаб и не придумал, с чего начинать и как говорить. А главное — мне их жалко, мне страшно им сказать, что все, что они делают и чем живут, — вздор. Да и чувствую, как это покажется странно и невероятно.

Новостей важных кажется нет. Повесть Гончарова&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; — у вас есть: ''отменно тонко и умно'', но бледно и скучно.

В полемике Тургенева с Маркевичем&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; я перешел на сторону Маркевича, так как Тургенев напал на Маркевича с высоты своей цивической доблести. Мне не дали ордена&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, к которому я был представлен и т. д. Все это, конечно, пустяки. Сегодня был у меня Михайло Степанович Громека. Он очень, очень мил, хотя и раздражает своею медлительностью. Очень хотелось мне поговорить с ним о русской словесности, но сегодня нельзя было, да и боюсь, что не совладаю. Он собирается на денек к Вам; я его и не ободрял и не удерживал. Если же он приедет, то Вы можете сделать настоящее доброе дело, убедивши заняться чем-нибудь лучшим.

Как я ни стараюсь, но, может быть, чем-нибудь провинился перед Вами; если так, простите и дайте мне только возможность вперед не провиниться перед Вами. А я повторяю: неизменная, всегдашняя Вам благодарность и любовь за то, чем Вы были и есть для меня!

{{right|Ваш Н. Страхов}}

1880. 8 янв. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В конце декабря 1879 г. Страхов гостил в Ясной Поляне.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Матфей, 11: 30.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Матфей, 5: 45; Лука, 6: 27.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Очерк И. А. Гончарова «Литературный вечер» — журнал «Русская речь» (1880, Кн. 1).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Литератор Б. М. Маркевич выступил под псевдонимом «Иногородний обыватель» со статьей «С берегов Невы» в газете «Московские ведомости» от 9 декабря 1879 г. В статье разбиралось предисловие Тургенева к автобиографическим очеркам И. Я. Павловского «En cellule. Impressions d’un nihiliste» («В одиночном заключеннии. Впечатления нигилиста») (1872), напечатанным в парижской газете «Le Temps». Маркевич писал в оскорбительных тонах о личности Тургенева и обвинил его в «кувыркании» перед русской молодежью. Тургенев отвечал, не называя имени Маркевича, в газете «Молва» от 29 декабря 1879 г. и в журнале «Вестник Европы» (1880, № 2).

В письме к Толстому от 28 декабря 1879 / 8 января 1880 г. Тургенев писал: «…Меня очень тронуло сочувствие, выраженное Вами по поводу статьи в „Московских ведомостях“; и я, с своей стороны, почти готов радоваться ее появлению, так как оно побудило Вас сказать мне такие хорошие, дружелюбные слова. Когда я отошел от „Русского вестника“, Катков велел меня предуведомить, что я, дескать, не знаю, что значит иметь его врагом: вот он и старается мне это доказать. Пускай его! Моя душа не в его власти…» (И. С. Тургенев. Переписка. Т. 2, С. 147).

Письмо Толстого к Тургеневу, с «хорошими, дружелюбными словами», неизвестно.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Страхов был представлен к ордену Анны 2-й степени, но министр просвещения граф Д. А. Толстой не утвердил представления.

=== 247. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''16…17 января 1880 г. Ясная Поляна.''

Дорогой Николай Николаич.&lt;/center&gt;

Должно быть, что я в одно время с этим письмом буду в Петербурге], но все-таки чувствую необходимость написать вам несколько слов на ваше последнее письмо. Давно я не испытывал такой радости, какую доставило мне ваше письмо. Я знаю, что вы искренний человек, но все-таки мне надо было повторять себе это несколько раз, чтобы знать, что я не заблуждаюсь и что правда, что моя мучительная духовная работа не напрасный труд и что вам она была полезна. Очень я рад. Скоро увижусь с вами.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

=== 248. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''3…4 февраля 1880'' г. ''Ясная Поляна.''

Дорогой Николай Николаич.&lt;/center&gt;

Чувствую, что я был очень дурен перед вами в П[етер]б[ур]ге&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Но ваше пристрастие ко мне надеюсь преодолеет дурное впечатление. Пожалуйста, сделайте, чтобы это так было. Я и всегда-то неловок в обращении с людьми, а заеду в Петерб[ург], то уж совсем ошалею. — Ну будет жалобить вас. Я, слава Богу, здоров, дома хорошо и хорошо работал, но жизнь ужасно коротка и осталось её, я знаю, немного. Издание продал Салаеву&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Поездка моя в Петерб[ург] и за этими гадкими денежными делами и вся эта суета испортила меня значительно нравствено, но поверите ли, этот упадок нравственный облегчил меня. Кроме того во время моей поездки я, чтобы поддерживать свои силы, много ел, пил вино и вернувшись продолжал тот же образ жизни, и мне стало лучше во всех отношениях.

Работа моя&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; очень утомляет меня. Я все переделываю — не изменяю, — а поправляю сначала и боюсь, что много пишу лишнего и каждый день думаю о вашем суде. Что вы делаете? Напишите мне также про себя. А главное любите меня по-прежнему и изредка пишите.

{{right|Любящий вас Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Толстой был в Петербурге 20-21 января 1880 г,

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Право издания сочинений в 11 частях было продано книгопродавческой фирме «Наследники братьев Салаевых» за 25 тысяч руб.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; «Исследование догматического богословия».

=== 249. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''14 февраля 1880 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Вижу, что если буду дожидаться свободного времени, то еще долго не напишу Вам, бесценный Лев Николаевич. А я собирался писать о Вашей грусти, которая всегда ужасно меня поражает и которая слышна и в Вашем последнем письме. Вы в цвете сил; никакой болезни у Вас нет; отчего Вам грустить и говорить о смерти? Но Вы ужасно живете; Вы жжете себя беспощадно — можно ведь похвалить Вас за это, но мне хочется бранить.

Пишу Вам наскоро, в Библиотеке; разная суета так меня затормошила, что я чуть не плачу. Да, мне досадно было, что Вы не посидели на моем кресле, но если бы Вы себя принудили, тоже было бы нехорошо. Все идет, как ему следует идти, и когда я чувствую свое одиночество и недостаток тепла вокруг себя, я всегда заключаю, что я это заслужил.

Своей статьи я так до сих пор и не кончил; но чувствую веру, что могу кончить и что стоит кончать. Собственно я ничего не делал, и только прислушивался к внутреннему голосу, стараясь уловить самое ясное и чистое его выражение. Но это трудно писать — лучше отложу.

Фет написал мне два больших письма, в которых рассказывает свой ''умственный спазм'', как он выражается. Он не может Вас понять. Я брался было объяснить, но ничего из этого не вышло — не успел и расписаться.

То, что Вы пишете, конечно, необходимейшая вещь. От всей души желаю Вам хороших сил и хороших дней; но в неотразимости (как и всего, что Вы пишете) я заранее уверен.

Пока простите

{{right|Вашего неизменно любящего&lt;br&gt;
Н. Страхова.}}

1880. 14 февр.

=== 250. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''1…2 марта 1880 г. Ясная Поляна.''

Дорогой Николай Николаич.&lt;/center&gt;

Каждый день собираюсь писать вам и каждый день так устану от работы, что тяжело взяться за перо. Нынче, думаю, так всегда будет, если с утра не напишу хоть словечко. Главное, не думайте и не позволяйте хоть на минуту входить вам в голову сомнению в моей любви к вам.

Весна подходит. И я, думая о лете, только тем утешаюсь, что авось вы проведете его у нас. Пожалуйста, если вы не сделали планов, проживите со мной ваши каникулы. Проживем ли еще лето, а это проживемте вместе — пожалуйста, пожалуйста. Я очень много работаю. Бумаги измарал много с большим напряжением и не скажу радостью, но с уверенностью, что это так нужно. Особенно тяжело мне было то, что, начав все перерабатывать сначала, я отдел обзора православного богословия должен был расширить. И я изучил хорошо богословие и теперь вот кончаю разбор его. Если бы мне рассказывали то, что я там нашел, я бы не поверил. И все это очень важно.

У нас все здоровы.

Что вы? Работаете ли и как? Вам должно быть очень трудно воздерживаться от вихря политической жизни, к[оторый] дует около вас. Я, сидя в деревне, и то не удерживаюсь и делаю величайшие усилия, чтоб он меня [не] сдул и чтоб я не сбивался с дороги.

Обнимаю вас от души.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

Кланяйтесь Стасову и спросите у него, получил ли он мое письмо, вскоре после моего отъезда из Петерб[урга]. Мне ответа не нужно, а я подозреваю, что оно пропало.

=== 251. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''9 марта 1880 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Благодарю Вас от всей души, бесценный Лев Николаевич. Очень Вы утешили меня Вашим приглашением; так и сделаю, и лучше быть не может. Я все носился с планом съездить в Константинополь и в Афины, но очень дурно носился, т. е. не запасал денег и не готовился, а покупал книг и принимался их читать. Вообще я жил ''опустившись'' и чувствовал себя нехорошо; оттого я так долго и не писал Вам, а давно уже собираюсь. Как я ни медлителен, а все же я знаю, что мне во сто раз легче писать письма, чем Вам, с Вашею ужасною головною работою. Моя статья остановилась, но я с радостью чувствую, что она все больше и больше зреет у меня в голове, и сегодня решил не печатать ее раньше лета или даже осени. Очень бы нужно также написать об Анне Карениной. Здесь все толкуют о Вашем ''обращении'' и толкуют в Стасовском духе. Стасов недавно приходил и наговорил мне много глупостей, напр[имер] что он ценит Вас только как художника (и так, говорит он, надобно вообще ценить людей), что Вы теперь уже не можете писать романы, и потому потеряли для него всякое значение. Он, конечно, сам не знает, что говорит. Но я в таких случаях в большом затруднении, как и с Фетом и с Менделеевым, с которым тоже имел долгий разговор о Вас. Когда я начинаю говорить о Вашем настроении, я вдруг чувствую, что слова мои принимаются не в том смысле, какой я им даю, и что вообще я не могу ничего объяснить тем, кто сам не дошел до понимания дела. Стасову я передал Ваш поклон и вопрос. Письмо Ваше&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; он получил и тогда же читал мне, а теперь собирается отвечать.

Политическая жизнь — должен сознаться — не увлекает меня, а служит как-будто отдыхом и развлечением. Общее настроение здесь очень благоприятное мыслям Павла Дмитриевича&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; — я часто был очень удивлен этим. Всего больше меня интересует наше министерство — по некоторым моим давно лелеемым мыслям. Сколько можно судить, теперь все тихо, и мне все кажется, что все опять может погрузиться в долгую тишину. Лорис-Меликов&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; всех восхищает, но что он делает, никому не известно.

Простите, бесценный Лев Николаевич. Я все тот же Ваш неизменный и преданный, и за это Вы прощайте мне, когда не пишу или плохо пишу. Будет светлая минутка, — я постараюсь высказаться получше.

{{right|Всей душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1880. 9 марта. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо к Стасову от 4? февраля 1880 г. (ПСС, Т. 63, С. 10-11).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; П. Д. Голохвастов был теоретиком славянофильской идеи Земского собора. Позже, в 1882 г., был вызван министром внутренних дел Н. П. Игнатьевым в Петербург для разработки основ этого органа, назначен чиновником особых поручений при министре, вел обширную переписку с И. С. Аксаковым, составил проект императорского манифеста о созыве собора. Однако эта идея была отвергнута Александром III, и Голохвастов вышел в отставку.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Министр внутренних дел граф М. Т. Лорис-Меликов с февраля 1880 по май 1881 гг. возглавлял Верховную распорядительную комиссию по охранению государственного порядка и общественного спокойствия, задачей которой было «положить предел беспрерывно повторяющимся в последнее время покушениям дерзких злоумышленников поколебать в России государственный и общественный порядок». Комиссия была создана после взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г. и наделена чрезвычайными полномочиями. Лорис-Меликов должен был выполнять двойную функцию — ужесточить проправительственные меры, в том числе усилить цензуру и, с другой стороны, смягчать слишком прямолинейную политику правительства, укреплявшую ряды оппозиции. Время его деятельности получило название «диктатуры сердца» и не оправдало возлагавшихся на него надежд. После убийства Александра II был уволен в отставку и почти безвыездно жил в Ницце. Родственник Толстого А. М. Кузминский был приглашен Лорис-Меликовым для работы в составе комиссии.

=== 252. Л. Н. и С. А. Толстые — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''24…25 марта 1880 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Благодарствуйте, дорогой Николай Николаич, что не отказали мне. Я очень, очень рад и благодарен вам. Я все работаю&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и не могу оторваться и часто счастлив своей работой, но очень часто слабею головой. Напишите как-нибудь.

{{right|Любящий вас Л. Толстой}}

Мы все так рады, Николай Николаевич, что Вы согласились к нам приехать на лето, и мы постараемся, чтобы Вам было хорошо и удобно. Меня всегда мучает, что Вам у нас беспокойно и шумно, и скучно. Сестра&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; тоже придет 1-го мая на все лето, и я себе представляю лето как праздник. Лев Николаевич совсем себя замучал работой, ужасно устает и страдает головой, что меня сильно тревожит. Но оторвать его нет никакой возможности.

Как Вы теперь поживаете, что Ваше здоровье и Ваша работа? Моя мечта — прочесть когда-нибудь сразу все Ваши сочинения, но теперь мне от Марфинских («Марфа, Марфа, печешеси о мнозем»)? трудов нет ни времени, ни умственной свежести понять серьезный труд.

До свидания, Николай Николаевич, спасибо Вам, что нас не забываете.

{{right|С. Толстая}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Толстой начал работу над «Соединением и переводом четырех Евангелий», которую закончил в 1881 г.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Г. А. Кузминская.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Лука, 10: 41 («Марфа, Марфа, ты заботишься и суетишься о многом»).

=== 253. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''25 марта 1880 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Пишу к Вам, бесценный Лев Николаевич, только чтобы доказать, что все думаю об Вас и хотел бы сделать Вам что-нибудь приятное. Но меня что-то мучит, а что я сам не знаю и не сумею даже хорошенько пожаловаться. Уж не корректуры ли Шопенгауэра&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;? Вот уже половина месяца, как он печатается и беспокоит меня немало. Мне досадно, что при этом я не успеваю ни за что приняться. Между тем я читаю, и преимущественно в том направлении, которое Вы воплощаете в себе в такой удивительной мере. Я не мог многого понимать, до тех пор, пока не увидел перед собою живого человека, который, как я твердо знаю, понимает это дело не отвлеченно, а сердечно. И те, которые не знают Вас, не знают Вашей души, едва ли могут Вас понять. Они принимают Ваши слова в каком-нибудь другом смысле, и думают, что Вы парадоксальничаете и дразните их. Я читал — Deutsche Theologia&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, M-me Guyon, Сведенборга&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, Фихте&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, читал об Аверроэсе&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, о Людях Божиих — особенно интересны сведения о ''Радаеве'', которого судили в пятидесятых годах (в книге Добротворского&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;), — и пр. и пр. Везде я вижу одно, та же основная мысль об отречении от мира и своего я и об единении с Богом всюду составляет сущность дела и только искажается разными прибавками. И это идет от древнейших времен Индии и Персии.

А Герберт Спенсер написал недавно статью о ''добре и зле&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;;'' в ней он преглубоко доказывает, что добро есть удовольствие, а зло — неудовольствие. Что же касается до аскетов, то он объясняет их тем, что дикие люди любят смотреть на мучения пленных врагов, а потому некоторые сумасброды вообразили, что и Богу будет приятно, если они станут себя мучить перед Его глазами. Так рассуждает самый известный и самый плодовитый философ нашего времени. Я видел недавно японца, который в год с небольшим выучился по-русски. Первое, что он начал читать, были Бокль&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;, Дрепер&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; и Спенсер.

Простите, дорогой Лев Николаевич. Весна у нас ужасная. Холода были очень противны, без снега и с ветром. Теперь полегче.

{{right|Всею душою Вам преданный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1880. 25 марта. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Корректура сочинения А. Шопенгауэра «Мир как воля и представление», переведенного А. А. Фетом.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Немецкая теология».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Сведенборг Эмануэль (Emanuel Swedenborg) (1688—1772) — шведский ученый и теософ-мистик. Оставил труды по горному делу, математике, астрономии. Почетный член Петербургской Академии наук (1734). Общины последователей теософии Сведенборга существуют в различных странах, преимущественно в США и Великобритании.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Фихте Иоганн Готлиб (Johann Gottlieb Fichte) (1762—1814) — немецкий философ, представитель немецкого классического идеализма.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Ибн Рушд (латинизир. Averroës — Аверроэс) (1126—1198) — арабский философ и врач, представитель восточного аристотелизма.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Книга профессора церковной истории Казанского университета И. М. Добротворского «Люди Божий. Русская секта так называемых духовных христиан» (Казань, 1869).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Вероятно, имеется в виду работа Г. Спенсера (Herbert Spencer) «Data of ethics» («Основание этики») (1879).

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Бокль Генри Томас (Henry Thomas Buckle) (1821—1862) — английский историк и социолог, позитивист. Его основной труд — «The History of civilization in England» («История цивилизации в Англии») (1857—1861; русский перевод 1861).

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Дрепер Джон Уильям (John William Draper) (1811—1882) — английский физик, химик, физиолог и историк. В России имя Дрепера сделалось известным, главным образом, благодаря его сочинению «The History of the intellectual development of Europe» («История умственного развития Европы»), переведенному на русский язык в 1862 г. и выдержавшему несколько изданий.

=== 254. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''16 апреля 1880 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Со мною случилась беда, бесценный Лев Николаевич; оказывается, что я провинился и перед Вами, и перед другими, именно перед Нагорным&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Он пишет мне вот уж третье письмо, просит отзыва Ученого комитета о Вашей Азбуке. Я в Комитет: говорят, ничего не получали. Ну, думаю, получится, сейчас пошлют отзыв. Говорю Майкову&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;; ни минуты не задержу, отвечает он. Второе, третье письмо — то же самое; по всем справкам были присланы книжки еще в марте прошлого года, и отзыв по ним дан Майковым и отослан, а теперь ничего нет. Представьте вдобавок, что Нагорный не пишет, когда и что послано, а я потерял его адрес и даже не помню, как его по имени и отчеству. Повертелся я повертелся — и решаюсь просить Вас: выручите — напишите мне имя и адрес Нагорного, чтобы списаться. А то я даже извиниться не могу!

Все это — моя вина, моя леность и неаккуратность. Я знаю, что Вы меня простите, но Нагорный едва ли похвалит и будет совершенно прав, если только сам не напутал. Может быть он послал в ''Департамент'' вместо в ''Ученый комитет;'' тогда посылка где-нибудь застряла, и до нее не доберешься.

Боюсь я, как бы эта проклятая вялость совсем не завладела мною! Чувствую я себя, впрочем, недурно, как я и хвалился Графине. Особенно приятно, что начинаю лучше разглядывать себя и учусь действительному смирению.

Нет, лучше не хвалить себя.

Я Вас воображаю погруженным в такие серьезные мысли, и вообще Вы стали для меня таким великим делом, что не мудрено, если я теряюсь, когда вздумаю писать к Вам. С большою радостию думаю о лете. Мне кажется, я буду способнее прежнего к нашим разговорам. Так я гораздо лучше теперь понимаю и Соловьева; его ''Критика'', вероятно, даст мне много хорошего. Да и сам он на мои глаза сделался лучше.

Ото всей души желаю Вам всего лучшего, и если бы была власть, велел бы Вам бросить работу. Но Вы не из таких.

{{right|Минута ему повелитель&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;.&lt;br&gt;
Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1880 16 апр. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Н. М. Нагорнов.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; А. Н. Майков, член Особого отдела Ученого комитета Министерства народного просвещения по рассмотрению книг, издаваемых для народного чтения.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Докторская диссертация В. С. Соловьева «Критика отвлеченных начал», защищенная им 6 апреля 1880 г. в Петербурге. Разбор диссертации Соловьева, содержащий серьезные критические замечания и одновременно общую высокую оценку, был сделан Страховым в статье «История и критика философии», напечатанной в «Журнале Министерства народного просвещения» (1881, январь).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Из баллады В. А. Жуковского (1783—1852) «Граф Габсбургский» (1818):

Не мне управлять песнопевца душой

(Певцу отвечает властитель);

Он высшую силу признал над собой;

Минута ему повелитель.

=== 255. С. А. и Л. Н. Толстые — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''18 апреля 1880'' г. ''Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

''Рукой С. А. Толстой:''

{{right|18 апреля.

Николай Николаевич,}}

Лев Николаевич ужасно устает от своей работы и говорит, что видеть не может пера и чернил, а вам очень желает писать, потому хочет мне диктовать письмо к вам. Во-первых, он говорит, что ему решительно всё равно, что касается до этих Азбук и Ученого комитета, а вот на всякий случай адрес Нагорнова: Москва, близ Арбата, Серебряный переулок, дом Зернова. Николаю Михайловичу Нагорнову.

Теперь Л. Н. диктует:

Ради Бога, ради Бога, достаньте мне или купите, чего бы ни стоило, или пришлите из Библиотеки, или даже… украдьте — книгу или книги, из которых бы можно было узнать о самых древних греческих текстах четырех Евангелий, о всех выпусках, прибавках, вариантах, которые были сделаны. Я из своего Рейса&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; знаю, что таковых есть много и не лишенных важности для правильного понимания сомнительных мест&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Мне уж это давно нужно, а теперь, при конце работы, — особенно. Пожалуйста, уж вы потрудитесь, вы знаете, где узнать и где достать. Я сам не знаю, чего прошу, но воображаю и желал бы иметь вот какую книгу: по-гречески самый древний текст четырех Евангелий и в примечаниях те перемены, которые были сделаны. Или наоборот, т. е. канонический текст и прежние варианты.

''Рукой Толстого:''

Я-то как жду вас, вы не можете себе представить. Я счастлив своей работой и быстро подвигаюсь. Очень, очень вас жду и люблю. Приезжайте пораньше. Когда вы думаете?

{{right|Ваш Л. Т.}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Рейс Эдуард (Eduard Wilhelm Reuss) (1844—1891) — протестантский богослов. В ОР ГМТ хранится книга: «Histoire Evangélique. Synopse des trois premiers Évangiles, par Edouard Reuss, professuer à l’Université de Strasbourg» (Париж, 1876). В книге многочисленные пометы Толстого.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Слова «сомнительных мест» вписаны рукой Толстого.

=== 256. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''4 мая 1880 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Получил вчера ваши книги, дорогой Николай Николаич. Кажется, это то самое, что мне и нужно. Очень вам благодарен. От нас только что уехал нынче Тургенев&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Я три дня не садился за работу и чувствую себя совсем другим человеком — очень легко. Погода, весна чудесная. Приезжайте поскорее.

С Тургеневым много было разговоров интересных. До сих пор, простите за самонадеянность, всё слава Богу, случается со мной так. «Что это Толстой какими-то глупостями занимается. Надо ему сказать и показать, чтобы он этих глупостей не делал». И всякий раз случается так, что советчикам станет стыдно и страшно за себя. Так мне кажется было и с Тургеневым. Мне было с ним и тяжело, и утешительно. И мы расстались дружелюбно. Так приезжайте поскорее. Как я буду рад.

Если вы пишете, я не буду мешать вам. Будем только ходить гулять и есть простоквашу.

{{right|Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Тургенев приезжал в Россию по делу о наследстве после смерти своего брата, Николая Сергеевича Тургенева. В Ясной Поляне он был 1-2 мая 1880 г. Целью поездки Тургенева к Толстому было привлечь его к участию в торжествах открытия памятника Пушкину в Москве. «Как ни дорог и мил мне был тогда Тургенев, как я ни дорожил и высоко ценил (и ценю) гений Пушкина, я отказался … потому что и тогда уже такого рода чествования мне представлялись чем-то неестественным — и не скажу ложным, но не отвечающим моим душевным требованиям» — писал Толстой в письме в редакцию журнала «Русский вестник» 25 марта / 8 апреля 1908 г. (ПСС, Т. 78, С. 105).

=== 257. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''8 мая 1880 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Совесть совсем меня замучит, если сегодня не напишу к Вам, бесценный Лев Николаевич.

Я послал Вам своего Гризбаха&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, ужасно радуясь, что он так кстати пригодился. Имею только прибавить, что потом были еще открыты тексты Тишендорфом&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, но что они прибавили, я не мог узнать — едва ли что важное. Мне не попадался знаток этого дела, а сам я не порылся — простите. Знаю только, что работа Гризбаха — основная, и что Тишендорф ее не повторял&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Впрочем, я завтра же зайду в отделение Богословия.

Послал я Вам также Даля&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и Садовникова&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; — простите, что поздно — ни за что не хотел платить за Даля 15 или 20 р. и заплатил 3. Ваших денег у меня, впрочем, довольно; от Стасюлевича придется получить больше 50 (на этот раз немного), да Вашей Азбуки я продал на 12 рублей.

Вы, вероятно, догадываетесь, почему я не писал; я в таком дурном настроении, что слова не идут с пера. Одному радуюсь: мне все кажется, что я переношу свою хандру легче прежнего. К Вам я стремлюсь всею душою, но раньше половины июня это невозможно. Впрочем до сих пор мы еще не распределяли наших каникул. Мучит меня то, что я ничего не делаю; как я понимаю Вашу радость о конченном труде — и сколько я себе от него обещаю! Сильно мешает мне корректура Шопенгауэра; я все больше и больше разочаровываюсь в переводе и думаю, что вместо блистательно написанной книги мы дадим русским читателям книгу тяжелую и темную. Это меня чуть не каждый день огорчает, хотя я почти уверен, что преувеличиваю беду.

Прощанье со старым министром и представление новому&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; были сценами, в которых для меня всегда есть нечто возмутительное, — по отсутствию жизни, чего-либо настоящего, по подобострастию чиновников, которое при большом количестве вещь нестерпимая.

Так и случилось, как я думал: в Библиотеке оказалось письмо от Вас&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;. Скажите Графине, что она поступила прекрасно; так и следовало поступить, а поступить иначе было бы дурно. Исполню поручение с большим усердием, и денег у меня, как Вы видите, довольно и Ваших, не только своих. Совесть меня сильно упрекнула, что не навестил я на праздниках Любови Александровны&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;; но, право, часто думал и очень хотел.

Ваше свидание с Тургеневым и Ваша работа ужасно радуют меня и тянут в Ясную. Да, бесценный Лев Николаевич, Вы дошли до конца и стали твердо. Я это так живо почувствовал, что мне даже стало страшно и жалко. Все кончено! Цель достигнута. Не понимаю, как это случилось, но я приезжал к Вам в последний раз вполне приготовленный, с размягченною чистою душою, и понял Вас вдруг с нескольких слов.

Теперь я поставил себе правилом — поутру, при начале дня, вспоминать о тех блаженных минутах; и если воспоминание живо, я становлюсь лучше.

Через месяц — буду у Вас и жду себе великого добра. Пока простите

{{right|Вашего всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхова.}}

1880 г. 8 мая Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Страхов послал Толстому текст Евангелия, изданный богословом Иоганном-Якобом Гризбахом (Johann Jakob Griesbach) (1745—1812) в Галле (Германия) в 1803 г.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Гишендорф Лобеготт Фридрих Константин фон (Lobegott Friedrich Constantin von Tischendorf) (1815—1874) — немецкий ученый, протестантский богослов.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; См. трактат К. Тишендорфа «Die Anfechtungen der Sinai-Bibel» «Нападки на Синайскую Библию» (Лейпциг, 1863), в котором он отвечает своим критикам, оспаривавшим подлинность и ценность «Синайского кодекса».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; В Королевской Библиотеке в Стокгольме хранится экземпляр книги Даля «Пословицы русского народа. Сборник пословиц, поговорок, речений, присловий, чистоговорок, прибауток, загадок, поверий и пр. Владимира Даля. Издание второе, без перемен. Том I, II. Издание книгопродавца типографа М. О. Вольфа. С. Петербург. Москва. 1879». На форзаце тома I надпись рукой Льва Львовича Толстого: «Эта книга принадлежала моему отцу Льву Николаевичу Толстому. Он много работал над ней, систематизировал пословицы по своему жизнепониманию, делая на ней собственноручные отметки карандашом и чернилами. Все отметки в книге принадлежат Льву Николаевичу, кроме немногих, сделанных почерком, каким написаны четыре строчки сверху последней белой страницы и двух, трех заметок внутри книги, принадлежащих мне. Эта книга из библиотеки Ясной Поляны, шк. 8, пол[ка] 3, № 35 была подарена мне лично отцом, когда он получил новый экземпляр пословиц Даля в двух томах. Л. Л. Толстой. 3 октября 1918 г. Стокгольм». Вероятно, это именно та книга, которую прислал Страхов Толстому. В ОР ГМТ хранится факсимильная копия этой книги, выполненная специально для музея Л. Н. Толстого в Москве и подаренная ему 9 сентября 1977 г. г-ном Уно Виллерсом (Uno Willers), директором Королевской библиотеки в Стокгольме. В Библиотеке Толстого в Ясной Поляне хранится экземпляр «Пословиц…», подаренный Толстому в 1897 г. П. А. Сергеенко.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Сборник «Загадки Русского народа» (СПБ., 1876), составленный Д. Н. Садовниковым. Книга, с многочисленными пометками, хранится в Библиотеке Толстого в Ясной Поляне.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; 24 апреля 1880 г. министром Народного просвещения был назначен А. А. Сабуров, вместо графа Д. А. Толстого.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Письмо неизвестно. О каком поручении С. А. Толстой к Страхову идет речь, установить не удалось.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Л. А. Берс.

=== 258. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''30 июня 1880 г. Глухов .''&lt;/center&gt;

Глухов

30 июня 1880.

Очень виноват перед Вами, бесценный Лев Николаевич. Приехавши к Фету, я потонул в каком-то равнодушии, которое имело своего рода приятность. Разговоры были бесконечные и для меня очень легкие, так как говорил без умолку Фет, и мне приходилось только, когда он начинал кричать, успокаивать его, обращать его внимание на новый предмет и т. п. Я очень изловчился в этом, и он мною не нахвалится. Самым важным предметом разговоров, конечно, были Вы, и я успел многое сказать ему в эти десять дней. Примирительные речи были вполне удачны&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и скоро в них не оказалось никакой надобности; но ''учение&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;'' передавалось очень плохо. Он с первых же слов закусывал удила, и обнаруживал не любопытство, а ярое желание говорить самому. Однако, я сделал многое, и сделал бы больше, если бы сумел все сказать и сумел говорить без боязни его обидеть. Своими лошадьми, своим сеном и проч. он восхищается, как ребенок. Лошадей называет своими ''детьми'', а когда свозили сено, и сто фур проезжали одна за другою, он видел в этом удивительную ''последовательность.'' Сено было снято при мне, с большими волнениями по случаю перепадавших дождей, и потом в самом парке на опушке между дубами был воздвигнут исполинский стог.

«Взгляни в лесу на бегемота», — говорил Фет, завидя его издали. Мы прочли с ним все присланные корректуры, а затем я уехал сюда. Тут я с большою радостию увидел свою племянницу&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и познакомился с ее сыном, который для трехмесячного ребенка очень красив. Молодая хозяйка, жена и мать в полном расцвете семейного счастия — на эту картину я не могу налюбоваться. А у них теперь не только все благополучно, но еще особенная радость — муж&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; перепросился на службу в Полтаву, на родину Оли, и они скоро переезжают туда. Из этого выходит, между прочим, что мне нельзя у них долго оставаться, да мне и совестно их стеснять, как они ни рады мне. Оля была когда-то избалованной, ленивой и апатичной красавицей — девушкой; теперь она бойкая заботливая хозяйка, неутомимая нянька — расцвела и оживилась удивительно. И то, что сначала мне не нравилось, что она ни над чем не раздумывала и ни в чем не сомневалась, то теперь меня восхищает. Она знает, как ей жить и что ей делать, как будто родилась с этим знанием.

Итак, через неделю, или немножко больше, я надеюсь опять быть в Ясной. Душевно желаю Вам и Вашим всего хорошего, и еще раз прошу извинения, что поздно написал.

{{right|Ваш искренний&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Фет был обижен молчанием Толстого в ответ на его письма. «Ваши редкие письма и окончательное молчание на сборы мои в Ясную Поляну не требуют толкований… Писать тому, кто [не жел]ает читать — невежливо. Писать в дом того, кому постоянно писал, не написавшему самому — невежливо; ибо равняется в переводе на общежительный язык словам: а я к тебе писать не хочу…» — писал Фет в письме к Толстому от 27 мая 1880 г. — Л. Н. Толстой. Переписка с русскими писателями. В 2-х тт. Т. II (М-ва, «Художественная литература», 1978), С. 92-93. Далее: Переписка с писателями.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Речь идет о религиозно-философских сочинениях Толстого: «…я не могу понять, как можете Вы стать в ту оппозицию, с такими капитальными вещами, как Ваши произведения, которые так высоко оценены мною. А меня не так-то легко подкупить или надуть в этом деле. Если бы я по вражде убил Вас, и тогда бы сказал, что это сокровищница художественных откровений и дай Бог, чтобы русское общество доросло до понимания всего там хранящегося. Или Вы шутите, или Вы больны. Тогда, как о Гоголе, сжегшем свои сочинения, надо о Вас жалеть, а не судить. Если же под этой выходкой таится нечто серьезное, тогда я не могу об этом судить, как о великом стихотворении на халдейском языке…» — писал Фет Толстому 28 сентября 1880 г. (Переписка с писателями, Т. II, С. 100—101).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Ольга Даниловна Матченко.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Иван Павлович Матченко.

=== 259. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''9…10 августа 1880'' г. ''Ясная Поляна.''

Дорогой Николай Николаевич.&lt;/center&gt;

Очень вам благодарен за письмо&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и за шляпу. Шляпа прекрасная. Желаю от всей души, чтобы вы поправились и бодро взялись за работу. После томительных жаров наступила свежая погода и я начинаю прилаживаться к зимней работе. — Не забывайте нас и пишите хоть изредка. Все вас поминают и любят, а я больше всех.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо Страхова, на которое отвечает Толстой, неизвестно.

=== 260. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''1 сентября 1880 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Давно уж получил ваше письмо&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, дорогой Николай Николаевич, и очень был рад ему, а не писал от дурного состояния нервов. Теперь чуть-чуть получше и взялся за работу пристальнее. Очень благодарен вам за Тишендорфское Евангелие?. Досадно было, что почерк ваш был только на адресе. Работы, работы мне впереди бездна, а сил мало. И я хоть и приучаю себя думать, что не мне судить то, что выйдет из моей работы, и не мое дело задавать себе работу, а мое дело проживать жизнь так, что[бы] это была жизнь, а не смерть, — часто не могу отделаться от старых дурных привычек заботиться о том, что выйдет, — заботиться, т. е. огорчаться, желать, унывать. — Иногда же, и чем дальше живу, тем чаще, бываю совсем спокоен.

Вчера приехал из Москвы — ездил за учителем и гувернанткой. Учителя-филолога&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; прекрасного человека нашел, а гувернантки — нет.

Всё страннее и страннее мне становится людская жизнь, особенно где их много.

Как вы живете? Поправились ли физически и духовно ободрились ли? — Работа ваша очень хорошая&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. — Вам можно покойно заниматься ею. — Прощайте, напишите, когда вспомните обо мне.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо Страхова, на которое отвечает Толстой, неизвестно.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Страхов прислал Толстому для его работы над «Соединением и переводом четырех Евангелий» издание Нового Завета, критически обработанное К. Тишендорфом: «Novum Testaemntum graece et latine. Graecum textum addito lec-tionum variarum delectu recensuit latinum Hieronymi notata Clementina lectione ex auctoritate codicum restituit C.T. Ex triglottis» (Лейпциг, Издательство «Hermann Mendelssohn», 1858). В 1880 г. этот труд вышел девятым изданием: «Novum Testamentum graece. Recensuit inqui usum academicum omni modo instruxit Constant, de Tischendorf. Editio academica undecima. Ad ed. VIII, Critican majorem conformata. Cum tabula duplici terrae sanctae» (Лейпциг-Лондон-Нью-Йорк, Издательство «Hermann Mendelssohn», 1880).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Ивакин Иван Михайлович. Его воспоминания о жизни в Ясной Поляне см.: ЛН, Т. 69, Кн. 2, С. 22-124.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Вероятно, книга Страхова «Об основных понятиях психологии и физиологии», начата в 1878 г.

=== 261. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''25…26 сентября 1880 г. Ясная Поляна.''

Дорогой Николай Николаич.&lt;/center&gt;

Я давно уж прошу вас ругать меня и вот вы и поругали в последнем письме&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, хотя и с большими оговорками и с похвалами, но и за то очень благодарен. Скажу в свое оправдание только то, что я не понимаю жизни в Москве тех людей, кот[орые] сами не понимают ее. Но жизнь большинства — мужиков, странников и еще кое-кого, понимающих свою жизнь, я понимаю и ужасно люблю.

Я продолжаю работать всё над тем же и, кажется, не бесполезно. На днях нездоровилось и я читал Мертвый дом&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Я много забыл, перечитал и не знаю лучше книги изо всей новой литературы, включая Пушкина.

Не тон, а точка зрения удивительна — искренняя, естественная и христианская. Хорошая, назидательная книга. Я наслаждался вчера целый день, как давно не наслаждался. Если увидите Достоевского, скажите ему, что я его люблю.

Прощайте, пишите и, главное, поядовитее, вы такой на это мастер.

У меня новый кандидат-филолог&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, умный хороший малый. Я нынче очень нескладно рассказывал ему кое-что о вашей новой статье и очень мне было радостно видеть его удивление и восторг.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

''На конверте:''

Петербург. Публичная библиотека. Е. В. Николаю Николаевичу Страхову.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо неизвестно.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Ф. М. Достоевский, «Записки из Мертвого дома» (1854—1861).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; М. М. Ивакин.

=== 262. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''2 ноября 1880 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

2 ноября.

Не будет ли каких распоряжений, бесценный Лев Николаевич? Стасюлевич прислал мне счет&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, по которому Вам приходится получить рублей около 550; да я продал Вашей азбуки на 10 р. 40 к. (с вычетом за Тишендорфа и пр.). Это последние деньги от Стасюлевича, и их так много потому, что он ''покупает'' все оставшиеся экземпляры Вашей книги. Завтра я могу получить эти деньги; но подожду Ваших распоряжений.

Видел я Достоевского и передал ему Вашу похвалу и любовь. Он очень был обрадован, и я должен был оставить ему листок из Вашего письма, заключающий такие дорогие слова. Немножко его задело Ваше непочтение к Пушкину, которое тут же выражено («лучше всей нашей литературы, включая Пушкина»). «Как, — ''включая?»'' спросил он. Я сказал, что Вы и прежде были, а теперь особенно стали большим вольнодумцем.

Сам я все еще ничего хорошего не могу сказать о себе. Лечусь, и, кажется, не без толку. Перестал пьянствовать кофеем и чаем, ем мясо, как только встану, и чувствую себя значительно лучше, крепче. Я бы покаялся Вам в моих внутренних болестях; но меня что-то останавливает. Да! то самое — боязнь наклеветать на себя и перед кем же? — перед Вами. А главный мой недостаток Вы знаете — проклятая зыбкость, не дающая ничему установиться и созреть.

Вл. Соловьев начал свои лекции в ''Женских Курсах?.'' Он читает историю философии, рассматривая ее в зависимости от истории религий. Успех большой; девицы теснятся до того, что падают в обморок. На днях он должен начать лекции и в университете, ''приват-доцентом'', так как ему не дали штатного места. Я спрашивал профессоров Ламанского и Минаева, о чем он будет читать. Они слышали программу, но не могли мне сказать буквально ''ничего.'' Наконец, говорят, Соловьев открывает еще публичные лекции ''об искусстве.'' Сам я видел его мельком и вообще иногда подолгу вовсе не вижу. Он говорил, что мучился сильною хандрою.

Я написал предисловие к Шопенгауэру&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, послал его к Фету, и боюсь, что мы разладим. Я, впрочем, приготовился уступить во всем. Теперь я начинаю любить эту книгу и думаю, что и в этом переводе она очень хороша и должна производить сильное впечатление. Есть страницы восхитительные по своей правде и глубине. Но, читая корректуры, я все больше убедился в его односторонности. Его взгляды на государство, на милосердие, на любовь между мужчиной и женщиной — лишь наполовину верны. Ужели сострадание основано только на том, что в другом я вижу себя же? Это эгоистическое сострадание, как есть сострадание сластолюбивое, гордое и т. д. Настоящее же сострадание основано на признании самобытности, самостоятельности других существ, другой жизни, и на способности отречься, отвлечься от себя и от своей жизни. Если я бескорыстно люблю эту чужую жизнь и бескорыстно ей помогаю — я благодетельный, сострадательный человек. А сострадать только мучениям — это лишь крайний случай, тот, в котором и тупой человек не может не почувствовать желания помочь.

Простите, бесценный Лев Николаевич! Не забывайте моего безмерного уважения и моей неизменной любви. Поклонитесь всем, кто меня помнит.

{{right|Ваш Н. Страхов}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; За сочинения Толстого, напечатанные в IX томе «Русской библиотеки».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Высшие женские курсы (Бестужевские).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Предисловие к сочинению А. Шопенгауэра «Мир как воля и представление», в переводе Фета, вышедшему в СПб. в 1881 г. с посвящением Страхову.

=== 263. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''15…16 ноября 1880 г. Ясная Поляна.''

Дорогой Николай Николаич.&lt;/center&gt;

Очень мне было радостно получить ваши два письма&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Радуюсь на вас. Вы в хорошем духе. Я очень напряженно занят и оттого не отвечал.

Не понимаю, отчего вы не работаете над своей статьей и не кончаете: обдумываете, или суета жизни мешает. Это было бы ужасно жаль. Статья превосходная. Самое для меня сильное и ясное из всего, что вы писали. Я много, много раз употреблял в дело те новые мысли, кот[орые] я приобрел из нее. И мысли эти так нужны, что беспрестанно приходится ими пользоваться. Работайте над ней, хоть не пишите, но работайте. — А в газеты не пишите и разговоры не разговаривайте, только мне пишите и со мной разговаривайте — хочется сказать. — Пожалуй и мне не пишите и не говорите со мной иначе, как через книгу. Это лучше, чем суета мысли. Как я не люблю и боюсь ее.

Будьте спокойны и работайте.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Одно из писем — от 2 ноября 1880 г. (Письмо 262), второе неизвестно.

=== 264. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''Вторая половина ноября 1880 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Ваше письмо, бесценный Лев Николаевич, сделало меня счастливым на несколько дней. По своему малодушию я все боялся, что уж наскучил Вам, или что Вы недовольны. Стасов прибежал с писком и радостью.

— Я получил письмо от Толстого&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;! «И я получил!»

— Ну, давайте мне свое, а я Вам дам свое.

И мы принялись читать. А до тех пор, бывало, каждый раз как встретимся, спрашиваем: Ничего нет? — Ничего? — и разойдемся.

И как Вы милы! О деньгах ничего не пишете, а написали то, что ''мне'' приятно и полезно.

И приятно и полезно мне напоминание об моей статье. Полезно и очень важно предостережение от ''суеты мысли.'' Свою статью я не только не забыл, но обдумывал все время, а теперь, когда кончен Шопенгауэр, я только над нею и буду работать. Когда не вылилось сразу, то всегда трудно мне кончать — очевидно, по недостаточной зрелости мысли. Но все надеюсь, что конец будет не хуже начала.

Всяческая суета здесь очень велика, но я стараюсь только ''пользоваться'' ею, для отдыха и оживления, а не отдаваться ей. Если я провел два вечера не дома, не за книгами, то чувствую себя как-будто голодным и пустым. Но нельзя же было не посмотреть картину Куинджи&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, не побывать у графини Толстой&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, не послушать первой лекции Соловьева в Университете.

Картина — цвет нашего реализма. Луна и река светятся так, что не веришь глазам. Очень хорошо и только странно; такого обмана не должно быть в искусстве. Меня так это занимает, что думаю написать статейку в ''Русь'' (вопреки Вашему запрещению), одну маленькую статью, Лев Николаевич!

И вчерашняя лекция была блистательна. Соловьев постарался, говорил ясно, свято и одушевленно. Тема — что сделала философия в жизни человечества. Он утверждал, что она возвысила человеческую личность, освобождала ее от гнета религии и власти. Полное возвышение личности, до ''богочеловечества'', возвестило христианство, но потом упало, подчинилось власти, выродилось. Философия, действуя против этого зла, произвела реформацию и революцию. Да и теперь в материализме она силится восстановить плоть, что будто бы тоже входило в программу христианства.

Мне было странно вообще слышать его речи о христианстве, и я вспомнил Ваши объяснения, с такой неотразимой ясностью показывающие его истинный смысл. В каких мы потемках бродим! Соловьев интересен тем, что отзывается на все и все хочет примирить. В сущности, по логической и исторической постройке, лекция была слаба, хотя и вызвала общий восторг. Но несколько слов, сказанных им о занятиях философией, мне очень пришлись по душе. Именно он говорил, что это углубление в себя, это устранение от жизни не нужно считать бесплодною работою.

Я стараюсь, бесценный Лев Николаевич, не разбрасываться. Вот уж год или два, как я не принимаюсь ни за какие новые предметы и хожу все в том же круге. Душевное здоровье мое гораздо лучше, и я надеюсь, что мне выпадет еще на долю год или два хорошей работы и я выполню некоторые свои планы. Притом я не забываю, что прежде всего нужно искать царствия Божия, и эта мысль всегда успокаивает. Мне кажется, что понемножку я лучше вижу свои недостатки — как это примиряет с людьми, как располагает к доброте! А иногда это достается очень больно.

Усердное почтение Графине, Сереже, Илюше, Василию Ивановичу&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и всем — желаю здоровья, и вообще уверен и радуюсь, что все в Ясной Поляне благополучно; так ведь?

Деньги возьму и вышлю Вам на той неделе.

{{right|Всею душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

P.S. Фет переводит «Фауста» и чудесно переводит. Я рад, что он нашел себе дело и вообще все больше и больше его люблю. Прямой и добрый человек.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо к Стасову от 15? ноября 1880 г. (ПСС, Т. 63, С. 25).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Картина Архипа Ивановича Куинджи «Ночь на Днепре». Восторженную заметку о картине Страхов напечатал в газете «Русь» (1880, № 5) — перепечатана в книге: Н. Страхов. Воспоминания и отрывки (СПб., 1892), С. 121—129.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Вдова поэта А. К. Толстого, графиня Софья Андреевна Толстая (урожд. Бахметьева), в первом браке: Миллер.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Василий Иванович Алексеев, учитель сыновей Толстого.

=== 265. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''29…30 ноября 1880 г. Ясная Поляна.''

Николай Николаич.&lt;/center&gt;

Пожалуйста, не пересылайте мне денег, а положите их куда-нибудь в банк, а 100 р. передайте Любовь Александровне Берс, Васильевск[ий] Остров, Средний проспект, дом № 1, кв. 9. Я был очень рад получить ваше последнее письмо, очень люблю получать ваши письма.

Будьте в таком же духе.

{{right|Ваш Л. Т.}}

=== 266. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''25 декабря 1880 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

1880 г. 25 дек. Спб.

С праздником, бесценный Лев Николаевич! Сегодня празднуется рождение Того, учение которого Вы истолковываете. Я все колебался, проситься или не проситься к Вам на эти праздники, колебался потому, что шаталось мое здоровье; да и шатается до сих пор. Придется остаться дома. Но хоть мне и грустно смотреть на себя как на хворого старика, болезнь эта явно мне на пользу: я смирнее и спокойнее, так спокойнее, как давно себя не помню. Болезнь — великое дело. Теперь умирает на моих глазах одна дама, Шестакова, вдова моего покойного приятеля. При первых посещениях я пришел в ужас: шестидесятилетняя старуха вела себя избалованною десятилетнею девочкой, капризничала, злилась, вооружила против себя самых добрых людей. И так-то придется умирать! И человек к концу жизни может сделаться гаже и гаже, хуже, чем был всю жизнь! Тут меня поразило то отстутствие всяких серьезных мыслей, в котором мы живем. Она как будто никогда не слыхала, что нужно терпеть, прощать, любить. Но болезнь взяла наконец свое: в последние посещения я заметил, что она смягчилась, невольно стала кроткою и спокойною. Вот где на месте был бы проповедник: в сущности мы живем и умираем язычниками, а не христианами.

С Афанасием Афанасьевичем у нас идут постоянные споры, которые, впрочем, затевает и поддерживает он, а не я. Ему нужно поставить в честь, что он так горячо занят этим вопросом, вопросом спасения; он чувствует, что дело важное и что нужно, необходимо добиться решения. Но принимается за дело он пока очень дурно: он упирается, горячится и ораторствует a priori, вместо того, чтобы добиваться понимания в чем дело.

Тут наконец и в разговорах, и в печати толкуют о Ваших занятиях. Суворин&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; выразился с приличною терпимостию, но общий приговор один: жаль, что Вы не пишете романов, а занимаетесь делом отжившим, похороненным, исчерпанным и никому не нужным и не интересным. Право, мы одичали. Я недавно читал Евангелие с толкованиями Lamennais&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, изданное перед революцией 1848. Эти толкования очень слабы и явно говорят так: я не стану толковать о глупостях в роде ''возрождения'', а укажу только, что любовь требует уравнения прав и имуществ, что тогда уничтожатся бедствия и на земле настанет процветание, какого еще не бывало. И это говорит духовное лицо, глубоко религиозный человек! А Фет меня уверяет, что ''все'' знают смысл, который Вы нашли.

Скажите Афанасию Афанасьевичу (он будет у Вас&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;), что я напишу ему в Москву, что Шопенгауэр пошел очень хорошо, что я объявил о нем в трех газетах. Надеюсь, Фет привезет мне много известий об Вас и об Ваших. Предполагаю, что все благополучно, а наверное знать еще лучше.

Я все впопыхах. Фет прислал своего Фауста, из типографии сыплются корректуры Ланге, ''История материализма&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;'', а потом еще и еще разные разности. Моя несчастная статья никак не подвигается. Но в уме моем она становится все серьезнее и серьезнее.

Был у меня Вячеслав Андреевич&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; и очень жаловался на Университет, на холодный, враждебный дух, который там царствует. На праздниках побываю у Любови Александровны&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. Пока простите. От души желаю Вам всего, всего, что хорошо в Вашем смысле. Графине усердное почтение. Сережу хочу просить, не вызовется ли он написать мне иногда несколько строк вместо Вас? И всем кланяюсь, а перед Василием Ивановичем&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; каюсь, что не прочел ему своей статьи, когда можно было. После уж догадался.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Вероятно, имеется в виду какая-то заметка критика А. С. Суворина, написанная на основе двухчасовой беседы с Толстым, состоявшейся 21 или 22 января 1880 г. в Петербурге. В письме к издателю С. И. Пономареву от 1 февраля 1880 г. Суворин писал: «…Недавно был у меня Л. Н. Толстой… Мы с ним восемнадцать лет не виделись. Но он такой же, как и тогда: тот же оригинальный взгляд, те же чудесные глаза. Я проговорил с ним часа два с истинным наслаждением. Отчего он не пишет. — „Да потому, что стали, мол учители, а сами еще ничего не знаем. Нам самим учиться надо“. Он эту тему любит развивать…» — Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. В 2-х тт. Т. I (М-ва, 1978), С. 274.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Ламенне Ги Фелисите Робер де (Guy Félicité Robert de Lamennais) (1782—1854) — французский публицист и философ, аббат, один из родоначальников христианского социализма.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; А. А. Фет был у Толстого в последних числах декабря. См. Письмо 267.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Страхов переводил книгу Ф.-А. Ланге «История материализма и критика его значения в настоящее время».

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; С. А. Берс.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Л. А. Берс.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; В. И. Алексеев.

=== 267. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''29…30 декабря 1880 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Не стою я, дорогой Николай Николаич, таких писем, как ваши два последние, тем, что не написал вам давно; стою только той душевной радостью, которую они доставляют мне.

Пожалуйста, напишите мне подробнее о вашем нездоровьи. Я так и не знаю, что у вас. По последнему письму я думал, что вам лучше. Хоть вы и сами не любите лечиться, все-таки не залечивайтесь. Искушение у вас сильно — докторов много: знакомые. Если бы я был в городе, я наверно бы лечился, а вот не лечусь и всё то же. Радуюсь тому, что статья ваша разрастается, и понимаю это, и желаю этого, и прошу вас работать побольше над делом, а не над пустяками, как переводы и особенно эта дребедень из дребеденей Фауст Гете. Фет напомнил мне его.

Да еще получил от вас весточку — предисловие к Шопенгауеру — последняя страница превосходна. — А 4 корня&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ведь я так и не понимаю и боюсь, что и Шопенгауер не понимал их, когда писал — мальчиком, а потом, когда вырос большой, не хотел отречься.

Судя по вашим письмам, у вас на душе очень хорошо. И это удивительно для меня — в Петербурге. — Как получу ваше письмо, так захочется ужасно вас увидать. Давайте мечтать, что на масленице, если будем живы, здоровы, вы приедете к нам. Я бы приехал к вам, если бы вы жили где-нибудь одни; но Петербург для меня что-то страшное и гадкое, не по мыслям, но чувству прямо противно. Я бы так и ждал вас и пригонял свои занятия, чтобы быть более свободным.

У нас всё — очень хорошо. Каждый день удивляюсь своему счастию. Работа идет ровно. Могу сказать, что я на половине. И рядом с работой всё светлее и светлее становится. Обнимаю вас

{{right|Ваш Л. Толстой}}

Хвалю ваше предисловие [к] Шопенг[ауеру], но не согласен, что пессимизм есть основная черта религиозного настроения&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;.

Если случится, что вам без труда можно приобрести книгу о Филоне&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; или его сочинения — такую книгу, чтобы дала ясное понятие о нем, то достаньте, пожалуйста, и пришлите.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Одно из первых сочинений А. Шопенгауэра: «О четверояком корне достаточного основания» — диссертация, защищавшаяся в Иенском университете в 1813 г.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Имеется в виду следующее место из предисловия Страхова: «Он [Шопенгауэр] показал и разъяснил, что пессимизм есть основная черта религиозного настроения. Пессимизм может быть различен, смотря по тем поводам, которые его изображают. Есть пессимизм пошлый и даже гадкий. Но относительно Шопенгауэра следует признать, что у него пессимизм имеет настоящий религиозный характер. Глубокая сериозность и даже суровость нравственного настроения, могущая почти испугать читателя, постоянно слышится в речи Шопенгауэра. Зло, которое он видит в мире, оценивается им по его действительному достоинству: зло нравственное для него несравненно важнее зла физического; он достигает до самого корня этого зла, эгоизма, и последовательно приходит к своему чистому идеалу, отрицанию эгоизма, отсечению эгоистической воли. Таким образом, книга Шопенгауэра может служить прекрасным введением к пониманию религиозной стороны человеческой жизни…» — Н. Н. Страхов. Философские очерки. Издание второе, доп. (Киев, 1906), С. 351.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Филон Александрийский, или Филон Иудей (прибл. 20 до н. э. — 50 н. э.) — иудейско-греческий богослов и философ, применивший достижения философии платонизма к интерпретации библейских текстов.

=== 268. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''3 февраля 1881 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Чувство ужасной пустоты, бесценный Лев Николаевич, не оставляет меня с той минуты, когда я узнал о смерти Достоевского&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Как будто провалилось пол-Петербурга, или вымерло пол литературы. Хоть мы не ладили все последнее время, но тут я почувствовал, какое значение он для меня имел: мне хотелось быть перед ним и умным и хорошим, и то глубокое уважение, которое мы друг к другу чувствовали, несмотря на глупые размолвки, было для меня, как я вижу, бесконечно дорого. Ах, как грустно! Не хочется ничего делать, и могила, в которую придется лечь, кажется вдруг близко подступила и ждет. Все суета, все суета!

В одно из последних свиданий я высказал ему, что очень удивляюсь и радуюсь его деятельности. В самом деле, он один равнялся (по влиянию на читателей) нескольким журналам. Он стоял особняком, среди литературы почти сплошь враждебной, и смело говорил о том, что давно было признано за ''соблазн'' и ''безумие.'' Зрелище было такое, что я изумлялся, несмотря на все свое охлаждение к литературе.

Но, кажется, именно эта деятельность сгубила его. Ему показался очень сладок восторг, который раздавался при каждом его появлении, и в последнее время не проходило недели, чтобы он не являлся перед публикою. Он затмил Тургенева и наконец сам затмился. Но ему нужен был успех, потому что он был проповедник, публицист еще больше, чем художник.

Похороны были прекрасные; я внимательно смотрел и расспрашивал — почти ничего не было напускного, заказного, формального. Из учебных заведений было столько венков, что казалось их принесли по общему приказу; а между тем все это делалось по собственному желанию.

Бедная жена&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; не может утешиться, и мне ужасно грустно было, что я не сумел ей ничего сказать. «Если б еще у меня была горячая вера…» сказала она.

Теперь мне задали трудную задачу, вынудили, взяли слово, что я скажу что-нибудь о Достоевском в Сл[авянском] комитете 14-го февраля&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. По счастию мне пришли кой-какие мысли, и я постараюсь попроще и пояснее отбыть свой долг перед живыми и перед мертвым. Прошу у Вас позволения сослаться на Ваше письмо&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, где Вы говорите о ''Мертвом Доме.'' Я стал перечитывать эту книгу и удивился ее простоте и искренности, которой прежде не умел ценить.

Простите, дорогой Лев Николаевич; не забывайте, не покидайте меня.

{{right|Ваш душевно&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

P.S. А что же требование книги? Его можно устроить так:

&lt;center&gt;Многоуважаемый&lt;br&gt;
Н. Н.&lt;/center&gt;

Прошу Вас, пришлите мне, если можно, из Публичной библиотеки сочинения Филона Иудея в подлиннике и пр. и пр.; я возвращу их через два месяца.

1881 3 февр. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Ф. М. Достоевский скончался в 8 часов 38 минут вечера 28 января 1881 г. О его смерти Страхов узнал в тот же день из записки А. Н. Майкова: «28 января 1881 г. Любезнейший Николай Николаевич, Я сообщаю вам ужасную новость: Федор Михайлович скончался! Анна Григорьевна [Достоевская] и Софья Сергеевна [Кашпирева] просят вас, если вы дома, приехать к ним, т. е. к Достоевским. Передаю поручение…» (ЛН, Т. 86, С. 532).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; А. Г. Достоевская.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Речь Страхова была напечатана в газете «Русь» (1881, № 16).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; См. Письмо 261 Толстого к Страхову от 25…26 сентября 1880 г.

=== 269. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''5-7 февраля 1881 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Получил сейчас ваше письмо, дорогой Николай Николаич, и спешу вам ответить.

Разумеется, ссылайтесь на мое письмо.

Как бы я желал уметь сказать все, что я чувствую о Достоевском. Вы, описывая свое чувство, выразили часть моего. Я никогда не видал этого человека и никогда не имел прямых отношений с ним, и вдруг, когда он умер, я понял, что он был самый, самый близкий, дорогой, нужный мне человек. Я был литератор и литераторы все тщеславны завистливы, я по крайней мере такой литератор. И никогда мне в голову не приходило меряться с ним — никогда. Всё, что он делал (хорошее, настоящее, что он делал), было такое, что чем больше он сделает, тем мне лучше. Искусство вызывает во мне зависть, ум тоже, но дело сердца только радость. — Я его так и считал своим другом, и иначе не думал, как то, что мы увидимся и что теперь только не пришлось, но что это мое. И вдруг за обедом — я один обедал, опоздал — читаю умер. Опора какая-то отскочила от меня. Я растерялся, а потом стало ясно, как он мне был дорог, и я плакал и теперь плачу.

На днях, до его смерти, я прочел Униженные и оскорбленные&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и умилялся.

В похоронах я чутьем знал, что как ни обосрали всё это газеты, было настоящее чувство.

Что скажете на письмо жены&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;? — Книги в эту минуту не нужно. Очень благодарю вас. От всей души обнимаю и люблю вас.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

Вас[илий] Иваныч&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; всякий раз просит передать вам свою любовь и уважение.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Ф. М. Достоевский, «Униженные и оскорбленные» (1861).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Письмо С. А. Толстой к Страхову от 7 февраля 1881 г. с приглашением приехать в Ясную Поляну на именины Толстого (см.: ПТС, II, С. 156).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; В. И. Алексеев.

=== 270. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''6 марта 1881 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Какой удар, бесценный Лев Николаевич! Я до сих пор не нахожу себе места и не знаю, что с собой делать. Бесчеловечно убили старика, который мечтал быть либеральнейшим и благодетельнейшим царем в мире&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Теоретическое убийство, не по злобе, не по реальной надобности, а потому что в идее это очень хорошо&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Меня все раздражает: и спокойствие, и злорадство, и даже сожаления. Нет, мы не опомнимся; ведь не опомнились же французы? Гюго в последней поэме уверяет, что все идет к лучшему; поэма называется ''Осел.'' Нужны ужасные бедствия, опустошения целых областей, пожары, взрывы целых городов, избиение миллионов, чтобы опомнились люди. А теперь только цветочки.

Пишу к Вам наскоро, чтобы только поблагодарить Вас за милое гостеприимство, чтобы отдохнуть немножко душою, думая об Вас. Что Соловьев&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;? Чем кончились Ваши разговоры? Напишите хоть коротенько, потому что сам он, хоть вовсе не скрытен, не умеет толком рассказывать. За таким делом как Ваше, Вы можете продолжать трудиться, хотя бы мир рушился.

В Москве больше всего мне понравился Юрьев. В Аксакове есть что-то сухое или важное — не разберу. У Голохвастовых, как всегда, было приятно и немножко скучно. А Юрьев так и залил меня воодушевленными речами. Между прочим, он составил философскую формулу развития Л. Н. Толстого и объяснял мне фазис, в котором теперь находится это развитие. Мне было странно слышать язык, который я сам когда-то любил, но от которого, как оказывается, давно отвык, хоть я и не переставал заниматься философиею.

Все суета! Все суета! Я немножко понимаю ужас, с которым Вы когда-то говорили о повешенных. Мы очень тупы, очень тупы! Бездна ужаса, случайности, ничтожества, постоянно зияет прямо перед нашими глазами. Но умеем же мы отвертываться и танцевать на самом краю.

Ах, как тяжело и стыдно. Не могу отделаться от чувства, что я виноват.

P.S. Приезжал вчера Соловьев, очень интересный. Мы сговорились когда хорошенько поговорить об Вас. Думаю, что Ваше влияние было для него благотворно.

Я здоров как нельзя лучше и надеюсь еще поздороветь. Усердно благодарю Графиню и кланяюсь. Василию Ивановичу мой поклон.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1881 г. 6 марта Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; 1 марта 1881 г. был убит император Александр II (р. 17 апреля 1818 г.). Это было седьмое покушение на его жизнь.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; В августе 1879 г. Исполнительный комитет партии «Народная воля», на тайном съезде в Липецке, вынес смертный приговор императору Александру II, ответственному, по мнению народовольцев, за все бедствия и жестокости, которые творились в России. Предполагалось, что «казнь» самодержца должна была «разбудить» народ и подготовить час победоносного массового восстания.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; В конце февраля 1881 г. В. С. Соловьев был в Ясной Поляне одновременно со Страховым. Это видно из воспоминаний В. К. Истомина «На закате» (ОР ГМТ).

=== 271. Л. Н. и С. А. Толстые — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''16…17 марта 1881 г. Ясная Поляна.''

Дорогой Николай Николаевич.&lt;/center&gt;

Заказное письмо, которое вы получите, это письмо от меня к Государю&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Хорошо ли, дурно, но меня так неотвязно мучила мысль, что я обязан перед своей совестью написать Государю то, что думаю, что я мучался неделю — писал, переделывал и вот посылаю письмо. Мой план такой: письмо к Государю и письмо, которое при этом приложено, вы — если вы здоровы и можете, и хотите это сделать, вы передадите, или лично, или хоть перешлете к Победоносцеву&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Если вы увидите Победоносцева, то скажите ему то, что мне неловко писать, что если бы было возможно передать это письмо или мысли, которые оно содержит, не называя меня, то это бы было то, чего я больше всего желаю; разумеется, это только в том случае, если нет никакой опасности в представлении этого письма. Если же есть опасность, то я, разумеется, прошу передать от моего имени.

Письмо вышло нехорошо. Я написал сначала проще и было хотя и длиннее, но было сердечнее, как говорят мои, и я сам это знаю, но потом люди, знающие приличия, вычеркнули многое — весь тон душевности исчез и надо было брать логичностью и оттого оно вышло сухо и даже неприятно. Ну что будет, то будет. Я знаю, что вы поможете мне, и вперед благодарю вас и обнимаю.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

Многоуважаемый Николай Николашич, несмотря на все мои просьбы и уговоры, Лев Николаевич решился послать письмо к Государю. Но оно послано на ваше имя с просьбой передать Победоносцеву, который, в свою очередь, передаст Государю. Просьба моя к вам следующая: прочтите письмо, рассудите сами и потом спросите мнение Победоносцева, не может ли это письмо вызвать в Государе какие-нибудь неприятные чувства или недоброжелательство к Льву Николаевичу. В таком случае, ради Бога, не допускайте письма до Государя. Меня, отдаленную от света, всё это крайне тревожит, и я все-таки рада, что письмо пройдет через Ваши мудрые и дружеские руки.

{{right|Преданная вам С. Толстая}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо к императору Александру 111 (1845—1894), в котором Толстой умолял его проявить христианское милосердие и не казнить революционеров, убивших его отца: «Простите, воздайте добром за зло… и у тысяч, у миллионов дрогнет сердце от радости и умиления при виде примера добра с престола в такую страшную для сына убитого отца минуту…» (ПСС, Т. 63, С. 50). Письмо напечатано по сохранившемуся в архиве Толстого автографу, посланный в Петербург переписанный набело текст остается неизвестным.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Письмо Толстого к К. П. Победоносцеву (1827—1906), обер прокурору Святейшего Синода с 1880 по 1905 г., автору манифеста 29 апреля 1881 г. «О незыблемости самодержавия» (ПСС, Т. 63, С. 57). Победоносцев категорически отказался передать письмо Толстого новому императору и вернул его Страхову. В письме к Толстому от 15 июня 1881 г. Победоносцев так объяснял причину отказа: «В таком важном деле все должно делаться по вере. А прочитав письмо Ваше, я увидел, что Ваша вера одна, а моя и церковная вера другая, и что наш Христос не Ваш Христос. Своего я знаю мужем силы и истины, исцеляющим расслабленных, а в Вашем показались мне черты расслабленного, который сам требует исцеления. Вот почему я по своей вере и не мог исполнить Ваше поручение…» (ОР ГМТ).

=== 272. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''2…3 апреля 1881'' г. ''Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Простите ради Бога, дорогой Николай Николаич, что измучил вас. Я тоже измучался. Хорошо ли, дурно ли письмо, мне нужно было для души моей — послать его. Надеюсь, что теперь оно отослано. Главное замешалась жена и ее страхи, очевидно не имеющие никакого основания. — Что после своего письма я не сделаю придворной карьеры, это так, но опасности, как она говорит, очевидно не может быть. — Победоносцев ужасен. Дай Бог, чтобы он не отвечал мне и чтобы мне не было искушения выразить ему мой ужас и отвращение перед ним. — Не могу писать о постороннем, пока не решено то страшное дело, которое висит над всеми нами.

Напишу вам скоро. Пожалуйста, простите, что измучал вас. — Молодец Соловьев&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Когда он уезжал, я сказал ему: дорого то, что мы согласны в главном, в нравственном учении и будем дорожить этим согласием. Благодарю вас за вашу любовь ко мне, а я не могу не любить вас и дорожу очень нашим согласием.

{{right|Ваш Л. Т.}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; 28 марта 1881 г. В. С. Соловьев читал публичную лекцию на тему: «Критика современного просвещения и кризис мирового процесса» в зале Кредитного общества в Петербурге, которую закончил словами: «Пусть царь и самодержец заявит на деле, что он прежде всего христианин. Он не может не простить их! Он должен простить их!» В зале, где собрались студенты, курсистки, интеллигенция, эти слова были встречены аплодисментами. Лишь несколько офицеров и дам в знак протеста покинули лекцию. После своего выступления Соловьев вынужден был покинуть Петербург и выйти в отставку из Ученого Комитета Министерства народного просвещения.

=== 273. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''7 апреля 1881 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Я опустил Ваше письмо в ящик&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; тотчас, как получил телеграмму&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, бесценный Лев Николаевич. Вот и все, что могу сказать Вам; оно могло еще поспеть, и если не поспело (что, я думаю, не изменило бы дела), то не по моей вине. Вообще нужно сказать, что у нас нехорошо: первое впечатление прошло, но осталось чувство тревоги и ожидания. И хорошо бы, если бы мы уже не засыпали! Если бы мы не заснули, если бы наконец поворотили с нашей дороги, то можно бы было по крайне мере сказать, что удар не прошел даром.

Нарочно заходил в Библиотеку за Вашим письмом. Нет, Ваши ожидания не сбылись, а у меня и не было никаких ожиданий. Расскажу Вам о Государе. Замечательно было, что он не назначил ни Верховного суда, ни Военного, а велел, чтобы дело шло обыкновенным порядком, то есть в Особом Присутствии Сената&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Этот порядок учрежден несколько лет тому назад. Точно так и в других делах, говорят, Государь постоянно спрашивает: а как по закону? и так и решает. Поэтому судили очередные сенаторы по обыкновенным формам.

Казнь&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и слухи о ней были очень тяжелы. Сегодня я случайно заглянул в газеты и, признаюсь, рассердился на бессердечную наглость, с которою эксплуатируется событие 1-го марта. Нет, добра ждать невозможно.

В подарок на Светлый Праздник посылаю Вам книгу, какую, теперь не скажу. Я ужасно доволен, что мне она попалась; когда развернете, увидите, что за сокровище.

Мое душевное почтение Графине, и если нужно и с моей стороны уверение, то передайте, что я и с самого начала не предвидел никакой опасности&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;; мне видно это было по всему складу нравов вокруг. Говорят, (Победоносцев), что Государь получает множество писем и что все сам читает. Ваше же письмо, бесценный Лев Николаевич, содержит столько чувства и горячего желания добра, что не могло произвести дурного впечатления. Другое дело речь Соловьева; вот уже было не по-христиански сказано на христианскую тему. Соловьев вообще говорит как не живой, как будто у него одна голова, а сердца нет, еще не выросло. Признаюсь, я тут много слушал всяких речей, но только в речи Аксакова&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, да еще Кояловича&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; прозвучало несколько ''грудных'' нот, а то все фальцет.

Простите, что опять дурно пишу. Я недоволен и своими ''Письмами об нигилизме.'' И только одним доволен — своим здоровьем. Особенно меня радуют глаза; они, кажется, становятся даже зорче.

Простите. Если напишете на праздниках, то адресуйте — у Торгового моста, д. Стерлигова; я праздники очень аккуратно наблюдаю — и не заглядываю в Библиотеку. От всей души желаю Вам всякой радости; весна стоит чудесная, и в Ясной Поляне должно быть очень хорошо. Василию Ивановичу&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; мое почтение. Видел здесь князя Урусова&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; — он был на лекции Соловьева и потом у гр. Толстой&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;; он все тот же и говорит мало нового.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1881. 7 апр. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Речь идет о письме Толстого на имя Александра III. Страхов опустил письмо в специальный ящик для прошений на Высочайшее имя, который находился в одном из подъездов Зимнего дворца (со стороны Миллионной ул.). Таким образом, история передачи письма Толстого к императору Александру III выглядит несколько иначе, чем об этом сказано у П. И. Бирюкова — см.: П. И. Бирюков. Л. Н. Толстой. Биография. Т. II (Берлин, Издательство И. П. Ладыжникова, 1921), С. 379—393.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Телеграмма Толстого неизвестна.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Судебные уставы 1864 г. предписывали рассматривать государственные преступления в общем порядке уголовного судопроизводства — либо судебными палатами, либо (в исключительных случаях, по Высочайшему повелению) Верховным уголовным судом. 7 июня 1872 г. был принят закон об учреждении Особого присутствия Правительствующего Сената, в котором должны были рассматриваться все серьезные политические дела. Составляли Особые присутствия первоприсутствующий (председатель) и пять сенаторов, которых назначал сам царь по своему усмотрению. Председателем суда на процессе «первомартовцев» был сенатор Э. Я. Фукс, муж родной сестры А. М. Кузминского Елены Михайловны. Военным судам политические дела были подчинены по закону от 9 августа 1878 г., после убийства 4 августа 1878 г. в Петербурге шефа жандармов Н. В. Мезенцова, совершенного С. М. Степняком Кравчинским.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Казнь «первомартовцев» — Андрея Желябова (р. 1851), Софьи Перовской (р. 1853), Николая Кибальчича (р. 1853), Николая Рысакова (р. 1861), Тимо фея Михайлова (р. 1859) — была совершена 3 апреля 1881 г., в 9 часов утра, на Семеновском плацу в Петербурге. «После прочтения приговора и по оказанию преступникам последнего напутствия чрез священнослужителей преступники были возведены на эшафот палачом, который совершил над ними, последовательно, смертную казнь через повешение. После сего, по удостоверении врачами смерти казненных, прокурор объявил, что приговор Особого присутствия Правительствующего сената приведен в исполнение» — говорилось в протоколе об исполнении приговора — см.: 1 марта 1881 года. Казнь императора Александра II. Документы и воспоминания (Лениздат, 1991), С. 343. Непосредственный исполнитель убийства императора Игнатий Гриневицкий (р. 1856), смертельно раненный на месте покушения (на набережной Екатерининского канала в Петербурге), умер в тот же день.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; С. А. Толстая слышала от кого-то, что император велел передать графу Толстому, что «если бы покушение было на него самого, он мог бы помиловать, но убийц отца он не имеет права простить» (С. А. Толстая. Моя жизнь. Ч. III, С. 668. ОР ГМТ).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Речь И. С. Аксакова в память императора Александра II, произнесенная в заседании Петербургского Славянского Благотворительного общества 22 марта 1881 г.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Речь публициста, историка М. О. Кояловича (1828—1891), произнесенная там же. Напечатана в газете «Русь» (1881, № 21).

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; В. И. Алексеев.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Л. Д. Урусов.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; С. А. Толстая, вдова А. К. Толстого.

=== 274. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''4…5 мая 1881 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Собрался совсем писать вам, дорогой Николай Николаевич, но получил второй нумер Руси&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, в кот[ором] ваша статья, и решил прежде прочесть.

Мне не понравилась ни первая, ни вторая статья&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Как и почему, — поговорим, когда увидимся. — Пожалуйста, преодолейте же неприязненное чувство, к[оторое] вызовет[ся] в вас ко мне за то, что я сказал, что мне не нравится.

Очень вам благодарен за Филона. Позвольте им попользоваться, но пожалуйста не отдавайте его мне. Я с трудом могу понять, что это драгоценность. Так что не в коня корм. — Простите и будьте добры ко мне по-прежнему.

{{right|Любящий вас Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Русь» — газета, основанная И. С. Аксаковым и выходившая под его редакцией с 15 ноября 1880 г. до его смерти (1886) с некоторыми перерывами.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Русь» (1881, № 23, № 24) со статьей Страхова «Письма об нигилизме».

=== 275. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''4 мая 1881 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Большая к Вам просьба, бесценный Лев Николаевич: прошу Вас, читайте мои ''письма'', которые начались в ''Руси'', и скажите мне Ваше суждение. Я знаю, что Вы попадете как раз на самое существенное. Князь&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; (которому усердно кланяюсь) найдет Вам ''Русь'' в Туле, а я не имею возможности прислать Вам — оттисков газеты не дают. Меня уж и хвалят, и молчат, и бранят, но без Вашего отзыва я не буду удовлетворен.

Как живо мне вспоминлся при этом Достоевский! Он был мой усерднейший читатель, очень тонко все понимал и не прочитал только ''Писем о спиритизме'', потому что был в этом вопросе так раздражен, что не в силах был читать&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;.

Не думайте, что во мне очень заговорило литературное самолюбие; нет, я, кажется, уже успел несколько его укротить. Предвижу беду: с новым царствованием начались затеи новых журналов; меня уже звали в одну газету, имеющую возникнуть, да в один толстый журнал. Все это в наилучшем славянофильском духе, но я буду упираться всеми силами.

Общее состояние Петербурга теперь довольно сносно: стало очень тихо и серьозно. Можно порадоваться, что не делается никаких резких перемен, и что ярость преобразования России находит некоторую остановку и несколько утихает. Существенные дела делаются неотложно: сменен Сабуров&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, сняты недоимки и т. п. Образ нового Царя, составляющийся в наших головах, право не дурен: что-то простое, серьозное, печальное и спокойное.

Уже больше недели, как начато это письмо; но потом я заторопился со своим ''Нигилизмом'', да простудился и раскис; сегодня сижу дома и жду доктора, хоть мне и легче.

Мои сожители&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; уже уехали в Крым; теперь я в совершенном уединении, — по целым дням полнейшая тишина, и я могу считать себя пустынножителем. Я привык к этому и провожу иногда очень приятные и спокойные часы. Но мои ''письма'' меня огорчили. Писать было ужасно тяжело, и чувствую, что выходит не совсем то, что хотел. А так ясно и горячо было задумано! Теперь я остановлюсь, но, отдохнувши, думаю еще написать четыре-пять писем. Юрьев по поводу первого письма прислал мне восторженную и совершенно-отвлеченную похвалу.

Затем у меня еще работа — корректуры ''Истории материализма'' Ланге, перевод под моим наблюдением, — книга, очень дурно написанная, но прелюбопытная. Да кончить статью о ''Физиологии.'' Вот мои планы на лето: простите, что рассказываю Вам их, предполагая, что они Вам несколько интересны.

С Фетом мы чуть ли не поссоримся из-за «Фауста»; он прислал мне письмо с упреками прямыми, косвенными, скрытыми, вовсе непонятными и всякими, какие только возможно. Если бы я не знал его доброты и прямоты, меня бы огорчила эта беспорядочная игра фантазии. Но видно, что «Фаусту» неудача: если он упрямится и не хочет поправлять, то какая охота браться за работу, за которую я без того не взялся бы. Ах, трудно жить с людьми!

Предполагаю, что Вы читаете, читаете и задаете себе вопрос: ну, а где же его душа? Скажу Вам, как сумею.

Душа моя — в исправлении помаленьку моих недостатков, которых, как Вы знаете по моей исповеди, у меня много. Я чувствую, что понемногу наступает во мне мир, — и не могу Вам выразить, как отрадны мне даже неполные, временные ощущения этого мира. Стану всеми силами стремиться к этому миру — путь уже мне известен и меня ничто не собьет с него. Доброта и спокойствие — качества старости, как я читал в одной материалистической физиологии.

А что у Вас делается? Дайте хоть маленькую весточку, а о ''Письмах'', пожалуй, хоть ничего не пишите. Мое почтение Графине и усердный поклон всем, Василию Ивановичу, Сереже, Ильюше&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Выздоровею, — непременно добьюсь от Победоносцева, какое впечатление на Государя сделало Ваше письмо и Соловьев. Новый манифест&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; производит кутерьму, раздражение нелепое, бестолковое, отвратительное по бессмысленности. Я видел однажды, что в вагоне, когда стало вдруг ярко светить солнце, пассажиры стали опускать занавески. Увидевши это, один пассажир, сидевший на другой стороне, тоже поспешно бросился спускать занавеску, и только спустивши заметил, что солнце с его стороны не светит, и поднял занавеску. Такова, я думаю, вся наша интеллигенция.

{{right|Ваш душевно&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1881 г. 4 мая Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Л. Д. Урусов, тульский вице-губернатор.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; См.: Ф. М. Достоевский. Дневник писателя. 1876 г. Январь. «Спиритизм. Нечто о чертях. Чрезвычайная хитрость чертей, если только это черти». Март. «Словцо об отчете ученой комиссии о спиритических явлениях». Апрель. «Опять только одно словцо о спиритизме».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; А. А. Сабуров, министр народного просвещения.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Дмитрий Иванович и Любовь Константиновна Стахеевы.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Сыновья Толстого Сергей и Илья.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Манифест 29 апреля 1881 г., возвестивший о незыблемости самодержавия.

=== 276. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''25 мая 1881 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Сегодня нет корректур, и ни на какой прощальный вечер не нужно идти, и больных посещать не требуется, — значит, нужно и должно писать к Вам, бесценный Лев Николаевич. Я все поджидал письма от Вас, думал, что Вы смилуетесь, и после третьего или четвертого ''письма об нигилизме'' скажете мне хоть в нескольких словах Ваше мнение. «Неприязненного чувства», которое Вы просите прогнать, я, конечно, не испытал ни малейшего. Но стал я вспоминать наши разговоры прошлым летом, когда мы не соглашались, и много думал, но не придумал, в чем и как выразится Ваше неодобрение. Написал я, конечно, очень дурно, потому что не выразил и сотой доли того, что хотел, а то, что выразил, сказал в сто раз холоднее, чем думал. Не хватило и, может быть, никогда уже не хватит прежней силы. Но тема меня увлекла. Этот мир я знаю давно, с 1845 года, когда стал ходить в Университет&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Петербургский люд с его складом ума и сердца и семинарский дух, подаривший нам Чернышевского&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, Антоновича&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, Добролюбова&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, Благосветлова&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, Елисеева&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; и пр.&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; — главных проповедников нигилизма — все это я близко знаю, видел их развитие, следил за литературным движением, сам пускался на эту арену и пр. Тридцать шесть лет я ищу в этих людях, в этом обществе, в этом движении мыслей и литературы — ищу настоящей мысли, настоящего чувства, настоящего дела — и не нахожу, и мое отвращение все усиливается, и меня берет скорбь и ужас, когда вижу, что в эти тридцать шесть лет только это растет, только это действует, только это может надеяться на будущность, а все другое глохнет и чахнет. Вы помните, какой отрадой были для меня Вы, в какой восторг меня привела ''Война и мир.'' Но общий поток прошел мимо и возрастал по-прежнему. Если бы Вы знали, что я чувствую тут, слушая нынешние речи и рассуждения, следя за чувствами и поведением милых моих петербургцев! Одна уже привычка к болтовне, принимаемой за дело, одни уже непрерывные умничания, не содержащие капли ума, могут привести в неистовство всякого сколько-нибудь серьезного человека.

А если у человека шевельнулось и серьезное чувство, то он готов будет возненавидеть этих болтунов, говорящих с простодушнейшим видом самые отвратительные вещи. Конечно, хорошие, настоящие нигилисты в тысячу раз выше этого общества, но, к несчастию, они его плод, они приняли всурьез его бездушие и пустомельство и исполняют его программу. Я не могу равнодушно думать о той истории, которая совершается перед нами, об этом извращении сил и бесплодной гибели. Это похоже на то, как если бы человек сам себя резал ножом в куски или бился головой об стену, воображая, что творит какой-то подвиг, который принесет и всем, и ему и славу, и благополучие.

И вот я вздумал выразить чувства, зревшие во мне десятки лет, но выразить их как возможно проще, становясь только на самые незыблемые точки зрения, опираясь на такие нравственные и умственные основания, которые для всех несомненны, всеми признаются. Неужели мне это не удалось? Смотрите, бесценный Лев Николаевич, не придайте моим словам какого-нибудь смысла, которого в них нет! Я был очень осторожен и, кажется, не обмолвился.

Недели три я болел и только сегодня чувствую себя как будто совсем здоровым. Сегодня же и первый теплый день нашего мая.

Нравственно за это время я тоже очень недоволен собою; были дни, когда я даже забывал обращаться лицом к тому идеалу, с которого не нужно спускать глаз; постараюсь это прекратить.

Простите меня и дайте мне хоть маленькую поддержку. Вы знаете, как дорого мне каждое Ваше слово; самое сердитое замечание меня не рассердит на Вас, а было бы настоящим хлебом для голодного.

Надеюсь, что у Вас все очень хорошо в Ясной Поляне; мое усердное почтение Графине; прошу поклониться князю, Василию Ивановичу.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1881 г. 25 мая Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Страхов поступил вольнослушателем на камеральный (юридический) факультет Петербургского университета, вскоре перешел на математическое отделение. Из-за недостатка средств вынужден был оставить университет и в 1848 г. поступил в Главный педагогический институт, где обучался на казенный счет, с обязательством отработать после окончания института 8 лет в учебных заведениях.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Чернышевский Николай Гаврилович (1828—1889) — сын священника, учился в Саратовской Духовной Академии.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Антонович Максим Алексеевич (1835—1918) — критик, публицист, философ. Сын дьячка. С 1861 г. был постоянным сотрудником «Современника», в начале 1860-х гг. был близок к организации «Земля и воля».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Добролюбов Николай Александрович (1836—1861). Оба его деда и отец были духовного звания. Добролюбов учился в Нижегородской Духовной Семинарии, но не закончил ее.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Благосветлов Григорий Евлампиевич (1825—1880) — журналист, публицист. Сын полкового священника, учился в Саратовской Духовной Семинарии на два курса ниже Чернышевского.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Елисеев Григорий Захарович (1821—1891) — публицист, журналист. Сын сельского священника.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Сам Страхов был сыном священника, магистра богословия и профессора Белгородской Семинарии, окончил Костромскую Семинарию.

=== 277. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''27…28 мая 1881 г. Ясная Поляна.''

Дорогой Николай Николаевич!&lt;/center&gt;

Вчера только получил и прочел ваши 3-ю и 4-ю статьи&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Эти две мне очень понравились; но, простите меня, именно тем, что они отрицают первые. В первой статье вы поставили вопрос так: среди благоустроенного, хорошего общества явились какие-то злодеи, 20 лет гонялись за добрым Царем и убили его. Что это за злодеи? И вы выставляете все недостатки этих злодеев во 2-й статье. — Но, по мне, вопрос поставлен неправильно. Нет злодеев, а была и есть борьба двух начал, и, разбирая борьбу с нравственной точки зрения, можно только обсуживать, какая из двух сторон более отклонялась от добра и истины; а забывать про борьбу нельзя. Забывать может только тот, кто сам в борьбе. Но вы обсуживаете. Другой упрек в том, что для того, чтобы обсуживать, неоходима твердая и ясная основа, с высоты которой обсуживается предмет. — Вы же выставляете основой ''«народ».'' — Должен сказать, что в последнее время слово это стало мне так же отвратительно, как слова: церковь, культура, прогресс и т. п. — Что такое народ, народность, народное мировоззрение? Это ничто иное, как мое мнение с прибавлением моего предположения о том, что это мое мнение разделяется большинством русских людей. — Аксаков, например, наивно уверен, что самодержавие и православие это идеалы народа. Он и не замечает того, что самодержавие известного характера есть ничто иное, как известная форма, совершенно внешняя, в которой действительно в недолгий промежуток времени жил русский народ. Но каким образом форма, да еще скверная, да еще явно обличившая свою несостоятельность, может быть идеалом, — это надо у него спросить. Каким образом внешняя религиозная форма Греко-российско-Иосифлянских догматов ''вероисповедания'' и уже очень несостоятельная, и очень скверная может быть идеалом — народа? Это надо у него спросить. Ведь это так глупо, что совестно возражать. Я буду утверждать, что я знаю Страхова и его идеалы, потому что знаю, что он ходит в библиотеку каждый [день] и носит черную шляпу и серое пальто. И что потому идеалы Страхова суть: хождение в библиотеку и серое пальто, и страховщина. Случайные две, самые внешние формы — самодержавие и православие, с прибавлением народности, к[оторая] уже ничего не значит, выставляются идеалами. Идеалы Страхова — хождение в библиотеку, серое пальто и страховщина. Сказать, я знаю народные идеалы, очень смело, но никому не запрещено. Это можно сказать, но надо сказать ясно и определенно, в чем я полагаю, что они состоят, и высказать действительно нравственные идеалы, а не блины на масленице или православие, и не мурмолку или самодержавие.

Ошибка вашей статьи почти та же. Вы осуждаете во имя идеалов народа и не высказываете их вовсе в первых двух статьях и высказы ваете неопределенно для других (для меня ясно) в последних статьях. В последних статьях вы судите с высоты христианской и тут народ ни при чем. И эта одна точка зрения, с к[оторой] можно судить. Народ ни при чем. Сошелся этот какой-то народ с той точкой зрения, к[оторую] я считаю истинной, — тем лучше; не сошелся, — тем хуже для народа. — И как только вы стали на эту точку зрения, то выходит совсем обратное тому, что было в прежних статьях. То были злодеи; а то явились те же злодеи единственными людьми, верующими — ошибочно, — но все-таки единственными верующими и жертвующими жизнью плотской для небесного, т. е. бесконечного.

Дорогой Николай Николаич. Богатому красть, старому лгать. Недолго мне осталось жить, чтобы не говорить прямо всю правду людям, которых я люблю и уважаю, как вас. — Разберите, что я говорю, и если не правда, — укажите, а если правда, то и мне при случае скажите такую же правду. Наше молчание тяготило меня. Я дорожу и не перестану дорожить дружеским общением с вами.

{{---|width=6em}}

Что вы делаете летом? Ясная Поляна, как и всегда, раскрывает вам свои любящие объятия. — Надеюсь, что вы, если выедете, то не минуете нас и проживете чем дольше, тем радостнее для нас всех.

Я живу по-старому, расту и ближусь к смерти всё с меньшим и меньшим сомнением. Всё еще работаю и работы не вижу конца.

{{right|Обнимаю вас от всей души.&lt;br&gt;
Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Н. Н. Страхов, «Письма об нигилизме» — «Русь» (1881, №№ 25-27). «Письма об нигилизме» входят в книгу Страхова «Борьба с Западом в нашей литературе», Кн. II (СПб., 1883).

=== 278. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''1…5? июня 1881 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Дорогой Николай Николаевич. Мне всегда делается ужасно грустно, когда я вдруг с человеком, как вы, с которым мы всегда понимаем друг друга, вдруг упираюсь в тупик. И так мне сделалось грустно от вашего письма&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;.

Я сказал вам, что письма&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; ваши мне не понравились, потому что точка зрения ваша неправильна; что вы, не видя того, что последнее, поразившее вас зло произошло от борьбы, обсуживаете это зло. Вы отвечаете мне: «я не хочу слышать ни о какой борьбе, ни о каких убеждениях, если они приводят к этому и т. д.». Но если вы обсуждаете дело, то вы обязаны слышать. Я вижу, что чумака 100-летнего убили жесточайшим образом колонисты&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и юношу прекрасного Осинского&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; повесили в Киеве. Я не имею никакого права осуждать этих колонистов и тех, кто повесил Осинского, если я не хочу слышать ни о какой борьбе. — Только если я хочу слышать, только тогда я узнаю, что чумак убил 60 человек, а Осинский был революционер и писал прокламации. Вас особенно сильно поразило убийство царя, вам особенно противны те, которых вы называете нигилистами.

— И то, и другое чувства очень естественные, но для того, чтобы обсуживать предмет, надо стать выше этих чувств; а вы этого не сделали. — И потому мне не понравились ваши письма. Если же я и потому, что вы упоминаете о народе, и потому, что вы особенно строго осуждаете это убийство, указывая, почему это убийство значительнее, чем все те убийства, среди которых мы живем, предположил, что вы считаете существующий русский государственный строй очень хорошим, то я это сделал для того, чтобы найти какое-нибудь объяснение той ошибки, которую вы делаете, не желая слышать ни про какую борьбу и вместе с тем обсуживая один из результатов борьбы. Ваша точка зрения мне очень, очень знакома (она очень распространенная теперь и очень мне не сочувственна). Нигилисты — это название каких-то ужасных существ, имеющих только подобие человеческое. И вы делаете исследование над этими существами. И по вашим исследованиям оказывается, что даже когда они жертвуют своею жизнью для духовной цели, они делают не добро, но действуют по каким-то психологическим законам бессознательно и дурно.

Я не могу разделять этого взгляда и считаю его дурным. Человек всегда хорош и если он делает дурно, то надо искать источник зла в соблазнах, вовлекавших его в зло, а не в дурных свойствах гордости, невежества. И для того, чтобы указать соблазны, вовлекшие революционеров в убийство, нечего далеко ходить. Переполненная Сибирь, тюрьмы, войны, виселицы, нищета народа, кощунство, жадность и жестокость властей — не отговорки, а настоящий источник соблазна. Вот что я думаю. Очень жалею, что я так не согласен с вами, но не забывайте, пожалуйста, что не я обсуживаю то зло, которое творится; вы обсуживаете, и я сказал только свое мнение и не мнение, а объяснение, почему мне не нравятся ваши письма. — Я только одного желаю, чтобы никогда не судить и не слышать про это.

Как жаль, что вы не приедете летом. И для меня жаль и за вас очень жаль. Сидеть в Петербурге летом должно быть ужасно. Да особенно еще хворая. Может быть, вы еще устроитесь. Как бы хорошо было. Пожалуйста, не сердитесь на меня и не думайте, что я читаю вас невнимательно. Обнимаю вас.

{{right|Ваш [Л. Толстой]}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо Страхова неизвестно.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Статья Страхова «Письма об нигилизме».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; вероятно, факт, взятый Толстым для примера из уголовной хроники того времени.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Осинский Валериан Андреевич (1853—1879) — революционер-террорист, активный член организации «Земля и воля», главный организатор террористических актов на юге России. 7 мая 1879 г. был судим за вооруженное сопротивление и принадлежность к террористической организации; приговорен к смертной казни и казнен 14 мая 1879 г.

=== 279. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''12-13 июня 1881 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

12 июня

Верно, Сергей Николаевич&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; уже уехал; он был два раза в Библиотеке, и очень мне жаль, что не удалось еще повидать его. Он мне напомнил Ясную Поляну — и так живо, что захотелось все бросить и ехать к Вам. Но вот, бесценный Лев Николаевич, мои объяснения, которые нужно Вам изложить, чтобы не показать равнодушия, которого во мне нет. Стахеевы уехали в конце апреля, и вокруг меня воцарилась тишина самая полная, восхитительная. Я чувствовал себя здоровым, спокойным, и я подумал: передо мною три месяца жизни совершенно пустыннической: я должен воспользоваться ими. Могу кончить свои работы о нигилизме, о физиологии, привести в порядок свои книги, разобраться со всеми своими делами, в которых хожу, как в тенетах. Кстати, буду держать много корректуры, что так удобно летом, когда много света (я выправляю ''Историю материализма, Ланге).''

Перспектива работы соблазнила меня; меня томит безделье, и вот я, не без борьбы и волнения, решил выехать только в августе. Сказать ли, что из этого вышло? Пустынножительство удалось, припадки тоски прошли, но работа идет плохо, и это меня очень сокрушает: если я не могу ничего сделать при таких наилучших условиях, то нужно, значит, отказаться от мысли о работе. Как бы то ни было, хотя бы с грехом пополам, но в июне я кончу свои ''Письма'', а в июле — ''Физиологию'', и мне все-таки будет легче жить на свете.

Относительно моего ''нигилизма'' Вы правы: все мое писанье имеет односторонний вид и может быть принято за брань на нигилистов. Так это многие поняли; воздерживаясь от всякого суждения о существующем порядке и не воздерживаясь от самых резких суждений о нигилизме, я непременно впадаю в адвокатские приемы, в лукавство газетчиков. Да, молчать действительно лучше, чем говорить, и я часто колеблюсь — хорошо ли, или не хорошо то, что я делаю, почему и прошу Вашего внимания и участия. Следующее ''Письмо'' я напишу именно на эту тему — о недовольстве существующим порядком.

Фет мне пишет, что Вы ему читали ''третье'' письмо — оно и здесь, в Петербурге, принесло мне похвалы; но странно — Аксакову понравились преимущественно два первые письма.

Но будет о себе; обращаюсь к Вам. Сергей Николаевич скажет Вам мои и стасовские&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; уверения, что нет ничего легче и вернее, как поместить рукопись&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; в Публичную библиотеку. Ваше решение очень меня занимает; почему Вы так делаете? А я уж собирался писать Вам, чтобы к следующему лету Вы непременно кончали, что я поеду за границу печатать.

Сергей Николаевич привезет Вам новостей; некоторые он мне рассказывал и очень удивил; здесь слухи растут и сочиняются с необыкновенной быстротою и добраться до правды всегда очень трудно. Нарочно пошел я к Победоносцеву и услышал много речей, но мало что узнал. Об Вашем письме к Государю я прямо спросил, что он знает; он сказал, что ничего, и действительно видно, что он не знает.

Простите, бесценный Лев Николаевич; начал письмо в говорливом настроении, а теперь мне опять нездоровится и голова тяжела. Мой усердный поклон всем, кто меня помнит; Татьяна Андреевна&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, верно, теперь отличается на крокете; гостей, я думаю, у Вас все больше и больше. От всей души желаю веселиться.

{{right|Ваш неизменный и искренний&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1881, 13 июня, Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Сергей Николаевич Толстой (1826—1904) — старший брат Л. Н. Толстого.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; В. В. Стасов.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; См. ниже.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Т. А. Кузминская.

=== 280. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''11—12 июля 1881 г. Ясная Поляна.''

Дорогой Николай Николаич.&lt;/center&gt;

Я от того давно не писал вам, что считаю как бы написанным письмо, кот[орое] сгоряча написал в ответ на ваше предпоследнее и кот[орое] не послал. К чему спорить. В последнем письме вы и сами пишете, что считаете себя неправым; а это лучше всего и начало всякой премудрости. — Последнего письма вашего, если оно вышло в Руси, я еще не читал.

Я недавно сделал путешествие в Оптину пустынь и в Калугу&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и очень мне было хорошо. Теперь сижу дома и понемногу занимаюсь всё той же своей работой&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. — Очень вам благодарен за ваше предложение заняться печатанием, но едва ли придется воспользоваться. Дело мое вот в каком положении. — Из большого сочинения, которое) я после вас и кончил, и еще раз всё прошел, я сделал еще из Евангелия извлечение без примечаний, но с коротким предисловием; и это-то извлечение, кот[орое] составит небольшую книгу, хочу напечатать за границей; а большое покамест положить (по гордости своей в библиотеку)&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Извлечение это мне кажется готовым и я думаю напечатать его осенью. — Большое же может быть буду, может не буду еще перерабатывать. Если буду, то тогда с большой благодарностью приму ваше предложение. Всё это, разумеется, если мы будем живы, о чем я относительно себя очень сомневаюсь. Надеюсь увидать вас в августе. Обнимаю вас

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; 10 июня 1881 г. Толстой со своим слугой С. П. Арбузовым отправился пешком в Оптину пустынь (Козельского уезда Калужской губ.). Возвратился в Ясную Поляну 20 июня. Сохранился дневник, который он вел во время своего путешествия (см.: ПСС, Т. 49, С. 138—147).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Результатом этой работы явилось «Краткое изложение Евангелия» (ПСС, Т. 24, С. 801—938).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Рукопись «Соединения и перевода четырех Евангелий».

=== 281. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''22 июля 1881 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Как Вы печально пишете, бесценный Лев Николаевич! Ваша мысль о смерти больно поразила меня. Теперь мне ужасно хочется увидеть Вас, и нетерпение увеличивается с каждым днем. Я не дождусь 1-го числа и выеду, вероятно, 29-го, так что 30-го буду у Вас. Позвольте телеграфировать и просить лошадей на Козловку.

О себе скажу, что когда я бросил и работу, и всякие мысли об работе, мне стало легче. Помните — я, бывало, просил у Вас работы, корректур, или чего-нибудь подобного? Я, кажется, только на это теперь и способен. А предстоит еще большая работа — биография Достоевского. Жду возможности поговорить с Вами об этом. Я попробую рассказать Вам, что знаю, и попрошу Вашего совета — как это делать? К чему направить весь труд?

Простите. Графине, Татьяне Андреевне, Василию Ивановичу, Князю — всем очень кланяюсь и радуюсь, что увижу.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1881. 22 июля. Спб.

=== 282. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''19 октября 1881 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

К Вам прежде всех, бесценный Лев Николаевич, да перед Вами я больше всего виноват. Наконец я одолел апатию, которая напала а меня в Москве&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и с которою приехал в Петербург. Но все-таки не сумею сказать Вам ничего хорошего — а очень бы хотелось; не могу без грусти подумать о том настроении, в котором видел Вас. ''Иго мое благо, и бремя мое легка&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;;'' на Афоне&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; мне особенно понравились ''веселые монахи'', ласковые, смеющиеся, — я думаю, что они ближе других к святости, да так о них говорили и другие. И Николай Федорович&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; похож на них. Но Вы не можете, кажется, не страдать; Вы преувеличиваете Ваши требования, а я читал где-то, что нужно быть к своей душе также снисходительным, как и к другим людям. Но нет! — как я стану Вас уговаривать успокоиться, когда не могу подумать без умиления об этом огне, которым Вы горите?

Я готов молить: пожалейте себя, пожалейте и нас! Да ведь знаю — вы равнодушны к таким просьбам, и я, например, конечно не стою большого внимания с Вашей стороны.

Пока у меня одно желание, одна просьба — узнать, что у Вас делается, благополучно ли Вы съездили, благополучно ли разрешилась графиня&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. — Совестно мне было не ехать с Вами в Торжок&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, но, кроме лени, меня удерживало и то, чтобы Вам не мешать своею неповоротливостью и апатиею. Здесь я поплелся по старой колее; таскать по похоронам, обедам, вечерам; слышал уже две поэмы, а завтра уду слушать драму; но в свободные часы, дома, один, читаю духовые книги и, кажется, остается что-то доброе в душе. Прочитал и ''Пругавина'' «Алчущие и пр.»&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; и пока, признаться, нашел только обыкновенный нигилизм и в мыслях и в литературных приемах, — то мне очень противно. Но предмет любопытен и нужно подождать.

От души прошу Вас, простите меня, если чем согрешил или против Вас, или при Вас. Не разлюблю Вас никогда; я Вам это обещал, было бы великое горе, если бы на меня когда-нибудь напало такое затмение.

{{right|Ваш душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

P.S. Читали Вы в ''Руси'' Рачинского о Пушкине и о Вас&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;? Этот восторг меня очень удивил, но порадовал. Некто Ernst Roettger&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;, здешний юноша, просит Вашего разрешения напечатать перевод на немецкий ''Детства.'' Я сказал, что Вы не будете отвечать, но для очистки совести, передаю Вам просьбу.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Осенью 1881 г. семья Толстых впервые переехала на зиму в Москву. Жили Толстые зиму 1881/82 гг. в Денежном переулке на Пречистенке.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Матфей, II: 30.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; 16 августа 1881 г. Страхов отправился из Севастополя в Константинополь, а оттуда — на полуостров Афон в Эгейском море, в русский монастырь Св. Пантелеймона на Святой горе Афон.

«Там сохранилась до наших дней и продолжает неприкосновенно процветать особая жизнь, начавшаяся с первых веков христианства и, уже почти тысячу лет назад, вполне сложившаяся в свои формы. Эти монахи показали, как бы в виде огромного исторического примера, истинные свойства монашества, то есть, что они действительно отрекшиеся от мира богомольцы, чуждые всяких земных дел. Так их и поняли свирепые турки и оставили их в покое, так что люди, отказавшиеся от всех земных благ, сохранили в течение многих бедственных веков лучшее благо — независимость и самобытный склад жизни. Но цель их была раз навсегда назначена, и средства для нее от начала были определены; поэтому им не нужно было никаких перемен, и у них не было прогресса, не было истории. По свидетельству ученых исследователей, Афон есть действительно живой остаток глубокой старины, и, в этом отношении, место единственное в своем роде, подобного которому нет ни в одной стране обитаемого мира.

Вспомним при этом, какой дух там живет, — дух нашего православного благочестия. Там — одно из чистейших воплощений того животворного начала, которое составляет истинную душу русского народа. Афон есть поприще и училище святости, а святой человек есть высший идеал русских людей, начиная от неграмотного крестьянина и до Льва Толстого.

Вот, читатель, маленькое объяснение, почему мне, грешному, захотелось побывать на Афоне» — писал Страхов в очерке «Воспоминание о поездке на Афон (1881 г.)». См.: Н. Страхов. Воспоминания и отрывки (СПб., 1892), С. 9-11. Возвращаясь из своего путешествия, Страхов останавливался в Москве и виделся с Толстым.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Федоров Николай Федорович (1828—1903) — философ, автор труда «Философия общего дела», служил библиотекарем в Московском Публичном и Румянцевском музее. Страхов познакомился с Федоровым в доме Толстого в Москве осенью 1881 г.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Восьмой ребенок Толстых сын Алексей родился 31 октября 1881 г. в Москве, умер также в Москве 18 января 1886 г.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; В конце сентября Толстой уехал в Тверскую губернию, чтобы познакомиться с крестьянином Василием Кирилловичем Сютаевым, жившим в деревне Шевелино Новоторжского уезда. Сютаев и его последователи совершенно отрицали учение православной церкви, отвергали все таинства, обряды. Сам Сютаев называл свою проповедь «благовествованием». Толстого очень интересовали взгляды этого крестьянина-сектанта, отпавшего от православия; они оказали большое влияние на него в период религиозных исканий (см. ПСС, Т. 25, С. 233—235).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Пругавин А. С. «Алчущие и жаждущие правды» — «Русская мысль» (1881, Кн. X, XII; 1882, Кн. I). Работа написана на основе личного знакомства Пругавина с В. К. Сютаевым и его единомышленниками.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Статья педагога Сергея Александровича Рачинского (1833—1902) «Заметки о сельских школах» была напечатана в газете «Русь» (№ 49, от 17 октября 1881 г.). Рачинский, говоря о преподавании в сельской школе русского языка, пишет, что &quot;всякий хороший ученик дельной сельской школы на 15-м году с наслаждением прочтет «Капитанскую дочку» и «Дубровского», «Бориса Годунова», «Русалку» и «Полтаву», — а затем, говоря о том, что типы Бельтова и Базарова, Обломова и Рудина, Левина и Раскольникова, вследствие того, что они не имеют ни общечеловеческого, ни всенародного значения и для будущих поколений станут такими же загадочными, как для нынешнего юношества становятся загадочными Онегин, Чацкий и Печорин, — высказывает мнение, что «переживет нас только „Война и мир“ графа Л. Н. Толстого, и то не благодаря Петру Безухову и князю Андрею, а благодаря Кутузову и Наташе, благодаря грандиозной общечеловеческой подкладке».

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; «Geschichte meiner Kindheit» («История моего детства»), в переводе Эрнста Рёттгера; (Ernst Röttger) книга вышла в Лейпциге в 1882 г.

=== 283. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''24…25 ноября 1881 г. Москва.''&lt;/center&gt;

Простите, дорогой Николай Николаич, что не отвечал на ваше письмо. Вы меня любите, я знаю, и потому понимаете. — Правда, что мне тяжело. Бывает очень больно. Но боль эту не отдам за 10 лет веселой, приятной жизни. Даже странно сказать: не отдам за веселую приятную жизнь. Она-то мне и противна, а дорога, хотя и&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; больно, та деятельность, которая может выйти из этой боли. — Не отвечал я вам, п[отому] ч[то] был все это время в очень напряженном состоянии. Нынче я не то что бодрее, но менее удручен.

Работы я никакой еще не начал настоящей. Написал рассказ&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, в детский журнал — (Дет[ский] отдых) — и то нехорошо и с ужасным насилием над собой. Интересных мне людей я вижу много; но зачем? Учиться мне уж нечему от людей. А жить так, как я выучился, я не умею. И всё ищу, и стараюсь, и всё недоволен собой.

У нас всё благополучно, родился сын. Все слава Богу здоровы и в семье хорошо.

Что вы делаете? Пишите мне и верьте в мою дружбу. Мне сердиться на вас не только не за что, но я знаю, что нет человека, который бы так по-моему понимал меня, как вы. У меня только происходит иногда по отношению вас обман чувств: «если этот человек так понимает меня, то как же он не разделяет моих чувств и в той же мере?» иногда говорю я себе об вас. И разумеется я говорю вздор, доказывающий только то, что я не умею так понимать вас, как вы меня, и потому не вижу ваших чувств так же ясно, как вы мои.

Познакомился я с Ник[олаем] Михайловские. Я ожидал большего. Очень молодо, щеголевато и мелко. — Обнимаю вас

{{right|Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В автографе описка: ''не.''

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Рассказ «Чем люди живы» напечатан в журнале «Детский отдых» (1881, № 12).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Михайловский Николай Константинович (1842—1904) — публицист, критик и социолог. Автор статьи «Десница и шуйца Л. Н. Толстого» в журнале «Отечественные записки» (1875, №№ 6, 7). В ноябре 1881 г. Михайловский, будучи в Москве, по просьбе М. Е. Салтыкова-Щедрина (в то время редактора «Отечественных записок»), посетил Толстого, чтобы напомнить ему о предложении (сделанном им незадолго до этого) сотрудничать в их журнале. Толстой при личном свидании с Михайловским отклонил этот вопрос, оставив невыполненным свое обещание. См.: Н. К. Михайловский. Литературные воспоминания и современная смута (СПб., 1900), С. 213—218.

=== 284. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''26 ноября 1881 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

И сегодня нет письма от Вас, бесценный Лев Николаевич! Впрочем, я сам виноват — давно следовало бы написать Вам, а я все был не в духе писания, то есть в дурном духе, — был здоров, ленился и с удовольствием занимался делами, не стоющими занятия. Побывал я у Любови Александровны&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, перед которою всегда так виноват, и узнал много об Вас. От души поздравляю Графиню и Вас с сыном&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Вести все хорошие, и мы с Любовью Александровной поделились восхищением от Вашей семьи и от Вас. Привез сюда еще вести Юрьев&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;; он вчера заходил ко мне, а еще раньше я слышал, что он много о Вас рассказывает. Передавал мне нигилист, один из членов Ученого комитета; но похвалы Вам в его устах немножко меня коробили — застарела во мне вражда к нигилизму

С Вашими изобретателями&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, Никитиным, которого Вы направили к Стасову&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, и ''Яшиным'', к которому Никитин приехал, мы много хлопотали, и Стасов, и я. Я послал их к Вышнеградскому&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, первому у нас знатоку практической механики. Ему они очень понравились своим умом и нравом; он считает их достойными всякого участия; но 1) они изобрели то, что уже сделано было, а 2) у них недостает подготовки, чтобы можно было дать им какую-нибудь должность или работу. Так он и не нашел ничего, что бы им сделать. Яшина я видел и не мог им налюбоваться: так красив и умен. Стасов давал им и денег и посылал их к разным техникам и начальникам по технической части. Ничего не вышло, и теперь они очень жалуются на стесненное положение.

А что я делаю? — Ничего хорошего. Много прочитал об Афоне, готовясь писать ''впечатления;'' стал усерднее прежнего заниматься своею службою в Библиотеке и в Комитете; получаю книги и меняюсь, и отдаю в переплет, и читаю без порядка.

Но я Вас не забываю, я вспоминаю об Вас каждый день, и главная задача жизни не выходит из моих ленивых и шатких мыслей. Простите меня. Если напишете несколько строк, очень утешите

{{right|Вашего душевно&lt;br&gt;
Н. Страхова}}

1881. 26 нояб. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Л. А. Берс.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Новорожденный Алеша Толстой.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; С. А. Юрьев.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Об изобретателях Никитине и Яшине сведений нет.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; В. В. Стасов.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; С. А. Вышнеградский в то время был профессором механики Технологического института.

=== 285. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''29 ноября 1881 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Получил Ваше письмо, бесценный Лев Николаевич, и нашел в нем то самое, чего ожидал, тот упрек, который мне слышался в Вашем молчании и который я так часто сам себе делаю. Этот упрек смущает меня перед Вами и тревожит мою совесть постоянно. ''Почему я понимаю Ваши чувства, но не разделяю их?'' Буду говорить, как на исповеди. Потому, что у меня нет такой силы чувств, как у Вас; не хочу я насиловать себя или прикидываться, а где же я возьму ту беззаветность, ту горячность, с которою Вы чувствуете, которою одарено Ваше сердце? Будьте снисходительны ко мне, не отталкивайте меня из-за этой разницы. Ваше отвращение к ''миру -''я его знаю, потому что и сам испытывал его и испытываю, но испытываю в той легкой степени, в которой оно не душит и не мучит; но и привязанности к миру у меня никакой нет, если же есть какая, то я стараюсь теперь уничтожить ее, оборвать последние ниточки. Не имея положительных качеств, я решил заботиться об отрицательных. Постоянно я думаю об этом, и мне кажется, сделал некоторые успехи — не буду Вам рассказывать, так они еще малы, а, может быть, и те обманчивы. На усилия, на крутые повороты я неспособен, но знаю, что постоянно держась одной мысли, одного пути, могу дойти до чего-нибудь хорошего. Я стал несравненно спокойнее, чем был, и все благодаря Вам и чтению монашеских книг. Правда, это спокойствие беспрестанно нарушается и опять приходится бороться; но колебания эти далеко не так мучительны, как бывали.

Любить людей — Боже мой, как это сладко! И в слабой степени я испытываю это чувство, я знаю его по опыту; но нет у меня силы и в этом, как и во всем другом. И все лучшие чувства, какие я нахожу в себе, я все их берегу, воспитываю в себе, держусь за них; но не в моей власти дать им порыв и огонь. Такова моя натура и такова моя судьба; жизнь сложилась сообразно с этими свойствами. Не будьте же строго требовательны ко мне; я Вам обязан, вероятно, лучшими минутами своей жизни; смотрите не на то одно, что во мне дурное, а и на то, что можно найти хорошего. А впрочем — наставьте меня; я Вас охотно слушаюсь, Вы сами знаете.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1881. 29 нояб. Спб.

Ради Бога, не подумайте, что Ваше письмо огорчило меня; напротив, оно меня тронуло и было мне сладко, как русский язык в Салониках&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Салоники (Фессалоники) — греческий город и порт в Эгейском море. В письме к Данилевскому от 20 октября 1881 г. Страхов писал: &quot;Посещение Афона потребовало почти четырех недель, потому что пароход, забравши путников на Афоне, продолжает свой рейс в Салоники, стоит там три дня и потом три дня идет назад, останавливаясь в разных портах… Тяжело все-таки на чужой стороне, и когда я попал в Салоники, не раз я вздохнул, приговаривая: «далеко до Петербурга» — см. журнал «Русское обозрение» (1901, январь), С. 454.

=== 286. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''6 февраля 1882 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Имею к Вам дело, бесценный Лев Николаевич. Иван Петрович Хрущов, председатель ''Постоянной комиссии народных чтений при Министерстве народного просвещения'', существующей с 1872 года, просит разрешения издать ''Чем люди живы'', для народа, отдельной книжкой, и желал бы знать Ваши условия. Я обещал ему написать Вам, предупреждая, однако, что едва ли получу ответ (по Вашему пренебрежению всяких дел), и что, вероятно, Вы уже не мало получили подобных предложений в Москве.

Просить ли у Вас прощения за мое молчание? Я все собирался писать, но часто думал, что Вы в сущности можете похвалить меня за то, что не надоедаю Вам. Думал же я об Вас постоянно; я написал даже о Вашем рассказе маленькую статью для ''Гражданина.'' Разговоров об Вас также было немало; Соловьев&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, по своей неспособности что-нибудь рассказать, ничего мне не сказал; но много говорили Боборыкин&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и Венгеров&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, говорили с настоящим ''умилением'', и я торжествовал, приговаривая: ага! ага! Слышу, что Ваша рукопись гостит теперь у Толстой&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; и очень собираюсь повоевать за нее, так как там господствуют большие предрассудки, и мне хочется уяснить свое собственное положение — по отношению к этим предрассудкам.

Занят я был изданием своей книжки ''Борьба с Западом в нашей литературе.'' Издание кончено, но цензура арестовала книгу и отправит ее к министру Н. П. Игнатьеву&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; на решение. Министр, конечно, разрешит, но шуму наделано много, и я надеюсь, что, наконец, моя книжка будет иметь успех&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;.

Внутри себя я переживаю тяжкую работу, и мне все кажется, что есть какой-то успех. Нравственные радости и страдания имеют бесконечные степени; последней степени у них нет. И познание самого себя также не имеет пределов. Как ни бывает тяжело на душе, и как ни ясно видишь себя, через несколько времени чувствуешь себя еще тяжелее и видишь еще яснее. Это походит на какой-то обман, которому нет конца.

Фет написал мне два сердитых письма, которые очень меня огорчили. Жалуется на то, что я его ''презираю'' и не хочу разделять его общества. Это за то, что я у него остановился! И грустно мне, и жалко его.

Вопрос об искусстве и науке не выходил у меня из головы. Вы, Лев Николаевич, по натуре больше новатор, а я по натуре больше консерватор. Буду защищать искусство и науку изо всех сил против Вас, Соловьева и Николая Федоровича&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;. Это область мне сродная, область мысли, а не дела; никто из Вас, стремящихся к деятельности, не может понять, какое различие между деятельностию и совершенным отсутствием позыва к ней, чистым созерцанием. Тут у меня весь центр тяжести.

Простите меня. Я часто вспоминаю бывалые выражения Вашего расположения ко мне и твердо надеюсь, что Вы помните мою любовь и понимаете мои чувства. Ради их простите мне и скуку, которую навожу, и всякие неисправности по отношению к Вам, которых избежал бы человек покрепче и поживее, чем я. Графине мое усердное почтение и поклон всем, кто меня помнит.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1882. 6-го февр. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; &quot;Новый рассказ гр. Л. Н. Толстого «Чем люди живы» — «Гражданин» (1882, №№ 10-11), С. 24-25.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; В. С. Соловьев.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Боборыкин Петр Дмитриевич (1836—1921) — прозаик. «Иметь с Львом Николаевичем особый разговор мне не удалось в тот же вечер; но его тон, особенно по сравнению с его обоими приятелями [А. А. Фетом и А. Н. Майковым], действовал обаятельно. Никаких суровых тирад в смысле обличения фальши и суетности общества он не говорил и не высказывал еще того отношения к искусству, изящной литературе и к своим собственным произведениям, каким переполнены были его речи впоследствии, и довольно скоро после этого. Мне кажется, он стоял именно тогда на перепутье и к полному внешнему опрощению, и к выработке себе полного credo, после того как окончательно стряхнул с себя ''временное'' возвращение к православию, с какого он начал…» — писал Боборыкин в воспоминаниях «В Москве — у Толстого» — см.: Толстой в воспоминаниях, Т. I, С. 267—268.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Венгеров Семен Афанасьевич (1855—1920) — историк русской литературы, критик, библиограф. 18 января 1882 г. Венгеров, с рекомендательным письмом С. А. Юрьева, посетил Толстого. В то время Венгеров был членом редакции нового народнического журнала «Устои», и целью его прихода к Толстому была просьба дать журналу какое-нибудь новое произведение. См. об этом: журнал «Русская литература» (1961, № 1), С. 212.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Речь идет о рукописи «Краткого изложения Евангелия», находившейся у А. А. Толстой.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Министр внутренних дел граф Н. П. Игнатьев.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; В письме к Н. Я. Данилевскому от 7 февраля 1882 г. Страхов писал: «…Я напечатал из старых своих статей книгу „Борьба с Западом в нашей литературе“. Что же вы думаете? Книгу арестовали и теперь представят Игнатьеву на решение, не сжечь ли ее. Видите ли, как я пишу, туманно и невразумительно!» — журнал «Русский вестник» (1901, февраль), С. 455. См. об этом также воспоминания Е. Опочинина «Литературные портреты» в книге: Среди великих. Литературные встречи (М-ва, 2001), С. 265—266.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; См. об этом: Н. Ф. Федоров. Собрание сочинений в четырех томах. Т. IV (М-ва, «Традиция»), С. 5-90 (Статьи и заметки о Ф. М. Достоевском, Л. Н. Толстом, В. С. Соловьеве). См. также комментарии С. Г. Семеновой к этим материалам в томе с дополнениями и комментариями к указанному изданию.

=== 287. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;73… ''14 марта 1882 г. Ясная Поляна.''

Дорогой Николай Николаевич!&lt;/center&gt;

Виноват, что долго не отвечал вам; виноват, п[отому] ч[то] знаю, что ответ мой о вашей книге&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; вам интересен и молчание тяжело. Я как получил, так и прочел ее. Статьями о Герцене я б[ыл] восхищен, статьей о Милле удовлетворен, но статьями о коммуне и Ренане неудовлетворен. — Позитивисты говорят, что то, о чем люди думают и всегда думали, — пустяки и не надо о том думать. Они не имеют права этого говорить и выходят из затруднения, отрицая его. Это неправильно. Вы делаете то же, но хуже. Вы отрицаете не то, что думают — а то, что делают люди. Вы говорите — они делают вздор. Задача в том, чтобы понять что и зачем они это делают.

Этим мне не понравилась ваша книга. — Просите не за правду, а за правдивость.

Я устал ужасно и ослабел. Целая зима прошла праздно. — То, что по-моему нужнее всего людям, то оказывается никому не нужным. Хочется умереть иногда. Для моего дела смерть моя будет полезна. Но если не умираю, еще видно нет на то воли Отца. — И часто, отдаваясь этой воле, не тяготишься жизнью и не боишься смерти. Напишите про себя. Мне всегда радостны ваши письма. Да напишите, что слышно про приговоренных&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;.

{{right|Обнимаю вас.&lt;br&gt;
Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Н. Н. Страхов. Борьба с Западом в нашей литературе. Исторические и критические очерки. Кн. I (СПб., 1882), XII, 362 С.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; С 9 по 15 февраля 1882 г. в Особом присутствии Правительствующего Сената в Петербурге слушалось дело по обвинению 20 народовольцев (А. Д. Михайлова, М. Ф. Фроленко, Н. А. Морозова, Н. Н. Колодкевича, Т. И. Лебедевой, Н. Е. Суханова и др.) в принадлежности к социально-революционной партии и участии в террористических актах. Десять обвиняемых были приговорены к смертной казни. Весть об этом приговоре вызвала страстный протест знаменитого французского писателя Виктора Гюго (Victor Hugo): «Цивилизация должна вмешаться! Сейчас перед нами безграничная тьма, среди этого мрака 10 человеческих существ, из них две женщины (две женщины!) обречены на смерть, а десять других должен поглотить русский склеп — Сибирь. Зачем? К чему эта виселица? К чему эта тюрьма?.. Милосердия!..».

Под давлением европейского общественного мнения император Александр III заменил офицеру Суханову повешение «расстрелянием», а другим смертную казнь — бессрочной каторгой.

=== 288. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''31 марта 1882 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Как я обрадовался Вашему письму, бесценный Лев Николаевич! Как горячо захотелось мне отвечать Вам, спорить против Вашего упрека — но я вдруг заболел и с неделю был ни к чему не способен. Теперь поправляюсь, и все же прошу извинить мое писание. Ваше возражение мне давно и не раз приходило в голову (есть даже у меня статья на эту тему). Все это движение, которое наполняет собою последний период Истории, либеральное, революционное, социалистическое, нигилистическое, — всегда имело в моих глазах только ''отрицательный'' характер; отрицая его, я ''отрицал отрицание''&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Часто я задумывался над этим и был изумляем, видя, что ''свобода, равенство'', эти идолы для многих, эти знамена битв и революций, в сущности не содержат в себе ни малейшей привлекательности, никакого положительного содержания, которое могло бы дать им настоящую цену, сделать положительными целями. Начиная с Реформации и раньше и до последнего времени, все, что ''люди делают'' (как Вы говорите) — не вздор, а постепенное разрушение некоторых положительных форм, сложившихся в средние века. Четыре столетия идет это расшатывание и должно кончиться полным падением. В эти четыре века ''положительного ничего не явилось'', да и теперь нет нигде в целой Европе. Самое новое — в Америке и состоит в том, что голоса продаются, места покупаются и т. п. Общество держится старыми элементами, остатками веры, патриотизма, нравственности, мало-помалу теряющими свои основания. Но так как эти начала были воспитаны христианством до неслыханной силы, то человечество неизгладимо носит их в себе, и их еще долго хватит для его поддержания. Но живет оно не ими, а против них или помимо их. Все новые принципы — прямое признание мирской, земной жизни — и вот отчего так пышно нынче развилась жизнь. Есть простор для всего, для всякого рода деятельности, и для науки и искусства, и для служения Марсу, Венере и Меркурию.

В таком странном положении живут люди. Нынешняя жизнь носит противоречие внутри себя. Она возможна только потому, что человек вообще может жить, не имея внутреннего согласия, и останавливаясь на какой-нибудь одной мысли, напр. ''свободы, национальности, обязательного обучения'' и т. п.

И вот я отрицаю самые крайние из отрицаний, и говорю, что если люди в них живут и действуют, то только в силу каких-нибудь положительных начал, обманывая сами себя, принимая призраки за действительность, любя и злобствуя, но без настоящего предмета для любви и злобы.

Я давно смотрю и вглядываюсь, но не вижу ясного идеала.

И Вам ли меня упрекать? Не Вы ли видите одно лишь безобразие и обман в самых огромных сферах и в самых распространенных формах человеческой жизни? Если у Вас одно отрицаемое, а у меня другое, то Ваше шире по объему и труднее для объяснения, чем мое. Всемирная история есть повесть безумия и в том и в другом случае, но, по-Вашему, безумия более повального и жестокого, чем по-моему. И разве в ''Коммуне и в Ренане'' я уж нисколько не объясняю, почему люди так делают?

В сущности, Ваша правда (только не ловите меня на слове); такие критические очерки, как мои, непременно требуют ''положительного изложения начал'', и без этого изложения легко могут быть употреблены на подпору самых дурных начал. Но, Боже мой, это свое фальшивое положение я чувствую с тех пор, как пишу; я им мучусь, я знаю, что лучше бы прямо проповедывать, цельную систему, ясную мысль. Но я делаю, что могу, и много много молчу, и говорю осторожно и ясно; не пошлет ли Бог других, которые скажут лучше и полнее?

Соловьев&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; вдруг все бросил и уехал из Петербурга, почему? — не мог я дознаться, а сам он давал понять, будто из-за фальшивого положения, в которое привела его его проповедь. Скорей, я думаю, по любовным делам.

Книжка моя быстро расходится. Это первая моя книга, имеющая успех, и был день, когда это мне показалось очень сладким.

Потихоньку я занимаюсь. Юрьев&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; поступает со мною невежливо и бессовестно; статьи моей не печатает, на письма не отвечает и на просьбы мои — прислать статью назад — ни слова. Фет пишет мне и часто — длиннейшие письма, наполненные философскими рассуждениями, которые, конечно, сам забывает прежде, чем успеет запечатать письмо.

От души прошу — простите меня. Ваши грустные строки о себе — больно поразили меня. Если бы Вы искали покоя, Вы бы нашли его; но Вы не хотите. А для всех нас Ваш покой был бы зрелищем самым радостным и самым поучительным.

Графине&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; мое усердное почтение. Сереже&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; и кто меня помнит -кланяюсь.

{{right|Весь Ваш Н. Страхов}}

1882. 31 марта. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Вероятно, Страхов имеет в виду свою статью «Бедность нашей литературы. Критический и исторический очерк» (1868).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; 21 января 1882 г. В. С. Соловьев начал читать курс лекций по философии истории студентам Петербургского университета. Одновременно он читал лекции на Высших женских курсах. Как считает С. Г. Семенова, одной из причин, по которой Соловьев прекратил чтение, было непонимание стержневой идеи его лекций, опиравшейся на учение мыслителя Н. Ф. Федорова. См.: Н. Ф. Федоров. Собрание сочинений в четырех томах. Дополнения. Комментарии к четвертому тому (М-ва, «Традиция»), С. 88-95.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; С. А. Юрьев, редактор журнала «Русская мысль».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; С. А. Толстая.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; С. Л. Толстой.

=== 289. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''2…3 апреля 1882 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Я говорю, что отрицать то, что делает жизнь, значит не понимать ее. Вы повторяете, что отрицаете отрицание. Я повторяю, что отрицать отрицание значит не понимать того, во имя чего происходит отрицание. Каким образом я оказался с вами &lt;не&gt; вместе, не могу понять.

Вы находите безобразие и я нахожу. Но вы находите его в том, что люди отрицают безобразие, а я в том, что есть безобразие.

И почему мое отрицаемое труднее для объяснения, чем ваше — тоже не знаю. Вы отрицаете то, что живет, а я отрицаю то, что мешает жить. Трудности же для объяснения того, что я отрицаю, нет никакой. Я отрицаю то, что противно смыслу жизни, открытому нам Христом, и этим занимается все человечество. До сих пор уяснилось безобразие рабства, неравенства людей и человечество освободилось от него, и теперь уясняется безобразие государственности, войн, судов, собственности и человечество всё работает, чтобы сознать и освободиться от этих обманов. Всё это очень просто и ясно для того, кто усвоил себе истины учения Христа; но очень неясно для того, для кого международное, государственное и гражданское право суть святые истины, а учение Христа хорошие слова.

=== 290. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''21 апреля 1882 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Получивши Ваше письмо, бесценный Лев Николаевич, я сейчас же готов был отвечать Вам, но все ждал хорошего духа. Мне до сих пор нездоровится, а хотелось бы хорошенько сказать свою мысль. Я не отрицаю Вашего отрицания, а отрицаю другое отрицание, совершенно противоположное Вашему. Что говорит христианин? «Я не хочу имущества, не хочу власти над другими, не хочу судить, не хочу убивать, брать подати».

Это святые желания и их запрещать невозможно. А что говорят те отрицатели, которых я отрицаю? «Я не хочу, чтобы у кого-нибудь было имущества больше моего, не хочу, чтобы кто-нибудь имел власть надо мною, не хочу быть судимым, не хочу быть убитым, не хочу платить податей». Разница большая, и как возможно смешать тех и других? Источник одних желаний есть отречение от себя, источник других — чистый эгоизм. Сходство заключается только в том, что по-видимому отрицаются одни и те же предметы; но в сущности отрицание имеет не одинаковый смысл, и это тотчас видно по последствиям. Христианские желания всегда возможно исполнить, ибо в них дело идет о перемене в нас самих; желания эгоиста неисполнимы, ибо требуют перемены целого мира и перемены, для мира невозможной. Я могу никого не убивать, но ручаться, что меня никто не убьет, нельзя будет никогда. Когда же те и другие принимаются действовать, тогда разница начал обнаруживается всего яснее. От христиан нельзя ждать никакого насилия и разрушения; эгоисты же против суда ставят суд, против казни — убийство, против поборов — грабеж, против власти — измену, бунт, разрушение. Они последовательны, потому что их принцип тут не нарушается. Если я не хочу быть убитым, то, разумеется, я должен убить убивающего меня; если же не хочу убивать, то не стану стрелять в спину даже разбойнику. Если не хочу неравенства в имуществе, то отниму у богатого; если не хочу имущества, то отдам свое.

Характер эгоизма в высшей степени ясен у всех отрицателей; т. е. не то, что они сами великие эгоисты, а то, что признают эгоизм священным принципом. Они пылают негодованием против неправды, а неправдою называют нарушение чьего-нибудь эгоизма; тогда как грех вовсе не в этом нарушении, а в нечистом желании, в неправде душевной. В сущности, когда мы щадим чужой эгоизм, обходимся с ним осторожно, мы поступаем как воры, не выдающие других воров, или распутники, считающие долгом чести не выдавать женщин, с которыми блудят. Во всем направлении современных умов, во всех толках и стремлениях Вы не найдете и намека на самоотречение, как на коренной принцип; всякое душевное благородство рассматривается только как средство для эгоистического земного благополучия. Эта черта нынешних умов и душ — отвратительна; и самые эти души гораздо лучше своего исповедания.

Государство и церковь действуют иначе. Они выставляют своею целью общее благо и прямо требуют для этого блага ограничения эгоизма, пожертвования некоторою его долею. Это понятно, это логично, и достижимо, и выполняется в огромных размерах. Злоупотребления не вытекают из самого принципа государства и церкви, точно также как и добрые чувства отрицателей не вытекают из принципа эгоизма. Государство в известном смысле требует от каждого, чтобы он отчасти отрекался от своего имущества, от своей воли и иногда и от своей жизни. Вот почему против него и восстают отрицатели. Это некоторый положительный принцип, и отрицать его труднее, чем отрицать эгоизм, который в самой сущности есть отрицание, отвержение всяких связей.

Итак, мир и мирское для меня имеют такое же низкое значение, как и для Вас; но Вы, отвергая мир, находите что-то подобное своему отвержению в том, в чем я вижу только крайнее выражение мирского начала; Вы думаете, что мир добивается жизни, а я думаю, что он идет к смерти, что он доводит развитие своих начал до того, что сам себя убьет и только этим убедится в ложности этих начал. Мечты человеколюбия, обновления, благополучия не имеют правильного источника, правильной цели и потому приведут к убийству, к хаосу и страданию. Весь вопрос, как Вы справедливо говорите, заключается в том, какое безобразие больше, то ли, которое Вы отрицаете, или то, которое я; но я твердо убежден, что то, что я отрицаю, есть несомненное безобразие.

Чувствую, что много бы нужно еще сказать и сказать лучше, чем говорю; но прибавлю только, что грусть мучит меня ужасная, и что я почти прихожу в негодование при виде людей спокойных и в хорошем духе. Простите, что я так навязчиво спорю с Вами; мне дорого Ваше хорошее мнение, и я не хотел бы, чтобы Вы меня неправильно понимали. Еще раз, простите меня.

{{right|Ваш душевно&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1882. 21 апр. Спб.

=== 291. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''9…10 июня 1882'' г. ''Ясная Поляна.''

Николай Николаич.&lt;/center&gt;

Ваше последнее письмо жена&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; мне читала. Я лежал в сильнейшем жару и проболел тяжело 3 суток, нынче мне лучше и вот пишу вам, чтобы просить непременно заехать к нам. Я не отвечал на последнее письмо ваше, потому что совсем несогласен и мне казалось, что я слишком резко выскажу причину этого несогласия. Притом предметы эти такие сами по себе неинтересные, что не стоит из-за отступления мысли нарушать естественную любовную связь между людьми. При свиданьи поговорим, если хотите.

И так до свиданья.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

Очень вам благодарен за книгу&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. — Мысль беседы с Никод[имом] там у Конфуция&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; ясно выражена.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; С. А. Толстая.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; О какой книге идет речь, установить не удалось.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; ''Конфуций'' — Кун-фу-цзы (551—479 до н. э.) — китайский философ, основатель религии, известной под именем конфуцианства. Толстой очень интересовался его учением и многие мысли его взял для «Круга чтения» и «Пути жизни». Кроме того, под редакцией Толстого была составлена брошюра П. А. Буланже «Жизнь и учение Конфуция» и издана в «Посреднике» со статьей Толстого: «Изложение китайского учения».

=== 292. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''2 сентября 1882 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Пишу Вам наскоро, бесценный Лев Николаевич. Сперва мне дохнуть нельзя было от хлопот, потом я написал к Вам длинное письмо с разными нежностями и сетованиями и бросил: недоволен не содержанием, а формою. Голова из рук вон тяжела и лучше помолчать.

Книги я послал несколько дней назад и прошу Вас, примите их без всякого зазрения: они стоят мне бесценок, а на меня прошу Вас смотреть как на человека, много Вам обязанного. Если бы Вы, например, указали мне работу или поручили кого-нибудь моим заботам, то я был бы душевно рад.

В Эпиктета&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; я вложил программу Полевого&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;; усердно прошу Вас — взгляните и что-нибудь скажите. Полевой хвалится, что Рачинский&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; писал ему необыкновенные похвалы — от Вас я этого не ожидаю, и, если Вы дадите мне разрешение, объясню ему это, постаравшись придумать слова помягче.

Не могу жаловаться на здоровье; но на хлопоты, давно мною предвиденные и наконец надвинувшиеся, кажется, следует пожаловаться. К делу, которое приходится делать, нет почти никакой охоты, а оно будет отнимать у меня все время, чуть не целый год.

Простите меня и прошу Вас не забывайте, что есть человек, преданный Вам без конца; пока жив, надеюсь не изменить этой преданности.

Графине мое усердное почтение и поклон всем, кто меня помнит.

{{right|Ваш душевно&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1882. 2 сент. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Эпиктет (60? г. — начало II в. н. э.) — римский философ-стоик. Его учение известно в изложении его ученика Арриана («Беседы», «Руководство»). Сам Эпиктет никогда не излагал своих взглядов письменно.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Вероятно, речь идет о Петре Николаевиче Полевом, литераторе, издателе журнала «Живописное обозрение» в 1882—1887 гг.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; С. А. Рачинский.

=== 293. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''11 октября 1882 г. Москва.''

Дорогой Николай Николаевич!&lt;/center&gt;

Давно у меня на совести ваше письмо. Я даже не поблагодарил а книги. Я тотчас же стал читать «Отцов»&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и очень многое приобрел т этого чтения. — Нынешний год я все лето не переставая занимался и только осенью стал ничего не делать и заниматься устройством ового дома&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. На днях наши переехали&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и мы привелись в порядок, и я вот взялся за запущенные письма. Надеюсь прожить нынешнюю зиму спокойнее, чем прошлую. Вы на меня сердитесь за то, что я последний год был неприятен. Мне самому тяжело было переживать о, что я пережил. А что я пережил? Ничего такого, что бы можно было назвать; а все-таки очень определенно пережил что-то не только очень, но самое существенное. Говорю вам это затем, чтобы вы были снисходительны ко мне в прошедшем и не имели бы против меня ни малейшего неприятного чувства. Перемениться я нисколько не переменился; но разница моего прошлогоднего состояния и теперешнего акая же, как между строющимся человеком и построившимся. Надеюсь снять леса, вычистить сор вокруг жилья и жить незаметно и покойно.

Читаю Эпиктета, к[оторого] вы прислали — как хорошо!

Не приедете ли в Москву зимою? Как бы хорошо было. — Что вы делаете? Неужели тоскуете? И Эпиктет, и Христос не велят. Они велят радоваться. И можно.

Обнимаю вас и прошу не переставать любить меня.

{{right|Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Какие именно сочинения отцов церкви читал Толстой, выяснить не удалось.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Во второй половине мая 1882 г. Толстой, после долгих поисков, приобрел в Москве деревянный одноэтажный, с антресолями, дом постройки 1808 г. Дом находился на тогдашней окраине Москвы, за Садовым кольцом, и был окружен большим запущенным садом. Все лето 1882 г. в доме шел ремонт и был надстроен второй этаж. Толстой сам следил за ходом работ в доме.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Семья Толстого переехала в новый дом 8 октября 1882 г.

=== 294. С. А. и Л. Н. Толстые — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''24 ноября 1882'' г. ''Москва.''&lt;/center&gt;

{{right|Москва&lt;br&gt;
Долгохамовнический переулок,&lt;br&gt;
Девичье Поле, собственный дом&lt;br&gt;
24 ноября}}

Многоуважаемый Николай Николаевич, извините меня, что не тотчас же ответила на письмо Ваше&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Но нас все время преследует судьба: как только переехали сюда, начались болезни, и в настоящее время в доме у нас поселилась возвратная горячка. Перебрала всех маленьких&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, потом Таню&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, которая еле ходит, ужасно слаба и худа, а вчера слег Илья&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, заболела Маша&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; и в перспективе страх, что и остальных переберет.

Я измучилась нравственно и физически, и хотя доктора говорят, что не опасно, но по моему мнению это прежестокая болезнь. Мы с мужем пока еще здоровы, что дальше будет!

На вопрос Ваш спешу отвечать. Никогда Репин&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; не писал портрета Льва Николаевича. Кроме Крамского никто никогда его не писал; и Крамской-то насилу уговорил тогда Льва Николаевича позволить себя срисовать. Удивились мы, что Вы это спрашиваете у нас, тогда как Репин сам переехал в Петербург и его самого мог бы Стасов спросить.

Жаль, Николай Николаевич, что вы не приедете в Москву. Значит, долго, долго не увидимся. А мы все Вас очень любим и такое удовольствие видеть Вас, слушать Ваши беседы и всегда кроткие и умные речи.

Лев Николаевич в очень хорошем духе, но занят, к моему великому огорчению, очень несимпатичным мне делом: он изучает еврейский язык&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; и делает большие успехи, что приводит его в восторг, а я про себя думаю: «Как жаль, что столько хороших сил тратится на такое бесплодное дело!» А направлять эти силы — во власти Божьей, и какие все неожиданности у моего мужа, и не поймешь, почему и зачем. Он так весь поглощен и увлечен этим делом, что его ничто не интересует больше.

По Вашему красивому почерку я действительно вижу, что Вы здоровы, чему радуюсь от души. А Вы по моему беспорядочному почерку можете заключить, что я очень утомлена, почему и спешу кончить мое письмо.

Дружески жму Вам руку и кланяюсь от всей моей молодежи. Сережа особенно Вас любит. Он страстно увлечен химией, зоологией и любит свое дело, а я вспоминаю, как Вы его поощряли, и мысленно благодарю часто Вас за это.

{{right|Преданная Вам&lt;br&gt;
Гр. С. Толстая}}

Я не отвечал вам, дорогой Н[иколай] Н[иколаевич], потому ч[то] всё ждал свиданья с Юрьевым, и до сих пор не видался. Статью вашу&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; непременно выручу и напишу тогда. 2-й вопрос: о книге для чтения. Я прочел программу — очень хорошо. Дай ему&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Б[ог] успеха. Исполнение — трудно.

{{right|Обнимаю вас.&lt;br&gt;
Л. Т.}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо Страхова неизвестно.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Андрей, Михаил и Алексей Толстые.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Т. Л. Толстая.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; И. Л. Толстой.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; М. Л. Толстая.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Репин Илья Ефимович (1844—1930) — русский художник, передвижник. Познакомился с Толстым 7 октября 1880 г. в Москве.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Толстой изучал древнееврейский язык под руководством московского раввина Соломона Алексеевича Минора. О своих занятиях Толстой писал В. И. Алексееву 10 ноября 1882 г.: «Все это время я очень пристально занимался еврейским языком и выучил его почти, читаю уж и понимаю. Учит меня раввин здешний Минор, очень хороший и умный человек. Я очень многое узнал благодаря этим занятиям. А главное — очень занят» (ПСС. Т. 63. С. 106).

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Статья Страхова «О физиологии».

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; П. Н. Полевому.

=== 295. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''5 июня 1883 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Был так занят, бесценный Лев Николаевич, что успел только послать Вам книги, а писать не мог. Мне все хочется высказать Вам то, что шевелится в душе, и нежности, и просьбы, и упреки. Но это так мне трудно, что я собираюсь — собираюсь, да и промолчу. И грустно подумать, что все это могло бы быть сказано, но пропадет навсегда. Когда я уезжал от Вас в Крым, я часто припоминал Ваши выражения о том, что «кто не со мною, тот против меня», и слова в письме, что я «хуже позитивистов», и я думал: он отлучает меня от церкви! Ну что же делать! Я ведь потому держусь своих мыслей, что не могу иначе, и не лукавлю перед собою. Но пусть он отвергает меня, я останусь ему верен. Простите, что мне все хочется высказать Вам свою нежность; но я почти готов молчать и воздавать Вам почтение в тайне от Вас.

Хочется мне еще посетовать на одно Ваше обвинение, которое больно задевает меня. Я писал и говорил Вам о моем пристрастии к чистому созерцанию, о любви к мысли, к объективному представлению вещей. Может быть это лучшее, что во мне есть, те минуты, когда я всего больше чужд поганого эгоизма. Сколько раз взволнованный, мучащийся, я успокаивался тем, что отбрасывал к черту свое милое ''я'' и смотрел лишь на общий смысл вещей. Поэтому меня всегда очень затрагивает, когда высказывается сомнение в моем бескорыстии. Что сердце подкупает наш ум, это я очень хорошо знаю и испытал, конечно, на себе много раз. Но что ум считает эти подкупы грехом и всячески стремится избежать их, это я также знаю. Мне ничего не нужно, Лев Николаевич, я ничего не добиваюсь, и уже смотрю шутя на все, кроме душевного блага. Но когда разговоришься без всякой другой цели, кроме рассуждения, и вдруг раздастся подозрение в задних мыслях — невольно обижаешься. Молчание — золото, да я и молчу самым усердным образом.

{{---|width=6em}}

Очень жажду Вас видеть, бесценный Лев Николаевич. Позвольте на два на три дня заехать в Ясную Поляну. В мыслях я часто разговариваю с Вами, а думаю о Вас, конечно, каждый день. И может быть мне и удастся и хорошенько пожаловаться и сказать Вам что-нибудь любопытное. А главное — повидать бы Вас и послушать. Пишу это на листке, на котором давно начал письмо к Вам. Прочитавши это начало, я увидел, что чувства мои не изменились, и посылаю его Вам. Они и не изменятся, надеюсь; даже я уверен, что Вы мне не откажете в маленьком участии, несмотря на Вашу строгость.

Но поздно уж теперь переписываться. Выеду я отсюда 15 июня, пробуду, может быть, день в Москве, и потом к Вам. Александр Михайлович&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, верно, будет раньше. Все больше и больше начинаю любить его и уважать. Какой чистый и милый человек!

И так простите, простите меня и позвольте приехать. Графине мое усердное почтение.

{{right|Всей душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1883. 5 июня Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; А. М. Кузминский.

=== 296. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''6 июля 1883 г. Воробьевка.''&lt;/center&gt;

Через неделю буду у Вас, бесценный Лев Николаевич. Я бы и сейчас перенесся к Вам, если бы послушался своего желания; но мне совестно бросить работу&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, которая идет плохо, но подвигается вперед порядочно. Если бы не ужасная погода, то здесь было бы удобно писать. Но всего лучше было бы в Петербурге, и меня теперь тянет туда.

Как я ни стараюсь возобновить в памяти прошлую жизнь, интерес лиц и происшествий, все мне кажется таким ничтожным, что я каждый день думаю: зачем это писать?

Поеду к Вам — в Мекку, как смеются надо мной в Петербурге, — чтобы оживиться, чтобы прикоснуться к неистощимой духовной жизни. А Вы будьте снисходительны к моей сухости умственной и сердечной.

Татьяне Андреевне&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; скажите, что луна и цыплята здесь есть; крокет же напомнил мне столько радостей и горестей, что я пришел в волнение; но впрочем обещаюсь по-прежнему слушаться ее во всем.

Афанасий Афанасьевич и Марья Петровна&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; очень кланяются Вам и Графине&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, и всем. Опять скажу, будь я немножко потеплее и повлажнев, я мог бы тут много хорошего сделать. Везде, всегда люди мучат сами себя, и я, хныкающий, конечно, делаю то же самое.

Простите, бесценный Лев Николаевич. Перед приездом я телеграфирую — прошу на то у Вас позволения.

{{right|Ваш душевно&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1883. 6 июля. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Страхов работал над воспоминаниями о Ф. М. Достоевском. Они были напечатаны в книге: Биография, письма и заметки из записной книжки Ф. М. Достоевского (СПб., 1883).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Т. А. Кузминская.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; А. А. и М. П. Шеншины.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; С. А. Толстая.

=== 297. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''18…19 июля 1883 г. Ясная Поляна.''

Дорогой Николай Николаевич,&lt;/center&gt;

Я ехал домой, надеясь застать вас у нас. Я приехал 3-го дня и теперь боюсь, что вы, если и приедете, недолго пробудете у нас. Я очень, очень желаю вас видеть, и если бы не так долго был вне дома, то приехал бы к Афанасию Афанасьевичу&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, которого обнимаю и желал бы видеть. Мы с ним во всю зиму никогда так хорошо не беседовали, как перед отъездом, и так странно, что мы иногда как будто не понимаем друг друга.

Так приезжайте же к нам поскорее. Сестра Таня&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; велит вам сказать, что и луна, и крокет, и цыплята вас ждут. Что жена вас ждет и все мои — не нужно вам говорить. — Благодарю вас за ваше последнее письмо. Поживем вместе, то выйдет время, и всё переговорим.

Наш душевный привет вашим милым хозяевам. Скажите Аф. Аф., что я надеюсь, что он, если поедет мимо, нас не проедет. Я бы не проехал, если б ехал мимо.

{{right|До свиданья.&lt;br&gt;
Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; А. А. Фет.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Т. А. Кузминская.

=== 298. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''16 августа 1883 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Давно следует писать к Вам, бесценный Лев Николаевич, и благодарить Вас от всей души за чудесные 16 дней Вашего гостеприимства&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. С великою нежностию смотрел я на Вас, и общее благополучие Ясной Поляны просто восхищало меня.

Мне особенно понравился в этот приезд Ваш Ильюша&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Но главное — Ваши речи и писания, и в них тот характер спокойствия, о котором Вы мне писали. Сколько понял — все меня радует, все запало прямо в душу.

В Москве я провел несколько дней, но не видел ни Аксакова&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, ни Николая Федоровича&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; — Музей закрыт. Зато — поохотился за книгами, осматривал Ваш дом и Третьяковскую галерею. Ваш дом и Ваши комнаты — все как будто нарочно придумано по Вашему характеру и вкусу. Я очень любовался. А в Третьяковкой галерее, почти вдвое выросшей с тех пор, как я ее видел, и составляющей, вероятно, лучшее собрание русских картин, какое существует, меня ждала необыкновенно приятная неожиданность — «Медея» Сведомского&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Я порадовался и за свой вкус — сошелся с Третьяковым&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. Какая прелесть это лицо! Просто я млел от жалости и от чувства женской красоты.

В Петербурге я дни два отдыхал и здоровался со своими книгами, потом принялся работать, и дело пошло, к моему большому удовольствию.

Письмо Фета, пересланное от Вас, оказалось очень милым. Я выпишу то, что касается Ясной Поляны:

«Спасибо Льву Николаевичу за его отзыв обо мне. Вы хорошо знаете, как высоко я ценю его, как человека и художника. Но это мне мало помогает. У нас в настоящее время гостит знакомая ему М-elle, теперь M-me Amélie (пьянистка) и она-то вчера без всякого с моей стороны вызова начала распространяться о солидарности (бывшей) наших мыслей с Львом Николаевичем. То ли это теперь? Конечно, сущность (абстрактная) лиц от такой перемены не пострадала. Но где тот жгучий интерес взаимного ауканья?»

Последние слова — прелесть. Но дальше идет гораздо хуже, именно, что в полиции все спасение.

А вот это получше:

«Усердно поклонитесь от меня неувядаемым дамам и скажите, что я только духом живу в мире невозможно-возможного, а телом, увы! прижат к земле. Я уже 2 раза выписывал через А[лександра] Ивановича&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; из Москвы свои новые книги — и оба раза ни одной не осталось. И если б нужна справка, то и самому не по чем справиться».

Все это писалось в том предположении, что будет читаться в Ясной Поляне. Посылаю по адресу.

Опять я оторвался от письма к Вам, но зато почти кончил свою «биографию». Не ожидал я, что это так меня увлечет, и если первая половина будет скучна, то вторая, вероятно, прочтется с интересом. Какое странное явление этот человек&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;! И отталкивающее, и привлекательное.

Вернувшись, я услышал много печальных вестей: двое умерло в Библиотеке, и Покровский (приятель)&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; болен при смерти. А он моложе меня на 10 лет! Но чем мне яснее, что смерть ходит около меня, тем спокойнее становится на душе. Я купил новый стол, новую лампу, построил три новых шкапа для книг, и усердно сижу дома. Все готово, ничего больше не нужно; кажется, никогда я не был так счастлив, в таком ровном и ясном духе.

Простите, бесценный Лев Николаевич! От всей души желаю Вам тех благ, которые Вы так хорошо знаете. Хоть я и читаю аскетические книги, а Вы много лучше меня говорили на те же темы. Ще-бальский&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; спрашивает меня об Вас. Ему пришло на мысль писать что-то. Постараюсь внушить ему построже, чтобы он не путал. Графине и Татьяне Андреевне&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; и Александру Михайловичу&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; и всем.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1883 г. 16 авг. Спб.

PS. Я послал Вам еврейскую Библию с русским переводом. Об остальных книгах еще не успел распорядиться.

Вспомните иногда, что каждая строчка от Вас мне радость и утешение. ''Жгучий интерес взаимного ауканья'' у меня, конечно, живее, чем у Вас.

И простите меня. Я прибранил Достоевского, а сам, верно, хуже.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Страхов приехал в Ясную Поляну (после трехнедельного пребывания у А. А. Фета в Воробьевке) 12 июля.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Илья Львович, второй сын Толстого.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; И. С. Аксаков.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Н. Ф. Федоров.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Неведомский Павел Александрович (1849—1904) — исторический живописец и жанрист, долгое время жил и работал в Риме.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; П. М. Третьяков (1832—1898) — московский купец, меценат, основатель галереи, носящей его имя, действительный член петербургской Академии художеств.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Александр Иванович Иост, управляющий имением Фета.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Речь идет о Ф. М. Достоевском.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Покровский Михаил Павлович — один из активнейших участников студенческого движения 1861 г. — см. о нем: Л. Ф. Пантелеев Воспоминания (М-ва, 1958), С. 246.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Щебальский Петр Карлович — историк, критик «Русского вестника», автор статьи «Война и мир», сочинение графа Л. Н. Толстого&quot; — «Русский вестник» (1868, № 1), С. 300—320.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Т. А. Кузминская.

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; А. М. Кузминский.

=== 299. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''1…2 сентября 1883 г. Ясная Поляна.''

Дорогой Николай Николаевич.&lt;/center&gt;

Благодарю вас за письмо; мы поджидали его и начинали уж беспокоиться о вас. Очень радуюсь за то, что вам было хорошо у нас. Жду вашу биографию. Хоть вы и браните ее, я знаю, что там будет много хорошего. Я всё переделываю, поправляю свое писанье&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и очень занят. Погода прекрасная, мы все веселы и здоровы. Смерть Тургенева&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; я ожидал, а все-таки очень часто думаю о нем теперь. Простите, что пишу несколько слов. Не забывайте нас за то, что мы все вас любим.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Толстой работал над трактатом «В чем моя вера?»

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Оболезни Тургенева Толстой знал из его письма от конца июня (по ст. ст.) 1883 г.: «…Милый и дорогой Лев Николаевич! Долго Вам не писал, ибо был и ''есмь'', говоря прямо, на смертном одре. Выздороветь я не могу — и думать об этом нечего. Пишу же я Вам, собственно, чтобы сказать Вам, как я был рад быть Вашим современником — и чтобы выразить Вам мою последнюю искреннюю просьбу. Друг мой, вернитесь к литературной деятельности! Ведь этот дар Вам оттуда же, откуда все другое. Ах, как я был бы счастлив, если б мог подумать, что просьба моя так на Вас подействует!! Я же человек конченый — доктора даже не знают, как назвать мой недуг, névralgie stomacale goutteuse. Ни ходить, ни есть, ни спать, да что! Скучно даже повторять все это! Друг мой, великий писатель русской земли, внемлите моей просьбе! Дайте мне знать, если Вы получите эту бумажку, и позвольте еще раз крепко крепко обнять Вас, Вашу жену, всех Ваших, не могу больше, устал» (Переписка Тургенева, Т. II, С. 158). Тургенев умер 22 августа 1883 г. в Буживале (Франция).

=== 300. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''16 сентября 1883 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Душевно благодарю Вас за письмецо, бесценный Лев Николаевич! Меня тронуло и пристыдило и то, что Вы пишите, и то, что рассказывал Александр Михайлович&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, что Вы заждались моего письма. Но я вчера только успел повидать А[лександра] М[ихайловича]: так я ''копаюсь'' во всех своих делах и мыслях. Благодарю Вас и за рукопись&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, которую Вы прислали для Публичной библиотеки: я ее сперва перечту сам с величайшим вниманием и пользою. — Теперь все здесь заняты Тургеневым, и похороны его будут что-то колоссальное&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Очевидно, из них хотят сделать демонстрацию; но большинство волнуется просто из искреннего или подражательного почтения к литературе. Вы видите, бесценный Лев Николаевич, как жадно люди хватаются за имя, за гроб, за минуту опускания этого гроба в землю. Людям нужно нечто совершенно определенное и индивидуальное. Так им нужна церковь, алтарь, минута произнесения известных слов. В общем они жить не могут, и те, кто очень мало способен и расположен к литературе, будут преусердно горевать на могиле Тургенева. Вы пишете, что вам думается о нем — конечно, Вы понимаете его и его смерть лучше, чем кто-нибудь. Я прочитываю в газетах рассказы о нем и отзывы, и перестал на него сердиться. Он был добродушный, мягкий сердцем и несчастный человек. Ему хотелось славы, и он постарался создать себе огромную известность. Но он мучился, не зная, чего держаться. В одно он верил, в прогресс, в молодое поколение — и рассорился с ним. Мне рассказывали, что в Москве, в заседании Общества любителей, молодой человек, студент&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; говорил ему речь, в которой заявлял, что ''Отцы и дети'' были грехом против прогресса, но что ''Новью'' Тургенев искупил свой грех, и что они, молодые люди, ему прощают. Речь была сказана вопреки желанию Юрьева&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, боявшегося за Общество. Факт этот совершенно достоверный. Жаль одно — ''Новь'' очень плоха.

Началось печатание моих ''Воспоминаний'' о Достоевском. Я все еще в этой работе, но через месяц мечтаю быть совершенно свободным.

Простите меня. Душевно Вас люблю, и часто утешаюсь, вспоминая Вас. Как Вы были хороши! Жалею, что не успел тогда сказать Графине&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, каким красавцем Вас нахожу. Мое усердное почтение Графине. Дни через четыре увижу Татьяну Андреевну&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1883 г. 16 сент. Спб.

PS. Тупость и черствость, неподвижность умственная и сухость сердечная — вот что находит на меня; и то я бьюсь против этого, то опускаюсь, отдаюсь этому. Но Вам я верен и останусь верен, дорогой Лев Николаевич.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; А. М. Кузминский.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Одна из рукописей «Краткого изложения Евангелия». В настоящее время хранится в ОР ГМТ.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Похороны Тургенева, умершего 22 августа 1883 г. в предместье Парижа Буживаль, состоялись в Петербурге 27 сентября 1883 г. на Волковом кладбище. См. об этом: Последний путь. Отклики русской и зарубежной печати на смерть и похороны И. С. Тургенева. Обзор Л. Р. Ланского (ЛН, Т. 76, С. 633—698). См. также: М. М. Стасюлевич, «Из воспоминаний о последних днях И. С. Тургенева и его похороны» — И. С. Тургенев в воспоминаниях современников. В 2-х тт. (М-ва, 1983), Т. II, С. 411—428.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Вероятно, Страхов имеет в виду речь студента П. П. Викторова на публичном заседании Общества любителей российской словесности, проходившем 18 февраля 1879 г. в физической аудитории Московского университета — см.: П. П. Викторов, «И. С. Тургенев в кругу радикальной студенческой молодежи в 1879 г. в Москве» — Тургеневский сборник (Орел, 1960), С. 336—337.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; С. А. Юрьев был председателем Общества любителей российской словесности.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; С. А. Толстая.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Т. А. Кузминская. Семья Кузминских жила с 1881 г. в Петербурге, где А.М. Кузминский занимал должность председателя Петербургского окружного суда.

=== 301. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''28 ноября 1883 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Напишу Вам, бесценный Лев Николаевич, небольшое письмо, хотя тема у меня богатейшая. Но и нездоровится, и очень долго бы было вполне развить эту тему. Вы, верно, уже получили теперь ''Биографию'' Достоевского — прошу Вашего внимания и снисхождения — скажите, как Вы ее находите. И по этому то случаю хочу исповедаться перед Вами. Все время писания я был в борьбе, я боролся с подымавшимся во мне отвращением, старался подавить в себе это дурное чувство&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Пособите мне найти от него выход. Я не могу считать Достоевского ни хорошим, ни счастливым человеком (что, в сущности, совпадает). Он был зол, завистлив, развратен, и он всю жизнь провел в таких волнениях, которые делали его жалким, и делали бы смешным, если бы он не был при этом так зол и так умен. Сам же он, как Руссо, считал себя лучшим из людей, и самым счастливым. По случаю биографии я живо вспомнил все эти черты. В Швейцарии&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, при мне, он так помыкал слугою, что тот обиделся и выговорил ему: «Я ведь тоже человек!» Помню, как тогда же мне было поразительно, что это было сказано проповеднику ''гуманности'' и что тут отозвались понятия вольной Швейцарии о ''правах человека.''

Такие сцены были с ним беспрестанно, потому что он не мог удержать своей злости. Я много раз молчал на его выходки, которые он делал совершенно по-бабьи, неожиданно и непрямо; но и мне случилось раза два сказать ему очень обидные вещи. Но, разумеется, в отношении к обидам он вообще имел перевес над обыкновенными людьми, и всего хуже то, что он этим услаждался, что он никогда не каялся до конца во всех своих пакостях. Его тянуло к пакостям и он хвалился ими. Висковатов&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; стал мне рассказывать, как он похвалялся, что соблудил в бане с маленькой девочкой, которую привела ему гувернантка&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Заметьте при этом, что, при животном сладострастии, у него не было никакого вкуса, никакого чувства женской красоты и прелести. Это видно в его романах. Лица, наиболее на него похожие, — это герои ''Записок из подполья'', Свидригайлов в ''Прест[уплении] и Нак[азании]'' и Ставрогин в ''Бесах;'' одну сцену из Ставрогина (растление и пр.) Катков не хотел печатать, но Д[остоевский] здесь ее читал многим&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;.

При такой натуре он был очень расположен к сладкой сантиментальности, к высоким и гуманным мечтаниям, и эти мечтания — его направление, его литературная муза и дорога. В сущности, впрочем, все его романы составляют ''самооправдание'', доказывают, что в человеке могут ужиться с благородством всякие мерзости.

Как мне тяжело, что я не могу отделаться от этих мыслей, что не умею найти точки примирения! Разве я злюсь? Завидую? Желаю ему зла? Нисколько; я только готов плакать, что это воспоминание, которое ''могло бы быть'' светлым, — только давит меня!

Припоминаю Ваши слова, что люди, которые слишком хорошо нас знают, естественно, не любят нас. Но это бывает и иначе. Можно, при близком знакомстве узнать в человеке черту, за которую ему потом будешь все прощать. ''Движение истинной доброты, искра настоящей сердечной теплоты'', даже одна минута настоящего раскаяния — может все загладить; и если бы я вспомнил что-нибудь подобное у Д[остоевского], я бы простил его и радовался бы на негр. Но одно возведение себя в прекрасного человека, одна головная и литературная гуманность — Боже, как это противно!

Это был истинно несчастный и дурной человек, который воображал себя счастливцем, героем и нежно любил одного себя.

Так как я про себя знаю, что могу возбуждать сам отвращение, и научился понимать и прощать в других это чувство, то я думал, что найду выход и по отношению к Д[остоевскому] Но не нахожу и не нахожу!

Вот маленький комментарий к моей ''Биографии;'' я мог бы записать и рассказать и эту сторону в Д[остоевском]; много случаев рисуются мне гораздо живее, чем то, что мною описано, и рассказ вышел бы гораздо правдивее; но пусть эта правда погибнет, будем щеголять одною лицевою стороною жизни, как мы это делаем везде и во всем!

Я послал вам еще два сочинения (дублеты), которые очень сам люблю, и которыми, как я заметил, бывши у Вас, Вы интересуетесь. Pressensé&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; — прелестная книга, перворазрядной учености, a Joly — конечно, лучший перевод М.Аврелия&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, восхищающий меня мастерством.

Еще давно, в августе, я послал Вам в Ясную еврейскую Библию. Прошу Вас, не поленитесь — черкните, получили ли Вы ее? У меня есть если не сомнение, то возможность сомнения в том, дошла ли она до Вас.

Простите меня и прошу Вас, помните мою преданность. Теперь, хоть и нездоровится, чувствую себя недурно, освободясь от тяжелой работы. Но лучше ли я стал, Бог ведает — а ведь это главное.

Написал несколько страниц об Тургеневе (для ''Руси*)'', но неужели Вы ничего не напишете? Ведь во всем, что писано, такая фальшь, холод! А я с ним помирился — хоть и не имею права так говорить: не знал его почти вовсе.

Графине мое усердное почтение, и если кто вспомнит. А как Вы нашли И. П. Минаева&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;? Он очень восхищен.

{{right|Всей душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1883. 28 ноября. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В записи «Для себя» Страхов писал: «Во все время, когда я писал воспоминания о Достоевском, я чувствовал приступы того отвращения, которое он часто возбуждал во мне и при жизни и по смерти; я должен был прогонять от себя это отвращение, побеждать его более добрыми чувствами, памятью его достоинств и той цели, для которой пишу. ''Для себя'' мне хочется, однако, формулировать ясно и точно это отвращение и стать выше его ясным сознанием» (ЛН, Т. 86, С. 564). О сложных взаимоотношениях Достоевского и Страхова см.: Л. М. Розенблюм. Творческие дневники Достоевского (М-ва, Издательство «Наука», 1981), С. 30-45.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Страхов встретился с Достоевским в Женеве около 22 июля / 4 августа 1862 г., после чего они отправились во Флоренцию, где прожили неделю в августе месяце.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Висковатов (Висковатый) Павел Александрович (1842—1905) — историк литературы, биограф и издатель Лермонтова.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Ср. запись рассказа самого Достоевского на ту же тему, приводимую в воспоминаниях И. И. Ясинского «Роман моей жизни» в книге: Среди великих. Литературные встречи (М-ва, 2001), С 355—357. См. также статью В. Свинцова «Ставрогинский грех Достоевского» — журнал «Вопросы литературы» (М-ва, 1995, вып. 2), С. 111—142.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Глава «У Тихона» — исповедь Ставрогина перед старцем Тихоном, попытка искреннего покаяния и самоочищения. Предназначалась для второй части романа «Бесы» и была уже набрана, но редактор «Русского вестника» М. Н. Катков воспротивился напечатанию ее. В отдельное издание романа (1873) глава также не была включена.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; О какой именно книге Пресансе идет речь, установить не удалось.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; В библиотеке Толстого в Ясной Поляне хранится сборник «Les moralistes anciens, traduits du grec» («Древние моралисты») (Париж, 1841), в который входят «Les Pensées de Marc Aurèle» («Размышления Марка Аврелия»), переведенные М. Жоли по Ватиканской рукописи. В книге много отчеркнутых и подчеркнутых глав, имеются надписи на полях рукой Толстого.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Статьи о Тургеневе были напечатаны в №№ 19 и 23 газеты «Русь» за 1883 г.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Минаев Иван Павлович (1840—1890) — профессор сравнительной грамматики индоевропейских языков Петербургского университета. Вероятно, речь идет о личной встрече Толстого и Минаева, не отмеченной биографами Толстого.

=== 302. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''6 декабря 1883 г. Москва.''&lt;/center&gt;

{{right|6 декабря.

Дорогой Николай Николаевич!}}

Я только что начинал скучать о том, что давно не имею от вас известий, как получил вашу книгу&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и письмо, и книги. Очень благодарен вам за всё и за евр[ейскую] Библию, которую я с радостью получил давно и, мне кажется, уже благодарил вас за нее. Сколько я вам должен? Когда увидимся? Не приедете ли в Москву? Книгу вашу прочел. Письмо ваше очень грустно подействовало на меня, разочаровало меня. Но вас я вполне понимаю и, к сожалению, почти верю вам. Мне кажется, вы были жертвой ложного, фальшивого отношения к Достоевск [ому] — не вами, но всеми преувеличения его значения и преувеличения по шаблону, возведения в пророка?, святого — человека, умершего в самом горячем процессе внутренней борьбы добра и зла. Он трогателен, интересен, но поставить на памятник в поучение потомству нельзя человека, который весь борьба. Из книги вашей я в первый раз узнал всю меру его ума. Чрезвычайно умен и настоящий. И я всё так же жалею, что не знал его. — Книгу Pressen-sé&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; тоже почитал, но вся ученость пропадает от загвоздки. — Бывают лошади — красавица, рысак, цена 1000 р[ублей], и вдруг заминка, и лошади-красавице, и силачу грош цена Чем больше живу, тем больше ценю людей без заминки. Вы говорите, что помирились с Тургеневым. А я очень полюбил. И главное за то, что он был без заминки. Маштачок&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; да без заминки и свезет, а то рысак, да никуда на нем не уедешь, если еще не завезет в канаву. И Pressensé, и Дост[оевский] — оба с заминкой. И у одного вся ученость, а у другого весь ум и сердце пропали за ничто. Ведь Тургенев переживет Дост[оевского]. И не за художественность, а за то, что без заминки.

Обнимаю вас от всей души. Ах, да. Со мною случилась беда, задевшая и вас. Я ездил на недельку в деревню в половине октября, и, возвращаясь от вокзала до дому, выронил из саней чемодан. В чемодане были книги и рукописи, и корректуры&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. И книга одна пропала ваша: 1-й том Гризбаха. Все объявления ни к чему не привели. Надеюсь еще найти у букинистов. Я знаю, то вы простите мне; но мне и совестно и досадно лишиться книги, которая мне всегда нужна.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Биография, письма и заметки из записной книжки Ф. М. Достоевского» (СПб., 1883).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Далее в автографе зач.: ''мученика.''

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Пресансе Эдмонд (Edmond Dehault de Pressensé) (1824—1891) — протестантский богослов, автор многих богословских сочинений.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; ''маштачок'' — малорослая лошадь, приземистый крепыш.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Корректура одной из глав трактата «В чем моя вера?»

=== 303. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''12 декабря 1883 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Если так, то напишите же, бесценный Лев Николаевич, о Тургеневе&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Как я жажду прочесть что-нибудь с такою глубокою подкладкою, как Ваша! А то наши писания — какое-то баловство для себя или комедия, которую мы играем для других. В своих ''Воспоминаниях'' я все налегал на литературную сторону дела, хотел написать страничку из ''Истории литературы;'' но не мог вполне победить своего равнодушия. Лично о Достоевском я старался только выставить его достоинства; но качеств, которых у него не было, я ему не приписывал. Мой рассказ о литературных делах, вероятно, мало Вас занял. Сказать ли, однако, прямо? И Ваше определение Достоевского, хотя многое мне прояснило, все-таки мягко для него. Как может совершиться в человеке переворот, когда ничто не может проникнуть в его душу дальше известной черты? Говорю — ничто — в точном смысле этого слова; так мне представляется эта душа. О, мы несчастные и жалкие создания! И одно спасение — отречься от своей души.

За книги, которые я Вам послал, я не хочу с Вас ничего брать, кроме самого маленького спасибо. Мне они достались за бесценок (напр. Joly за 20 к.), да кроме того, я все еще получаю маленькие деньги за разрозненные части первого издания Вашей Азбуки. Сколько этих денег, я, по лености, не сумею сказать, не записывал; но хоть они не вполне покроют книги, — разница будет пустая. Мне главное, чтобы книги были Вам приятны. Гризбаха я давно не считал своим. Постараюсь поискать — нельзя ли будет в Лейпциге найти его. Но во всяком случае его можно заменить — большим изданием Тишендорфа&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, которое, вероятно, сейчас можно будет выслать Вам, если пожелаете. Ни на какую книгу я не смотрю, как на образец для Вас, а только как на материал, пособие. А что за корректуры потеряны Вами? Здесь были слухи о Вашей статье для ''Р[усской] мысли&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;.''

У Кузминских я обедаю каждую среду, и очень стало мне это приятно. Оттуда узнаю и об Вас. Они живут трудно, и заняты, и средства их в самый обрез. Я же живу легко: и денег, и даже времени у меня довольно. Недавно у меня скопилось до 1.000 рублей, в первый раз в жизни. Спокойствие мое возрастает; но здоровье изменяет. В последнее время — мучат глаза, не дают читать — великое для меня горе. Каждый день думаю о смерти, и так ясно мне, как она подходит все ближе и ближе. Хотелось бы еще написать о естественных науках и о том неведомом Боге, который всегда к нам близок.

Простите, бесценный Лев Николаевич. От всей души желаю Вам всего хорошего. Благодарю Вас за письмо, в котором мне так и послышался пульс сильной жизни, которою Вы живете.

{{right|Вспоминайте иногда&lt;br&gt;
Вашего усердного&lt;br&gt;
Н. Страхова}}

1883 г. 12 дек. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В письме к А. Н. Пыпину от 10 января 1884 г. Толстой писал: «…Я ничего не пишу о Тургеневе, потому что слишком многое и все в одной связи имею сказать о нем. Я и всегда любил его; но после его смерти только оценил его, как следует… Не могу, однако, удержаться не сказать то, что думаю о нем. Главное в нем это его ''правдивость…'' Тургенев прекрасный человек (не очень глубокий, очень слабый, но добрый, хороший человек), который хорошо говорит всегда ''то самое, то'', что он думает и чувствует… Он жил, искал и в произведениях своих высказывал то, что он нашел — все, что нашел. Он не употреблял свой талант (умение хорошо изображать) на то, что[бы] скрывать свою душу, как это делали и делают, а на то, чтобы всю ее выворотить наружу. Ему нечего было бояться…» (ПСС, Т. 63, С. 149—150).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; В своих путешествиях по Ближнему Востоку К. Тишендорф разыскал много рукописей с текстами Нового завета и издал их. В 1859 г. в монастыре Святой Екатерины на Синайском полуострове Тишендорф обнаружил «Синайский кодекс» — рукопись на греческом языке, содержащую часть текста Ветхого завета и наиболее полный из всех известных к тому времени текст Нового завета. В русской историографической традиции честь открытия «Синайского кодекса» принадлежит архимандриту (с 1865 г. епископу) Порфирию (Константину Успенскому) (1804—1885), исследователю истории Ближнего Востока и восточных церквей. Порфирий ознакомился с рукописью «Синайского кодекса» в 1845 или 1850 гг., когда Тишендорфу были известны только отдельные листы. Экспедиция Тишендорфа на Синайский полуостров в 1859 г. финансировалась русским правительством, и после сложных переговоров «Синайский кодекс» был доставлен в Петербург. Тишендорф получил приглашение остаться в Петербурге для подготовки факсимильного издания манускрипта, но он предпочел работать в Лейпциге. Издание увидело свет в 1862 г. и было озаглавлено следующим образом: «CODEX BIBLIORUM SINAITICUS PETROPOLITANUS, спасенный из мрака под покровительством Его Императорского Величества императора Александра II, доставленный в Европу и изданный к вящему благу и славе христианского учения трудами К. Т.». В 1869 г. была официально оформлена передача манускрипта братией монастыря Св. Екатерины русскому императору Александру II. «Синайский кодекс» хранился в Императорской Публичной библиотке в Петербурге (с 1926 — Государственной Публичной библиотеке им. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде) и в 1933 г. был продан Британскому музею за 100 000 фунтов стерлингов.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; План печатанья «В чем моя вера?» в журнале «Русская мысль», ввиду большого размера новой работы Толстого, которая из статьи превратилась в трактат, был оставлен, и было решено выпустить этот труд отдельным изданием. Трактат был издан в количестве 50 экземпляров без предварительной цензуры. Распоряжением от 14 февраля 1884 г. книга была запрещена Главным управлением по делам печати. Большая часть тиража была арестована и отправлена в Петербург, где разошлась по рукам высокопоставленных лиц. Книга быстро распространялась в многочисленных рукописных копиях.

=== 304. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''3? января 1884 г. Москва.''

Дорогой Николай Николаевич.&lt;/center&gt;

Письмо это вам передаст выдающийся молодой ученый, сын моего друга, еврейского раввина — Лазарь Соломонович Минор&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;.

С величайшим трудом преодолев препятствия, которые ставили ему вследствии его еврейского происхождения, он должен был быть утвержден приват-доцентом Моск[овского] ун[иверситета], когда вдруг оказалось нужным послать его назначение на утверждение министра&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Не можете ли вы попросить министра или того, от кого зависит это утверждение? Если можете, сделайте это. Век вам буду благодарен. Я готов бы сам ехать просить министра, но боюсь, что моя личная просьба будет хуже. Это для меня сердечное дело.

{{right|Обнимаю вас.&lt;br&gt;
Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Л. С. Минор в 1882 г. защитил диссертацию на степень доктора медицины по вопросу о локализации функций в головном мозгу. Его назначение приват-доцентом Московского универстиета было утверждено.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Министром народного просвещения в 1884 г. был Иван Давыдович Делянов.

=== 305. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''18 марта 1884 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Соловьев&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; мне пишет: &quot;на днях я прочитал ''«В чем моя верф&gt;».'' Эти слова привели меня в большую зависть, бесценный Лев Николаевич. Как ни совестно Вас беспокоить, но я очень жажду наставления, и потому не забудьте меня, если будет возможно.

{{---|width=6em}}

18 марта 1884 г.

Эти верхние строчки писаны с месяц тому назад. Очень мне недостает переписки с Вами! Маленькая записочка с Минором, и та мне была большим утешением. Вы прекрасно сделали, адресовавши его к Стасову&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Тот все устроил с такою энергиею и быстротою, к какой никто другой не способен. Минор был у меня и поразил меня своею красотою, щеголеватостию и бойкостию. Мы с ним говорили о физиологии и психиатрии; он много сообщил любопытного и умного, но он умен как отличная умная немецкая книга, недавно вышедшая. Это полное отсутствие своеобразия меня поразило. Конечно, лучше профессора придумать невозможно. Но как же случилось, что от отца он ничего не взял?

Настроение современных людей имеет в себе что-то прометеевское. Они хотят распоряжаться природою, они мечтают, как алхимики, продлить жизнь, переделать по-своему животных и растения, какие водятся на земном шаре, овладеть болезнями и т. п. Они уже видят успехи своих трудов, они веселы и смелы, и будущее радугой играет перед ними.

Но пока насчет болезней дело плохо. С начала марта я болею, и недели две проболел очень нехорошо, не мог ничего делать, ни писать, ни читать. Пригласил я к себе любимого ассистента Боткина, очень милого человека. Но оказалось, что он меня совсем не лечил; он только противодействовал лихорадке, а там все предоставлял природе. Я сунулся было к нему с вопросами о своем катарре и других хворостях, но он, услышавши, что я их переношу без крайнего расстройства, не стал и говорить. Я понял, что Гиппократ&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; опять в силе, и в теории был очень доволен, но на практике огорчился. Недавно меня ведь очень поразило искусство медицины. ''Мне вылечили мои глаза.'' Я до сих пор едва этому верю, потому что лет пятнадцать ложился спать и вставал с зудом и гноем на ресницах и спасался только ежедневным примачиванием. Теперь глаза действуют у меня всею силою своего зрения, так что я вижу яснее и не устаю видеть, разумеется, в очках. А о зуде и гное помину нет. Это сделано в три или четыре дня.

Работы мои все не наладились, т. е. после биографии Достоевского. Небольшою помехою был ''Дарвинизм''&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, огромная книга (67 печатных листов), печатающаяся под моим наблюдением. Это опровержение Дарвина, Н. Я. Данилевского. Немножко мы поспорили с автором и переписывались&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; (он в Крыму), да приходится смотреть корректуры. И я все раскачиваюсь, чтобы приняться за свою книгу — ''Деятельность познания'', или же ''Познание, как деятельность'', — что-нибудь в этом роде.

В настоящую минуту я, кажется, успокоился; но вообще я дурно провел эту зиму. Покаюсь Вам, бесценный Лев Николаевич, я поддавался новым гадостям, которые открылись у меня в душе, боролся с ними, но очень мучился и унывал. Почему-то на этот раз мне было совершенно ясно, что я в глубине души очень пошл и дурен. По обыкновению я пережидал и, кажется, переждал; но эти открытия очень огорчили меня.

На Страстной думаю быть здоровым и побывать в Москве. Фет и Соловьев зовут, и я очень уж затупел от однообразия и возни с книгами, которые, наконец, начинают вовсе терять свой вкус для меня.

Простите, бесценный Лев Николаевич. Дай Вам Бог сил и здоровья — Вам еще много работы.

{{right|Всей душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1884. 18 марта. Спб.

PS. Передайте Графине низкий мой поклон и душевную благодарность за ее доброе письмо&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; (истинно — не стою). Дело, о котором я писал, пошло в ход&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо В. С. Соловьева к Страхову от [января] 1884 г. см. Соловьев, С. 242—243.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Cv. письмо Толстого к В. В. Стасову от 3? января 1884 г. из Москвы (ПСС, Т. 63, С. 147).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Гиппократ (ок. 460-ок. 370 до н. э.) — древнегреческий врач, реформатор античной медицины. В «Гиппократовом сборнике», посвященном врачебной этике (в сочинении «О благоприличном поведении») говорится: «Все должно делаться спокойно и умело, скрывая от больного многое в своих распоряжениях, приказывая с веселым и ясным взором то, что следует делать, и отвращая больного от его пожеланий с настойчивостью и строгостью». Согласно Гиппократу, врачуя больного, необходимо помнить о первейшей заповеди: «прежде всего не вредить». Позднее этот тезис появится в латинской литературе: «Primum non nocere».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Капитальный труд Н. Я. Данилевского «Дарвинизм. Критическое исследование» (СПб., 1885), Т. I, Ч. I и II, посвященный автором сенатору Н. П. Семенову. Книга вышла в свет после кончины Данилевского, умершего 7 ноября 1885 г., с некрологом, написанным Н. П. Семеновым.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Большое письмо Страхова к Данилевскому от 3 марта 1884 г., посвященное вопросам теории происхождения видов, см.: журнал «Русский вестник» (1901, № 3), С. 129—132.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Письмо С. А. Толстой к Страхову от 21 февраля 1884 г. из Москвы см.: ПТС, II, С. 171—172.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Речь идет о покупке на большую сумму «Азбуки» Толстого, вероятно, для Учебного комитета.

=== 306. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''27 марта 1884 г. Москва.''&lt;/center&gt;

Получил ваше письмо, Николай Николаевич, и обрадовался даже вашему почерку на конверте. Так давно уже ничего не знаю про вас. Приезжайте к нам&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;; мы вам все будем очень рады. Обо многом будем говорить с вами. У меня много воды утекло с тех пор, как не видался с вами. Я думаю, то же и для вас.

Так до скорого свиданья.

{{right|Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Страхов приезжал в Москву в первой половине апреля и останавливался в доме А. А. Фета на Плющихе, в котором тот поселился в 1881 г. 11 апреля 1884 г. Толстой записал в Дневнике: «…ходил к Страхову. Хорошо говорил с ним и Фетом…» (ПСС, Т. 49, С. 81).

=== 307. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
&lt;center&gt;''28 апреля 1884 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Посылаю Вам, бесценный Лев Николаевич, через милейшего Якова Петровича&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, две книги. Одну Вы читали Les évangiles&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, и потому Вам приятно будет (так я предполагаю) иметь ее всегда у себя. Другая — одна из книжек Шарпантье; это часть того, что заключается в Livres Sacrés&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, но этот томик приятнее читать: он невелик и крупно напечатан.

Вот какие у меня расчеты угодить Вам.

Простите, что до сих пор не написал Вам и даже не поблагодарил Вас за гостеприимство. Покаюсь, что я поторопился сперва написать Фету и Аксакову. Но был наказан: оба мои письма пропали.

Теперь пишу наскоро. Однако вот известие, которое мне поручили Вам передать, именно Ор[ест] Ф[едорович] Миллер?.. Он узнал наверное, что ''В чем моя вера?'' здесь налитографировано&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; и продается по 4 р. в пользу Исполнительного Комитета&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;. Так как Миллер не любит анархистов, то его это возмутило. Он огорчился и тем, что Вы и Ваше имя сплелись с этими делами.

Признаюсь, и меня это иногда огорчает. Судя по всему, Вы в тысячу раз благодушнее меня, и потому судите снисходительнее. Но мне так живо представляется, как эти люди берут у вас только то, что им по вкусу, и не делают ни шага по пути, который Вы указываете. Они выходят из другой исходной точки, а потому всегда разойдутся с Вами, хотя бы оба пути и пересеклись где-нибудь.

Всей душою желаю Вам здоровья и всего хорошего. Софье Андреевне мое усердное почтение.

{{right|Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1884 28 апр. Спб.

P.S. К удивлению, я до сих пор здоров и поездка была мне очевидно полезна.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Публикуется впервые по автографу (ОР ГМТ).

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Поэт Яков Петрович Полонский посетил Толстого в его московском доме в Долгохамовническом переулке 30 апреля 1884 г.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; «Евангелия» Ж.-Э. Ренана.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Вероятно, здесь неточность: ''Шарпантье'' (Charpentier) — французская книгоиздательская и книгопродавческая фирма; ''Livres Sacrés'' (Священные книги) — сочинение французского синолога Гийома Потье (Guillaume Pauthier) (1801—1873). Его полное название: «Les Livres Sacrés de l’Orient, Comprenant Le Chou-King, ou Le Livre par Excellence; Gse-Chou ou Les Quatres Livres Moraux de Confucius et de Ses Disciples; Les Lois de Manou, Premier Législateur de l’Inde; le Koran de Mahomet. Traduits ou revus et corrigés part G. Pauthier. Paris. Société du Panthéon Littéraire. MDCCCLII» («Священные книги Востока, включающие Шу-Кинг, или Главную книгу; Гсешу, или Четыре книги морали Конфуция и его учеников; Законы Ману, первого законодателя Индии; Коран Магомета. Переведены, пересмотрены и исправлены Г. Потье. Париж. Общество Пантеон литературы. 1852»). Книга с пометами Толстого есть в Библиотеке в Ясной Поляне.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Миллер Орест (Оскар) Федорович (1823—1886) — фольклорист, историк литературы, критик, публицист.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Трактат Толстого «В чем моя вера?» был запрещен Главным управлением по делам печати 14 февраля 1884 г. Он распространялся в списках, механических копиях.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; ''налитографировано'' — отпечатано способом литографии (от греч. {{lang|grc|λίθος}} — камень), при котором печатной формой служит поверхность камня-известняка.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; исполнительный комитет партии «Народная воля».

=== 308. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''20 июня 1884 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Прощайте, бесценный Лев Николаевич. Еду в Германию для того, чтобы немножко полечиться, послушать много (если удастся) музыки Вагнера&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и поболтаться по разным городам среди красивых мест и всякого благоустройства европейской жизни. Когда в хлопотах перед отъездом я бросил читать, я вдруг почувствовал, что голова у меня свежее и что у меня много времени. Однообразие моей жизни сделалось, наконец, мне мучительно, и я думаю, что поездка очень освежит меня. Если дело пойдет хорошо, то я останусь за границей месяца четыре, а не то вернусь и через два. Планы мои не удались; я не успел написать до отъезда ни ''Прогулки в Константинополь и на Афон'', ни письма ''Опять о спиритизме.'' Цели у меня высокие, дорогой Лев Николаевич. В ''Прогулке'' я хотел разговориться о монашеской жизни, а в ''Спиритизме'' я все пытаюсь поймать границу человеческого познания. Но я так устал, что меня эти важные вопросы не довольно подымают и возбуждают. Здоровье мое, в сущности, очень не дурно, хотя я все продолжаю худеть.

Читали ли вы последнюю книжку Вл. Соловьева, ''Религиозные основы жизни&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;?'' Она занимала меня в последнее время. Это почти полная параллель Вашему истолкованию Евангелия и книге ''В чем моя вера.'' Его понимание Христа и Церкви есть лучшее изо всего, что мне случалось читать у чистых церковников. Он мне открыл самую внутреннюю сторону Церкви, и хотя я не признаю этой постановки дела, но начал понимать, в чем состоит великая привлекательность этого учения и какими силами создалось то историческое явление, которое называется церковью. С величайшею жадностью услышал бы я Ваше мнение об этом предмете. Прочтите книжку Соловьева — право, она того стоит. Много мест слабых, даже очень слабых; например, толкование молитвы Господней и то не вполне состоятельно. Но есть страницы бесподобные, ясно и глубоко определяющие стремление душ, выразившееся в религиозной истории. Так как эта история строилась не отвлеченно, а самою жизнью человечества, то мы теперь потеряли ее смысл, и напр[имер], такой человек, как К. Н. Леонтьев&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, живший и на Афоне и в других монастырях и очень ревностный к учению церкви, не понимает самых существенных вещей этого дела. Кстати: прощаясь со своим председателем А. И. Георгиевским, я с удивлением услышал, что он теперь погрузился в изучение Христианства. Он полагает, что для того, чтобы иметь свое мнение в этих вопросах (как, например, Вы имеете), нужно обладать величайшею ученостью, читать Отцов церкви, все исследования текстов Писания и т. д. Я уже послал ему из П[убличной] Библиотеки несколько книг по этому предмету, которых он просил. Но, увы! всякий берет из книг только то, что есть в нем самом, может только развивать существующие задатки, а не приобрести новые. Вполне новое дается только жизнью, да и то есть только развитие собственной души человека.

Посылаю Вам при этом две книги: одну в подарок, другую на время. Meadows&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; хотя некрасив по наружности, но очень интересен по содержанию и, кажется, пользуется большим авторитетом, судя по ссылкам, которые на него делают ученые. Lao-tsea&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, как видно, нелегко получить, — впрочем, я сомневаюсь в Ваших книгопродавцах. Поблагодарите от меня Александра Михайловича&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; за письмо, — я как раз получил его сегодня. Скажите, что из книг, им оставленных, ни одна не пригодилась для Публичной библиотеки, а рукопись годится и оценена в 5 рублей. Жалею об Саше&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, но очень радуюсь, что вести вообще такие хорошие. Душевно желаю, чтобы великое таинство&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;, которое теперь совершается в Ясной Поляне, совершилось благополучно. Конечно, мне очень хотелось бы побывать и в Ясной. Но ласковые приглашения только трогают меня и почти всегда напоминают, что я их не стою. Как будто было прежде во мне что-то, по чему можно было желать моего присутствия, но это что-то теперь пропало. Сердечный мой поклон всем и помнящим и непомнящим меня (непомнящих ведь у Вас много). Простите, не будьте строги ко мне и отзовитесь, если напишу Вам из-за границы.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1884. 20 июня. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В эту поездку Страхов посетил Байрейт с его знаменитым Вагнеровским театром, где слушал трижды «Парсифаля» (1882); в Мюнхене два раза прослушал «Кольцо Нибелунга» (1854—1874); а в Лейпциге — «Летучего голландца» (1841).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; В Библиотеке Толстого в Ясной Поляне имеется 2-е издание (1885) книги Соловьева.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Леонтьев Константин Николаевич (1831—1891) — писатель, публицист, богослов и мыслитель. Личное знакомство Толстого и Леонтьева состоялось в Москве, в начале 1880-х гг.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; В Библиотеке Толстого в Ясной Поляне хранится книга Томаса Медоуза (Thomas Taylor Meadows): «The Chinese and their rebellions, viewed in connection with their national philosophy, ethics, legislation, and administration: To which is added, an essay on civilization in its present state in the East and West» (Лондон-Бомбей, 1856), 656 с.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; В 1891 г. Толстой составил список книг, произведших на него особенное впечатление в разные периоды жизни, определяя меру впечатления тремя степенями: огромное, очень большое и большое. Среди одиннадцати книг и авторов, которыми зачитывался Толстой с 50 до 63 лет, отмечен и Лао-цзы — оценкой «огромное» (ПСС, Т. 66, С. 68) См. также: Ким Рехо. Лев Толстой и Лао-Цзы. (Теория «неделания» и образ Кутузова) — сборник «Мир филологии», посвященный Л. Д. Громовой-Опульской (М-ва, Издательство «Наследие», 2000), С. 260—270 (далее: «Мир филологии»).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; А. М. Кузминский.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Речь идет о болезни сына Т. А. и А. М. Кузминских Александра.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; 18 июня 1884 г. у С. А. Толстой родилась дочь Александра (ум. 1979 в США).

=== 309. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''1 ноября 1884 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Очень хочется, бесценный Лев Николаевич, сообщить Вам свои мысли и чувства, но не могу я выдерживать Вашего молчания — думаю о Вас беспрестанно, собирался не раз писать из-за границы, но когда невольно представится, что ничего не узнаю о впечатлении своего письма, — мешкаю и ничего не пишу. Говорю не в упрек Вам, а себе в извинение.

Поездка моя была очень любопытна. Я прощался с Европой, с немецким искусством, с Западом и его просвещением, которого мне уже больше не видать. Нынче я все собираюсь умирать, все кажется, что жизнь уже кончена — и чувствуешь ее пустоту, и ни за что не хочется взяться.

Странные впечатления. Баварцы (в Байрейте, в Мюнхене, в Штутгарте) показались мне такими добрыми и милыми людьми, что я, кажется, люблю их больше русских и охотно бы там остался. Вообще, я три месяца чувствовал себя космополитом, и, вернувшись домой, до сих пор не привык к патриотизму, вероятно, охладел к нему навсегда. Как хорошо смотреть на каждого человека как на брата и не разбирать, какого он племени и закона! Байрейт, по-моему, — чистая Аркадия&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;: доброта, веселость, спокойствие — постоянные, ненарушимые! Берлин, разумеется, другое дело. Но он в своем роде стал чудом, вырос вдвое, обстроился и щеголяет удивительными удобствами, чистотою, порядком. Петербург мне кажется теперь грязен, неудобен, и вижу, что нам никогда не догнать, в этом отношении, Европы. И слава Богу! Может быть, заведется у нас что-нибудь лучшее, чем эти современные Вавилоны.

Видя этот твердый склад жизни, наблюдая эти нравы, вполне окрепшие и передающиеся с молоком матери, я готов был отказаться от мысли, что этому обществу грозит опасность. Нет, оно проникнуто слишком хорошими и ясными началами. Они устоят, потому что видят опасность и добросовестно стараются предупредить ее. Между прочим, я слушал политические речи Stöcker’a&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; (это ''христианский социалист'', придворный проповедник). Дар речи — изумительный, но понятия посредственные, даже жалкие. Так, он выразил учение своей партии в таком кратком лозунге: Das Vermögen, die Arbeit, und Nächstenliebe&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Все время я ждал, что он скажет что-нибудь о христианском учении, и немало был удивлен, когда ''любовь к ближнему'' оказалась на третьем месте!

Люди в роде Штёккера, конечно, не руководители, а только выразители разных застаревших мнений; но ведь все мнения высказываются, игра политической машины идет непрерывно, и главная нота все-таки раздается от времени до времени. «Зачем нам социал-демократия», говорил этот же проповедник, «когда у нас социал-монархия?»

Среди удобств, порядка, правильного и легкого течения жизни, на меня неожиданное впечатление сделали кресты и распятый на них человек. Эти кресты в натуральную величину попадаются иногда на открытых местах, а в Мюнхене, в соборе, такой крест висит с высоких сводов внутри церкви. Страшное изображение! Верно, я слишком много читал о Христе, что эта фигура получила для меня такую жизнь. И какой контраст со всею окружающею жизнью!

Кроме Берлина, везде я был почти одинок и забавлялся очень много покупкою книг: я пополнил свою библиотеку (главное — мистиками) и теперь книг не покупаю, не охочусь за ними. Будет! Кстати: я купил там и Гризбаха и Лао-дзе, так что если Вы очень привыкли к Гризбаху, я могу Вам его прислать, а Лао-дзе, который у Вас, пусть у Вас и остается.

Здоровье мое, кажется, поправилось — именно желудок, хоть я и не от него лечился. Остальное чуть ли не по-прежнему, и я еще похудел. Но важнее — какая-то внутренняя перемена, ''первый период тоски'', которого не стану Вам расписывать. Как неодолимо действует на человека обстановка! Я потому и был везде и всем доволен за границей, что там я был свободен от привычной обстановки и потому мог свободно держаться известного душевного настроения. А здесь — овладевают мною привычные чувства; станешь от них отбиваться — и все кругом станет противно и скучно. Петербург я застал не в хорошем духе. Начальство успокоилось и развеселилось, чувствуя себя очень крепко на своих местах. Чувствуется всеобщая духота и ни единой струйки свежего воздуха.

Ну вот, бесценный Лев Николаевич, хоть подобие рассказа о моей поездке. В настоящую минуту, чтобы встряхнуть себя, я решил написать статью о Вас, по поводу статьи Вогюэ&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Пишу потому, что тут будет и кое-что душеспасительное. Ни для чего другого у меня не хватит бодрости. В Эмсе начал преважное исследования о ''времени, числе'' и ''пространстве;'' надеюсь, что после статьи о Вас буду его продолжать.

Но главное не в том — это я знаю. Простите меня за все, в чем сочтете виноватым, и порадуйте несколькими словами. Когда-то Вы и бранили, и хвалили меня — как было это мне полезно! Мне все кажется, что по мере того, как я подавляю в себе одни дурные стороны, нарождаются или появляются другие.

Простите, простите.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1884. 1 ноября. Спб.

PS. У Кузминских я бываю каждую середу, обедаю; чем дальше, тем больше я на них радуюсь. Его я почти не знал, а он чудесный человек.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ''Аркадия'' — область в центральной части Пелопоннеса (Греция). В античной литературе изображалась райской страной с патриархальной простотой нравов. Переносно — счастливая страна.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Штёккер Адольф (Adolf Stöcker) (1835—1909) — германский политический деятель. С 1874 г. был придворным пастором и пастором в кафедральном соборе в Берлине. В январе 1878 г. Штёккер на созванном им народном собрании в Берлине выступил с проектом образования христианско-соци-альной партии, которая должна была стремиться к социальным реформам в пользу рабочего класса в условиях существующей монархии и христианства.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Т. е. благосостояние, труд, любовь к ближнему (нем.)

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Вогюэ Эжен Мельхиор де (Eugène-Melchior de Vogué) (1848—1910), виконт -в качестве секретаря французского посольства провел в России около семи лет, женился на русской (урожд. Анненковой), изучил русский язык и литературу. Автор книги «Русский роман», вышедшей в Париже в 1886 г. Статья Вогюэ о Толстом «Les Écrivains russe contemporains. Le Comte Léon Tolstoï» («Современные русские писатели. Граф Лев Толстой») была напечатана в «Revue des Deux Mondes» от 15 июля 1884 г. Статья Страхова «Французская статья об Л. Н. Толстом» появилась в газете «Русь» (1885, № 2) — перепечатана в сборнике Страхова «Критические статьи об И. С. Тургеневе и Л. Н. Толстом», изд. 2-ое (СПб., 1887), С. 458—484.

=== 310. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
&lt;center&gt;''27 ноября 1884 г. Ясная Поляна.''

Дорогой Николай Николаевич.&lt;/center&gt;

Дня не проходит, чтобы не вспомнил о вас с угрызением совести. Сейчас в середине работы вспомнил и пишу два слова только, чтобы покаяться перед вами и просить не сердиться. На последнее письмо не ответил под предлогом, что не узнал адреса; но я мог писать в Пуб[личную] б[иблиотеку]. Пожалуйста, не отдаляйтесь в душе от меня. А я чувствую себя ближе к вам, чем прежде. Отзовитесь словечком.

{{right|Толстой}}

Вы сами любите — много баить не подобает, а я всё больше и больше люблю.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Открытое письмо. ''На обороте открытки:''

Петербург

Публичная библиотека

Николаю Николаевичу

Страхову

=== 311. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''1883…1884? гг. Москва.''

Дорогой Николай Николаевич.&lt;/center&gt;

Письмо это вам передаст Алексей Алексеевич, вам известный, Гатцук&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, мой добрый знакомый. Он едет в П[етер]б[ур]г хлопотать о своих делах по цензурным запрещениям. Мне кажется, что вы можете помочь ему советом, и знаю, что вы это захотите и можете сделать.

{{right|Любящий вас Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Гатцук Алексей Алексеевич (1832—1891) — археолог и публицист, издатель «Газеты Гатцука» и «Крестного календаря».

=== 312. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''30…31 марта 1885 г. Москва.''&lt;/center&gt;

Сейчас прочел ваше длинное письмо жене&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, дорогой Николай Николаевич, и так мне радостно было знать, что мои мысли и чувства так живо и верно отозвались в вас. Вы не согласны с выводами

— я в этом виноват, но не виноваты выводы неизбежные, и, Бог даст, и вы согласитесь с ними; но это всё равно. Я всё это время о вас думал. Во-первых, был в Крыму&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; и поехал к Данилевскому&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Он очень мне полюбился и его жена&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Разумеется, о вас много говорили, потом [читали] вашу статью о спиритизме&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Всё это для меня труизмы, но я люблю читать эти ваши статьи. И вот — ваше письмо, которое мне было очень, очень приятно. Ведь я не дорожу тем, что есть моего в этой статье, а тем, что в ней есть божеского, и мне радостно видеть, что я не так еще попортил его, чтобы нельзя было узнать. И вы узнали.

После Georg’a&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; я нашел еще одного американца, который мне очень понравился, это Theodore Parker&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, проповедник 40-вых годов, унитарьянец, — посмотрите. А что за чудо — Бруно философ&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;. Шо-пенгауер — того мощи не долго лежали под спудом, а этого — 300 лет, и вдруг открыли. Так было для меня по крайней мере. Третьего дня, кроме того, что я уже читал о нем, Грот&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;, молодой Одесский, прислал мне свою книжку о нем. Очень хорошо. — Мне и Грот нравится. Я не знаю его, но он писал мне. Какого вы о нем мнения? Какого вы мнения тоже о картине Репина&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;? Я сейчас пишу ему&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;. Мне она не скажу нравится, но я ее вполне одобряю, и высоко сравнительно с другими ставлю.

Очень, очень радуюсь тому, что вы приедете в Москву. Я постараюсь уехать попозже, а вы постарайтесь приехать пораньше. — Загадывать так далеко не люблю, а в Ясной Поляне, как были, так и есть, и будем вам всегда все рады. Так и жена велит вам сказать и просит у вас прощенья за то, что не отвечает вам. Она говорит: он пишет такое умное письмо, а я так глупа. Главное, она в весенней суете.

Вчера видели Ржевскую&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt;; ее муж умер&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt;. И она рассказывала, как он умирал. Болел 4 дня, почти не страдал, был неверующий — нравы вы его знаете — и последние слова его были: Ах, какое счастие!

— Как это хорошо, что и добрым, и злым, и верующ [им], и невер[ующим], и умным, и глупым, и в жизни, и в смерти — всем равно — всем благо, не правда ли? Обнимаю вас от души.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо Страхова к С. А. Толстой от 29 марта 1885 г., целиком посвященное разбору статьи Толстого «Так что же нам делать?», которую он читал в корректурных листах (см.: ПТС II, С. 173—176). В конце письма Страхов пишет следующее: «Его [Толстого] статья так глубоко берет и столько в себе содержит, что должна заставить всякого задуматься; меня она многому научила. Но в конце он указывает средства выйти из этих затруднений и задач, и я нахожу, что тут он сузил свой предмет и многие его заключения очень односторонние. Мысль моя та, что так просто добро не достигается, и Л. Н. сам это чудесно объяснил в своей статье… Та нравственная чуткость, которая проникает всю статью Л. Н., наполнила меня умилением, которое, впрочем, я и всегда к нему чувствую; между тем он иногда как будто забывает внутреннюю сторону дела…».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; В начале марта 1885 г. Толстой сопровождал больного князя Л. Д. Урусова в Крым, в имение его тестя И. С. Мальцова в Симеизе.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; В имение Н. Я. Данилевского Мшатка близ Симеиза.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; О. А. Данилевская.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Статья Н. Н. Страхова «Физическая теория спиритизма», напечатанная в № 3232 газеты «Новое время», впоследствии вошедшая в книгу Страхова «О вечных истинах» (1887 г.).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Джордж Генри (Henry George) (1839—1897) — американский общественный деятель и писатель по экономическим вопросам, сторонник национализации земли и системы «единого (земельного) налога». Толстой очень сочувствовал проекту Г. Джорджа и много писал о нем (см. статьи: «Великий грех», «Единственное возможное решение земельного вопроса», «Письмо к крестьянину о земле» и др.).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Маркер Теодор (Theodore Parker) (1810—1860) — американский богословский писатель и проповедник-унитарианец. В. Г. Чертков посылал Толстому на прочтение его сочинения: «The Transient and Permanent in Christianity» («Преходящее и вечное в христианстве» (1841) и «Discourse of matters pertaining to religion» («Рассуждение о предметах, относящихся к религии») (1842).

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Бруно Джордано (Giordano Bruno) (1548—1600) — итальянский философ, пантеист, сначала доминиканец, потом перешел в реформаторство. Восемь лет просидел в тюрьме инквизиции, после чего был сожжен на костре.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Грот Николай Яковлевич (1850—1899) — философ, в то время профессор Новороссийского университета. Имеется в виду его книга «Джиордано Бруно и пантеизм» (Одесса, 1884).

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Картина И. Е. Репина «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1582 г.» («Иван Грозный убивает своего сына Ивана»), выставленная на XIII Передвижной художественной выставке в Москве (1884—1885). Картина находится в Третьяковской галерее в Москве.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Письмо Толстого к И. Е. Репину от 31 марта — 1 апреля 1885 г. (ПСС, Т. 63, С. 222—223).

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; Ржевская (урожд. Беэр) Наталья Андреевна (1809—1887) — троюродная сестра Толстого.

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; Ржевский Владимир Константинович (р. 1811, ум. 14 марта 1885) — сена тор, писатель по крестьянскому и педагогическому вопросам.

=== 313. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''12 апреля 1885 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Прежде всего напишу Вам, бесценный Лев Николаевич, что мне пишет об Вас Н. Я. Данилевский. «Он сам — еще лучшее произведение, чем его художественные произведения. Вот какое впечатление произвел он на меня и на Ольгу Алекс[андровну]. В нем такая задушевная искренность, которой и вообразить себе нельзя. Он просидел у нас вечер, переночевал и до 1 часу на другой день остался, потому что на следующий должен был ехать, ходок он удивительный. Я слышал, что будто он дурен собой — ничего этого я не нашел — превосходное, дышащее простотой, искренностью и добродушием лицо. Одним словом, понравился он мне очень, так понравился, как с первого взгляда и менее чем однодневного знакомства едва ли кто нравился. Я обещал, если …&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; к нему заехать и непременно исполню … Говорили мы о том, о сем, но никак ни договориться, ни даже разговориться ни о чем толком не успели».

Большая для меня была радость читать такие известия. Н. Я. Данилевский во всех отношениях лучше меня, а правдив и прям, как никто. Я уже отвечал ему и передал, что и он Вам полюбился. Как я Вам благодарен за эту Вашу поездку!

Пишу к Вам наскоро: уже начал собираться в дорогу. В понедельник 22 апреля я, верно, буду уже в Москве.

Как бы хорошо застать Вас и наговориться! Тогда подробно отвечу Вам и на Ваши вопросы о Гроте, о Репине. Грот, по-моему, очень малая величина и я на него не надеюсь, — у него нет философского склада, а пишет он механически и много — да и напечатал уже много дикого. Брошюрки о Бруно я еще не читал.

Репин другое дело. «Подходишь с ужасом и отвращением и уходишь с умилением». Так я слышал, и так было и со мною. Три раза я ходил смотреть картину; в первый раз впечатление поразительное; но потом выступило что-то мешающее — попробую при свидании с Вами сказать, какие тут недостатки.

Всей душой стремлюсь с Вами увидеться. Тогда, может быть, скажется что-нибудь о душевном деле, которое у меня идет медленно. Впрочем, на эту зиму я не пожалуюсь. Все, что Вы пишете, для меня имеет высокую пользу. Понимаю я Ваши писания и потому, что Вас знаю; я согласен с Данилевским, что Вы лучше Ваших произведений — для других — я же вижу Вас в Ваших произведениях.

Графиню еще раз благодарю.

{{right|Простите Вашего&lt;br&gt;
Н. Страхова}}

1885. 12 апр. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Лист в двух местах поврежден, текст частично утрачен.

=== 314. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''15…16 апреля 1885 г. Москва.''&lt;/center&gt;

По всем вероятиям буду в Москве, дорогой Николай Николаевич, и радуюсь при мысли увидать и беседовать с вами. Давно уж этого не было. Вы знали, чем меня порадовать — хорошим отзывом Данилевского. Я очень рад, что догадался побывать у него.

Так мы ждем вас с любовью.

{{right|Л. Толстой}}

=== 315. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''2…4 июня 1885 г. Мшатка.''&lt;/center&gt;

Кажется, все решено, бесценный Лев Николаевич. Через неделю я уеду отсюда и, следовательно, числа 11-го или 12-го буду в Ясной Поляне. Время прошло очень хорошо, если не считать моего утомления и недомогания, которые по временам так ясно дают мне чувствовать, что был и я когда-то молод. У Фета мы занимались Катул-лом&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, а у Данилевского главным образом разговорами, которые на этот раз были удивительно занимательны для нас обоих. Никогда, кажется, я столько не говорил. Очарование Южного Берега также было очень сладко, хотя я испытал его столько раз. Впрочем, обо всем этом и других, более важных вещах нужно отложить речь до свидания с Вами. Весь быт Данилевских тоже для меня очарование. А Ольга Александровна и своими суждениями, и своею жизнью трогала меня очень глубоко.

С отвращением думаю о Петербурге и с большой радостью об Ясной Поляне. Надеюсь, что в ней, как всегда, все благополучно и маленькие беды — только тени на общем фоне здоровья и светлого настроения.

Мне до сих пор не удалось съездить в Симеис; но теперь уже все готово, и через день или два я сделаю эту поездку и привезу Вам известия от больного.

Простите меня.

{{right|Всей душой Вам преданный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1885. 2 июня. Мшатка.

P.S. Разумеется, об Вас было здесь говорено без конца.

P.S. Все время меня беспокоило и желание, и обязанность — побывать в Сименсе у кн. Урусова. Но дело откладывалось, потому что Данилевский приехал сюда с ушибленной ногой — он был на положении больного, все время лежал, хотя вполне бодрый и веселый. Потом забирались справки о том, как удобнее добраться до Сименса; но когда все было готово и сторговались с извозчиком, пришло известие, что кн. Урусов уже давно уехал в Тулу и оттуда писал, что ему лучше. Надеюсь, что увижу его в Ясной и все-таки лично поклонюсь ему.

Позвольте мне телеграфировать Вам — просить выслать лошадей в Козловку.

4 июня.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Фет переводил римского поэта Гая Валерия Катулла (Gaius Valerius Catullus) (ок. 87—ок. 54 до н. э.). Переводами римских поэтов он начал заниматься еще в студенческие годы.

=== 316. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''Начало июля 1885 г. Москва.''&lt;/center&gt;

Исполнил Ваши поручения&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, бесценный Лев Николаевич, и дам Вам отчет по пунктам.

1) Рукописи Урусовой&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; я нашел только вторую часть (Кингслей и Эмерсон). Как я ни искал во всех трех ящиках&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, первой части не нашел. Все-таки я взял вторую, и сам прочитаю, и постараюсь устроить; а между тем прошу Вас, не отыщется ли первая часть, а если нет, то дайте разрешение обойтись без нее — думаю, что можно.

2) Ни писем, ни бумаг никаких у Вас в доме не получено. Так мне и не досталось экземпляра ''Учения 12-ти апостолов&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;.''

3) Нашел я переплетенную тетрадь, но ''совершенно пустую;'' на ней написано: ''Так что ж нам делать, часть 2-я'' — и больше ни одной буквы. Если она Вам нужна, то простите: мне вообразилось, что Вам нужна ''рукопись'', и потому я пустую книгу оставил и не решился Вам переслать.

4) Разыскал ''Сытина'', передал ему корректуры и объяснил, как Вы желаете печатать речи и мысли действующих лиц. Он очень был рад, боялся, что Вы недовольны печатанием&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. Я его успокоил, а он сказал, что поручит, для большей исправности, дело особому корректору. Очень обрадовался, когда я сказал, что готовы два новые рассказа. Показывал мне картину Репина&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; (очень хороша!) и обещал выслать все, что выйдет с красным ободком&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;.

Вчера я встретил Анну Григорьевну Достоевскую; она с детьми&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; едет в Пятигорск, где лечится ее мать&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;. Мечтает она заплатить визит Софье Андреевне&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; и хотела даже на всякий случай заехать в Ваш дом здесь в Москве. Пришлось отложить до будущего&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt;.

Сегодня видел я Аксакова&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; в банке; он с восхищением отзывался о Ваших 2-х новых рассказах, говорил, что приходится простить Вам Ваши еретичества. Разговориться мне не удалось, хоть я и пробовал.

Москва мне вообще понравилась, хотя я вовсе и не думал смотреть на нее. Какой красивый, пестрый и натуральный город! Более натурального и разнообразного, я думаю, нет на свете. И жители, хоть угорелые, но добрые, вежливые.

Простите меня, дорогой Лев Николаевич! Мне чего-то недостает после нынешнего проживания в Ясной Поляне. Я очень радовался, видя, как живо идет Ваша деятельность; но не послало мне небо ни одного задушевного разговора, после которого прибывает у меня сил. Сам виноват; для таких минут нужно быть более добрым и менее тупым, чем я теперь. Итак, простите меня; не забывайте только неизменной любви

{{right|Вашего&lt;br&gt;
Н. Страхова}}

P.S. Напомните графине об обещанных мне корректурах: буду их ждать.

P.P.S. К несчастию, я не видал Иванцова-Платонова&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; — он далеко на даче, и переезды так мне тяжелы, что нужно отложить до зимы, — до какой, Бог ведает.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Возвращаясь из Ясной Поляны в Петербург, Страхов два дня провел в Москве. Останавливался он, как видно из этого письма, в доме Толстых.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Речь идет о статье княжны Варвары Дмитриевны Урусовой. Статья была напечатана в «Литературном приложении» к газете «Гражданин» за 1885 г. в Кн. VIII — «Чарлс Кингслей» и в Кн. IX — «Ральф Уалдо Эмерсон». Кинг-слей (Charles Kingsley) (1819—1875) — английский романист и проповедник. Эмерсон (Ralph Waldo Emerson) (1803—1882) — американский философ и проповедник.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; ''во всех трех ящиках'' — ящиках письменного стола Толстого в его кабинете.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; «Учение 12 апостолов» — один из древних памятников церковной письменности. Время его написания определяется между 96 и 112 гг. н. э. Найден никомидийским митрополитом Вриеннием в библиотеке иерусалимского монастыря в 1875 г. Перевод Толстого с его предисловием (без подписи) был напечатан в журнале «Детская помощь» (1885, № 8, от 24 мая) (ПСС, Т. 25, С. 536—537).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Сытин Иван Дмитриевич (1851—1934) — книготорговец и книгоиздатель, издатель газеты «Русское слово». С Сытиным Толстой познакомился в конце 1884 г., на почве издания книг для народа. Первый указал на него Толстому В. Г. Чертков, как на наиболее подходящего издателя в связи с организующимся народным издательством «Посредник».

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Речь идет об издании рассказов Толстого: «Чем люди живы», «Два старика», «Упустишь огонь — не потушишь», «Где любовь, там и Бог», которые печатались в типографии Сытина под маркой издательства «Посредник».

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; В. Г. Чертков обратился к И. Е. Репину с просьбой нарисовать картинки к легенде Толстого «Два брата и золото» (1885), на что тот охотно согласился. Легенда была напечатана «Посредником» в 1886 г. на открытом листе с рисунком Репина.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; С красным ободком на обложках выходили лучшие книжечки издания «Посредника».

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Люба и Федя Достоевские.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Сниткина (урожд. Мильтопеус) Анна Николаевна (1812—1893).

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; А. Г. Достоевская и С. А. Толстая познакомились в феврале 1885 г. в Петербурге, куда С. А. Толстая приезжала в связи с изданием пятого собрания сочинений Толстого, которое С. А. Толстая решила издавать сама. См. об этом публикацию писем А. Г. Достоевской к С. А. Толстой в сборнике «Мир филологии», С. 290—306.

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; А. Г. Достоевская посетила Толстого в его московском доме в феврале 1889 г. См.: Достоевская, С. 412—416.

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; М. С. Аксаков служил председателем Правления Московского Купеческого общества взаимного кредита.

&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; Иванцов-Платонов Александр Михайлович (1835—1894) — протоиерей, богослов и проповедник, профессор Московского университета по церковной истории, благожелательно относившийся к Толстому. С. А. Толстая, по совету философа Н. Я Грота, решила воспользоваться авторитетом Иванцова-Платонова для проведения через цензуру религиозно-общественных писаний Толстого: «Исповеди», «В чем моя вера?», «Так что же нам делать?».

=== 317. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''4…5 июля 1885'' г. ''Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Видите, как исправен. Благодарю за исполнение поручения. Кажется, что эта часть Кингслей и Эмерсон только и были. Как бы хорошо было, если бы вы их поместили. — На другой день после вас пришло письмо от Иванцова&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Он занимался чтением статей и не отчаивается пропустить их.

Я все не совсем здоров — печень болит. И жена&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; больна — она, кажется, выкинула. Но всё идет нормально.

Не скучайте и не унывайте, и несите ваш крест, тот самый, который] для вас сделан.

Прощайте.

{{right|Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В письме к Толстому от 25 июня 1885 г. Иванцов-Платонов писал: «…я вновь прочитал оставленные у меня три Ваших сочинения. Два из них — Исповедь и о благотворительности [Так что же нам делать?], — мне кажется, не трудно было бы провести в Полном, для всех доступном, Собрании Ваших сочинений, лишь сделав в них некоторые небольшие и малозначительные выпуски, и присоединить несколько примечаний — более, конечно, пояснительного, чем опровергательного смысла. Но что касается самого, конечно, важного — „В чем моя вера“, с ним труднее будет сладить. Здесь пришлось бы выкидывать целые главы. Но все-таки большую и наиболее существенную часть сочинения, по моему мнению, можно и нужно было бы провести…» (OP ГМТ). Иванцов-Платонов, с согласия Толстого, составил «Примечания читателя», в которых оговаривал или просто выпускал места, которые он считал неудобными для печати с точки зрения православной религии. Однако все эти меры не помогли — цензура не пропустила указанные сочинения.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; С. А. Толстая.

=== 318. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''28 июля 1885 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Все время я занят Вами и мысленно пишу к Вам, бесценный Лев Николаевич. Расскажу по порядку. В Москве я виделся с Аксаковым и выслушал от него восторженный отзыв о Ваших рассказах: ''Где любовь'' и ''Упустишь.'' На него повеяло таким духом, что он уже отказывается судить об Вас, говоря, что у Вас свои счеты с Богом, которые нам следует уважать&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Такое же впечатление сделали эти рассказы и на Вл. Соловьева. Он третьего дня приехал сюда и я первым делом дал ему эти две книжки. Вообще я всем и каждому их раздаю; продажа их оказалась у самых дверей Библиотеки, где открылась новая лавочка и где я беру их по 2 коп[ейки]. Сам я не раз их перечитывал и не раз вспоминал о ''Двух стариках'' и о ''Свече&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;.''

Вот чудесное дело! Наконец Вы нашли ту форму, в которой всего яснее и неотразимее выражаются Ваши мысли. Однако же я далеко не так доволен этими рассказами, как другие. Мне все мерещится первая половина ''Чем люди живы'', и когда я сравниваю с этим Вашу новую работу, мне ясно, что она сделана с меньшим старанием, а по местам и вовсе небрежно. Если главная сила должна содержаться в изображении души человеческой, то тут у Вас можно указать пропуски и большие пятна. Одно из двух: или рассказ должен быть совершенно анекдотический, как напр[имер], об Марфе и Марии у Луки, или он должен иметь индивидуальный характер. Сказать, что один мужик поджег у другого дом, а тот простил ему и так его этим удивил, что они стали друзьями — такой рассказ не будет иметь никакой силы. Но если я рассказываю про Ивана, как про знакомого, и описываю все, что в нем делалось, то могу очень увлечь. В Вашем рассказе есть много бесподобного; но пробелы большие; напр[имер], конец вовсе скомкан. Как они встречались, как затихала в том и другом злоба — это любопытно и трогательно, а этого нет. Простите меня, Лев Николаевич, что я говорю Вам о том, что Вы сами лучше меня знаете. Но так как Вы заняты этими рассказами, то мне ужасно хотелось бы, чтобы из них вышло несравненное чудо — и Вы можете сделать, и незачем Вам работать на два на три года, когда можете работать на сто и двести лет. Раздумавшись об этом, я пришел к большому вольнодумству. Помните Вы в ''В чем моя вера'' главу о разводе&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;? Много старания и места Вы употребили, чтобы доказать, что Христос не допускал развода. Какой же результат? Если бы Писание была чужая Воля, которой мы должны покоряться, то дело было бы важное; но если Вам хочется доказать, что целомудрие, которое Вам дорого само по себе, как целомудрие, — что оно ''не только Вам дорого'', а было дорого и Христу, то прежде всего и важнее всего показать всю цену целомудрия, а уже потом, для подтверждения ссылаться на Христа. (Вспомните платоновского ''Эвтифрона&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;).'' Эту более важную задачу Вы и исполнили, именно в ''Анне Карениной'', которая поэтому приносит больше пользы, чем та глава книги ''В чем моя вера.''

Буду уже вполне откровенен. В рассказе ''Свеча'' я нахожу слабым место, где добрый мужик объясняет, почему не следует убивать приказчика. ''Для избежания угрызений совести'' — я так понял. Но нужно бы другое, нужно указать самое основание этих угрызений, что-нибудь положительное — Вы это лучше моего знаете.

Еще одно привело меня к мыслям о Вас. Я задумал издавать свои критические статьи. И так как оказалось, что я всего больше писал об Тургеневе и об Вас, то я решил сперва выпустить книжку под заглавием: ''Критические статьи об И. С. Тургеневе и Л. Н. Тол-стом&lt;sup&gt;ъ&lt;/sup&gt;.'' Перебирая эти статьи, я почувствовал было сперва отвращение к своим писаниям и стал колебаться: стоит ли этот вздор издавать? Но когда дело дошло до статей об Вас, я почувствовал, что в них есть жизнь, что их нужно печатать, и во мне сильней и сильней заиграла моя любовь к Вам, глубокое сочувствие к образу Ваших чувств. Нужно служить по мере сил тому делу, которое Вы начали и ведете; это будет мне отрадою и опорою. В предисловии я постараюсь высказать дело как можно яснее. Против Тургенева я почти все время (кроме первой статьи) враждовал — и то хорошо; не нужно, чтобы эта слава ослепляла; а то из-за восторгов уже ничего разобрать нельзя.

Кроме этого печатания, занимаюсь теперь еще писанием; пишу ''об Ренане и Тэне&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;;'' очень уж набралось много ''против'' них. На здоровье теперь мне грех жаловаться и тот период скуки, которым начинается всякое одиночество, уже прошел.

Простите меня, бесценный Лев Николаевич. Графине мое усердное почтение и скажите, что я буду считать себя обиженным, если не продержу корректуры по крайней мере двух томов Вашего ''Собрания сочинений?.'' Каковы-то были Ваши разговоры с Градовским&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;? Непременно повидаюсь с ним, когда он вернется. Кланяюсь низко всей Ясной Поляне.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1885. 28 июля. Спб.

Статья о Кингслее и Эмерсоне оказалась несколько безграмотною и мало занимательною. Я ее сдал Мещерскому&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;; наверное будет напечатана.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В письме к Страхову от 9 июня 1885 г. Аксаков писал: «Не успел я письмо докончить, как прочел новые только что вышедшие из печати два рассказа Толстого [„Где любовь, там и Бог“, „Упустишь огонь — не потушишь“], и так они, по-моему, хороши, что я купил их (цена каждому — полторы копейки) и послал под бандеролем Николаю Яковлевичу [Данилевскому]… Вот такая проповедь его [Толстого] дело. Но чтобы воспринять благодать такой проповеди, нужно было уготовить почву душевную, просветить и прогреть душу такой искренностью, стать к святой истине в такие чистосердечные любовные отношения, тайна которых не подлежит нашему анализу, и которые ставят его, автора, вне суда нашего. Очевидно, у него свой контокуррант с Богом…» — журнал «Литературная учеба» (1980, № 4), С. 202.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Рассказ «Два старика» был издан в 1885 г., «Свечка, или как добрый мужик пересилил злого приказчика» появился в «Книжках Недели» за 1886 г. (вып. I), и уже потом в отдельном издании.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; VI глава трактата Толстого «В чем моя вера?».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Диалог Платона «Эвтифрон».

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Критические статьи. Т. 1. Об И. С. Тургеневе и Л. Н. Толстом (1862—1885) (СПб., 1885), X, 484 с.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Статья «Историки без принципов. Заметки о Ренане и Тэне» — газета «Русь» (№ 8), С. 7-8 и (№ 9), С. 4-7.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Корректуры пятого издания собрания сочинений Толстого. В письме к Страхову от 22 августа 1885 г. С. А. Толстая писала: «…Я все собиралась благодарить Вас за вторичное предложение держать корректуру. Но типографии очень ропщут и так за посылку в Тулу и грозят, что поздно кончат печатанье, которым я очень тороплюсь… Кроме того, Сережа [С. Л. Толстой] взялся помогать и огорчен бы был, если бы я отняла у него это дело…» (ПТС, II, С. 178).

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Здесь речь идет об Александре Дмитриевиче Градовском (1841—1889), историке государственного права, критике и публицисте. Посещение им Ясной Поляны не отмечено биографами Толстого. Критик Г. К. Градовский («Гамма») единственный раз посетил Толстого в Ясной Поляне в 1909 г.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Мещерский В. П. — редактор «Гражданина».

=== 319. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''26 октября 1885 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Много от Вас, бесценный Лев Николаевич, доходит до меня и вестей, и вопросов, и писаний; но я становлюсь чем дальше, тем медлительнее, — простите, что до сих пор не писал к Вам. Прежде всего — я Вас не послушался; Татьяна Андреевна&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; передавала Ваш совет — не отвечать спиритам. Почему? — она не могла хорошенько объяснить. Между тем я считал долгом ''на этот раз'' обстоятельно ответить. Много мне стоило это труда, по путанице мыслей и по невольному лукавству Бутлерова. Но, по крайней мере, теперь я считаю ''правильную'' полемику конченною, и если буду писать, то могу свободно остановиться на той мысли, на какой захочу. Статья готова, переписана, выправлена и сегодня сдана в ''Новое время&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;.'' Буду ждать напечатания и Вашего суда. Прошу Вас также взглянуть на ''Критические статьи'', которые я Вам послал. И предисловие и последняя статья о Вас заслужат ли Ваше одобрение? Если недовольны — браните, но не оставайтесь равнодушны.

Кроме своей книги, я кончил издание ''Дарвинизма'' Н. Я. Данилевского. Все это вместе так меня поглощало, что я почти ни к кому не ходил и все сижу дома (вечера).

Новых Ваших писаний я прочел два: письмо к X. X.&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; (Калмыкова&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; говорила — к Энгельгарту)? и сказку&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Письмо меня привело в восхищение — ясностью, чувством, силою и искренностью; но сказка — опечалила, так что я дня два ходил раненый. Никогда я не сужу о писаниях по тому, согласен ли я с ними, или несогласен. Но если мне слышится чувство, работа ума, творчество, даже злоба, даже ярая чувственность — я доволен, потому что передо мною живое явление, которое мне годится, лишь бы я умел употребить его с пользою. Но если передо мною ''сочинение'', стихи без поэзии, картина без живописи, сказка без сказочного содержания, то я вижу, что передо мною что-то деланное, ненатуральное, умышленно сплетенное и принимающее на себя маску жизни — и мне становится только досадно за напрасную трату сил, за высокие цели, для которых употребляются низкие средства. Вы — такой удивительный художник, не имеете права так писать. Голое нравоучение, голое рассуждение — вещь прекрасная; хорош коротенький анекдот в роде эзоповой басни; но длинный рассказ — должен быть художественною работою. Помню, я сердился на Тургенева за ''Новь;'' и думал: не стыдно ли наплести столько сочиненных страниц! Ведь он знает, что значит писать с вдохновением; ведь он не начинающий мальчик, который пишет не то, что хочется, а в подражание тому, как другие пишут, и еще не знает, что значит настоящее писание. Следовательно, если у него не было вдохновения, если работа не шла тем ходом как прежде, он должен бросить ее и молчать. И Вы, конечно, знаете, что значит ''снять все покровы'' с лица или происшествия, которое описываете, и наоборот, что значит слегка оболванить сюжет, что значит ''написать'' и что значит ''набросать.'' Зачем же Вы все только набрасываете?

Голое нравоучение в рассказе потому нехорошо, что оно уничтожает интерес рассказа, что оно самый лучший рассказ делает фальшивым, умышленным, отнимает от него естественность. Вторая половина Вашей сказки не имеет ни главной нити, ни живых лиц, ни живых сцен. А содержания, то есть поучительных тем Вы вложили столько, что оно торчит большими глыбами, и его хватило бы на двадцать таких сказок. А от недостатка художественного развития вышли неверности. Вы доказываете, что государством, войной, торговлею жить нельзя, а Франция, Англия, Германия живут; вы пишете, что враг ушел бы из мирной страны, а англичане и не думают уходить из Индии. Враг завладеет землею, обратит туземцев в рабов и пр. Словом, тут множество тем, которые в разных видах уже ''осуществились'' в истории, и нужно с большою меткостью указать уродливость этого осуществления.

А главное, — простите меня, дорогой Лев Николаевич, прием доказательства не выдерживает критики. Верховный аргумент Ваш — счастие, благополучие. Им, однако, я думаю, ничего нельзя доказать. Каждый счастье выбирает по-своему, и если Вы не покажете, что свято пострадать и умереть счастливее, чем жить долго и богато с большими ли, или малыми грехами, — Вы ничего не докажете. Спасти душу — вот единое счастье. Добродетель — сама себе награда, как пишется в прописях.

Отчего Вам не писать сказок? Их писали и Вольтер&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, и Мор&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, и Бакон&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;, и Платон. И Вы можете написать не хуже. Но, имея такой громадный авторитет, зная, что все Вами писанное будут читать с жадностию, зная, что большинство неразборчиво и удовольствуется самою небрежною формою, — Вы пренебрегаете работою. Простите мне, ради Бога, что я так прямо пишу. Разве, Вы думаете, мне не хотелось бы, чтобы всякое слово Ваше блестело и звенело? Разве для самого дела не важно, чтобы все, и умники, и простяки одинаково не могли устоять против Вашей речи? Сегодня еще я слышал, как люди, резко Вас осуждающие, восхищались без меры маленькими отрывками из Вашего рассказа о ''переписи&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;'', перепечатанными в ''Новом времени.'' Значит, Вы будете неотразимы и покорите самых упорных, если только сами захотите.

Еще раз, простите и простите. Мне, горемычному, любовь к Вам и сочувствие к глубокому духу Ваших писаний — великое утешение в жизни, чуть не половина ее содержания.

Общественные дела, и внешние, и внутренние, нагоняют на меня тоску все больше и больше. Право, грустно умирать, не имея, чему порадоваться, чему пожелать успеха. Пустое брожение, притом болезненное, содержащее семена разных зол и неизвестно какого блага. Сам я здоровее обыкновенного, и когда подумаю, ''скоро ли?'' то вижу, что еще долго придется ждать.

Простите Вашего

{{right|всей душою преданного&lt;br&gt;
Н. Страхова.}}

1885. 26 окт. Спб.

А. М. Калмыкова очень мила, и приятна мне своими южными манерами и речами&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;. Но какое в ней беспокойство! Негде, негде отдыхать душою!

Сегодня была у меня Татьяна Андреевна с мужем&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; — во всем блеске здоровья и своих очарований. Очень меня это утешило и утешает. Они оба добрей ко мне, чем я того стою.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Т. А. Кузминская.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Страхов в № 3232 газеты «Новое время» за 1885 г., от 26 февраля опубликовал свою статью «Физическая теория спиритизма», на которую отвечал известный сторонник спиритизма профессор А. М. Бутлеров (там же, в № 3411 от 27 августа 1885 г.) статьей «Медиумизм и умозрение без опыта». В №№ 3487 и 3502 от И и 26 ноября 1885 г. Страхов в свою очередь напечатал свой ответ, в виде открытого письма к А. М. Бутлерову — «Закономерность стихий и понятий».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Письмо к М. А. Энгельгардту (1861—1915) — сыну известного общественного деятеля и публициста А. Н. Энгельгардта (ПСС, Т. 63, С. 112—124). Впервые опубликовано в издании М. Элпидина: «Lettre à NN, par le comte L. Tolstoï» («Письмо к NN графа Л. Н. Толстого») (Женева, «M. Elpidine, Libraire-Éditeur, 3, rue des Alpes, 3. S. a.»).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Калмыкова (урожд. Чернова) Александра Михайловна (1849—1926) — с 1869 г. жена Д. А. Калмыкова (1834—1889), сенатора Гражданского кассационного департамента, деятельница по народному образованию.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; «Сказка об Иване-дураке и его двух братьях: Семене-воине и Тарасе-брюхане и немой сестре Маланье и о старом дьяволе и трех чертенятах», написанная в сентябре 1885 г. Страхов читал «Сказку» в рукописном списке, полученном от В. Г. Черткова. Напечатана «Сказка» впервые в двенадцатой части пятого издания Сочинений гр. Л. Н. Толстого, вышедшей в апреле 1886 г.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; ''Вольтер'' — настоящее имя и фамилия — Франсуа-Мари Аруэ (Franèois-Marie Arouet, dit Voltaire) (1694—1778) — французский писатель, философ, историк. Его философские повести: «Повесть о Задиге» (1748), «Царица Вавилонская» (1768) и т. д. насыщены традиционными сказочными мотивами. Сказка «Микромегас» (1752) написана как подражание «Странствиям Гулливера» Дж. Свифта (Jonathan Swift) (1667—1745).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Мор Томас (Thomas More) (1478—1535) — английский гуманист, государственный деятель и писатель, автор сочинения «Золотая книжечка, столь же полезная, как и забавная, о наилучшем устройстве государства и о новом острове Утопии» (1511—1516).

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Бэкон Фрэнсис барон Веруламский, виконт Сент-Олбанский (Francis Bacon, Baron Verulam and Viscount St Albans) (1561—1626) — английский философ, родоначальник английского материализма, автор сочинения «Новая Атлантида», комментариев к античным мифам под названием «Мудрость древних».

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Статья Толстого под заглавием «Из воспоминаний о переписи» была напечатана в журнале «Русское богатство» (1885, Кн. IX), С. 128—143 и (Кн. X), С. 1-18, отрывки из нее воспроизводились во многих периодических изданиях.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; А. М. Калмыкова родилась в Харькове (Украина).

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Т. А. и А. М. Кузминские.

=== 320. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''Начало декабря 1885 г. Москва.''&lt;/center&gt;

Сейчас прочел ваши прекрасные две статьи&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, дорогой Н[иколай] Н[иколаевич]. Они мне понравились по строгости, ясности мысли, по простоте распутывания умышленно запутываемого. Я читал их, любуясь на мастерство работы, но с некоторым равнодушием и осуждением — зачем заниматься таким искусственным ходом мыслей, вроде того чувства, с кот[орым] разбираешь решение шахматн[ых] задач? Бутл[еров] сочинил задачу, вы решили. Интересно, увлекательно, но зачем это мне? — Конец статьи, однако, подействовал на меня иначе, он мне объяснил, почему вы сделали и делаете такие усилия, что можете так легко разрешать такие задачи и, главное, показал мне вас, вашу душу, то чуждое и родное мне в вашей душе, кот[орое] и сближает и разделяет нас. Вы нигде так не высказались, или я только теперь понял вас. Конец этой вашей статьи объяснил мне всё: и ваше пристрастие к инд[ийской] мудрости и к m-me Guy-ion, к углублению в себя, и то ваше последнее письмо, которое меня за вас очень огорчило. Вы между прочим пишете, что чаще и чаще думаете о смерти, чувствуете ее приближение и уходите из мира, в кот[ором] не видите никакого просвета, ничего, что бы вызывало надежду на лучшее. Ведь это нездоровое душевное состояние. И вот в этой статье мне дан ключ ко всему. ''Познание есть в известном смысле отрицание, пониженье, удаление от себя того, что познается'' (и далее до черточки)&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Это совершенно справедливо по отношению к познанию всего внешнего мира, за исключением человека — всех людей, т. е. того, что познает не во мне одном, но и вне меня. Познание понижает и удаляет внешний мир, но за то и для того только, чтобы поднять и приблизить человека. И тут-то и кажущееся мне разномыслие мое с вами. Мне кажется, что вы познание и удаление ставите целью. Я же считаю его средством. Познание мира и человека, принижающее и удаляющее первое и возвышающее, и приближающее второе, есть только орудие, которое надо взять в руки, прежде чем и для того чтобы начать работу. — Я, мы все упали с неба в какое-то заведение. Первое — нужно жить, т. е. употреблять в дело свои руки, голову, свое движение и время, т. е. работать. Для того, чтобы это делать, надо понять где я? что я? ''Какое мое назначение?'' (Я подчеркиваю этот вопрос, п[отому] ч[то] для меня он главный, и мне кажется, что у вас он выпущен.) И для этого мне нужно познать. Познание это дает мне великое удовлетворение; но это удовлетворение сделается страданием (как бы я ни раздувал его), если я тотчас не употреблю это познание, удалившее и принизившее внешний мир и поднявшее и приблизившее человека, уяснившее для меня, разместившее для меня правильно весь окружающий меня хаос, если я не употреблю это познание на исполнение своего назначения, на работу, всем существом моим для того, что поднялось и приблизилось, для человека. — Очень мне грустно было узнать о смерти Данилевского&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Я рад все-таки, что мы полюбили друг друга. Грустно за вас. Простите, что давно не писал вам. От души целую вас.

{{right|Л. Т.}}

Я перечел что написал и боюсь, что неясно; а мне дорого передать вам всю мою (дорогую мне, к[оторой] я живу) мысль. На то только мы, любящие друг друга люди, и нужны друг другу, чтобы общаться духом. — Мне кажется, что индийцы, Шопенгауер, мистики и вы делаете ту ошибку, ничем не оправдываемую, что вы признаете мир внешний, природу, ''бесцельной'' фантасмагорией. Задача духа есть освобождение от подчинения этой внешней игры материи, но не для того чтобы освободиться. Иначе гораздо бы проще было и не подневоливать дух этой игре. И каждый может освободиться радикально, убив себя. (Я никогда не верил и не понимал этого страха перед метампсихозой&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, кот[орая] руководит Буддою&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;.) Задача состоит в освобождении не для освобождения, а для освобожденной жизни — труда в этих самых матерьяльных условиях жизни. Человек, освобождающийся из темницы, почти всегда думает, что освобождение и есть цель, а между тем он освобождается для того, чтобы жить. Так же я представляю себе ваш взгляд. Всё нереально, всё фантасмагория, всё мое представление и больше ничего; но это так только до тех пор, пока я подчинен этим призракам. Но как скоро я освободился от подчинения, так призраки становятся орудием и реальностью из реальностей; составляют необходимое условие моей жизни духа. И только тогда я знаю, что я имею жизнь духа, когда все эти прежде странные и страшные орудия непонятного мне заведения становятся не столько понятными, но необходимыми и покорными, подчиненными мне. — Боюсь, что, желая разъяснить вам свою мысль, я еще больше запутал ее. Вы, впрочем, один из тех редких людей, к[оторые] умеют понимать чужие ходы мыслей. Матерьяльный мир не есть ни призрак, ни пустяки, ни зло, а это тот матерьял и те орудия, над к[оторыми] и к[оторыми] мы призваны работать Я возьмусь без уменья и без охоты строгать и, обив себе руки, обругаю доску и рубанок; это же самое я делаю, когда называю матер[ьяльный] мир пустяками и злом.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Статья Страхова «Закономерность стихий и понятий», в виде открытого письма к профессору А. М. Бутлерову, была напечатана в двух номерах газеты «Новое время»: №№ 3487 и 3502 от 11 и 26 ноября 1885 г.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Толстой цитирует статью Страхова.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Н. Я. Данилевский умер в Тифлисе 7 ноября 1885 г.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; ''метампсихоза'' (метемпсихоза) — переселение души.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; ''Будда'' (санскр. — просветленный) — имя, данное основателю буддизма Сиддхартхе Гаутаме (623—544 до н. э.), происходившему, по преданию, из царского рода племени шакьев в Северной Индии (одно из имен Будды — Шакья-Муни, «отшельник из шакьев»).

=== 321. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''8 декабря 1885 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Письмо Ваше, бесценный Лев Николаевич, так меня обрадовало, заняло и утешило, что и сказать не могу. Вы коснулись самого важного, того вопроса, который стоит передо мною почти постоянно. Как следует относиться к временному, частному, личному, одним словом, к земному? Вся мудрость состоит в том, чтобы всему давать свое место и за всякой вещью признавать ее точное значение. Мне кажется, я вполне понимаю Вас, понимаю, с чем Вы не согласны в моем образе мыслей. Но прямо защищать себя я еще не в силах; я все еще ищу и работаю. Одно я знаю наверное — должна быть у человека область выше всего временного и земного, область, в которую он мог бы подыматься, спасаться от всяких зол и всего, что называется жизнью. Иначе он — вечный мученик.

Ужасно меня поразила смерть Н. Я. Данилевского&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Я был тогда слегка болен, и с удивительной ясностью почувствовал ничтожество жизни. Если не половина, то треть этой жизни для меня исчезла. Мои привычки, книги, мои планы и надежды — мне опротивели, как чистая глупость; на несколько дней я получил способность плакать и ничем не волноваться. Сошло на меня спокойствие, которое стало наконец открывать мне новый, лучший взгляд на вещи. И пожелал я, чтобы оно навсегда у меня осталось, и с горем чувствую, что уходит оно, по мере возвращения здоровья и беспамятства, в котором мы всегда живем. Могила подходила ко мне близко, была у самых ног; а теперь я опять вижу ее далеко в тумане. Нет, напрасно люди жалуются на горести, когда так легко забывают уроки этих горестей и возвращаются к своим пакостям. Дай Бог мне еще пожить и потерпеть; может быть не останусь я до конца таким гадким, как теперь.

В этот месяц принял я важное решение — подал в отставку из Публичной библиотеки&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Мне хотелось 1) отказаться от рассчетов (каких бы то ни было) на служебную карьеру; 2) уменьшить свои доходы, 3) получить больше свободного времени. Может быть, последняя причина была всего сильнее; мне и на краю могилы все казалось, что моя обязанность — писать, и очень уж мешала служба этому желанию. Но я мирился и с тою мыслью, что ничего больше не напишу. Все-таки лучше ''меньше делать'', как советовал какой-то стоик; душа свободнее. От Славянского комитета и от его журнала&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; я также отказался, и уже теперь, хотя отставка из Библиотеки еще не вышла, чувствую себя гораздо легче. Труден мне был этот шаг, изменить свое положение; теперь поплетусь до конца, со всем мирясь и ничего не ища.

Очень мне радостно было, что Вы заметили в моей статье частицу моей души; я буду все больше и больше вкладывать в свои писания свои заветные мысли, и только это привлекает меня к писанию и оправдывает меня в моих глазах; может быть и Вы, как теперь, одобрите меня.

От ''Двух стариков'' я в полном восхищении, да и все смыслящие дело, как, напр[имер], Кутузов&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, Стахеев. У моего сожителя (Стахеева) целый день навертывались слезы, когда он заговаривал об Вашем рассказе. Вот как Вы должны писать. Хотя Победоносцев и Аксаков приходили в умиление и от прежних Ваших рассказов, и вообще многие могут не разобрать разницы, но Вы сами, конечно, ясно знаете разницу и ''не имеете права'' писать слабо и недоконченно, когда можете производить вековечные и вполне законченные вещи. Даже и в ''Двух стариках'' заметно Ваше враждебное отношение к Ефиму. Если бы Вы взяли тон еще более спокойный, Вы бы рассказали его благоговение (сродни страху), с которым он глядел на Иерусалим и на всю святыню. Тогда еще сильнее было бы то чувство, с которым он увидел впереди лысину Елисея, и яснее был бы его поворот к пониманию, что в своем сердце каждый может найти святыню выше Ерусалима и гроба Господня.

Но какое мастерство! Изба с голодною семьею, Елисей в своем пчельнике и разговоры, и путешествие — все это навсегда остается в памяти и заставляет задумываться и дает силу и жизнь широкому и мирному смыслу рассказа. Нравоучения тут не нужно, когда все сказано рассказом. Кто заинтересовался Елисеем и Ефимом, тот уж не может не понять, в чем дело.

Простите, что я все впадаю в тон критика; я ведь хорошо знаю, что слаб по этой части, что Вы сами критик, несравненно более тонкий, чем я; но я хочу только напомнить Вам Вашу собственную критику и сказать Вам, что ниже ''этой'' Вашей собственной критики Вы не имеете права писать.

При этом письме посылаю Вам 40 рублей для кн. Голицыной&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; за ''Кингслея'' и ''Эмерсона'', напечатанных в ''Гражданине.'' Не без труда я получил эти деньги; но беспорядочный кн. Мещерский не дал мне отчета, все ли это деньги, или он еще причитает что-нибудь за названные статьи. Думаю, что больше не получу, хотя и попрошу еще раз счета. По-моему, цена все-таки сносная за 21 страницу очень крупного шрифта — и небольшого формата.

Пока простите, бесценный Лев Николаевич. Очень мне хочется в Москву на праздники, но я все еще чувствую нездоровье и сознаюсь, — пугают меня бесконечные речи Афанасия Афанасьевича&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, с которым повидаться было бы однако же мне истинным наслаждением. Но — подождем и увидим, как дела пойдут дальше.

Усердное почтение Графине и великая благодарность за ее дружелюбное внимание, которое было очень отрадно мне, больному и грустному.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

8 дек. 1885 г. Спб.

Перечитавши письмо, вижу, что много недосказано и много очень хороших тем для разговоров. Простите и верьте, что не вполне я написал, как люблю Вас.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Страхов опубликовал некролог Н. Я. Данилевского в «Журнале Министерства народного просвещения» (1885, Ч. 242, декабрь, отд. IV6), С. 206—209.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Отставка состоялась в конце 1885 г. Страхов получил чин действительного статского советника (соответствует званию генерал-майора воинской службы) за 12-летнюю службу в Библиотеке и пенсию в 385 руб. серебром в год.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Страхов был членом Славянского Благотворительного комитета и редактировал журнал «Славянские известия».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Граф Арсений Аркадьевич Голенищев-Кутузов (1848—1913) — поэт.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Описка Страхова. Деньги предназначались для княжны В. Д. Урусовой.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; А. А. Фет.

=== 322. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''22 феврали 1886 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Вернулся я домой из Москвы поздно ночью, а на другой день не мог быть у В. Г. Черткова&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, и вот как случилось, бесценный Лев Николаевич, что Ваше письмо&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; к нему я занес только во вторник. Его я не застал дома, думал, что он побывает у меня, или как-нибудь его увижу — так и не извещал Вас ни о чем. Очень прошу извинить меня; я все утешаюсь, что перед отъездом в Москву он должен же был получить Вашу записку (с письмами Болдырева&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;); я оставил ее у него с своею карточкой.

Самому мне не радостно; нездоровье, кажется, совсем прошло, но для меня это всегда хуже. В душе подымается возня, с которою я все еще часто не умею справляться. Всякие дела запустил, передо всеми виноват.

От всей души благодарю Вас и Графиню. Конечно, Лев Николаевич, я приезжал для Вас больше, чем для кого-нибудь. Видеть других приятно, Вас — нужно, видеть человека, у которого, как выразился Аксаков, ''свои счеты с Богом.'' Мне хочется понимать Вас; это дело очень важное, и у меня есть средство для этого — я Вас люблю, — увы! гораздо больше, чем Вы меня. Будьте всегда также бодры и здоровы, как я видел Вас!

{{right|Ваш душевно&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1886, 22 февр. Спб.

''На конверте:'' Москва. Долго-Хамовнический переул[ок], собств. дом. Его Сиятельству Графу Льву Николаевичу ''Толстому.''

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Чертков Владимир Григорьевич (1854—1936) — один из ближайших друзей и единомышленников Толстого, издатель его сочинений, собиратель архива. Происходил из аристократической семьи, близкой к придворным кругам, служил в привилегированном конногвардейском полку. Ко времени знакомства с Толстым в 1883 г. резко переменил свой привычный образ жизни. В 1886 г. женился на Анне Константиновне Дитерихс (1859—1927), принимавшей активное участие в работе издательства «Посредник».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Письмо Толстого к Черткову неизвестно.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Вероятно, Страхов имеет в виду статью крестьянина Т. М. Бондарева «Трудолюбие и тунеядство, или торжество земледельца». В письме к Бондареву от 1-20? марта из Москвы Толстой писал: «…Вашу проповедь я списал для многих моих друзей, но печатать еще не отдавал…» (ПСС, Т. 63, С. 332).

=== 323. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
&lt;center&gt;''6 марта 1886 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Вот два письма&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, бесценный Лев Николаевич, которые прислал мне для Вас Стасюлевич. Вероятно, от новых Ваших поклонников и последователей. Не могу Вам выразить, как я радуюсь все растущему и растущему впечатлению и движению, которое Вы производите. Вы коснулись самой глубокой, самой существенной струны, и так коснулись, что она громко зазвучала.

Однако, я только что прочел рассказ о Вас Г. П. Данилевского&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Он пишет, что Вы совершенно здоровы и ведете себя самым надлежащим образом, читаете, пишете, очень любите литературу, Тургенева, Достоевского, и занимаетесь телесными трудами только ради здоровья, ради отдыха от умственной работы. Подробно описан Ваш кабинет, и между прочим замечено, что на столе у Вас лежит «Новый Завет в греческом переводе Тишендорфа»&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;.

Я едва поверил глазам своим!

Простите Вашего неизменно преданного, неизменно любящего

{{right|Н. Страхова.}}

1886 6 марта Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Публикуется впервые.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Одно из этих писем — письмо А. Ф. Елачича из Петербурга от 24 февраля 1886 г., в котором он писал: «…Последними Вашими творениями Вы побудили меня еще раз вдуматься во множество вопросов, которые уже давно перестали тревожить мое внутреннее „я“. …Вы своим могучим пером … выдвинули вперед идеи собственно религиозные, … от Вас ждут нового слова…» (ОР ГМТ)

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; В журнале «Исторический вестник» (1886, № 3), С. 535—543, была напечатана статья романиста Г. П. Данилевского «Поездка в Ясную Поляну» ''(Поместье графа Л. И. Толстого)&quot;.''

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Ошибка или опечатка. См. прим. 2 к Письму 260 Толстого к Страхову от 1 сентября 1880 г.

=== 324. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''13 июня 1886 г. Мшатка.''&lt;/center&gt;

13 июня 1886. Мшатка.

Уже больше трех недель живу здесь, бесценный Лев Николаевич, и давно пора писать к Вам. Попрошу у Вас позволения заехать на обратном пути в Ясную Поляну на несколько дней (числа около 7 июля) и тогда расскажу Вам много подробностей. Но иногда разговоры удаются, а иногда письма, и мне столько хотелось бы передать Вам, что попробую что-нибудь написать теперь.

Все время здесь я был за работою. Я разбирал рукописи, письма, книги Николая Яковлевича&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Нужно было определить, что можно напечатать из его неконченных трудов, а кроме того мне хотелось собрать сведения о его жизни и получить точное понятие о его радостях и горестях, об усилиях и препятствиях в трудах, и пр. Когда я приехал, все лежало на своем месте; Ольга Александровна&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; до меня не позволяла передвинуть ни одной книги, ни одного листочка бумаги — ей было больно, если кто-нибудь дотрогивался до вещей Н[иколая] Я[ковлевича]. Казалось, он только уехал из дому и завтра должен вернуться. И на меня нашло то же чувство; по расположению ко мне, О[льга] А[лександровна] уверяла, что ей казалось — сам Н[иколай] Яковлевич] совершенно доверил бы мне одному это дело; но мне было жутко, да и до сих пор жутко разбирать его бумаги и книги. Утром я работал в его кабинете, подле которого живу (в той комнате, где Вы спали), а вечером мы навещали могилу и без конца разговаривали о покойном. Опять — и эти разговоры были первые разговоры О[льги] А[лександровны]. Шесть или семь месяцев она ни с кем не могла говорить об этом, и стала говорить со мной, веря, что я любил его не больше, но лучше всех других. Это мне было очень отрадно, что я пригодился к чему-нибудь на свете.

Узнал я много удивительного. Жизнь эта была очень трудная, очень полезная, очень счастливая и очень скромная. И смерть была прекрасная: думали, что он заснул. А последние слова его были: «испортят они нашу Гокчу!…» Гокча — озеро, в котором он исследовал рыболовство; он по долгому опыту боялся, что правила, которые он составил, будут нарушаться и лов станет уменьшаться. Но самое важное, что я узнал, — его настроение перед смертью. Вы были свидетелем припадка, который потом повторялся чаще и чаще, наконец в сентябре — почти каждый день. «Как будто грудь разрывается», говорил он, когда хотел дать понятие о припадках. Боль, вероятно, была большая, хотя он никогда не жаловался и только крупный пот иногда выступал у него на лице. Но в дни припадков часто случалось, что в спокойном состоянии глаза его принимали выражение, которое поражало всех. «Необыкновенная кротость», говорила О[льга] А[лександровна]; «ангельское, небесное выражение», говорила гувернантка, — и они обе не находили слов, чтобы выразить то, что было тогда на лице и особенно в глазах Н[иколая] Я[ковлевича]. О[льга] А[лександровна] говорила ему об этом и даже спрашивала, что это значит. Она говорит также, что он, верно, много думал о смерти, потому что иногда, ночью, не рассказывал ей своих мыслей так откровенно, как всегда. Слушая эти воспоминания, я невольно сближал их с Вашим рассказом ''о смерти Ивана Ильиче?'', о котором много думал еще в Петербурге. Тайны смерти — чудесные, высокие тайны!

И еще нечто удивительное. В самый день и час смерти, О[льга] А[лександровна] видела Н[иколая] Я[ковлевича]. Она не спала, была одета и не думала о нем в эту минуту. Вдруг ей явилась его голова на подушках, с болезненным выражением; она дважды провела рукой по его щеке, говоря: «милый мой, дорогой!» Но все исчезло, и она вскочила, не понимая и удивляясь тому, что было. Она даже не встревожилась и приписала все нервам, так как последняя телеграмма была очень успокоительная. На другой день весть о смерти была для нее совершенно неожиданною, и теперь, вспоминая свое видение, она твердо уверена, что он «приходил проститься».

Такие явления до того часты, что трудно в них сомневаться. А мне кажется, что как они ни таинственны, в них нет ничего чудесного. Почему не предположить, что связь между близкими душами сохраняется и на большом пространстве?

В горевании О[льги] А[лександровны] много очень трогательного. Она одарена большою чувствительностью и чуткостью, всею душою ищет прямого пути, вечно собой недовольна и вечно думает и заботится о других.

Для печати у Н[иколая] Я[ковлевича] осталось мало. Я нашел одну готовую главу для 2-го тома ''Дарвинизма'' и несколько маленьких отрывков общего философского содержания. Эти отрывки должны были войти в последнюю главу, о которой Н[иколай] Яковлевич] много думал и говорил, но которой, к несчастью, не написал. Это было бы нечто в роде ''естественного богословия'', но, без сомнения, очень остроумное, блестящее строгостью и определенностью мысли. Но мне дороже тот несравненно светлый образ, в котором мне является сам Н[иколай] Я[ковлевич]. Я его очень люблю и вижу его, но едва ли мне удастся выразить то, что я вижу и люблю.

Простите меня, бесценный Лев Николаевич. От Фета я получил письмо и заеду к нему по дороге. Он уже очень тяготится своею дряхлостию и жалуется. Дай Бог Вам всего хорошего. Графине мое усердное почтение, и всем обитателям Ясной Поляны очень кланяюсь. Сам я мало здоров и нашел здесь больше ветров и дождей, чем ожидал.

{{right|Ваш душевно&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

Написать поклон Льву Николаевичу? спросил я О[льгу] А[лександровну] — «Какой поклон!» ответила она: «разве поклонение, а не поклон!» Здесь об Вас часто вспоминают, и с тем чувством, которое Вы так неизменно возбуждаете.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Н. Я. Данилевского.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Вдова Н. Я. Данилевского.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Повесть Толстого «Смерть Ивана Ильича» (1886).

=== 325. Л. Н. и С. А. Толстые — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''21 июня 1886'' г. ''Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Очень рад был получить от вас весточку, дорогой Николай Николаевич. Мы все в Ясной и любим вас по-старому и так же желаем вас видеть. Передайте мой душевный привет Ольге Александровне. Я очень мало знал Н[иколая] Я[ковлевича], но очень хорошо полюбил его. И если бы я мог жалеть о чьей-нибудь смерти, то очень жалел бы о нем. Так до свиданья

{{right|Ваш Л. Толстой

Многоуважаемый Николай Николаевич,}}

У нас такой азарт покоса, что Лев Николаевич от усталости едва написал Вам несколько слов. Косят все — муж, сыновья, гости; гребем сено тоже все: девочки, я, бабы. Погода чудесная, это очень весело, но утомительно. Присоединяюсь и я выразить Вам свою радость увидать Вас в Ясной Поляне, буду ждать Вас с нетерпением.

Крепко жму Вашу руку. Еду завтра в Москву, дня на 4 заказывать новое издание.&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;

До свидания.

{{right|Гр. С. Толстая}}

21 июня 1886

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Шестое издание собрания сочинений Толстого.

=== 326. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''21 июля 1886 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Каждый раз, бесценный Лев Николаевич, когда приведется мне видеть Вас, я испытываю чувство удивления: в Вас горит такое большое пламя чувства и мысли, что все другие люди, и я сам в том числе, вдруг покажутся мертвыми и холодными. Простите мне, если я Вам противоречу иногда, или вообще принимаюсь обсуждать Ваши слова и мысли. Все-таки я ухожу от Вас всегда возбужденный, умиленный, всегда с глубокой благодарностью к Вам и с более высоким понятием о человеческой жизни. Я вполне согласен с замечанием Вашего американского переводчика&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, что не было еще подобного комментария на Нагорную проповедь, как Ваше толкование; я вполне понимаю, почему так зажигает Ваш огонь людей, молодых и старых, в Европе и в Америке; я почти готов сказать: счастлив тот, кто на этом прекрасном огне сгорит, а не будет долгие годы благополучно вести обыкновенную мертвую жизнь. Итак, не думайте, что я не принадлежу к Вашим приверженцам, что я когда-нибудь перестану сочувствовать главному Вашему чувству. Я Ваш навсегда, и, после того, как я видел Вас, мне хочется тысячу раз это повторить.

Благополучно я добрался до Петербурга и принялся за свои работы, которые теперь в полном ходу. Едва ли много монахов, которые жили бы так уединенно, как я теперь. Никого нет в городе, и я по целым дням один в своей квартире. Начал выправлять 12-й том&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, и дни через два пошлю Графине первые листы. Дело пойдет скоро и непрерывно — я теперь вижу, и прошу Вас передать это Софье Андреевне. В Москве я просил Румянцева&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; прислать мне: 2-й, 3-й и 12-й томы для выправки; кроме того — полный экземпляр ''Сочинений'' для О. А. Данилевской — я его отдам здесь переплести и пошлю ей. Наконец по экземпляру ''Азбуки'' и ''Книг для чтения.'' Все это я сегодня получил исправно, и за все это душевно благодарю.

Точно так дни через два вышлю Вам ''Лотос''&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и Гризбаха первый том. Поберегите мой Лотос, — Вы увидите сами, что он того стоит. А я постараюсь купить и для Вас экземпляр.

Был у меня Александр Михайлович&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; в самый день приезда, нет, на другой день, и не одобрил газетной корреспонденции, составленной в Ясной Поляне. Однако я в тот же день, в четверг, как обещал Татьяне Андреевне&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, отвез ее в газету, отдал лично ответственному редактору Федорову&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, и переговорил с Бурениным&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;. И все-таки, к моему удивлению, статья не появилась до сих пор в газете. Дело в том, что Суворина здесь нет; я его встретил в Москве на улице, впопыхах, и, конечно, сказал ему про письмо от Вас, но получил в ответ: «там все сделают!» А здесь, так как в газете все идет по русскому порядку, т. е. спустя рукава и через пень-колоду, ничего не сделали. Вчера я послал Буренину записочку, и если завтра ничего не будет, поеду сам справляться. Александр Михайлович старательно зачеркнул буквы Т. К.&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Если все это огорчит Татьяну Андреевну, то прошу Вас, передайте мои оправдания. По совести, я все сделал, что нужно&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;.

Простите меня, бесценный Лев Николаевич. Очень беспокоюсь о здоровье Графини и от души желаю ей поправиться.

Ваш неизменно преданный

{{right|Н. Страхов}}

21 июля 1886 г.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Трактат Толстого «В чем моя вера?» был издан в Америке в переводе и с предисловием Хантингтона Смита ''(Huntington'' Smith): «My Religion. By Tolstoi. Translated from the French by H. Smith» (Нью-Йорк, 1885).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Для шестого издания собрания сочинений Толстого.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Румянцев Матвей Никитич — артельщик, заведовал книжным складом С. А. Толстой в Москве (во флигеле московского дома Толстых находилась Контора изданий сочинений Толстого, в одном из отделений каретного сарая располагался склад изданий).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; «Le Lotus de la Bonne Loi, traduit du sanscrit, accompagné d’un commentaire et de vingt et un mémoires, relatifs au Bouddhisme» (Париж, 1852) — сочинение о буддизме Эжена Бюрнуфа (Eugène Burnouf).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Кузминский А. М.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Татьяна Андреевна Кузминская.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Федоров Михаил Павлович (1839—1900).

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Буренин Виктор Петрович (1841—1926) — журналист, критик, поэт. С 1876 г. сотрудник, позднее — член редакции газеты «Новое время».

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Т. е. Татьяна Кузминская.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; 10 августа из Ясной Поляны было отправлено письмо Н. Н. Страхову А. М. Кузминского, с карандашной припиской Л. Н. Толстого (публикуется впервые):

Обнимаю вас, дорогой Н[иколай] Н[иколаевич]. Поправляйтесь, и я, кажется, то же собираюсь делать. Пожалуйста попросите А. С. Суворина (а меня простите за хлопоты), чтобы статью не печатать. Я увлекся тогда досадой, это б[ыло] хоть немного простительно, но теперь кроме зла уже очевидно эта статья ничего произвести не может.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Статья Т. А. Кузминской неизвестна. В ней шла речь о каком-то крестьянском вопросе, связанном с переселением, и, вероятно, затрагивались местные власти.

=== 327. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''22 августа 1886 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Ваша болезнь&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; мучит меня, бесценный Лев Николаевич. Как мне ни жаль Софьи Андреевны&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, но почему-то я за нее не так боюсь, как за Вас. Вы должны беречь себя. В ''Апологии'' у Платона Сократ говорит, что он не вмешивался в политические дела потому, что тогда давно бы пропал, а у него было свое дело, которое он хотел делать для пользы ближних. Так и Вы — избегайте всего, где есть опасность: у Вас есть дело, которое далеко еще до конца.

Доктор мне помог; дал мне хины и потом микстуру. Но он предсказывал, что через два дни я буду здоров, а вот уже неделя, как я на положении здорового, но чувствую, что болезнь не оставила меня. Что-то стал я хил, перестал уже вовсе рассчитывать даже на три на четыре года жизни вперед. Поэтому утих, перестал тосковать и очень тороплюсь. Я был бы совершенно доволен, если бы удалось мне написать еще книгу, последнюю, о том, как искать Бога, как все делать во славу Божию и всякое познание направлять к познанию Бога. Вы видите, замыслы высокие, но ничего никогда мне так не хотелось писать, как это. Напишу как-нибудь, торопясь, но непременно напишу. А пока — издам в эту зиму две книги: 1) ''Об основных понятиях психологии и физиологии.'' Я кончил наконец статью, которую Вы знаете; этот конец напечатан, но я его Вам не пошлю, а пошлю уже книгу. 2) ''Спор о спиритизме.'' Бутлеров умер&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;; он только тремя днями был моложе Вас. Значит наш спор кончен; а для меня он имеет огромное значение, которое я и объясню в большом введении. Эта книга — уже выход на новую дорогу, на путь мистицизма, как я его понимаю.

Не могу сказать, как меня трогает внимание Ваше и Софьи Андреевны; она пишет, что Вы нашли меня нравственно лучше прежнего. Это очень меня ободрило и укрепило; хотя я сам чувствовал, что стал спокойнее, яснее, но ведь самому себе не веришь.

Получили ли Вы мой ''Лотос?'' Об этом никто мне не пишет. А я удивился своему беспамятству. Как же я не вспомнил, когда Вы меня спрашивали, о таких книгах:

Koppen, Buddismus. 2 Bde. Это превосходная книга для изучения, но уже довольно старая.

А. Barth, Religions de Tlnde, Par. 1879.

Bergaigne, La religion védique, кажется 3 тома, Par. 1879.

Эти два автора считаются в последнее время наилучшими. И этих книг, увы! у меня нет. Веды изучать, я думаю, бесполезно. Но книга, которая у Вас непременно должна быть, это Sacred Books of the East&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Теперь вышло до тридцати томов, каждый том по 5 или 6 рублей. Можно выбрать. Тут есть и упанишады и буддийские сутры или сутты, есть бгаватгита и т. д. Какая прелесть! У меня, увы! только ''Коран'', два тома.

Простите меня, браните меня, но никогда не сомневайтесь в моей душевной глубочайшей преданности. Дай Бог Вам благополучно выздороветь! С Вашей плодовитой душою Вы вынесете из болезни только новый подъем духовных сил. Дай Бог!

{{right|Ваш Н. Страхов}}

1886 г. 22 авг. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Толстой был тяжела болен рожистым воспалением ноги после ушиба.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; 13 июля 1886 г. Страхов писал Фету из Ясной Поляны: «Софья Андреевна уже с неделю больна, надорвалась на этой косьбе, которую она принялась было делать со свойственной ей энергией и поспешностью. Она явилась в залу только вечером и потом хвалилась, что в первый день своей работы вызывала у мужиков похвалы своей красоте, а во второй — своей ловкости и силе. Мужики и говорят, что графиню сглазили и предлагают ей пить с уголька…» — см.: Яснополянский сборник (Тула, 1978), С. 333—335.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Диалог Платона «Апология Сократа».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; А. М. Бутлеров умер 5 августа 1886 г.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; «Священные книги Востока» — серия переводов, выходившая в Оксфордском университете под редакцией профессора М. Мюллера. Всего в 1879—1924 гг. было издано 55 томов.

=== 328. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''23 сентября 1886 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

«Скажите лучше: ''так Богу угодно»&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;.'' Помните ли, бесценный Лев Николаевич, где Вы написали эти слова? Вы написали их больше тридцати лет назад, в ''Набеге&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;.'' Что же удивительного, что и через тридцать лет Вы принялись внушать всем и толковать молитву: ''Да будет воля Твоя!&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;'' И как Вы можете сказать, что прежде писали не то, что теперь? Для поправки я перечитываю Ваши писания, и опять удивляюсь, и удивляюсь больше прежнего. Меня во всем у Вас схватывает такая серьезность, такая полная правдивость, которая равняется самому чистому религиозному настроению. У Вас можно учиться любить смирение, простоту и правду и уходить от тщеславия и всякой лжи, внутренней и внешней. Вы тем и дороги, что смотрите на душу человека с этой высокой точки зрения; во всем и везде Вы показываете не одну пошлость, но и добираетсь до следов настоящего блага, вечного света, бывающего в людях. Когда чувствуешь, что у писателя эта цель никогда не выходит из мыслей, что она невидимо озаряет все, что он пишет, то чтение получает интерес, которого ни с чем сравнить нельзя. Читаю и вникаю всеми силами в этот чудесный смысл, и никогда еще я не читал Вас с таким наслаждением и поучением.

От Александра Михайловича знаю, что Вы все еще очень больны, и мне это тяжело и грустно. Сам я почти здоров и погружен больше всего в печатание своей книги, которое уже дошло до половины. Когда самолюбие очень разыграется, то приходит на ум, что за эту книгу меня следовало бы сделать доктором философии и членом Академии наук. Но по правде, я сам только хотел бы быть доволен своею книгою, и для этого, кажется, чего-то не хватает.

Софье Андреевне — усердное мое почтение, и скажите, что по первому ее слову вышлю исправленные листы — конец 2-го тома и начало 3-го&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Еще раз — глубоко я Вам обязан, невыразимо благодарен как писателю!

Если мне поручите просмотреть и другие томы, если работа моя годится, — рад буду всею душою! Простите

{{right|Вашего неизменного&lt;br&gt;
Н. Страхова.}}

1886. 23 сент. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Ответ на неизвестное письмо Толстого.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Набег» (1853), Гл. XI: «Подъехал и капитан. Он пристально посмотрел на раненого, и на всегда равнодушно-холодном лице ''его'' выразилось искреннее сожаление.

— Что, дорогой мой Анатолий Иванович? — сказал он голосом, звучащим таким нежным участием, какого я не ожидал от него, — видно, так Богу угодно.

Раненый оглянулся, бледное лицо его оживилось печальной улыбкой.

— Да, вас не послушался.

— Скажите лучше: так Богу угодно, — повторил капитан».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Матфей, 6: 10.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Тома шестого издания сочинений Толстого.

=== 329. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''18…19 октября 1886 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Как вы живете, дорогой Николай Николаевич? Что ваша книга? Видно еще не кончилась печатанием; иначе бы вы прислали. Тепло ли вам, независимо от одеяла&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, на душе? Благодарю вас за письма ко мне. Вы угадали в одном из писем, что болезнь мне дает многое. Она, мне кажется, мне дала многое новое. Я много передумал и перечувствовал. Теперь всё еще примериваюсь к работе и всё еще не могу сказать, чтобы напал на такую, какую мне нужно для спокойствия — такую, чтобы поглотила меня всего. — Если нужно, то Бог даст. Благодарю за сведения о книгах. Теперь мне не нужны еще. А если бы попались вам Веаl’а Лалитавистара&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; и Bouddha St-Hillaire&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, кажется, то купите на мой счет. Как всегда, книги кажутся нужными, когда их нет, и бесполезными, когда они есть. Николай Николаевич, помогите предприятию Посредника издания научных книг. Вы можете помочь и непосредственно и посредственно, возбуждая к этой работе ваших знакомых. Как мне жаль, что нельзя поговорить с вами об этом. — Мне представляется желательным и возможным (отнюдь не легким, но даже очень трудным) составление книг, излагающих основы наук в доступной только грамотному человеку форме — учебников, так сказать, для самообучения самых даровитых и склонных к известному роду знаний людей из народа; таких книг, к[оторые] бы вызвали потребность мышления по известному предмету и дальнейшего изучения. Такими мне представляются возможными — арифметика, алгебра, геометрия, химия, физика. — Мне представляется, что изложение должно быть самое строгое и серьезное. — Не выскажу всего, что думаю об этом теперь, но рад бы был вызвать ваше мнение. Здоровье мое очень хорошо. Иногда думаю: что если бы жизнь моя не имела другого смысла, кроме моей жизни и удовольствий от нее — выздоровление было бы еще ужаснее, чем смерть. У казненного уже была петля на шее, он совсем приготовился, и вдруг петлю сняли, но не затем, чтобы простить, а чтобы казнить какой-то другой казнью. При Христовой же вере в то, что жизнь не во мне, а в служении Богу и ближнему, отсрочка эта самая радостная: жизнь, какая была, так и остается, а радость служения закону мира — Богу — в моей теперешней форме увеличивается. Прощайте, дорогой Николай Николаевич. Пишите, когда вздумается.

{{right|Ваш Л. Т.}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Летом 1886 г. С. А. Толстая и Т. А. Кузминская связали в подарок Страхову шерстяное одеяло.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; ''Lalita Vistara'' — санскритское произведение о жизни Будды неизвестного автора и времени, текст которого появился в Калькутте в «Bibliotheca Indica» и был переведен на французский язык М. Фуко (M. Foucaux) (Париж, 1848). О каком в данном случае переводе «Lalita Vistara» С. Била (Samuel Beal) говорит Толстой, в точности установить не удалось. Возможно, он ошибся, передавая свою просьбу. Толстой пользовался сочинением Била «The Romantic legend of Sakia Bouddha from the Chinese-Sanskrit» (Лондон, 1875).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Jules Barthélemy-Saint-Hilaire (Жюль Бартелеми-Сент-Илер), «Le Bouddha et sa religion» («Будда и его религия») (Париж, 1866).

=== 330. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''2 ноября 1886 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Как меня обрадовало Ваше письмо, бесценный Лев Николаевич! И известия все хорошие, да и почерк Ваш всегда сильно на меня действует и разом напоминает множество блаженных минут, когда я получал Ваши письма. Не отвечал я Вам сейчас потому, что хотелось сперва подумать; кроме того, я опять сумел расплодить свои дела так, что мне все не достает времени. Книгу мою&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Вы получили. Нужно теперь никого не обидеть, занести или послать ее тому, другому. А есть и такие, к которым хочется пристать: пожалуйста, прочитайте! И прежде всего, Вас прошу об этом. Вы когда-то хвалили кое-что из того, что там перепечатано.

Письмо мое перервал Афанасий Афанасьевич. Он приехал навестить своего несчастного племянника&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; и нашел его в ужасном состоянии — ест свой кал. С Фетом вместе приехал и Н. П. Семенов, и я чувствую, как надвигается зимний сезон, утомительный и не дающий ничего делать.

''О самоучителях.'' Без сомнения, я всею душою готов содействовать, но как? Сам писать не могу, рассматривать чужие писания — буду очень охотно. Но прежде всего скажу вообще об этом деле.

Очень трудно мне представить самое его осуществление, то есть, какую меру сведений можно заключить в самоучители, и как эти самоучители будут действовать, то есть, читаться и пониматься, и что изо всего этого выйдет. Но совершенно согласен, что изложение должно быть и просто, и вполне строго. Мысль эта, однако, уже была не раз приводима в исполнение. Существует и у нас целая литература таких книг, а за границею их еще больше. К несчастью, я вовсе не знаком с этою литературою. Но первым делом, конечно, — нужно пересмотреть эту литературу, выбрать хорошее из русского, а чего недостает — перевести. Если бы я был министром просвещения, то непременно учредил бы правильный и непрерывный перевод иностранных учебников. По тем частям, по которым я рассматриваю книги в Уч[еном] комитете, я знаю, как неизмеримо далеко иностранные учебники (ботаники, зоологии, физики и т. п.) превосходят наши, обыкновенно едва-едва терпимые. Меня ужасает эта непрерывная фабрикация плохих книг, возрастающая с каждым годом. Плохие книги есть зло, потому что мешают хорошим. Так что, если приниматься за издание новых книг, то нужно уже быть твердо уверенным, что книги выйдут хорошие. Англичане, чтобы избежать всяких колебаний, поступают очень умно: они учат геометрии по Эвклиду, а началам механики по Ньютону. Тут в достоинстве книги нельзя сомневаться. Итак, мой совет — пересмотреть литературу. Вновь составлять книги — наверное будет меньше удачи. Если что будут переводить, то я готов обучать переводчиков, как это мне доводилось много раз. На всякие совещания также готов, лишь бы не приходилось ездить по вечерам.

Вы спрашиваете, бесценный Лев Николаевич, о моем житье. На здоровье жаловатья не могу, — давно не был так здоров. (А Усов-то&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; умер! Какая жалость — так и не удалось познакомиться!). Дел внешних — никаких; дела внутренние — веду упорно в одну сторону, но медленно. Осталось мне еще издать книжку — ''Спор о спиритизме'', чтобы расквитаться с прошлым. Да нужно еще написать о ''Дарвинизме&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;.'' Думаю все сделать к новому году. Тоска теперь реже грызет меня, и часто кажется, что уже близко состояние полной тишины и ясности. Очень радуюсь, что разные скверные чувства, которые находили на меня, почти исчезли. Боюсь самодовольства, гордости, самолюбия и стараюсь обратить их в настоящее смирение и благодушие. Но боюсь и большой возни с собою и часто стараюсь только переждать свои недостатки и терпеливо переносить дурное настроение.

Какая радость, что у Вас является новая работа! Художество, самая свободная и самая глубокая форма, в которой мы можем выражать свою душу, находится вполне в Вашей власти (жаль, что Вы не читаете моих печатных похвал Вам). В художестве мы можем притом отдаваться тем внушениям ''свыше'', которых не в силах привести к сознанию и выразить отвлеченно. Как я всегда завидовал художникам, чувствуя свою шаткость и слабость! Сказать вполне то, для чего недостает мыслей, откинуть все посредствующее и постепенное и прямо выразить самую глубину своего чувства — какая бесценная способность! На эту высоту можно всегда уйти тому, кому это дано, уйти не от других, а от самого себя; тут разрешаются сами собою все загадки. Художество до сих пор заражено язычеством. Фет и Майков в моих глазах на половину, нет, больше, язычники. Но Вы, теперь, если будете писать, дадите нам христианское художество.

Простите меня, бесценный Лев Николаевич; дай Вам Бог всяких сил, и удали от Вас всякие помехи.

Софье Андреевне усердное почтение. Скажите, что я отправил продолжение корректуры по адресу в Москву, и скоро отправлю и конец. Очень меня радует доброта Графини, и не знаю, как ее и благодарить.

А что Вы скажете о моей книге? У авторов это ведь главный вопрос, и во мне он шевельнулся.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1886. 2 ноября.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Страхов Н. Н. Об основных понятиях психологии и физиологии (СПб., Типография братьев Пантелеевых, 1886). Книга имеется в Библиотеке Толстого в Ясной Поляне.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Борисов Петр Иванович (1858—1888) — сын сестры Фета Надежды Афанасьевны и Ивана Петровича Борисова, окончил Катковский лицей в Москве, учился в Иенском университете, в 1884 г. заболел психическим расстройством и был помещен в лечебницу св. Николая в Петербурге. Фет был назначен опекуном племянника.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Усов Сергей Алексеевич (1827—1886) — профессор Московского университета по кафедре зоологии.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Статья Страхова «Полное опровержение дарвинизма» (закончена 9 декабря 1886 г.), написанная по поводу книги покойного Н. Я. Данилевского «Дарвинизм. Критическое исследование», Т. 1, Ч. 1 и 2 (СПб., 1885), появилась в январской и февральской книжках «Русского вестника» за 1887 г. Перепечатана в сборнике Страхова «Борьба с Западом в нашей литературе», Кн. II, изд. 2-е (СПб., 1890).

=== 331. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''13…14 ноября 1886 г. Ясная Поляна.''

Дорогой Николай Николаевич.&lt;/center&gt;

Радуюсь очень, что вы в бодром — в добром вы всегда — духе и много работаете. Мы поспелые плоды — какие ни есть, надо отваливаться и падать. Вашу книгу я, как получил, так сейчас же стал читать то, что мне было неизвестно и более всего интересно — об организмах, определении их. Нашел много нового и важного. Теперь не вспомню всего, но помню, что меня поразила мысль о том, что главное, опускаемое всегда свойство организма то, что ему не видно ни начала, ни конца, что то, что мы называем организм, есть только одно видимое нами звено, связывающее прошедшее с будущим. Мне дорога эта мысль. Ведь то же и в духовном мире, в мире сознания. Меня последнее время особенно поразила мысль, что сознание есть сила в ряду других сил мира. Сила в самом прямом смысле этого слова. Сознание движет другие сознания и приводит в известные положения другие силы, направляет их. Действие его так же инертно, как и действие других сил, и оно не может исчезнуть (если оно есть разумное сознание — разумное, потому доброе и деятельное). И точно так же, как организм есть звено, так и сознание (разумное), оно несет в себе все прошедшее того же рода и вида сознание и производит будущее, развиваясь и совершенствуясь.

Я живу очень хорошо, радостно — пишу. Написал пьесу&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; для народных театров. Все здоровы. Жена была в Крыму у умирающей матери&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Завтра возвращается. Книгу еще прочту и еще напишу.

{{right|Ваш Л. Т.}}

Я, может быть, неправильно выразился, назвав сознание силой. Оно, очевидно, не сила в смысле физических сил, но я хочу сказать, что есть явления и законы одного рода физические (я включаю сюда и химические, и все др.), другого рода органические и 3-го рода сознательно-разумные; физические законы учреждают мертвую материю, органические — живые существа, состоящие из материи, учрежденной по законам физическим; законы разумного сознания учреждают и органические существа, составленные по законам и физическим, и органическим, и неорганическим. И последние властвуют над вторыми и первыми, и вторые властвуют над первыми, т. е. изменяют процессы низшие, давая им другие направления (хотя и подчиняясь всегда законам низших процессов, т. е. не отступая от них).

Меня главное поразила мысль, что разум, сознание не есть случайное одиночное явление, а что это есть одна из учреждающих сил мира и высшая. Простите за метафизику. Так пришлось. Книгу вашу еще почитаю.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Власть тьмы, или коготок увяз — всей птичке пропасть».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Берс Любовь Александровна умерла в Ялте 11 ноября 1886 г.

=== 332. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''11 декабря 1886 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Вчера наконец я кончил свою статью, сегодня утром отвез ее к Каткову (он здесь), а вечером пишу к Вам, бесценный Лев Николаевич. Так меня поглощала эта работа, что я даже не совестился, что не отвечаю Вам. И теперь, когда все готово, я испытываю большое удовольствие — вижу, как ''много'' сработано. Не знаю, когда Вы это прочтете, — Катков обещал в первую книжку, но ведь это значит 1-го февраля! А предмет как раз подходит к тому, о чем Вы мне пишете; доказывается, что организмы суть явления некоторого ''морфологического процесса'', независимого от вещественных случайностей и в существе своем разумного. Мне очень досадно, что в книге своей я все-таки не договорил своей мысли. Она полнее выражена в ''Маре как целом.'' Наша душевная жизнь очевидно вполне сливается с органическою. И та и другая состоят в каком-то непрерывном изменении. Как наши мысли и чувства непременно преходящи, не могут остановиться неподвижно, а, по самой своей природе, текут и обновляются, так точно происходит и органическое развитие. Нет сомнения, что одно составляет условие другого. Как будто кто-то стремится создать самые подвижные существа, такие, что их подвижность равнялась бы течению мышления. Но, в то же время, мысль есть ведь то, что, изо всего существующего, обладает наибольшим единством и неизменяющимся от времени тожеством. Так и организм — есть нечто сосредоточенное и сохраняющее в себе все прошлое. Правы Шеллинг и Гегель, когда говорят, что в нашем сознании сознает себя то вечное духовное начало, в котором корень всего бытия. Я готов сказать, что всякая жизнь непосредственно происходит из Бога, что Бог одинаково растит и мелкую травку и душу величайшего человека. В этом росте и во всякой жизни соблюдаются известные законы, как соблюдаются неизменно и все законы физические; но это не есть стеснение, а наоборот пособие и необходимое удобство. Так человек не может подняться до 5-го этажа иначе, как шагая по лестнице, но это не значит, что лестница его стесняет, и нелепо воображать (как думают материалисты), что сама лестница есть причина, подымающая на высоту.

Конец же и цель всякого развития есть Бог, то самое, что есть и его источник. Все это у меня еще не совсем ясно, хотя крайние точки уже стали для меня совершенно незыблемыми. Все из Бога исходит и все к Богу ведет и в Боге завершается. Мы в Нем живем и движемся и существуем.

Вот, бесценный Лев Николаевич, немножко моей метафизики, и она сходится с Вашею в мысли о господствующем значении сознания. И я думаю, что сознание есть «высшая сила мира».

Живу я очень скучно. Это я недавно заметил, когда оглянулся назад и почувствовал, что, со времени возвращения в Петербург, кажется прошли годы и десятки лет. Между тем я занят непрерывно и даже с напряжением. Но душевное настроение перестало изменяться; и дома и в гостях, и за работою, и в театре оно одно и тоже. Может быть это и лучше. Здоровье хромает, но не очень.

Книга моя ''Об основных] понятиях'' имеет пока успех только у медиков; к моему удивлению, я слышал от них такие восторженные отзывы, что ими может быть довольно какое угодно самолюбие. И действительно, множество мест в книге имеют особую занимательность для тех, кто возился с анатомиею, с курсами физиологии и т. п. Афанасий Афанасьевич очень хвалит и с особенным упором передавал и Ваши похвалы.

Ваша пьеса и Ваш календарь&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ужасно меня интересуют. Слышал от Бирюкова&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, которому теперь, на свободе, примусь больше помогать. Дай Вам Бог всего хорошего! Графине передайте мое глубокое почтение и простите

{{right|Вашего&lt;br&gt;
Н. Страхова.}}

1886. 11 дек. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Календарь с пословицами на 1887 год» (СПб., Издательство «Посредник», 1887) — сборник народных пословиц в сопоставлении с текстом Евангелия, составленный Толстым в форме календаря.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Друг и биограф Толстого Павел Иванович Бирюков (1860—1931), заведовавший в это время основанным Толстым и В. Г. Чертковым издательством «Посредник».

=== 333. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''27 января 1887 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Не будет мне покоя, бесценный Лев Николаевич, пока не напишу Вам об Вашей драме ''Власть тьмы.'' Я так много слышал об ней разговоров, так нетерпеливо ждал ее, так жадно слушал&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и так много об ней думал, что мне мешала писать к Вам только моя проклятая медлительность и уменье так устроиться, что времени никогда не хватает. Первый акт привел меня в совершенное восхищение; давно не испытывал я такого свежего и чистого художественного впечатления. Конечно, Ваше мастерство тотчас затмило Островского, Писемского и пр. И во всей драме, или лучше, ''по'' всей драме видна та же сила, правда сцен и характеров и речей, далеко превосходящая силу других писателей, всегда с трудом сочиняющих свои сцены и разговоры. Но в следующих актах интерес не развивается и не возрастает. Меня очень заняли (какая досада, что нет у меня драмы, чтобы перечитать!) только сцена свидания Никиты с Мариною&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, а потом с пьяною женою&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Как это ярко и полно смысла! В остальных сценах лица только верны себе, действуют так, как выступили. Два важных момента 1) когда жена признается Никите в преступлении&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и 2) когда он решается на публичное покаяние&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, — эти две важные минуты происходят за сценою, так что зрителю непонятна и ненависть Никиты к жене и смысл его появления на свадьбе — в первую минуту неизвестно, что он сделает, с чем пришел. Вообще, Никита нисколько не интересен; он действует все время как угорелый, не по своему почину; его преступления не оправдываются его страстностью, или чем другим, и его покаяние не имеет силы. Как ''зло увлекает'' — неясно, нет изображения этого увлечения; и как в человеке просыпается и побеждает совесть — не видно или мало видно. Наконец, последняя сцена мне кажется слабою, не довольно живою и со стороны кающегося Никиты и со стороны присутствующих.

Вот, я сказал главное. Вы сами, конечно, лучше знаете, и я предлагаю Вам свою критику с большим недоверием к себе. Очень мне было странно слышать, что драму не пускают на сцену, и никак я не мог добиться толкового ответа, почему. Не каждый ли день ставятся на театре всякие преступления? Но прослушавши и подумавши, я, кажется, нашел настоящую причину. Этот ряд сцен пугает не потому, что сцены ужасны, а потому что они низменны, отвратительны, и в такой степени, которая превосходит их ужас. Вы гениальный мастер — в этом не может быть сомнения. Если Вы захотите произвести какое впечатление, то производите его неотразимо. Значит, вы хотели этого впечатления, и ни один человек не смел и заикнуться, что Ваше изображение в чем бы то ни было неверно. Но оно не восполнено, не вознаграждено изображением того, что в душе человека живет и непобедимо среди этой грязи. Ваш Аким — прелесть. С величайшею жадностью следил я за ним и за тем, что делается под его влиянием с Никитою. Тут — тайна, тут — самая глубокая занимательность, захватывающая всех, и грубейших мужиков и вполне образованных людей. Но эта сторона у Вас слабее обработана. По замыслу, какая прелесть сцена Никиты с Мариною — когда получу раму, я прежде всего перечту эту сцену. Теперь же мне кажется, то Марина бледна, не довольно характерна, общая форма хорошей женщины.

Уж я расходился. — В драме, очевидно, нет цельности, нет одного зла, постепенно развязывающегося. Если Вы возьмете ''Грех да беда на кого не живет'' Островского — эту драму я считаю безукоризненною по постройке. Все в ней катится, увлекая зрителя, и неизбежно приходит к последнему удару. Такая постройка безмерно усиливает значение каждой сцены, каждой подробности. Много я волновался, разговаривая с разными Вашими недоброжелателями и сам раздумывая о драме. Шум и остановки, которые Вам делают, решительно не понимаю из-за чего, — приведут к одному — сделают Вам громадный успех.

Часто мне приходит горячее желание писать об Вас, и, конечно, больше всего потому, что можно будет хвалить Вас и указывать все, ему можно и следует у Вас сочувствовать. О, какая тема!

Посылаю Вам свою речь ''о России и Европе&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;'' с большою просьбою о снисхождении. В 1-м No ''Русского вестника'' будет моя статья ''О Дарвинизме&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;.'' А теперь печатаю свою последнюю научную книгу: ''О вечных истинах'' (мой спор о спиритизме) и пришлю Вам в начале поста.

Чувствую однако, что становлюсь тяжел для добрых знакомых; шутка ли все это прочитать! И потому Вы меня можете очень троить, если прочтете; а прочтете, тогда уж, конечно, и скажете что-нибудь.

Простите меня, и дай Вам Бог всяких сил и всякого успеха! Графине мое усердное почтение. Какая жалость! Так мне нездоровится, что завтра не буду у Кузминских и не буду с ними говорить о Вас!

{{right|Ваш Н. Страхов}}

1887. 27 янв. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Драма «Власть тьмы» была запрещена театральной цензурой. Друзья Толстого В. Г. Чертков и А. А. Стахович организовали чтение «Власти тьмы» в известных домах Петербурга (графини Шуваловой, княгини Паскевич, графини А. А.-Толстой), чтобы популяризировать драму и добиться отмены ее цензурного запрета. А. А. Стахович читал также пьесу у министра императорского двора и уделов в присутствии Александра 111. 13 января 1887 г. драма была разрешена к печати без всяких цензурных изъятий за исключением эпиграфа из Евангелия (Матфей, 5: 28, 29).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Действие 5-ое, сцена 1-я, явление 4-е.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Действие 5-ое, сцена 1-я, явление 9-е.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Действие 4-ое, явление 12-е.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Действие 5-ое, сцена 2-я, явление 2-е.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; &quot;О книге Н. Я. Данилевского «Россия и Европа» — журнал «Известия С.-Петербургского славянского благотворительного общества» (1886, № 12), С. 566—570.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; «Полное опровержение дарвинизма. „Дарвинизм“. Критическое исследование Н. Я. Данилевского» (СПб., 1885). В Библиотеке Толстого в Ясной Поляне имеется отдельный оттиск из журнала «Русский вестник» (1887, № 1) со статьей Страхова.

=== 334. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''Февраль 1887 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Очень виноват я перед Вами, бесценный Лев Николаевич; из усердия я поторопился, вопреки своему правилу, и с большою развязностию написал Вам свое суждение о Вашей драме. Теперь я очень сержусь и на себя, и на Стаховича&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, обманувшего меня чтением, и на всех, кто читал, слышал и не умел ничего понять прямо. Дней пять, как я получил, наконец, Вашу драму и с тех пор не могу от нее оторваться, не могу ею начитаться. Боже мой, как хорошо! Как это живо, правдиво, точно, как просто и как глубоко захватывает дело! То, что я говорил о первом акте, я скажу теперь обо всей драме — она отодвигает на задний план всех Островских&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, Писемских, Потехиных&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Я восхищаюсь естественностию, краткостию, характерностию каждого разговора; выбор минуты, чередование сцен, полнота всей жизненной обстановки — что за прелесть, что за совершенство!

Как глупы мне кажутся теперь речи о Шекспире&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, о действии, о цельности и т. п.!

Да, тут нет действия. Преступления зреют постепенно и совершаются не в порыве, не в борьбе мыслей, а под прямым влиянием обстоятельств на людей с тупою совестью. Но ведь это и хорошо, это и есть правда, это и есть задача!

И какие преступления? Соблазн девушки, отравление постылого мужа, детоубийство — самые обыкновенные, самые ходячие преступления — и Вы показали нам, как они делаются, Вы первый осветили их настоящим светом. Они делаются простодушно, людьми скверными, но не злодеями во вкусе Шекспира или Вальтер-Скотта&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;.

Эта скверность принадлежит — бабам, с их похотливостью и бессовестною поблажкою всякому греху. Ваши бабы, завидующие, ссорящиеся, лукавящие и никогда не кающиеся — что это за живая и поразительная картина!

Мужики добродушны, сильны, совестливы. В Вашего Акима я просто влюблен, я вижу его, как живого, слышу его отрывистую речь, его крики — и всплакнул я не раз от этого золотаря&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;.

В том и беда наша, что с нашими понятиями о трагическом и о красоте, мы разучились смотреть на вещи просто и ищем везде или безобразия, или эффектных речей и действий. Воображаю, как будут исполнять Вашу драму! Как будут подчеркивать всякую грубость, как из Матрены сделают леди Макбет&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; и придадут демонскую ядовитость ее речам и т. д. Наделают Вам таких эффектов и страстей, что Вы не узнаете Вашего тульского народа.

Видятся мне в драме два-три пятна — но теперь я буду умнее, не буду говорить об них, пока не всмотрюсь, не вдумаюсь хорошенько. Так как я, по своим чувствам, нахожу, что драма мне очень понятна, что мне уже доступно самое важное ее содержание, то меня теперь занимает другое. Я обращаюсь к самому себе и говорю себе:

Ну вот тебе то, чего ты так желал; вот художественное создание высокой, несравненной силы. Ты впиваешься в него и не можешь досыта начитаться. Что же оно тебе дает? Что тебя занимает? Какая душевная польза от этого созерцания жизни, раскрытой до самого дна?

Дайте подумать, бесценный Лев Николаевич.

А между тем, прежде всего, простите, что так навязываюсь Вам со своими письмами. Нынешнее письмо, как Вы видите, было совершенно необходимо, кроме моего всегдашнего желания уверять Вас в неизменной моей преданности, в том, что поклоняюсь Вам глубоко.

{{right|Ваш Н. Страхов}}

P.S. Графине&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; мое усердное почтение. В драме, как она напечатана, есть недосмотры, иные грубые. Выправлю хорошенько и на всякий случай пришлю один экземпляр Графине, а другой Черткову.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Стахович Александр Александрович (1830—1913) — орловский помещик, актер-любитель, автор книги «Клочки воспоминаний».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Островский Александр Николаевич (1823—1886) — драматург.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Потехин Алексей Антипович (1829—1908) — писатель и драматург.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Шекспир Вильям (William Shakespeare) (1564—1616) — великий английский драматург и поэт.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Скотт Вальтер (Walter Scott) (1771—1832) — английский писатель, создатель жанра исторического романа.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Аким, отец Никиты, занимается отхожим промыслом — чистит выгребные ямы. Таких людей называли ''золотарями.''

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Леди Макбет (Lady Macbeth) — героиня трагедии В. Шекспира «Макбет» (1606).

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; С. А. Толстая.

=== 335. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''25…26 февраля 1887 г. Москва.''&lt;/center&gt;

Сейчас получил вашу книгу&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, дорогой Николай Николаевич, и вспомнил, как я виноват перед вами в двух письмах. Не оттого не отвечал вам на последнее, чтобы мне совестно было отвечать на хвалящее письмо, когда не ответил на осуждающее. Мне было важно и то, и другое. Мне хотелось знать ваше мнение, особенно п[отому], ч[то] я, право, решительно не знал и не знаю (прислушиваясь к толкам), хорошо ли это или дурно. С первым вашим письмом я был несогласен — мне казалось, что вы не с моей точки зрения судили, со вторым же еще менее согласен — вы придаете слишком большое значение. Мне всё, когда я слышу похвалы, думается: коли бы я знал, что это может понравиться, я бы хоть постарался это сделать получше. Вообще же на свою блевотину ворочаться боюсь — очень уж я до ней охотник. И потому уже давно отучил себя от этого — ввиду того, что это мешает работе. А мне всё хочется и весело работать. Вчера — вы удивитесь — я был в заседании психологического общества. Грот читал о свободе воли&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Я слушал дебаты и прекрасно провел вечер, не без поучительности и, главное, с большим сочувствием лицам общества. Я начинаю выучиваться не сердиться на заблуждения. Много, много бы желал поговорить с вами. Коли будем живы — поговорим. Прочту непременно вновь вашу книгу. Читали ли вы книгу Бакунина&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;? Это чтение было для меня большая радость. Обнимаю вас. Все наши вас помнят и любят.

{{right|Л. Т.}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Н. Н. Страхов, «О вечных истинах (Мой спор о спиритизме)» (СПб., 1887). Книга с дарственной надписью «Бесценному Льву Николаевичу Толстому от Н. Страхова» имеется в Библиотеке Толстого в Ясной Поляне.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Толстой дважды слушал чтение Н. Я. Гротом реферата «О свободе воли»: 12 февраля в доме у Грота в Долгохамовническом переулке и 25 февраля на заседании Московского психологического общества, а в марте присутствовал на его обсуждении.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; П. А. Бакунин, «Основы веры и знания» (СПб., 1886).

=== 336. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''2…3 марта 1887 г. Москва.''&lt;/center&gt;

Прочел вашу книгу, дорогой Николай Николаевич, то, что не читал прежде, и очень одобрил. Как прекрасно Сократ о естественных науках&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Какое сильное орудие невежества — книгопечатание, и эта масса книг без указания выделения того, что в книгах есть рост человеческого сознания — и что слова — и глупые часто. Ведь это читаешь, как вы умели осветить, как новое и самое, самое современное. И как несравненно хорош ваш перевод&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;! Ведь это ваш? Про себя скажу, что я последнее время решительно мучим последствиями моей несчастной драмы. Если бы знал, что столько это у меня отнимет времени, ни за что бы не печатал&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Чудной народ люди нашего круга! Как ни думаешь знать их, всякий день удивляют своей праздностью и неожиданностью употребления способности мысли. Вот именно как с писанной торбой. На дело боятся употребить, и болтается она у них перед ногами, бьет и их и других. А делать им, беднякам, больше нечего. До свиданья, обнимаю вас.

{{right|Л. Т.}}

Прекрасно и ново, и поучительно для меня значение, к[оторое] вы придаете науке.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Пятая глава «Вступления» в книге Страхова «О вечных истинах» называется «Сократ о естественных науках».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Перевод приводимых Страховым выдержек из диалога Платона «Федон».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; К Толстому обращались многочисленные издатели за разрешением перепечатки драмы «Власть тьмы».

=== 337. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''12 марта 1887 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Мой перевод, мой собственный! Эта Ваша похвала, бесценный Лев Николаевич, обрадовала меня особенно сильно. Как Вы тонко все понимаете! Не даром же я так трудился над этим переводом, стараясь передать не только прозрачное течение мысли, но и самый тон речи. Очень утешили и ободрили меня Ваши похвалы. Как самолюбивый автор, я, разумеется, страдаю от равнодушия и невнимания. Мои книжки, однако, имеют успех, который должен меня веселить. В четыре месяца какие-то 400 человек купили ''Основные понятия&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;!'' Это для меня такой же успех, как для Вас 40.000! Но отзывы, которые случается слышать, большею частью, совершенно тупы. Вчера пришло письмо от Фета, в котором восторги и восхищения от ''Вечных истин'' и ни единого слова о том, почему и что ему нравится. Зато в заключение такое известие, которого до сих пор не могу переварить. Жалуюсь Вам и прошу Вашего внимания. Фет пишет:

«Часто посещавшие нас в Москве В. Соловьев и Грот, по инициативе первого, вскипели негодованием от Вашей книги, как вода кузнеца от раскаленного железа, и собираются соборне писать Вам дружеские нарекания. Все, что я пишу Вам, я испросил на это разрешение Соловьева. Соловьев прямо говорит, что это лживая, лукавая книга, прикрывающаяся девизом — philosophari — Deum amare&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; — и проповедывающая чистейший материализм. Если она преднамеренно в этом смысле лукава, то тем сильнее хочется мне обнять Вас, как умницу, умеющего защитить свое чадо».

Вот мои судьи, бесценный Лев Николаевич! И все три знакомы со мною и не раз выражали, что любят меня. Стыдно Соловьеву подумать, что я лгу, да стыдно и Фету поверить такой мысли. Когда же я лгал? Зачем мне лгать на старости лет? Что за гнусность!

Не знаю теперь, что делать. Первое мое желание было — разорвать всякие отношение с ними, — так мне было обидно. Но потом я принялся думать, отчего же все это вышло? Не понимаю. Грот — мальчик, не имеющий никакой состоятельности в мыслях. Но Соловьев? Как же он не понял книги? И если он не понял, кто же ее поймет? Неужели он уже до конца во власти фанатизма, который у него иногда проглядывал?

Такого огорчения и недоумения я еще не испытывал в жизни. Не верят! Знали меня так долго и говорили, и уверяли в дружбе, — и не верят моим словам! И обнимают ''за это!''

Простите меня, — я наполнил все письмо собственною своею особою. Следовало бы написать и о Вашей драме; впечатление от нее еще растет, бродит, развертывается — и в публике, и в театральном мире и — у меня. Со временем все станет яснее.

Еще раз, простите меня. Графине мое усердное почтение.

Не забывайте

{{right|Вашего неизменного&lt;br&gt;
Н. Страхова.}}

1887. 12 марта. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Книга Страхова «Об основных понятиях психологии и физиологии» (СПб., 1886).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Эпиграф к книге Страхова «О вечных истинах» — «Philosophari nihil est quam Deum amare» — «Философствование ничто иное как любовь к Богу» (лат.).

=== 338. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
&lt;center&gt;''14 апреля 1887 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Вот, бесценный Лев Николаевич, очень милый и сердечный человек, Фома Осипович Масарик&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, профессор Пражского университета по философии, моравский брат&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; по духу.

Простите меня; он не будет Вам неприятен, а видеть Вас будет для него великое счастье. Он говорит по-русски и очень усердно изучает русскую литературу.

Еще раз простите Вашего неизменно [любящего]

{{right|Н. Страхова.}}

1887 14 апр. Спб.

P.S. Давно собираюсь писать к Вам, и скоро сделаю это, при теперешней моей свободе.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Публикуется впервые.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Масарик Томаш Гарриг (TomâS Garrigue Masaryk) (1850—1937) — профессор философии Пражского университета, впоследствии первый президент Чехословацкой республики. Гостил в Ясной Поляне 28-30 апреля 1887 г.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; ''Моравские братья'' (Богемские братья, Чешские братья, Община Чешских братьев) — религиозная секта в Чехии, основанная в средине 15 века последователями П. Хельчицкого. Отрицали государство, сословное и имущественное неравенство, проповедовали отказ от насильственной борьбы. После поражения Чешского восстания 1618—1620 гг. были разгромлены.

=== 339. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''25 апреля 1887 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Сейчас только я кончил, бесценный Лев Николаевич, длинное ''примирительное'' письмо к Фету, примирительное и с Соловьевым, который живет у него в Воробьевке и с которым мы дважды поменялись письмами&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Какие странные впечатления! Как мне стало до очевидности ясно, что и тот и другой не мыслят и не говорят серьезно, а в сущности только забавляются мыслями и словами. Особенно со стороны Соловьева это было для меня откровением. Понятно, что они и не могли ''взять в сурьез'' моих слов. Поверьте, что Соловьев спасается в свою церковь, а Фет к своим деньгам, потому что во всем остальном они не в силах уловить ничего реального. Это самые фантастические люди в мире, люди, принимающие самую свою жизнь, т. е. свои чувства и размышления, за призрак, за игру. Поэтому они так охотно сочиняют. Фет прямо говорит, что поэзия есть ложь по самому своему существу, а Соловьев думает, что ему следует писать и мыслить, только крепко держась за церковь. Тогда будет все хорошо, а без этого он вдруг теряет всякую опору. Что он мне написал! Какие чудовищные возражения! Только теперь я вполне понял (когда дошло дело до меня самого!) его высокопарность, туманность, софистичность, его твердое убеждение, что сравнение есть доказательство, а симметрия признак безусловной истины. Поэтому он тогда только и хорош, и то на половину, когда объясняет догматы, толкует смысл церкви, вообще развивает чужое и данное. С такими людьми можно ли вести серьезный обмен мыслей? Они никак не понимают, чем я обиделся, когда они сказали, что я не думаю серьезно того, что пишу. Так и возьму их, хоть ужасно грустно, когда не с кем слова сказать. Майков&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; или покойный Аксаков лучше понимали меня, хотя нас разделяет множество несогласий. Бедный Майков! Он видимо стал дряхлеть; но его худое лицо и глаза, достигшие полной чистоты и прозрачности, удивительно стали прекрасны. У него хорошая старость: он все мягче и добрее и спокойно ожидает смерти.

Полонского&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, на его юбилее поэт Минаев&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; назвал ''маститым юношею;'' это очень верно. Юбилей был очень удачен, т. е. не шумен, а весел, теплою веселостью. Меня подбивали — написать Вам, чтобы и Вы прислали поздравление. Но мне все время было не по себе и на самый юбилей я пошел больной. Поэтому простите мне нерасторопность; а Полонский к тому же в горе: он потерял ''Ваше письмо'', которым очень дорожил и гордился.

Вчера только получил я письмо от О.А. Данилевской, где она рассказывает, как была у Вас в Москве, с большою радостью и любовью к Вам и к Графине. Как это все хорошо! Глубоко трогает меня эта женщина. Ведь она до сих пор ежеминутно ''сдерживает свое отчаяние'' и, как я знаю по здешнему ее житью, спать настоящим образом не может. Зовет меня в Крым, между прочим заманивая и тем, что расскажет разговоры, какие были в Москве. Про Вас она пишет, что не любить Вас невозможно.

Конечно, нужно ехать; конечно, очень жажду и с Вами повидаться, поговорить, если Бог пошлет благодать, ''о жизни и смерти'', о чем Вы теперь пишете. Но май пробуду здесь, а может быть и весь июнь. Летом и осенью будет у меня большое печатание — три книги! Две — второе издание своих, а третья — новое издание ''России и Европы.'' Между тем готовлюсь и обдумываю — писать и свою ''последнюю книгу.'' Главные темы — две: сущность познания и то, как все нас приводит к Богу, и как нам от всего идти к Богу. Теперь я упростил все свои дела, имею вдоволь свободного времени, — да жаль — мало сил, очень мало. Вот уж вторую неделю не выхожу, сижу один (Стахеев уехал) и вижу в окна, как наступили красные дни, как съезжаются в Оперу&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, с каким очевидным наслаждением гуляют здоровые люди.

На досуге я прочел L'Œuvre, Золя&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. Очень интересный предмет, очень серьезное отношение к делу, много верных и свежих описаний

— и чрезвычайно слабая работа. Лица — вовсе не изображены, а только служат вешалками для сцен, мыслей, для формулирования известных качеств и известной судьбы человека. Весь роман не стоит одной Вашей страницы.

Грот мне пишет, что лекция Тимирязева&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; ''Опровергнут ли дарвинизм?'' была очень язвительна и резка против Н. Я. Данилевского и меня и кончилась стоном и ревом восторга слушателей. Наконец они говорят, но — какое оружие — публичная лекция! Нечего делать, нужно готовиться к борьбе и пошире расставить ноги.

Простите меня, бесценный Лев Николаевич. Мое усердное почтение Графине; скажите, что я треплю свое одеяло, но до сих пор мне его жалко. А не прав ли я был, когда уговаривал печатать 15.000&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;?

{{right|Всею душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1887. 25 апр. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письма Соловьева к Страхову от 9 марта и 12 апреля 1887 г. В письме от 12 апреля Соловьев писал: «Вы хорошо знаете, что Вы лично для меня милее всех спиритических quasi чертей и медиумов, перемноженных друг на друга и возведенных в степень безграмотности проф. Вагнера. Поэтому Вы не примите за личную обиду, если я сочту себя вправе отнестись к Вашей антиспиритуалистической аргументации так же, как Вы отнеслись к доводам Ваших противников. Спириты говорят: спорьте с нами на нашей почве, на почве медиумических фактов. Но вы находите эту почву нетвердою и отказываетесь на нее вступить… Вы спорите не против опыта или наблюдения, а против того, чтобы все вопросы решались безапелляционно опытом или наблюдением. Вы знаете, что вольнодумцы IV и V века, за ними французские энциклопедисты прошлого столетия, а наконец и наш непременный Колумб всех открытых Америк Л. Н. Толстой оспаривали догмат Троицы на основании арифметики: один не три и три не один. Не в обиду Вам будь сказано, когда во имя физики Вы отрицаете чудеса, напр., безвредное падение человека с большой высоты, то Вы рассуждаете почти так же плохо, как Л. Н. Толстой… Не могу, однако, скрыть своего удивления, что Вы столь решительно признаете невеждами или дураками многочисленных лиц как богословского, так и философского сословия, коим свет современной науки отнюдь не препятствует искренне верить в предметы чудесные и супранатуральные… Я не только верю во èce сверхъестественное, но, собственно говоря, только в это и верю* Клянусь четой и нечетой, с тех пор, как я стал мыслить, тяготеющая над нами вещественность всегда представлялась мне не иначе, как некий кошмар сонного человечества, которого давит домовой…» (Соловьев, С. 248—249).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Аполлон Николаевич Майков.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; По примеру знаменитого врача С. П. Боткина Полонский пытался уклониться от празднования 50-летия своей творческой деятельности, но безуспешно. Празднование проходило 10 апреля 1887 г. в Петербурге. Торжественный обед состоялся в зале Благородного собрания, на обеде присутствовало более 150 человек гостей, читалось множество поздравительных адресов, писем и телеграмм. 22 апреля 1887 г. Полонский был принят в Гатчине императором Александром III.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Минаев Дмитрий Дмитриевич (1835—1889) — поэт-сатирик, автор многочисленных пародий на стихотворения Полонского. Стихотворение, написанное к юбилею Полонского, было выдержано в совершенно иных тонах:

Твоя задумчивая муза,

Поэта нежная сестра,

Не знала темного союза

С врагами света и добра.

К призывам буйного их пира

Глуха, шла гордо за тобой

И не была у сильных мира

Ни приживалкой, ни рабой.

Чтение этого стихотворения на юбилее доставило Полонскому особенное удовольствие.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Страхов жил напротив здания Мариинского оперного театра, построенного архитектором А. К. Кавосом в 1860 г. (см. прим. 5 к Письму 138 Страхова к Толстому от 3 января 1877 г.).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Э. Зола, «L'Œuvre» (1886) — «Творчество» (русский перевод, 1886).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Тимирязев Климент Аркадьевич (1843—1920) — выдающийся русский ученый, ботаник, продолжатель учения Дарвина и популяризатор его; основоположник учения о фотосинтезе. Своим учителем Тимирязев считал Д. И. Менделеева (например, на титульном листе статьи «Бессильная злоба антидарвиниста», направленной против Данилевского и Страхова, Тимирязев написал: «Глубокоуважаемому Дмитрию Ивановичу Менделееву от старого ученика» (Библиотека Д. И. Менделеева, 1-182 10). К. А. Тимирязев приветствовал октябрьскую революцию 1917 г. и вступил в ряды членов Российской Коммунистической партии большевиков.

22 апреля 1887 г. Тимирязев прочел в Московском Политехническом музее лекцию «Опровергнут ли дарвинизм?», направленную против книги Н. Я. Данилевского «Дарвинизм» и статьи Страхова «Полное опровержение дарвинизма».

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Драма «Власть тьмы».

=== 340. Л. Н. и С. А. Толстые — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''19 мая 1887 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Простите, что долго не отвечал, дорогой Николай Николаевич. — Я очень рад, что вы договорились с Соловьевым. Вы будете спокойнее. А то он вас тревожил. Нет ничего беспокойнее, как кажущаяся духовная близость, к[оторая] никогда не переходит в настоящую и к[оторая] дразнит и большей частью есть самое большое отдаление; знаете, как на кольцах для ключей: те ключи, к[оторые] у перерыва кольца, кажутся рядом, а их надо передвинуть на всё кольцо, чтобы соединить. Таково мне казалось всегда ваше отношение к Соловьеву. Трудно представить более отдаленных по умственному характеру людей, чем вы и он. — Очень благодарю вас за Масарика. Он б[ыл] и в Ясной, и я очень полюбил его. — Я всё работаю над мыслями о жизни и смерти&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; — не переставая, и всё мне становится яснее и важнее. Очень хочется знать ваше отношение к этому.

Наши все здоровы, вам кланяются и вас зовут. Я же, разумеется, очень. Полюбил я тоже Данилевскую.

Грота вы напрасно не любите. Если его сравнивать с Соловьевым, то оба одинаково легкомысленны; но Грот свободен и ищет истину везде, а Соловьев спутан и не может уже искать истины нигде, кроме (простите меня) в загаженном уголку церкви. — Соловьев талантливее, это правда, но Грот шире образован. Так мне кажется. Пожалуйста, разорвите это письмо.

Мне очень хорошо жить на свете, т. е. умирать на этом свете, и вам того же не только желаю, но требую от вас. Человек обязан быть счастлив. Если он не счастлив, то он виноват. И обязан до тех пор хлопотать над собой, пока не устранит этого неудобства или недоразумения. Неудобство главное в том, что если человек несчастлив, то не оберешься неразрешимых вопросов: и зачем я на свете, и зачем весь мир? и т. п. А если счастлив, то «покорно благодарю и вам того же желаю», вот и все вопросы. Ну, пока прощайте. Ваши книги и мысли, выраженные в них, много мне помогли в уяснении тех вопросов, к[оторыми] я занят теперь. Надеюсь, что я их не извергаю сырыми, а ассимилировал, и что вы мне скажете: на здоровье.

{{right|Ваш друг&lt;br&gt;
Лев Толстой}}

{{right|19 мая 1887}}

Хотела Вам сама писать, но все не собралась, многоуважаемый и дорогой Николай Николаевич. Спасибо за Сократа, какой характерный бюст, веришь в сходство этого изображения&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;.

Мы все Вас зовем всем сердцем и ждем как радости, но не на короткое время, а чтоб подольше пожить с нами.

Пожалуйста, будьте добры, поживите с нами.

{{right|Преданная вам&lt;br&gt;
С. Толстая}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Толстой работал над философским трактатом «О жизни», первоначально озаглавленном «О жизни и смерти».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Вероятно, Страхов прислал С. А. Толстой копию с работы скульптора ММ. Антокольского «Умирающий Сократ» (1875). Об этой скульптуре он писал Толстой в письме от 7 апреля 1880 г. (ПТС II, С. 150). Ни в яснополянском, ни в московском доме Толстых бюста Сократа нет.

=== 341. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''20 мая 1887 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Ваши слова не пропадают для меня даром, бесценный Лев Николаевич. Достал я из П[убличной] библиотеки книгу П. Бакунина&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ''Основы веры и знания'' и принялся читать. Первые пять страниц так мне не понравились по неточности и безсвязности, что я чуть не бросил книги. ''Извериться'' никогда ничего другого не значит, как ''потерять доверие других людей'', смысл простой, ясный, из которого ничего нельзя выжать. Читаю дальше — и мысль начинает интересовать и захватывать меня. Я стал только думать, что у этого человека мысль и слово не совпадают, что из-за своей мысли он не видит слов и потому хватает их без хорошего разбора, и, сам это чувствуя, набирает их побольше — для ясности. Читателю, таким образом, приходится из-за слов автора разглядывать его мысль, переводить его смутную речь на ясную. Но чем дальше я читал, тем больше меня увлекало содержание; я пришел в совершенное восхищение и нашел много мест, где прекрасные мысли и выражены прекрасно, с воодушевлением и точно. Это они, мои любезные идеалисты, Фихте, Шеллинг, и величайший из них Гегель! Но автор обратил их мысли и их диалектику в свою плоть и кровь, и пишет с полной свободою и твердостью и воодушевлением самостоятельной мысли. Высота и глубина мысли бесподобные, и сам вдруг подымаешься как на крыльях. Все, что говорится об отношении человека к Богу — удивительно хорошо, да и часто чудесно сказано. Пришлось мне быть на Невском, я зашел в магазин и купил книгу, чтобы не расставаться с нею. Однако, я стал чувствовать, что, читая, теряю нить рассуждения. Должно быть, я слишком бегу, подумал я, и внимательно прочел оглавление, чтобы убедить себя, что автор имел в виду правильный порядок и последовательность. К удивлению, впечатление путаницы с середины книги все усиливалось, две главы, об эстетике и об этике, совершенно обманули мое любопытство. Я на них смотрел заранее с большою жадностию, потому что ведь это насущные, ежедневные, практические вопросы; досадно было так мало найти. Потом раздосадовали меня особенно двадцать страниц (297—320), на которых очень слабо доказывается, что есть вещи, для человека непонятные. Тема важная; но ведь нужно найти ''границу'' понятного и непонятного, так чтобы потом уметь ставить вещи по ту или по другую сторону этой границы. Ничего такого тут нет, и все рассуждение ничем не оканчивается. Немножко утешили меня удивительные страницы о смерти, в конце книги.

Теперь очарование мое рассеялось, и я с грустью смотрю на эту книгу, давшую мне столько глубокого наслаждения. Какое великое было бы дело, если бы эти самые мысли были действительно ''изложены'' и действительно ''приложены*'' У Бакунина есть в огромных размерах тот самый недостаток, который произвел падение и забвение немецкого идеализма. Книга сияет мыслью, — а кто ее поймет? Она писана с глубоким воодушевлением — а кто ее будет читать? От этого настоящего не останется никакого прошедшего — скажу я выражением автора.

Есть в книге и прямое возражение против Вас, на стр. 297 с первой строчки. А дальше выражено все бессилие философии автора:

«Нет правил для нравственных поступков человека; нравственный человек нравственен только по вдохновению свыше».

Поэтому сегодня, по вдохновению, можно предавать себя на смерть и сожжение; а завтра, по новому вдохновению, можно убивать и сожигать других. Так и понял это Михаил Бакунин&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, и везде старался подбивать к убийствам и поджогам. Это — та самая черта гегельянства, которая оттолкнула меня когда-то от этой философии.

Когда теряется разграничительная черта между добром и злом, весь вкус жизни пропадает и исчезает всякий интерес мышления. Можно признать, что злодей ''бессознательно'' повиновался некоторому нравственному побуждению; но сознательное злодейство никогда не будет нравственным поступком.

Не упрекнете ли Вы меня в педантизме? Я сам себя часто в нем упрекаю и стараюсь поддаваться ему лишь настолько, насколько он прав. Книгу П. Бакунина возьму с собой на летнюю поездку и непременно ''сниму с нее пенки'', как кто-то выразился, смеясь над моими цитатами.

Но сейчас нужно ехать за ''Русск[ой] мыслью'', май, где статья Тимирязева против Н. Я. Данилевского. И нужно вчитаться и писать опровержение. Когда так ясно, что именно следует делать, я всегда очень доволен. Лишь бы не довелось жить, «изнывая пустым призраком», как выражается П. Бакунин.

Вы видели Масарика? Он мне истинно понравился; но, вероятно, Вы узнали его до корня, как не узнать мне, слепому человеку.

Простите меня. Дай Вам Бог всего, что хорошо для тела и души.

{{right|Ваш неизменно преданный и любящий&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1887 г. 20 мая. СПб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Бакунин Павел Александрович (1820—1900) — философ и публицист, брат М. А. Бакунина. Его книга была издана в Петербурге в 1886 г. В письме к В. В. Розанову от 18 мая 1888 г. Страхов писал: &quot;…Недавно он [П. А. Бакунин] захотел познакомиться со мной, но мы виделись только один раз. Крепкий старик, еще с чернеющими волосами, лет 70-ти. Он мне сказал, что его книга дурно написана (что совершенно справедливо), что он сам иногда не может добраться, какая мысль внушила ему слова и фразы, напечатанные в его книге. «Я себя испортил, — говорит он, — я писал для себя и позволял себе самые странные выражения своих мыслей» — В. В. Розанов. Литературные изгнанники. Т. I (СПб.), С. 131 (далее: Розанов).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Бакунин Михаил Александрович (1814—1876) — революционер, философ, публицист; с 1861 г. — эмигрант. См.: Н. М. Пирумова, «Толстой и семья Бакуниных» в книге: Л. Н. Толстой и русская литературно-общественная мысль (Л-д, 1979).

=== 342. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''4 июня 1887 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Никогда в жизни не получал я более лестного письма, как Ваше письмо, бесценный Лев Николаевич, от 21 мая&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Вы пишете, что мои мысли и книги ''много помогли Вам'' — это мне такая награда, похвала, гордость, что выше и быть не может.

Но главное мне не в гордости, с которою я постоянно борюсь, а в том, что я безусловно верю Вашему гениальному нравственному чутью и что Ваш отзыв позволяет мне думать, что я тружусь в чистом направлении и с чистым сердцем. Тогда все хорошо, а остальное пусть будет как Богу угодно.

Ваше ''требование'', чтобы я был счастлив, признаю вполне, и это удивительно сошлось с моими мыслями. Впрочем, я теперь не имею никакого предлога для жалоб, и мое малодушие очень редко напоминает мне о себе. С апреля месяца я так свободен, как никогда не бывал; а я всего больше мучился подневольною работою, которая поглощает время и не дает думать. Часто я хвалю себя за то, что распорядился так умно, отказался от лишних занятий.

На свободе я думал было писать, и оттого так долго сижу здесь. Однако, писание не пошло, потому что казалось нужным прочесть сперва то и другое, и чтение меня затянуло. Все-таки я доволен — яснее и яснее вижу предмет. Теперь — задал себе тем на все лето, а кроме того, нужно сделать три важные вещи: 1) вникнуть в то, что Вы написали о жизни и смерти — жду не дождусь свидания с Вами. 2) Перечесть и распутать книгу Бакунина. 3) Изучить статью ''Тимирязева'' и отвечать ему. Она очень слаба — видно, что он наскочил на книгу Данилевского с большою самоуверенностью; но дело оказалось не так легко, — он оборвался. Статья и сохраняет в себе обе черты: тон презадорный, а в доказательствах — вялость.

О Соловьеве и о Гроте — слишком долго писать; в главном Вы совершенно правы, и у нас уже началась дружба с Гротом&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, пока на переписке. Но жаль, что долго еще ждать случая увидеться с ним.

Теперь о моих планах. Всею душою благодарю Графиню и Вас за приглашение; но дела так расположились, что мне нельзя будет ''пожить'' в Ясной Поляне. По всем рассчетам дело будет так: выеду отсюда недели через три в двадцатых числах и прямо к Вам, дней на пять на шесть; потом уеду в Крым, в Киев, в Воробьевку и в августе в двадцатых числах буду опять у Вас, на недельку. Очень меня смущают эти большие переезды, хоть в последнее время я чувствую себя так хорошо, как давно не чувствовал. Но что же делать! В Крым непременно нужно, и не на короткое время, а Киев и Воробьевка по дороге.

Простите меня. Еще раз всем сердцем благодарю Вас и за внимание и за участие. Прошу Вас верить моей всегдашней, неизменной любви. Дай Бог только в добрый час свидеться!

Перед приездом напишу Вам. Сердечное почтение Графине и Татьяне Андреевне.

{{right|Ваш Н. Страхов}}

1887. 4 июня. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; См. Письмо 340 Толстого к Страхову от 19 мая 1887 г. Страхов датирует его по почтовому штемпелю.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; 5 писем Страхова к Н. Я. Гроту за 1887—1895 гг. опубликованы в книге «Н. Я. Грот в очерках, воспоминаниях и письмах товарищей и учеников, друзей и почитателей» (СПб., 1911), С. 236—260. В записке к Гроту от 31 марта 1887 г. Толстой пишет: «Адрес Страхова: Публичная библиотека. С ним человеку серьезному нельзя расходиться» (ПСС, Т. 64, С. 31).

=== 343. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''27 июля 1887 г. Мшатка.''&lt;/center&gt;

Мшатка, 27-го июля 1887 г.

Давно пора писать к Вам, бесценный Лев Николаевич; но до сих пор стояла такая жара, что я был в состоянии делать только одно дело, — дочитывать ''Войну и мир.'' Это дело я, однако ''же'' делал серьезнейшим образом и с величайшим, неожиданно огромным наслаждением. Удивительная глубина и правда были для меня удивительнее прежнего, и очень огорчали меня те места, где тон понижается и проступает что-то менее серьезное. Этих мест я прежде не замечал. Но общая высота взгляда — несравненная, поразительная. Если бы я теперь писал свои статьи о Вас, то написал бы иначе. Я не видал тогда, что Вы уже тогда выступили мыслителем и нраво-учителем, с полным мировоззрением, — так точно, как выступаете теперь. Если Вы давно не читали ''Войны и мира'', то убедительно прошу и советую Вам — перечтите внимательно это первое полное выражение стремлений всей Вашей души; Вы увидите, что в сущности они те же, что и теперь, и выражены часто с бесподобною силою и ясностию. Вы вывели на сцену целую толпу людей религиозных, вы показали, как растет и живет в душе религия, и какую силу она дает людям. Несравненная книга! До сих пор я не умел ценить ее как следует, да и Вы не умеете — так мне кажется.

Здесь все благополучно. Ольга Александровна&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; не жалуется на упадок здоровья, но этот упадок мне очень заметен; а жалуется она на апатию, на равнодушие ко всему. По-прежнему я захожу вечером в кипарисный зал, и мы вместе уходим и долго бредем по саду. Дети очень милы и резвятся с увлечением; к числу детей я отношу и 18-летнюю Вареньку&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; и 22-летнего студента-репетитора. Меня принялись усердно лечить от старости; каждый день я купался в море, выпивал по две бутылки кефиру и по 20 капель кокаину&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Но, кажется, все придется бросить, потому что появился зуд и прыщи на лице — очевидный избыток здоровья.

Жары я перенес довольно легко, а теперь стоит прохлада, т. е. 20° в полдень.

Три дни назад пришло известие о смерти Каткова&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Хоть я все больше и больше привыкаю и к тому, что все мгновенно и проходит, и к тому, чтобы не думать вовсе о так называемых ''внутренних'' и ''внешних делах'', но тут невольно задумался. Эта смерть почти равняется перемене царствования. Многое зашатается. Благодаря Каткову деятельность правительства имеет постоянно вид твердости, энергии, последовательности; но, в сущности, я всегда удивлялся, как не замечает Катков, что его страстное вмешательство в дела не ведет ни к чему хорошему. Это был самый нелогический, и потому самый решительный и самый красноречивый человек. Польское восстание и начало ''Моск[овких] ведомостей&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;'' совпадают: 1863 г. И с тех самых пор наши дела идут хуже и хуже. Между тем, он, возбужденный своею удачею в Польском деле, работал неутомимо&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, и сколько раз он громко и торжественно возвещал: наконец мы на прямом пути, наконец все идет прекрасно! Вы правы, Лев Николаевич, — люди — марионетки, которыми кто-то двигает, и они только воображают, что сами двигаются.

Простите, бесценный Лев Николаевич! Через неделю трогаюсь отсюда в Киев, а там к Фету, а на закуску к Вам заеду на несколько дней. У Фета я пробыл два дня&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, но расскажу Вам уже все вместе, когда побываю там во второй раз. Дай Бог Вам всего хорошего! Графине и Татьяне Андреевне мое усердное почтение, и поклон всем, кто меня помнит.

{{right|От всей души Ваш неизменно любящий&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

P.S. Забыл написать Вам и Софье Андреевне усердный поклон от Ольги Александровны. Разумеется, не проходит здесь дня, чтобы не вспоминали и не рассуждали об Вас, и хоть Вас понимают часто в разных местах России, Европы и Америки, но едва ли где с такою любовью, как в Мшатке.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Ольга Александровна Данилевская.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Варвара Николаевна Данилевская.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Кокаин — алколоид листьев растения кокаиновый куст. Применялся в медицине в порошках и растворах для поверхностного обезболивания. При всасывании вызывает возбуждение, а затем угнетение нервной системы. При бесконтрольном повторном применении кокаина может развиться болезненное пристрастие — кокаинизм. В 1880-х годах этот эффект от применения кокаина еще не был изучен, кокаин принимали как обычное лекарство.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; М. Н. Катков скончался после долгой болезни в своем подмосковном имении — селе Знаменском Подольского уезда, 20 июля 1887 г.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; В 1862 г. Совет Московского университета удовлетворил ходатайство М. Н. Каткова и П. М. Любимова о передаче им в аренду газеты «Московские ведомости», основанной Университетом в 1756 г. С 1863 г. Катков стал редактором газеты, автором большинства ее передовых статей.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Статьи Каткова, опубликованные в «Московских ведомостях», были в дальнейшем изданы в книге: Собрание статей по польскому вопросу. 1863 год, в. 1-2, 1864 год, в. 3 (М-ва, 1887).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; В письме к Великому князю Константину Константиновичу от 6 июля 1887 г. Фет сообщал: «Страхов … улучил время для просмотра сорока пяти моих стихотворений, предназначенных осенью к напечатанью отдельным третьим выпуском „Вечерних Огней“. При этом он был так строг, что вынудил во многих местах Соловьева [В. С. Соловьева, см. ниже] заступиться за меня, грешного. Конечно, между ними происходили ученые споры по поводу философских мировоззрений, споры, в которых я принимал весьма скромное участие, но так как, по случаю пересмотра моих стихотворений, мы невольно попадали в столь близкий нам всем трем круг поэзии, то в этом случае с критической стороны у нас ни разу не проявлялось ни малейшего разногласия, и все время прошло в блаженных указаниях на особенно выдающиеся красоты великих мастеров поэзии.» — см.: К. Р. Избранная переписка (СПб., 1999), С. 248.

=== 344. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''20 августа 1887 г. Воробьевка.''&lt;/center&gt;

Воробьевка, 20 августа

Пишу к Вам, бесценный Лев Николаевич, наскоро, только для того, чтобы сказать, что 23-го, в воскресенье, явлюсь к Вам в Ясную. Думаю выйти в Ясенках и нанять кого-нибудь подвезти меня: так будет спокойнее и для Вас и для меня.

Собою я очень недоволен; все время ничего не делал, и часто мучительно тосковал по работе; боюсь, что, пожалуй, наводил тоску и на тех добрых людей, которые были мне так рады. Слава Богу, я здоров, и нужно будет хорошенько загладить мое бездействие в Петербурге. Здесь все еще гостит Соловьев&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, и хотя все трое&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; мы не согласны между собою, но живем мирно. Один день я пробыл в Одессе и десять дней у родных в Киеве. Откладываю рассказы до свидания, к которому стремлюсь всею душою. Графине мое усердное почтение, и всем усердно кланяюсь.

{{right|Ваш неизменный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В. С. Соловьев жил в имении Фета с конца апреля до 22 сентября 1887 г. Вместе с Фетом он переводил «Энеиду» Вергилия (шестая книга была переведена общими силами, седьмая, девятая и десятая — одним Соловьевым). В то же время Соловьев работал над сочинением «La Russie et l'Église universelle» — «Россия и Вселенская Церковь» (фр.).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Т. е. Фет, Страхов и Соловьев.

=== 345. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''13 сентября 1887 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

13-го сент. Спб.

Вчера получил я экземпляр Ваших сочинений&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, бесценный Лев Николаевич, и совесть стала так грызть меня, что принимаюсь писать к Вам. Много, много виноват я перед Вами, перед Софьею Андреевною. Хочу покаяться перед Вами. Все это время, весну и лето, я чувствовал себя таким дурным, что готов был у всех просить прощения, готов был ото всех убежать куда-нибудь. Меня давила непобедимая тяжесть. Таким я был и у Вас, таким вернулся и в Петербург. Вы справедливо запрещаете тосковать, и я знаю, в таких случаях, что душа моя болеет от своей нечистоты. Но, кажется, тут есть и что-то физическое. Все время я полнею, и платье стало мне узко. Всеми силами я стараюсь меньше копаться с собой и меньше занимать собою других; но это не всегда удается, и я должен просить прощения и за свою деревянность в Ясной Поляне и за свои теперешние излияния.

В Москве я видел много народу: Цертелева, Ивакина, Николая Федоровича&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, Иванцова-Платонова и других, менее Вам интересных. Ото всех на меня пахнуло чем-то старым и не обещающим ничего нового. Каков сам человек, такими кажутся ему люди. Николай Федорович и Иванцов твердили то, что я уже слышал. Порадовался я на неизменную живость и бодрость Николая Федоровича и на истинно блистательные зубы Иванцова. В этот раз, мне кажется, я понял Иванцова: он, очевидно, действовать не хочет, не считает себя призванным писать и решать.

Он стоит в стороне, умно и тонко наблюдая все, что делается, и спокойно надеясь, что ''дело Божие'' не может не сделаться. Его мысли о Вашей деятельности, о ее важности и пользе — очень приятно было мне услышать.

В Петербурге я сначала погрузился в полное уединение и это было мне, я думаю, полезно. В моем душевном состоянии еще лучше было бы, если бы я умел бить поклоны и по нескольку часов стоять на молитве.

Однако, понемногу начал я свои работы, и все они теперь в ходу, и чтение, и печатание и писание. С нетерпением жду появления Вашей книги&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;; хотелось бы перечесть те чудесные страницы, которые я читал в Ясной Поляне.

Пойду в ''Новое время'' и скажу, что напишу им разбор, чтобы никому другому не давали. Эта книга и вообще Ваши последние писания — вот тема, которая может одушевить меня. Мне хочется взять их с той стороны, с которой никто не смеет осуждать Вас, хочется поставить их как огромный поворот в литературе и в самой нашей жизни.

А до тех пор, сделаю и ту работу, которую обещал Графине: выборку из Ваших сочинений для школьного их издания. Хорошо было бы, если бы Графиня сговорилась для этого с Поливановым&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Он совершенный мастер этого дела. Тогда моя выборка могла бы помочь ему, подсказать в чем-нибудь или поправить.

Простите меня, бесценный Лев Николаевич. Дай Вам Бог здоровья и душевной силы. Если Стасов&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; досадил Графине, то прошу у нее извинения, что подал к этому повод. Но не думаю, чтобы досадил; я очень его люблю, не смотря ни на что. К несчастью только нельзя с ним разговаривать, а можно лишь слушать.

{{right|Ваш сердечно и неизменно преданный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Шестое издание.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Н. Ф. Федоров.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; «О жизни» — трактат, над которым Толстой работал в 1886—1887 гг.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Поливанов Лев Иванович (1838—1899) — литературовед, педагог, основатель и директор частной гимназии в Москве. В гимназии Поливанова учились сыновья Толстого — Илья, Лев, Михаил.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; См. ниже.

=== 346. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''15…16 октября 1887 г. Ясная Поляна.''

Дорогой Николай Николаевич!&lt;/center&gt;

Я в большом волнении. — Я был нездоров простудой эти несколько дней и, не будучи в силах писать, читал и прочел в 1-й раз Критику практического разума Канта&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Пожалуйста, ответьте мне: читали ли вы ее? когда? и поразила ли она вас?

Я лет 25 тому назад поверил этому талантливому пачкуну Шопенгауеру*&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; и прочел Кр[итику] спекулятив[ного] разума&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; (к[оторая] есть ничто иное, как введение полемическое с Юмом&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; к изложению его основных взглядов в Кр[итике] пр[актического] разума) и так и поверил, что старик заврался, и что центр тяжести его — отрицание. Я и жил 20 лет в таком убеждении, и никогда ничто не навело меня на мысль заглянуть в самую книгу. Ведь такое отношение к Канту всё равно, что принять леса вокруг здания за здание. Моя ли это личная ошибка или общая? Мне кажется, что есть тут общая ошибка. Я нарочно посмотрел историю философии Вебера&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, к[оторая] у меня случилась, и увидал, что Г. Вебер не одобряет того основного положения, к к[оторому] пришел Кант, что наша свобода, определяемая нравственными законами, и есть вещь сама в себе (т. е. сама жизнь), и видит в нем только повод для элукубраций Фихте, Шеллинга и Гегеля и всю заслугу видит в Кр[итике] чистого разума, т. е. не видит совсем храма, к[оторый] построен на расчищенном месте, а видит только расчищенное место, весьма удобное для гимнастических упражнений. Грот, доктор философ[ии], пишет реферат о свободе воли, цитирует каких-то Рибо&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; и др., определения которых представляют турнир бессмыслиц и противоречий, и Кантовское определение игнорируется, и мы слушаем и толкуем, открывая открытую Америку. Если не случится среди нашего мира возрождения наук и искусств через выделение жемчуга из навоза, мы так и потонем в нашем нужнике невежественного многокнижия и многозаучиванья подряд.

Напишите мне, пожалуйста, ваше мнение об этом и ответы на мои вопросы.

Давно не знаем ничего про вас. Даже и Кузминские&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; не пишут. А то напишут: обедал Н[иколай] Н[иколаевич], и я рад, что знаю, что вы живы, здоровы. Надеюсь, что ваше хорошее мрачное расположение, о к[отором] вы писали в последнем письме, прошло и что вы подвинули свои не к слову только, а истинно очень интересующие меня работы. Я называю хорошим то расположение, к[оторое] усмотрел из вашего письма, п[отому], ч[то] по себе судя, знаю, что таковое предшествует напряжению деятельности. Дай вам Бог ее. Я живу хорошо, очень хорошо. Корректуры&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; мне не присылают, а их держит Грот. Я начал было новую работу&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;, да вот уже недели две не подвигаюсь. С работой лучше, но и так хорошо. Не сметь быть ничем иным, как счастливым, благодарным и радостным, с успехом иногда повторяю себе. И очень рад, что вы с этим согласны. Прощайте пока, дружески обнимаю вас.

{{right|Л. Т.}}

Еще сильное впечатление у меня б[ыло], подобное Канту — недели три тому назад при перечитываньи в 3-й раз в моей жизни переписки Гоголя&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;. Ведь я опять относительно значения истинного искусства открываю Америку, открытую Гоголем 35 лет тому назад. Значение писателя вообще определено там (письмо его к Языко[ву]&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;, 29) так, что лучше сказать нельзя. Да и вся переписка (если исключить немногое частное) полна самых существенных, глубоких мыслей. Великий мастер своего дела увидал возможность лучшего деланья, увидал недостатки своих работ, указал их и доказал искренность своего убеждения и показал хоть не образцы, но программу того, что можно и должно делать, и толпа, не понимавшая никогда смысла делаемых предметов и достоинства их, найдя бойкого представителя своей низменной точки зрения, загоготала, и 35 лет лежит под спудом в высшей степени трогательное и значительное житие и поученья подвижника нашего цеха, нашего русского Паскаля. Тот понял несвойственное место, к[оторое] в его сознании занимала наука, а этот — искусство. Но того поняли, выделив то истинное и вечное, к[оторое] б[ыло] в нем, а нашего смешали раз&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; с грязью, так он и лежит, а мы-то над ним проделываем 30 лет ту самую работу, бессмысленность к[оторой] он так ясно показал и словами и делами. Я мечтаю издать выбранные места из Переписки в Посреднике, с биографией&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt;. Это будет чудесное житие для народа. Хоть они поймут. Есть ли биография Гоголя?

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; И. Кант. Критика практического разума (1788).

* ''Примечание Л. Н. Толстого:'' На днях прочел его биографию русскую.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; На протяжении почти всей своей жизни Толстой проявлял исключительный интерес к философской системе Шопенгауэра; в его библиотеке широко представлены труды философа, и в некоторых из них («Мир как воля и представление», «О религии») имеются пометы Толстого. Изречения Шопенгауэра включены в сборники «Круг чтения», «На каждый день», «Путь жизни». В данном письме, вероятно, речь идет о сочинении «Критика Кантовской философии» — приложении к главному труду А. Шопенгауэра «Мир как воля и представление».

В Библиотеке Толстого в Ясной Поляне имеется книга: В. Штейн. Артур Шопенгауэр как человек и мыслитель. (1788—1860). Опыт биографии. Т. I (СПБ., 1887).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; «Критика чистого спекулятивного разума» (1781), первое издание.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Юм Дэвид (David Hume) (1711—1776) — шотландский философ. Его основные труды: «Трактат о человеческой природе» (1739—1740) и «Исследование человеческого разумения» (1748).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Вебер Георг (Georg Weber) (1808—1888) — немецкий историк, много занимался историей философии.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Рибо Теодюль Арман (Théodule Armand Ribot) (1839—1916) — французский философ и психолог, родоначальник экспериментальных исследований высших психических процессов во Франции.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Т. А. и А. М. Кузминские.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Корректуры книги «О жизни».

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Совесть «Крейцерова соната».

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; И. В. Гоголь. Выбранные места из переписки с друзьями (1847).

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Языков Николай Михайлович (1803—1846/47) — русский поэт, друг А. С. Пушкина. В письме к Языкову от 5 мая н. с. 1846 г. из Рима Гоголь, разбирая очерк М. П. Погодина о Карамзине, писал: «…Карамзин … показал первый, &lt;что&gt; звание писателя стоит того, чтобы для него пожертвовать всем, что в России писатель может быть вполне независим, и если он уже весь исполнился любви к благу, первенствующей во всем его организ&lt;ме&gt; и во всех его поступках, то ему можно все сказать…» — Н. В. Гоголь. Полное собрание сочинений. Т. XIII. Письма 1846—1847 (Издательство Академии наук СССР, 1952), С. 61. Отрывок из этого письма входит в «Выбранные места из переписки с друзьями» под заглавием «Карамзин».

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; Толстой имеет в виду письмо В. Г. Белинского к Гоголю по поводу «Выбранных мест», написанное 1-3 июля 1847 г., опубликованное впервые в альманахе А. И. Герцена «Полярная звезда на 1855», под названием «Ответ В. Белинского [Гоголю]».

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; Книга эта под названием «Николай Васильевич Гоголь, как учитель жизни» вышла в «Посреднике» (1888); письма были отобраны А. И. Орловым и весь состав просмотрен Толстым.

=== 347. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''Октябрь-ноябрь 1887 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Какое чудесное письмо Вы мне прислали, бесценный Лев Николаевич! Я так и вижу тот пламень, который в Вас горит и светит. И всем сердцем я готов отозваться на обе темы Вашего письма. 1) О Канте. Должен признаться, что ''Критики Практического] разума'' я не читал, но знаю ее содержание по чужим изложениям, например], по подробному изложению у Куно Фишера&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Тот поворот, который тут делает Кант, конечно, важен в высшей степени; но обыкновенно, как Вы и пишете, его оставляют без внимания. Скажу Вам еще более: у Фихте и Шеллинга этот самый поворот выразился еще резче; но обыкновенно об этом рассказывают как об упадке, различают у этих философов два периода, и сочинения второго периода считаются не важными, ничего не вносящими в науку. У одного Гегеля нельзя было различить двух периодов: слишком цельный был ум; но его вообще рассматривают, как пантеиста чуть не в материалистическом духе, тогда как он есть чистейший ''мистик'' и совпадает с Баадером&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, Мейстером Экгардом&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, Ангелом Силезским&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и т. п. Это одно из самых удивительных и самых ясных явлений: все эти философы приходили к самой чистой форме религии и проповедывали эту форму. Но эта проповедь осталась бесплодною, не нашла никакого отзыва и почти не упоминается в истории философии. Я давно ношусь с мыслью написать эти свои сближения, напр[имер], показать, что Гегель и Спиноза были мистики, и что мистика есть нечто, не смутное и неопределенное, как всегда понимают, а, напротив, самое ясное и чистое, так что к ней приходит всякое строгое мышление. Ваша книга ''О жизни и смерти'' имеет, напр[имер], ту же тему и то же направление, как Фихте Anweisung zum seligen Leben и Bestimmung des Menschen&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Несколько лет тому назад Вл. Соловьев прямо мне говорил, что Вы проповедуете то же, что Фихте, — тут есть доля правды. Меня самого иногда пугают эти сближения, представляющиеся мне во множестве; очевидно, нужно хорошенько поработать, чтобы установить самое ''основание'' сближений; тогда будет ясно, что подходит под данное понятие и что нет. Но для европейской публики все эти мысли были совершенно чужды, и она не видела ни их важности, ни их сходства между собою. Мистика есть ни что иное, как ''чистая религия'', и это видно по двум ее признакам: во-первых для мистиков все религии равны, т. е. они признают, что в каждой из них человек может приходить в соединение с Богом; во-вторых, для мистиков обряды и всякая внешность не имеет важности, почему господствующие церкви всегда видели здесь нечестие и гнали мистиков, сами же мистики обыкновенно не хотели даже покидать свою церковь: они уважали в ней внутреннее, а она требовала, чтобы они уважали внешнее. От Платона и до Гегеля я нахожу у философов то же стремление, как у мистиков, и никто так часто прямо на них не ссылается, как Гегель. Весь вопрос поэтому: отчего же происходит недоразумение, непонимание? Шопенгауэр хорошо отвечал: потому что ум заправляется волею, нашими желаниями. Религии нельзя научиться, ее можно только выжить, приобрести жизнью. А человеческий ум так загроможден своими собственными построениями, что немецкие философы, как ни работали, не пробились сквозь них, да, кажется, сами же подбавили новых построений.

Как меня восхитило Ваше слово: ''Не сметь быть ничем иным, как счастливым, благодарным и радостным.'' Точно прямо у меня из души!

Или, когда Вы боитесь, что мы ''потонем в нашем нужнике невежественного многокнижия и многозаучивания подряд.'' Тонут, действительно тонут! Прибавьте только — шаблонного многокнижия и бессмысленного многозаучивания.

2) ''О Гоголе.'' Ваши мысли поразили меня. Я не читал его писем и уверен, что когда Вы сделаете выборку и объясните общую мысль, то нельзя будет не согласиться с Вами. Действительно, там должны быть сокровища. Русский Паскаль — да, это должно быть верно. Биография Гоголя есть, написана ''Кулишом'' и во втором издании составляет 2 тома. Кроме того, очень полезны Вам будут две книжки ''Шенрока''&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;: 1) ''Указатель'' к письмам Гоголя и 2) ''Ученические годы Гоголя'' — недавно только вышли. Сам я ничего этого не читал, хотя Гоголь для меня один из самых удивительных писателей.

Послал я Вам свои два ''вторые'' издания&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;. Особенно прошу Вашего внимания к статье ''Историки без принципов.'' И еще — взгляните в ''Борьбе с Зап[адом]'' на страницы 66, 67. Тут дело идет о двух сторонах в философии; я только не знал тогда, как важна другая, практическая сторона; но она осталась в тени, очевидно, от преобладания теоретической. В ''Критических] статьях'' взгляните, прошу Вас, на стр. 126 и 127, и сделайте милость, прочтите последнюю статью, со стр. 458-й&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;. Тут мои задушевнейшие мысли.

В настоящую минуту я с головой погружен в свою статью ''Всегдашняя ошибка дарвинистов'', возражение Тимирязеву. Надеюсь, что будет недурно, но трудно следить за чужими мыслями, притом бестолковыми. Вы правы — я опять чувствую себя бодрым и готов работать без конца. Недавно познакомился с Репиным&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;. Какой симпатичнейший человек! Редко кто делал на меня такое милое впечатление. Он и Стасову поддается, очевидно, только, чтобы не огорчить его.

Простите меня, бесценный Лев Николаевич! Когда освобожусь, напишу Вам что-нибудь лучше нынешнего маранья.

{{right|Всей душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

Графине мое усердное почтение; я кругом виноват — меня так захватил Тимирязев, что как ни бьюсь, не выберу времени для обещанной работы. Пишу к сроку, в ноябрьскую книжку. Но освобожусь и все сделаю.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Фишер Куно (Kuno Fischer) (1824—1907) — профессор Гейдельбергского университета, историк философии, автор десятитомной «Geschichte der neuern Philosophie» («История новой философии»), выходившей в течение сорока лет (1852—1893). Шопенгауэру посвящен Т. IX этого труда.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Баадер Франц Ксавер фон (Franz Xavier von Baader) (1765—1841) — немецкий религиозный философ, врач, естествоиспытатель.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Экгарт Иоганн (Meister Johann Eckhart) (ок. 1260—1327) — немецкий мистик, доминиканец, проповедовал на немецком языке. В 1329 г. папской буллой многие тезисы Экхарта объявлены еретическими.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; ''Ангелус Силезиус'' (Angélus Silesius) — псевдомним И. Шеффлера (Johannes Scheffler) (1624—1677) — немецкий поэт и врач. Самая известная его книга изречений в стихах — «Cherubimischer Wandersmann» («Херувимский странник») (1675).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; И. Г. Фихте (Johann Gottlieb Fichte). Наставление к блаженной жизни (1806); Назначение человека (1808).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Шенрок Владимир Иванович (р. 1843) — историк литературы, знаток Гоголя.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Книги «Борьба с Западом в нашей литературе» (Кн. 1) (СПб., 1887) и «Критические статьи об И. С. Тургеневе и Л. Н. Толстом» (СПб., 1887).

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Стр. 126 и 127 — начало статьи «Последние произведения Тургенева (1871)». Стр. 458 — начало «Французской статьи об Л. Н. Толстом». В ней подробно разбиралась работа М. де Вогюэ «Современные русские писатели. Граф Лев Толстой» (см. прим. 4 к Письму 309 Страхова к Толстому от 1 ноября 1884 г.).

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; В мемуарной книге «Далекое близкое» Репин вспоминает о знакомстве со Страховым, в одной из глав очерка «Владимир Соловьев» — см.: И. Е. Репин. Далекое близкое (Москва-Ленинград, Гос. изд-во «Искусство», 1944), С. 335.

=== 348. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''5 ноября 1887 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Не забудьте меня, бесценный Лев Николаевич! Я часто вспоминаю о Вашей печатающейся книге&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и думаю, что если ее задержат, то мне не скоро придется ее читать. Если Вам можно как-нибудь этому помочь, то очень прошу Вас об этом. Как бы мне важно было перечесть теперь то, что я читал в Ясной! Занят я Вами беспрестанно. ''Гражданин'', ежедневная газета Мещерского, открыла поход на Вас; выступил там ''Кристи''&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, — и так бестолково, что я пришел в недоумение. Он все ссылается на книгу ''Остроумова&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;;'' чтобы прояснить себе дело, купил я эту книгу и до половины прочитал. И умно, и с чувством, и со старанием, но вместе — бесконечно-отвратительно и в нравственном, и в умственном отношении. Нет, — церковный фанатизм есть проказа, искажающая все в душе человека! Но в этом отношении дело любопытное, и я хорошенько вникну в книгу.

Статья против Тимирязева почти кончена и первая, большая часть уже сдана в редакцию. Сам я доволен тем, что распутал дело до конца, так что всякому, желающему понять, оно будет вполне ясно. Вот больше года я все работаю для памяти Н. Я. Данилевского; она мне очень дорога, но часто я и скучал над работою. Вопрос, конечно, важный и его непременно нужно поставить как следует. Но тут нет пищи для души, нет интересного для меня даже как натуралиста; спиритизм совсем другое дело, и там я был хозяином; здесь же по необходимости мне нельзя выходить из тех границ, в которых вел дело Н. Я. Данилевский. Но память о нем согревает меня; я не могу о нем подумать без умиления, и не могу читать его книгу, не восхищаясь его ясным умом.

Теперь мне еще предстоит кончить печатание нового издания ''России и Европы&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;'', приложить хоть коротенькую биографию — думаю, к новому году все будет готово.

Грипп засадил меня больше прежнего в мое уединение. Но перед этим я дважды был в мастерской Репина, и ничего еще не написал Вам об этом. Конечно, он по искусству стоит далеко выше всех наших живописцев. Давно уже я испытал, что если на выставке есть одна-две картины Репина, то они обыкновенно заслоняют собою всю выставку. Но как он сам мил! Более серьезного, скромного и спокойного человека я не встречал! Он весь погружен в свое художество, нет у него и тени тщеславия, и с какою живостью и завистью он ценит достоинства чужих произведений! У него я нашел портрет покойного Мстислава Прахова, человека очень мне дорогого. Видел и удивительную картинку, на которой Вы пашете&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Это доходит до совершенства. Слышал я от него, что Вы не позволяете ему пустить ее в политипажах и в олеографии&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. Почему это, дорогой Лев Николаевич? Об этом начинают довольно много говорить; я же всегда думал, что Вы вовсе не желаете нарочно производить шум. Вы меня простите, что, не зная хорошенько дела, суюсь к Вам со своим мнением. Но я видел картину, и хочу сказать только об ней. Она никого не может ни удивить, ни повести к каким-нибудь толкованиям. Дело совершенно просто. Что Вы пашете, это знают и в России, и в Европе, и в Америке. Что Репин вздумал Вас так написать — дело самое естественное; что ж иное делать живописцу? И мог ли он выбрать что-нибудь лучше? Потом он захотел размножить свою картину, также, как всякую другую; это ведь все равно, что человек, написавший повесть, хочет ее напечатать. Конечно, он позаботится, сколько может, чтобы снимки были хороши. Кому же охота выпускать в свет свое произведение в искаженном виде? Итак, все имеет самый натуральный в мире ход; почему же этому препятствовать?

В душе я всегда очень восхищался тем, как Вы действуете относительно Вашей известности и Ваших произведений. Вы никогда не делали ни шагу ни для того, чтобы что-нибудь распространять, ни для того, чтобы что-нибудь скрывать. Все шло само собою, и Вы оставались спокойным и при похвалах и при нападках; если искажались и перевирались Ваши мнения, если Вас обвиняли в безбожии и всяких преступлениях, Вы не протестовали; когда ''Р[усский] вестник'' отказался напечатать конец ''Анны Карениной'', Вы не сказали ни слова&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;. Отчего теперь в таком простом случае, как картина Репина, Вы изменяете Ваш образ действий? Трудно Вам взять на себя заботу о своей репутации; что бы Вы ни делали, все только будет увеличивать шум и вместе кривые толки. Вы же до сих пор всем своим поведением доказывали, что Вы чужды и всякого тщеславия и всякой щепетильности.

Простите, бесценный Лев Николаевич, за эти рассуждения. Дай Вам Бог всего хорошего!

Графине мое усердное почтение. Начал я пересматривать Ваши сочинения. Начало выбора уже сделано, именно в ''Русской библиотеке'' Стасюлевича; а у меня еще сохранились предварительные работы для этой ''Библиотеки'', так что мне стоит только доканчивать.

Еще раз простите.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1887. 5 ноября. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «О жизни».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Кристи И. И. — сотрудник «Московских ведомостей», затем «Гражданина».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; «Гр. Л. Н. Толстой» (Харьков, 1887) — отдельное издание статей М. Остроумова, печатавшихся в 1885—1887 гг. в харьковском журнале «Вера и разум». Остроумов Михаил Андреевич (р. 1847) — профессор Харьковского университета по кафедре церковного права.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Издание вышло в начале 1888 г.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; В августе 1887 г. в Ясной Поляне Репин написал два портрета Толстого — за письменным столом и в кресле с книгой (Евангелием) в руках, и сделал несколько зарисовок Толстого на пашне. Первый портрет был подарен Репиным С. А. Толстой и находится в Ясной Поляне, второй — в Третьяковской галерее в Москве.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Репин предполагал издать, при содействии Стасова, картину «Толстой на пашне» (1887) большим тиражом и пустить в продажу по доступной цене. Семья Толстого находила это бестактным. В письме к Стасову от 26 сентября 1887 г. С. А. Толстая писала: «…Известие о том, что Илья Ефимович Репин и вы хотите сделать хромолитографию из картинки Л|ьва] Николаевича] на пашне — крайне неприятно подействовало на него и всю семью его. Так как он сам нездоров, то он просил меня написать вам, что кроме неприятного ему ничего не может доставить распространение рисунка, изображающего его в самой интимной, ему одному дорогой жизни. …Извините, что пишу вам все это, но я не от одной себя говорю, а от всей семьи. И. Е. Репин, такой деликатный, умный и милый человек, что наверное не захочет огорчить Льва Николаевича и его семью…» Письмо заканчивалось припиской Толстого: «…картинка вызвала бы внимание ко мне и последствия его — брань. А все лучше без нее…» (Толстой и Стасов, С. 81).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; См. прим. 1 к Письму 158 Страхова к Толстому от 16-17 августа 1877 г.

=== 349. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''9…10 ноября 1887 г. Москва.''&lt;/center&gt;

Получил вчера ваше письмо, дорогой Николай Николаевич, и как всегда с большой радостью увидал ваш изящный почерк. — ''О жизни'' печатается. Грот с удивительным усердием держит корректуры; на будущей неделе, должно быть, всё будет набрано и к концу месяца, вероятно, наступит решение вопроса для цензуры&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; — сжечь или нет. Жалко будет — я имею смелость думать, что многим книга эта будет утешением и опорой. Разумеется, употреблю все старания, чтобы в случае непропуска оставить вам экземпляр.

Где вы печатаете статью ответ Тимирязеву&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;?

За книги вас очень благодарю. Я их получил в день отъезда из Тулы и прочел тотчас указанные вами страницы из кн[иги] О Тург[еневе] и Т[олстом] и разумеется очень одобрил. Книгу же Б[орьба] с З[ападом] оставил в Ясной и возьму ее у Фета и прочту не только отмеченные, но и другие страницы. Я помню, она и тогда мне дала много новых мыслей, а я уже знаю, что перечитывать вас можно и должно. У нас живет студент-филолог&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, кончающий курс, к[оторый] меня порадовал тем, что открыл вас; купил и читает.

Всё, что вы пишете о Репине, совершенно справедливо; и то, что вы пишете о нелепости и непоследовательности запрещения распространять его картину. Вы очень верно описываете мое отношение к толкам обо мне: оно сознательно, и я не перестаю держаться всё того же самого покойного для меня правила, но тут случилось так, что когда мы получили от Стасова известие&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; о затеянном Репиным распространении этой картинки, всем нам это показалось неприятно: жена написала в этом смысле Стасову, и я ему тоже приписал, но потом, когда получилось 2-е письмо от Стасова&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; и Репина&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, где они писали, что у них начата работа и что это запрещение огорчает их, я увидал, что это наше несогласие было неправильно, но жена&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, желая избавить меня от того, что мне было неприятно, написала им, объяснив мотивы отказа и подтверждая его. Теперь же я вижу, что я сначала поступил неправильно и вы совершенно правы. Главное же то, что во имя этих пустяков я как будто огорчил Репина, которого я так же высоко ценю, как и вы, и сердечно люблю. Поэтому будьте добры, передайте ему, что я отказываюсь от своего отказа и очень жалею, если ему доставил неприятное. Я знаю, что он меня любит, как и я его, и что он не будет сердиться на меня.

Еще просьба: простите. — Есть некто, бывший революционер, врач Богомолец&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;. Он был под надзором, теперь освобожден, но только с запрещением жить в столицах; жена&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; его приговорена в 1881 г. в Кару на 10 лет. Она пыталась бежать, возвращена и ей прибавлено 6 лет. Муж ее желает хлопотать о ней в Петербурге у начальства — главное желание его то, чтобы ему разрешено было жить с ней, ему и их ребенку — в Каре. Не можете ли вы узнать или даже попросить кого нужно — можно ли ему приехать в Петербург для этого.

Заключаю письмо, как и вы, словами «простите» и напоминанием о своей любви к вам.

{{right|Л. Т.}}

Как хорошо и верно всё, что вы пишете о Канте и мистиках! Как бы хорошо было написать об этом. Зиждущие оставили камень, кот[орый] должен быть во главе угла&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Московский цензурный комитет признал, что книга «О жизни» подлежит «безусловному запрещению». Синодом было принято постановление книгу запретить, а все отпечатанные экземпляры сдать в архив Цензурного комитета.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Статья «Всегдашняя ошибка дарвинистов (По поводу статьи проф. Тимирязева: „Опровергнут ли дарвинизм?“)» опубликована в журнале «Русский вестник» (1887, №№ 11, 12).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Александров Анатолий Александрович (1861—1930) — поэт, журналист. В 1890-е годы издавал и редактировал консервативный журнал «Русское обозрение», газету «Русское слово». Последователь религиозных и литературных воззрений К. Н. Леонтьева. В 1887 г. был репетитором сыновей Л. Н. Толстого Андрея и Михаила.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Письмо Стасова к Толстому от 31 августа 1887 г. из Петербурга см.: Толстой и Стасов, С. 77-78.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Письмо Стасова неизвестно.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Письмо Репина к С. А. Толстой от 1 октября 1887 г. из Петербурга см.: И. Репин. Избранные письма в двух томах. 1867—1930 (М-ва, Издательство «Искусство», 1969), С. 337—338.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; С. А. Толстая.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Богомолец Александр Михайлович. Привлекался в 1880 г. по делу «О преступном кружке» в Киеве, в 1883 г. был административно выслан на три года в Семипалатинскую область.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Богомолец (урожд. Присецкая) Софья Николаевна (1856—1892) — активная участница революционной организации «Южно-русский рабочий союз», приговоренная в 1881 г. к смертной казни, замененной десятью годами каторжных работ. За попытку к бегству и за постоянные протесты срок каторги был ей увеличен на 6 лет. Умерла на Каре от туберкулеза, освобожденная из тюрьмы за три дня до смерти. А. М. и С. Н. Богомолец — родители выдающегося советского ученого, президента Академии наук Украинской ССР Александра Александровича Богомольца (1881—1946).

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Матфей, 21: 42.

=== 350. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''16 ноября 1887 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Был я сегодня в ''Главном тюремном управлении'', бесценный Лев Николаевич, и узнал все, что нужно. Начальник — ''Михаил Николаевич Галкин-Врасский'' пользуется репутацией милейшего человека и был вполне любезен. Он восторженный Ваш поклонник, и меня даже знает, и заявил, что дело это все в его ведении и не может встретить никакого препятствия. Нужно подать прошение ''на его имя;'' по закону супруг имеет право следовать за супругом; только теперь, так как он не сделал этого при самом начале ссылки, он должен будет ехать ''на свой счет.'' При прошении должен быть адрес просителя, и тогда очень скоро он получит уведомление.

Предлагаю Вам себя и впредь в посредники: буду ходить за справками, благо, знаю двери.

Статья моя о Тимирязеве уже большею частию набрана, и я держал уже корректуру. Она появится в ноябрьской книжке ''Русского вестника'', которая издается уже здесь. Окончание статьи, меньшая часть, будет в декабре; она почти готова и я сяду за ее полное изготовление после этого письма. Перенесение ''Р[усского] вестника'' в Петербург было для меня большою неприятностию. Нового редактора Ф. Берга я знаю больше двадцати пяти лет; это человек очень узкий умом, полуграмотный и недобросовестный. Литература теперь имеет такой дикий вид, что тоска берет. А, вероятно, будет еще хуже!

С Тимирязевым мне тоже было досадно возиться; он очень рьян, но твердости у него никакой нет; я разбил его в щепки, но, боюсь, в статье будет слышен недостаток воодушевления. Если бы не память Н. Я. Данилевского, не писал бы я о дарвинизме ни единого слова.

Репину я сообщил Ваше разрешение и обрадовал его чрезвычайно. Как будто в награду он подарил мне большой фотографический снимок с писанного им Вашего портрета. Что за прелесть! Обделаю в рамку и повешу.

Дай Бог, чтобы пропустили Вашу книгу. Впрочем, все равно. Киевская духовная академия недавно назначила премию Макария, 1750 р., за разбор ''В чем моя вера'', а сегодня в газетах объявляют о книге ''Д. П. Григорьева&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;'', которая посвящена этому самому предмету. Значит, дело идет. Галкин-Врасский тоже очень хорошо сказал, что Вы будите нравственное чувство и что сам Бог посылает подобных писателей для того, чтобы нас образумить. Слышал я также недавно от одного приезжего из Киева, что митрополит Платон&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; осуждает запрещение Ваших сочинений, считает их чрезвычайно полезными. Приезжий прибавлял, что ему известны многие случаи, когда нигилисты бросали свои затеи и становились христианами, Вашими последователями.

Дай же вам Бог и здоровья и всякого успеха!

Очень вожусь теперь с Вашими сочинениями, раздумывая о том, что выбрать из них для школьного чтения&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Начал с ''Войны и мира'' и вижу, что дело труднее, чем я думал.

Пока простите меня! Графине мое усердное почтение.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1887. 16 ноября. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Книга артиллерийского генерала Дмитрия Петровича Григорьева (1827—1896) &quot;Христианские вопросы жизни. По поводу сочинения гр. Л. Толстого «В чем моя вера?» (СПб., 1887).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Платон (Городецкий) — митрополит Киевский и Галицкий в 1882—1891 гг.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Издание не было осуществлено. См. письмо Страхова к С. А. Толстой от 21 декабря 1887 г. в ПТС, II, С. 207.

=== 351. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''23…24 января 1888 г. Москва.''&lt;/center&gt;

Кругом виноват перед вами, дорогой Николай Николаевич. До вас верно уже дошло от Семевского то предисловие&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, к[оторое] я его просил доставить вам, а сам же я еще не написал вам, прося вас продержать эту корректуру. Очень прошу вас не только об этом, но и о том, чтобы выключить или изменить там всё то, что вы найдете нужным. О том, что вы по этому сделаете, «спорить и прекословить не буду». Не писал еще вам, благодаря вас за вашу статью о Дарвине&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Я много приобрел из нее. — Не писал я п[отому], ч[то] был нездоров — желчь и упадок деятельности. Теперь лучше. Книга «О жизни» всё в духовной цензуре. Едва ли пропустят. Во всяком случае пришлю вам. Теперь хочется написать предисловие к статье о Гоголе&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, прекрасной, одного Орлова, а еще статью о пьянстве&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, к[оторая] мне представляется очень важной. Так простите меня. Целую вас. Любящий вас очень

{{right|Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Предисловие к статье крестьянина Т. М. Бондарева «Трудолюбие и тунеядство, или торжество земледельца», которую Толстой отправил в журнал «Русская старина», редактируемый М. И. Семевским. Статья была напечатана в № 2 «Русской старины» за 1888 г., но была запрещена цензурой и вырезана. Впервые статья Бондарева в значительно сокращенном виде и предисловие к ней Толстого были напечтаны в газете «Русское дело» (1888, №№ 12, 13). За помещение их издатель С. Ф. Шарапов получил предупреждение от Министерства внутренних дел.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Дарвин» — одна из статей, входящих во второе издание книги Страхова «Борьба с Западом в нашей литературе».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; См. прим. 13 к Письму 346 Толстого к Страхову от 16 октября 1887 г. В архиве Толстого сохранилась неоконченная статья о Н. В. Гоголе, приблизительно относящаяся к 1888 г. Возможно, это и было начало предисловия к книге А. И. Орлова (ПСС, Т. 26, С. 648—651).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Толстой писал статью «К молодым людям», оставшуюся незавершенной (ПСС, Т. 26, С. 652—654).

=== 352. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''5 февраля 1888 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Простите, бесценный Лев Николаевич, что не тотчас отвечал Вам. Я поджидал, что, может быть, еще придет от Семевского та корректура, о которой Вы пишете. Но вот прошла неделя — ничего нет; вероятно, Семевский заупрямился, как это я и предчувствовал. Недавно со мною случилась совершенно подобная история: Соловьев писал мне&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, что Стасюлевич пришлет мне корректуру его статьи ''Россия и Европа;'' но я напрасно этого ждал, а вчера Соловьев пишет мне&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, что Стасюлевич не захотел моего посредничества, и статья&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; явилась в № 2 ''Вестн[ика] Европы'', миновав мои руки. Это мне досадно. Вы видите, что Семевский и Стасюлевич&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; не очень много питают ко мне доверия и расположения; мне хочется их ругать и я чувствую, что сам виноват: когда встречался с ними, не мог я сдержать своего высокомерия перед такими почтенными людьми, и они хорошо поняли впечатление, которое во мне производят. Вот и лишили они меня чести, которую я очень ценю. Следует мне утешиться тем, что Ваше доверие, или Соловьева значит много, а их нерасположение и опасение, пожалуй, служит мне же в похвалу.

Все это я шучу, бесценный Лев Николаевич; больше всего мне досадно, что я не знаю Вашего писания или не так скоро узнаю, что в нем, о чем дело. А если бы я раньше знал статью Соловьева, то, может быть, и помешал бы хотя немножко ее безобразию. Какой зыбкий ум! Еще раз я убеждаюсь, что он неспособен понимать действительность и даже понимать книгу, которую разбирает. Он всегда носится на сто верст выше того предмета, о котором говорит, и ничего в нем не видит. Он написал несколько статей о Достоевском&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, в которых нет ни одного слова, относящегося к действительному Достоевскому и к его действительным писаниям. Но теперь, кроме того, он (Соловьев) написал такую бестолковщину, которая даже понизила мое уважение к его уму. «Россия — европейская нация» — в одном месте, а в другом: «Русские — один из полудиких народов востока». Да вообще, разве можно доказывать темы общеотрицательные? — Буду писать ему, хотя чувствую, что столковаться нет почти возможности.

Статья ''Лесевича&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;'' в ''Р[усской] мысли'' задела меня за живое. Он говорит, что я влюблен в самого себя и все о себе говорю. Хотя дело вовсе не в этом, но неужели это правда? Неужели речи мои противны по сквозящему в них себялюбию и высокомерию? Или он сам уж чересчур самолюбив и может спокойно видеть большую букву I&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; только у Дарвина, или Милля?

Зато я получил из Ельца от одного учителя гимназии&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; письмо, которое могло бы утешить самого гордого и занесшегося человека. Много ума, души и самое сердечное сочувствие.

Все я Вас занимаю своею интересною особою. Но вот новость, которая гораздо важнее. Вчера пришло большое письмо от Ольги Александровны Данилевской; она пишет, что ''тоска ее прошла'' и что наступила у нее радость, какой прежде не бывало. Рассказывает она это с волнением, почти со стыдом за свое «старое истрепанное сердце», но так ясно, с такою живостию и полною душевною чистотою, что, кажется, никогда я еще не приходил в такое умиление, как от этого письма. Она много стала плакать, она доверилась Богу вполне и без раздела и — погрузилась в свои житейские хлопоты с охотою и энергиею, каких прежде не бывало. Но я не могу Вам передать всего и так, как написано, и готов бы прислать Вам копию с этого удивительного письма, если бы только она разрешила — а это невозможно. Да, мы рождены для света и радости, о которых большинство людей не имеют и понятия; благословенно всякое горе и всякие страдания, если они наводят нас на этот путь.

Каждый день я думаю об Вас, бесценный Лев Николаевич, и не только потому, что имя Ваше теперь, можно сказать, наполняет воздух. Все я обдумываю Ваши мысли и все готовлюсь выступить Вашим проповедником. Поздравляю Вас с успехом Вашей драмы в Париже&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;. Что за тупость нашла на тех, кто говорил, что эта драма не годна для театра? Она вся — ''зрелище'' от первой строчки до последней.

Грустно слышать, что Вам нездоровится; дай Бог поправиться! О себе скажу, что и не думал дожить до такого здоровья: и бодр, и толстею, и чуть ли борода не начинает темнеть. И все радуюсь своей свободе. Теперь кончаю свое издание ''России и Европы;'' еще неделя работы и тогда — писать свою последнюю книгу. Книги мои идут не шибко, но идут-таки; всего лучше идут ''Критические статьи'', так что, если бы наживать деньги, то нужно бы мне писать о литературе.

Простите меня! Мое усердное почтение Графине. Дай Вам Бог всего лучшего.

{{right|Всей душою Вам преданный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1888. 5 февр. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В письме от декабря 1887 г. В. С. Соловьев писал Страхову: «…Если пришлют Вам корректуру, — пожалуйста, черкайте все для Вас неприятное: право, я вовсе не расположен обижать без высшей необходимости даже своих врагов, а тем менее друзей…» (Соловьев, С. 258).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; В письме к Страхову от 30 января 1888 г. В. С. Соловьев писал: «…Стасюлевич проявил редакторское самолюбие, отказавши пропустить между автором и редактором третье лицо. Очевидно, он смотрит на эту литературную связь гораздо строже, чем иные мужья на союз брачный, к которому закон исключенного третьего не всегда применяется. Итак, я сам держал корректуру своей статьи, но при этом старался производить на самого себя „мысленное внушение“ от Вашего лица…» (Соловьев, С. 258).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Статья Соловьева «Россия и Европа» была напечатана в февральской и апрельской книжках «Вестника Европы» за 1888 г.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; В письме к М. М. Стасюлевичу от 12 января 1888 г. из Ярославля Соловьев писал: «…получив Ваше письмо [с отказом переслать корректуры Страхову], я сейчас же распорядился, чтобы корректура была мне немедленно доставлена из Москвы сюда… Виноват перед Вами, что не объяснил Вам как следует своего желания. Все дело здесь исключительно в личных отношениях. Я хотел только предоставить Страхову смягчить выражения оскорбительные (буде он найдет такие) для памяти Данилевского, к которому он благоговеет. Я этого чувства не разделяю, но не желал бы слишком оскорблять его ради старых приятельских отношений к Страхову. Впрочем, кажется, ничего обидного для Данилевского лично в моей статье не находится. Может быть, смягчу что-нибудь сам, Страхову же скажу, что по обычаям „Вестника Европы“ найдено неудобным предоставлять корректуру постороннему лицу» (см.: Соловьев, С. 266—267).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Книга Соловьева «Три речи в память Достоевского (1881—1883)» была издана в Москве в 1884 г.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Лесевич Владимир Викторович (1837—1905) — философ-позитивист. Его статья «Что такое научная философия?» была напечатана в журнале «Русская мысль» (1888, № 1-2).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Т. е. I (прописная) — по-английски «я» (местоимение).

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Розанов Василий Васильевич (1856—1919) — философ, публицист, критик. После окончания Московского унитерситета служил преподавателем русской словесности в Елецкой гимназии. Розанов считал Страхова своим «крестным отцом» в литературе. См.: В. В. Розанов. Литературные изгнанники. Т. I (СПб., 1913), также: Александр Николюкин. Голгофа Василия Розанова (М-ва, 1998).

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; 10 февраля (по н. с.) 1888 г. драма «Власть тьмы» была поставлена в Париже в «Théâtre libre» («Свободный театр») в переводе И. Я. Павловского и Оскара Метенье (Oscar Metenier) под названием «La Puissance des ténèbres». Пьеса шла и в других парижских театрах, затем в Женеве, Амстердаме, Милане, Риме, Турине, Венеции, Генуе, Берлине.

=== 353. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''26 марта 1888'' г. ''Москва.''

Дорогой Николай Николаевич.&lt;/center&gt;

Я у вас в долгу по письмам, но вы простите меня. Благодарю вас за книгу Данилевского.

Письмо это передаст вам Pages (Пажес)&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, мой молодой французский друг. Он перевел между прочим очень неполное и неточное издание «Что же нам делать», сделанное в Швейцарии под заглавием: «Какова моя жизнь»&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. — Он мне очень понравился: умный, образованный и, что редкость, — свободный человек. Будьте к нему добры, пожалуйста, и не столько поруководите по Петербургу, сколько сами серьезно побеседуйте с ним. Ему это будет интереснее всего; и я с этой целью его и направляю к вам.

&lt;center&gt;Любящий вас Л. Толстой&lt;/center&gt;

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Пажес Эмиль (Emile Pages) — профессор философии Сорбоннского университета в Париже, переводчик.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Quelle est ma vie?». Traduit par É. Pages et A. Gatzouk (Париж, 1888).

=== 354. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''6 апреля 1888 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Всегда мне хочется многое сказать Вам, бесценный Лев Николаевич, но скажу хоть то, что занимает меня в эту минуту. Покорно Вас благодарю за Пажеса&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;; вот знакомство очень приятное и даже удивительное! Он просидел у меня часа три, и с каждой минутой я все больше убеждался, что это истинно серьезный человек, действительно понимающий философию. Каковы французы, думал я! Судя по их литературе, никак нельзя было ожидать, что у них есть настоящее философское движение. Его суждения о своих, о Рибо, Ренане, Мунке&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, Жанэ&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, Вогюэ и т. д. были совершенно беспристрастны и также строги, как если бы их произносил философски образованный немец. Он с восхищением принялся говорить об Вас и ценил и Вас лично, и Ваш разговор, и Ваши сочинения так верно и с таким сочувствием, как дай Бог всякому русскому. Это знакомство хотелось бы поддержать. Я дал ему три своих книги (ему будут читать приятели, знающие по-русски), но забыл указать на ''Основные понятия''&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; (не было под рукою), т. е. забыл о главной своей книге! Рассеянность эта очень меня огорчила за меня самого — верно, старость подходит не на шутку. Пошлю ему книгу в Париж и, как умею, напишу письмо.

Теперь же я весь наполнен статьями Соловьева, которого и видел много раз и с которым долго говорил об этих его статьях. Чем больше думаю об этом деле, тем печальнее вывод. Статьи (об ''России и Европе)'' так пусты и жидки и писаны с такими скверными замашками, что я останавливаюсь на мысли — отвечать ему самым решительным и уничтожающим образом. Это большое разочарование. Мне уже не верится ни в его ум, ни в искренность. Я в глаза несколько раз называл его лукавым в приемах и выражениях, и он или не мог ничего ответить, или отвечал — ''мне так нужно было сделать.'' Когда я подумаю, что он ничего не знает основательно, что он вовсе не способен понимать правильно книгу или человека (об Достоевском, об России и Европе, обо мне — он писал и говорил что-то вовсе постороннее, неверное, неясное), что он постоянно только выкидывал фокусы для того, чтобы поразить читателей и слушателей и выставить себя — таковы были и его лекции в Университете и его статьи и публичные лекции, то, несмотря на его удивительные способности, я начинаю в нем видеть актера, а не мыслителя и писателя, да и актера, чем-то одурманенного. Еще неделю я решил не писать, а обдумывать; но мне так тяжело выбирать тут наименьшее из зол!

А есть и другая трудность — нужно говорить о патриотизме, о политике, о предметах, где так легко сбиться с правильного пути, т. е. с пути любви и смирения. Пожалуй, напишу статью, которой свои же (т. е. Русский вестник) не примут. Нет мне никакого удовольствия участвовать в этом журнале; он имеет дух и тон, в сущности ничем не отличающийся от ''Гражданина.''

Вот Вам мои горести. Если Вы читали статьи Соловьева, или вообще, если найдете это дело достойным внимания и скажете мне для назидания Вашу мысль, то истинно утешите меня и поможете мне.

Прощаясь со мной, Соловьев просидел у меня вечер один на один, и подробности этого разговора многое мне прояснили. Темы, на которые нужно писать статью, готовы. В лжи нет никакого спасения и от лжи ничего, кроме вреда, не может произойти. Только искренний и добросовестный человек может сделать что-нибудь полезное. Пользоваться тем хаосом и противоречием, которое царит в России в умах и сердцах, значит увеличивать этот хаос, поддерживать его.

Дай Вам Бог здоровья, Лев Николаевич! Не могу выразить, как меня радует Ваша слава, растущая видимо, с каждым днем. К Вам следует применить слова

&lt;center&gt;Ударит по сердцам с неведомою силой.&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;&lt;/center&gt;

Против Вас проповедуют в церквах и в аудиториях, но Ваше слово и Ваше дело останется навсегда. Теперь везде продают ''Пахаря'', фотолитографию Репина, очень удачную. Гляжу и радуюсь; в этой картинке все сказано, и она переживет все произведения Репина.

Поздравляю Вас и Софью Андреевну с сыном.&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Как я рад, что все так благополучно. А Татьяна Андреевна порядочно помучилась&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;. Вчера я обедал у них и была у них Ольга Андреевна Голохвастова, к несчастью, не совсем здоровая. Обед был веселый, все-таки.

Кстати: Соловьев мне похвалился, что обедал у Гинцбурга&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;, и были там кроме иных Стасюлевич, Валуев, Гончаров, Пыпин; кроме того, что он познакомился с посланниками и что английский посланник&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; был у него. Говорю: похвалился, потому что на вопрос, о чем же шла речь, ничего ровно не сказал. Все это немножко обрисовывает его положение.

Сегодня я узнал в магазине приятную новость: триста экземпляров ''России и Европы'' проданы в этот первый месяц.

Посылаю Вам ''Буддизм&quot;'' И. П. Минаева, нашего знаменитого санскритолога. Он величайший Ваш почитатель и просил меня переслать Вам книгу.

Читал я статью Вогюэ&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; о ''Власти тьмы;'' он не справился с задачей, но важно здесь выражение того впечатления, которое Вы производите у французов; они как будто в потемках вдруг увидели ''сцет'' с востока.

Простите меня, бесценный Лев Николаевич. Дай Бог Вам здоровья; мое усердное поздравление и почтение Графине.

{{right|Ваш от всей души&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1888. 6 апр. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В письме к Толстому от 21 апреля 1888 г. из Парижа Э. Пажес рассказывал о своем знакомстве со Страховым: «…J’ai vu à Pétersbourg M. Obolensky et M. Strachof : M. Strachof m’a retenu assez longtemps chez lui. Il s’y trouvait un professeur de philosophie, qui parle fort bien le franèais, et qui est très au courant de nos productions. Nous avons pu causer tout à notre aide. M. Strachof m’a aussi gracieusement offert quelques livres qui me seront très utiles pour m’instruire sur la Russie…» — «…Я видел в Петербурге г-на Оболенского и г-на Страхова: Г-н Страхов задержал меня у себя довольно долго. Там был один профессор философии, который прекрасно говорит по-французски и хорошо знаком с нашими работами. У нас состоялась весьма полезная беседа. Г-н Страхов также любезно предоставил мне несколько книг, которые окажутся мне очень полезными для того, чтобы я узнал больше о России…» (ОР ГМТ).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Мунк Соломон (Solomon Munk) (1802—1867) — философ, профессор семитических языков в «Collège de France».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Жанэ Поль (Paul Janet) (1823—1899) — французский философ, автор книги «La Philosophie franèaise contemporaine» («Современная французская философия») (Париж, 1879).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; «Основные понятия психологии и физиологии».

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Строчка из стихотворения Пушкина «Ответ Анониму» (1830).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; 31 января 1888 г. родился последний, тринадцатый, ребенок Толстых — Ванечка.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; У Т. А. Кузминской родился сын Дмитрий.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Гинцбург Гораций Евзелиевич (Осипович) (1833—1909), барон — председатель Еврейской общины в Петербурге и «Общества распространения образования между евреями».

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Лорд Роберт Морриер, британский посланник в Петербурге в 1884—1893 гг.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; «Буддизм. Исследования и материалы» появилась в XVI части «Записок Историко-филологического Факультета Имп. С.-Петербургского Университета» (СПб., 1887).

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; «La Puissance des ténèbres de Léon Tolstoï. Réflexions d’un spectateur» — журнал «Revue de Deux Mondes» (1888, от 15 марта), С. 426—450.

=== 355. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''Июнь 1888 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

{{right|Июнь, 1888 г. Петербург.}}

Посылаю Вам, бесценный Лев Николаевич, свою статью&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; против Соловьева. Конечно, я не успел выполнить и десятой доли того, что задумывал; но кой-что тут все-таки есть. Все время я имел в виду его ''церковную'' точку зрения со всеми сильными доводами в ее пользу, и постарался точно и просто поставить несколько противоположных пунктов. Статья эта всего меня взбудоражила и так и хочется писать еще на темы, близкие к этой — может быть осенью придется к ним возвратиться. Разумеется и Вы у меня всегда в мыслях — как судья, перед которым ни за что не хотелось бы провиниться.

^Недавно я усердно занимался и Вашею книгою ''О жизни.'' Из Америки пришли наконец корректуры перевода&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, сделанного г-жею Hapgood&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;; она просмотрела их и дала мне, говоря, что не нашла никаких затруднений при переводе, так что у нее нет вопросов предложить мне. Действительно, я убедился, что она в совершенстве понимает Ваш подлинник, а перевод ее меня привел в восхищение совершенною точностию, буквальною передачею текста и тою ясностию, которая свойственна английской речи. К несчастью, она меня торопила и я успел просмотреть только вторую половину книги. В пяти-шести местах я нашел чуть заметные пятнышки, в которых отчасти виновата была рукопись; она все поправила и теперь уже отослала назад. Вообще я убедился, что Ваша книга явится в Америке в наилучшем виде, какого можно желать. Седоволосая г-жа Гапгуд — очень привлекательное существо по простоте, спокойствию, живости и открытости. Право, эта легкая жизнь, устроенная англичанами и американцами, дает людям какую-то детскую наивность, позволяет развиваться в них всяким безвредным, значит и многим хорошим сторонам.

Она говорила мне о том, как она сама восторженно поклоняется Вам и как, вообще, Вас любят в Америке. Право, это большие чудеса, и нельзя не подивиться тупости многих у нас, которые смотрят на Вас равнодушно или враждебно. Ваша заграничная слава всегда меня восхищает; но главное, конечно, тот поворот, который Вы дали умам у нас, внутри. Можно ли было думать, что вдруг раздастся проповедь ''любви'' и с такою силою? Какие безумцы наши консерваторы, восстающие против Вас и не понимающие, что Вы раз навсегда указали тот выход, которого им придется опять и опять искать, когда они вновь доведут людей до ненависти и возмущения! Часто мне было грустно, когда я думал, что на моих глазах выросло у нас только одно новое явление — нигилизм; но теперь я утешаюсь, что за нигилизмом последовала Ваша проповедь. Вашу книгу я опять перечитывал с жадностию. Есть страницы бесподобные по отчетливости и неотразимой убедительности. ''Жизнь есть любовь'' и нет другой жизни, стоющей этого названия, — какая тема!

А они — запретили Вашу книгу!

Что делать, однако! Таков строй русской жизни, что в ней сочетаются чуть не допотопные явления с самыми передовыми, с такими, которым суждено далекое будущее.

Дай Вам Бог всего хорошего! Здоровье мое не совсем хорошо; кажется, главное — грудь, дыхательное горло — весь раскисаю от простуды. А к этому еще то, что понемногу я очутился в совершенном одиночестве, которое я отлично переносил бы, если бы были силы для работы — их-то нет.

Простите меня по-христиански. Графине мое усердное почтение.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Наша культура и всемирное единство», появившаяся в июньской книжке «Русского вестника» за 1888 г.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Life. Authorized translation by Isabel F. Hapgood» (Нью-Йорк, 1888), 295 с.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Хэпгуд Изабел Флоренс (Isabel Florence Hapgood) (1850—1928) — переводчица «Детства», «Отрочества», «Юности», «Севастопольских рассказов» Толстого. В ноябре 1888 г. посетила дом Толстого в Москве, летом 1889 г. была в Ясной Поляне. Письма Хэпгуд к Толстому см. в публикации Э. Бабаева: ЛН, Т. 75, Кн. 1, С. 407—413. Перевод статьи Хэпгуд «Толстой у себя дома» см.: журнал «Вопросы литературы» (1984, № 2).

=== 356. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''27…28 июня 1888 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Спасибо, дорогой Николай Николаевич, за письмо и статью. Несмотря на сельские работы летом, я проследил ваш спор с Соловьевым и, простите, нашел, что и правы н не правы вы оба. Ведь вы знаете, как выгодно со стороны смотреть и разбирать. Против Данилевского за ист[орическое] отрицание народности я с Соловьевым, но в осуждении его узких, пошлых, односторонних исторических взглядов я за вас и Данилевского. В особенности я за вас в осуждении его недобросовестности, злоупотреблен[ия] бойкости слова, легкомыслия и осуждении и осмеянии жестоком его защиты спиритизма. Вам должно быть радостно было на этом случае видеть, как твердо поставлены ваши положения о вечных истинах. Мне было очень приятно. Я здоров, счастлив, ничего не пишу, но… живу и мыслю. Все вас помнят и любят.

Когда же вы к нам? Все и я очень вас желают и ждут.

{{right|Любящий вас Л. Толстой}}

=== 357. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''17 июля 1888 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

От всего сердца благодарю Вас, бесценный Лев Николаевич, за Ваше письмо, очень коротенькое и писанное настоящим почерком сельского рабочего, но очень многосодержательное. Когда я писал в своей статье о народности, то постоянно думал об Вас и заранее знал, что Вы не будете со мною согласны. Однако, если посмотрите, то увидите, что я нигде не перешел границы и что я держусь в тех пределах, где совершенно безопасен от нападений Соловьева, а мне думается, и от Ваших. Что меня возмущало у Соловьева — это то, что он не взял вопроса в полноте (а для этого не было лучшего случая, как книга Данилевского), что он вовсе и не подумал о значении народности в жизни людей. Для меня самого было бы радостно уяснить себе это дело, и я заранее указывал ему (в письме), что это должно быть его главною темою. А он стал на ту точку зрения, с которой можно точно также сильно восстать и против семьи, против уважения к отцу и матери, против любви к жене и детям. Разумеется, все это — ограничения; разумеется, есть требования, которые стоят выше всего этого. Но помните слова Христа: «вы говорите: если кто скажет отцу и матери: ''дар Богу то, чем бы ты от меня пользовался'', тот может и не почтить отца своего, или мать свою». Мат. 15, 5. Этот упрек книжникам и фарисеям вполне применяется к Соловьеву. Он ссылается на свои обязанности к Богу, а потому и разрешает себе не соблюдать никаких обязанностей к Данилевскому или ко мне.

Великий это вопрос. Во всем нужно служить Богу; нужно служить Ему и служа родине, и любя свою семью, и восставая против тех, кто не согласен с нами в мыслях. Но как же это сделать? Как провести одно начало во все свои дела и отношения? Вы правы: тут один путь — любовь, чистое сердце. Но это — практическое разрешение вопроса, а не теоретическое.

Статья моя почти не имела никакого успеха. В печати о ней не говорили. Несколько человек, особенно мне дорогих, были ''чрезвычайно'' довольны&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Вижу, что и Вы нашли наказание Соловьева и справедливым и вполне удачным; благодарю Вас от души. Но большинство нашло статью незанимательною; в ней не говорится ни о католицизме, ни о будущности России, ни о политических вопросах. В смысле ''агитации'' Соловьев вполне успел сделать свое дело.

Благодарю Вас за приглашение в Ясную. Усердно кланяюсь всем, кто там обо мне помнит и желает меня видеть. Но я попал в положение, из которого мне трудно выбраться. Вокруг меня все обстоит превосходно: тихо, светло, просторно, чисто, и — гибель прекрасных книг. Сам я здоров и бодр и затеял на свободе большую работу. Лето стоит прохладное, так что в городе нет никакой духоты. Спрашивается, что же я должен делать? Конечно, работать и работать. Не придумаешь никакого повода, никакой причины, чтобы ехать; меня будут сопровождать угрызения совести. Поэтому я до сих пор остаюсь на месте, несмотря на пустоту города и на то, что иногда по два по три дня никого не вижу, кроме Катерины&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, обладающей всеми добродетелями и всяким усердием и благочестием, так что мне всегда приятно ее видеть, но почти столь же молчаливой и мало для меня занимательной, как моя мебель.

В Ясную мне очень хотелось бы. Александр Михайлович&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; собирается в августе и может быть я не выдержу и приеду с ним.

Дай Бог Вам всего хорошего! Ясная Поляна, с тех пор, как ее знаю, полна и жизни, и мысли. Дай Бог, чтобы так было и долго-долго!

{{right|Всей душою Вам преданный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1888. 17 июля. Спб.

PS. Недавно я сделал открытие, которое немножко меня огорчило. В одной из своих книг Le nouveau spiritualisme par ''Vacherot''&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; я вдруг нашел всю ту философскую глубину, которою так пленил меня Пажес. Там есть глава, содержащая те самые мысли, имена и выражения, которые я от него слышал. Он затвердил их с большою точностию. Но потом я вспомнил, как он отзывался об Вас, как рассказывал свое свидание с Вами, как тонко и с любовью говорил об Ваших мыслях, и я снова убедился, что он умный и хороший человек. Однако, нужно быть осторожным. Они, западные, всегда с умом и вкусом украшают себя чужими мыслями и познаниями, тогда как мы часто откровенно выступаем во всей своей дикости.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Например, Великий князь Константин Константинович (поэтический псевдоним «К. Р.») в письме к Страхову от 10 июня 1888 г. писал: «Глубокоуважаемый Николай Николаевич, я чувствую душевную потребность выразить вам благодарность за отрадное и утешительное впечатление, вынесенное после чтения вашей статьи в ответ Вл. Соловьеву. Его мрачный и как будто недоброжелательный взгляд на будущность нашей русской науки и искусства поверг меня в уныние, теперь же, с жадностью пробежав ваш ответ, я снова могу верить, во что веровал, и по-прежнему любить то, что мне дорого и свято…» — см.: К. Р. Избранная переписка (СПб., 1999), С. 400.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Катерина — вероятно, прислуга или кухарка в доме Страхова.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; А. М. Кузминский.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Вашро Этьен (Etienne Vacherot) (1809—1897) — французский философ. Его книга «Le Nouveau spiritualisme» («Новый спиритуализм») вышла в 1884 г. (Париж, Издательство «Hachette»).

=== 358. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''13 сентября 1888 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Посылаю Вам, бесценный Лев Николаевич, L’idée Russe Соловьева&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, на тот случай, если Вы еще не видали этой брошюры. Блистательно, что и говорить! Я ужасно любовался звонкостью этих фраз, имеющих притом вид необычайной серьезности и глубокомыслия. Французам должно это очень понравиться; это писано лучше, чем писали Монталамбер&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; или Сен-Симонисты&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Тут весь Соловьев и больше этого он ничего дать не может. Важно, что он прямо объявил, что нужно подчиниться папе, и даже исповедал его непогрешимость chef infallible du sacerdoce&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Все рассуждения идут по методе аналогии и симметрии, и красота формулы составляет главное доказательство верности ее содержания.

По-моему, все это наводит на одну мысль, на то, что христианство уже стало покидать форму церкви (как это Вы не раз высказывали), и вот где причина этих горячих забот о церкви, и создания новых догматов, и провозглашения непогрешимости. Напрасные усилия! Церковь возникла во времена падения древнего мира. Тогда она образовала крепкое общество среди разлагавшегося государства и создала свою догматику как противовес тогдашней языческой мудрости. Монахи сначала даже называли себя философами и жизнь свою философскою жизнью. Но в настоящее время ни догматы, ни церковь не могут иметь такого значения и напрасно пытаются удержать прежнюю главную роль.

Когда читаю Вас, Лев Николаевич, то в каждой строке слышу живое чувство — в этом состоит Ваш ''очаровательный слог'' (выражение Бунакова или Евтушевского). Когда читаю Соловьева, то ни в одной строке не чувствую живого человека, а везде одно ''сочинение.'' Потребность мысли, увлечение всеобъемлющими решениями — я понимаю; но тогда нужно, чтобы надо всем господствовала жажда истины, а тут, у Соловьева, скорее царствует жажда обмана, желание уйти в фантастически мир, который он сам себе строит.

Петербург (а с ним и Россия) все больше и больше затихает. Помните Вы, как министра Сабурова публично хлопнул студент&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;? Теперь министру Делянову усыпают путь цветами&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. Вот награда за то, что он скрутил университеты&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;! Соловьев прав, что в нашем обществе нет никакой энергии. Оно совершенно пусто; самое лучшее для него, если его будут крепко держать в руках. Только очень противно громадное обнаружение подлости частных лиц перед правительством.

Будете ли Вы читать письма Аксакова&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;, недавно изданные? Анна Федоровна&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; мне прислала и я читаю, не отрываясь. Сам он очень хорош. Но живо рисуется и весь тогдашний быт — это время имело светлые стороны, которые теперь забыты. Чрезвычайно интересны отрывки из писем Сергея Тимофеевича] Аксакова&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; — он куда выше сына и как человек, и как писатель.

Много бы я дал, чтобы знать, как Вы и что делаете. Все лето у меня была тоска по Ясной Поляне и, сказать правду, только по ней одной. В прошлом году во время поездки я так намучился от жары, что был очень рад нынешнему холодному лету, и здоровье мое очень поправилось. Но вот уже три месяца с лишком, как я собираюсь писать, освободив себя для этого от всяких забот, — и ничего не сделал! Меня это мучило — и наконец я почти отказался от своих затей. Но когда стал поспокойнее, они опять нашли на меня; но зато теперь, кажется, я вижу дело яснее. Пусть будет, что Бог даст; время мое не идет праздно, — мысль все копошится и зреет.

Поручили мне передать Вам усердную просьбу: журнал ''Нива'', в котором были напечатаны Ваши ''Три старца&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;'', просит у Вас чего-нибудь на следующий год издания. Разумеется, они рады были бы, если бы могли заранее объявить о Вашем участии в журнале. Но во всяком случае примут Ваше писание с восторгом и заплатят Вам по Вашему желанию. Новый редактор Виктор Петр[ович] ''Клюшников&lt;sup&gt;]2&lt;/sup&gt; ''очень милый человек, давнишний мой знакомый.

Простите меня. Дай Вам Бог здоровья и тех мыслей, которыми Вы живете. Графине мое усердное почтение и поздравление с именинами.

&lt;center&gt;Ваш навсегда преданный&lt;br&gt;
Н. Страхов&lt;/center&gt;

13 сент. 1888. Спб.

Недавно в Петерб[ургских] ведомостях объявили меня ''чистым материалистом.'' Статья Соловьева приносит плоды; он куда больше обращает на себя внимание, чем я.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В. С. Соловьев. Русская идея. (Париж, Издательство «Didier», 1888). Статья написана на французском языке. В письме к Страхову от 6 сентября 1888 г. Соловьев писал: «…прошу Вас стать на мою точку зрения, вполне объективную, и поступить со мною на точном основании общечеловеческих прав. Мне 35 лет, я нахожусь в здравом уме и твердой памяти и издаю брошюру о высоких материях, в которой нет ничего противного религии, общественному порядку и добрым нравам. Эту брошюру я во всяком случае буду распространять в России между людьми, читающими по-французски. Но если бы Вы отказались мне в этом содействовать в известной мере, то причинили бы мне тем лишения и бесполезные хлопоты…» — см.: Соловьев, С. 260.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Монталембер Шарль-Форб де (Charles Forbes de Montalembert) (1810—1870), граф — французский писатель, оратор и политический деятель, член Французской академии (L’Académie Franèaise).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Сен-Симон Клод Анри (Claude-Henri de Rouveroy, comte de Saint-Simon) (1760—1825), граф — великий социалист-утопист. Его ученики — Базар (Saint-Amand Bazard) (1791—1832) и Анфантен (Barthélémy Prosper Enfantin) (1796—1864) — продолжали пропаганду его идей.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; ''chef infaillible du sacerdoce'' — непогрешимый глава священства (фр.).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Под влиянием студенческих волнений министр народного просвещения А. А. Сабуров намечал некоторые меры по смягчению правительственной политики в отношении студенчества, не прекращая в то же время репрессий. Центральный университетский кружок в Петербурге решил публично выразить свой протест против непоследовательной политики Сабурова. На традиционном университетском торжественном акте 8 февраля 1881 г. студент-народоволец Л. М. Коган-Бернштейн произнес обличительную речь, а студент-народоволец П. П. Подбельский дал министру пощечину. В конце марта 1881 г. А. А. Сабуров был отправлен в отставку.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Имеется в виду торжественный прием, оказанный Делянову в Казани, при посещении казанских городских начальных училищ.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; При министре просвещения И. Д. Делянове (с апреля 1882 г.) был выработан новый университетский устав 1884 г., фактически уничтоживший автономию университетов; ограничен прием в учебные заведения евреев и детей низших сословий (т. н. циркуляр о «кухаркиных детях»); были приняты меры для русификации школ в Прибалтийском крае; сокращена программа классических языков в гимназиях и расширена программа русской словесности; закрыты в 1886 г. Высшие женские курсы (вновь открыты в 1889).

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; «И. С. Аксаков в его письмах». Т. I—II (М-ва, 1888).

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Аксакова (урожд. Тютчева) Анна Федоровна (1829—1889) — жена И. С. Аксакова с 1866 г.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Аксаков Сергей Тимофеевич (1791—1859) — писатель, отец Константина и Ивана Аксаковых.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Рассказ «Три старца» (1886) был опубликован в журнале «Нива» (1886, № 13).

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Клюшников (Ключников) Виктор Петрович (1841—1892) — прозаик, переводчик, журналист, издатель. Антинигилистический роман «Марево» (1864) принес Клюшникову громкую известность. Сотрудничал в журнале «Заря».

=== 359. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''13 апреля 1889 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Совсем Вы меня забыли, бесценный Лев Николаевич. Я послал Вам две книги&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, которые издал в эту зиму, и две статьи&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, которые написал, а теперь посылаю третью&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, и уже ничего не буду посылать, потому что наконец принимаюсь отдыхать и не скоро примусь за работу. Если нужно трудиться, то я трудился и могу быть собою довольным. Но что бы я ни делал, я всегда об Вас думаю, думаю об Вашем суде, и как бы дороги и милы были мне Ваши строчки!

С осени я отдался тем делам, которые сами пришли одно за другим, и был очень занят, особенно с нового года. Я освободился только 2-го апреля. Сперва, по случаю приглашения Академии, я писал о стихах&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и, чтобы кончить эти дела, собрал свои статьи и издал книжку о Пушкине и пр. Потом нужно было делать новое издание ''России и Европы.'' Потом нужно было отвечать Соловьеву, восхвалить Фета&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; и возразить Фаминцыну&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. И все срочные работы, так что когда все было сделано, я был собою очень доволен.

Всего меньше меня радует полемика с Соловьевым, и право, не я виноват. Вышла разногласица, а не спор. После своей второй статьи — в марте ''Вестн[ика] Европы'', он был у меня и я попробовал хоть в разговоре добиться от него определенности. Невозможно! Он весь в общих фразах, и в целый вечер я едва успел добиться, что он указал на два места, у меня и у Данилевского, с которыми он не согласен. А то он не согласен ''вообще'', и начинает много говорить, но ничуть не о том, что высказано его противниками. Я ему сказал, что у него нет никакого определенного взгляда на историю, а он отвечал, что думает скоро его написать.

Новое издание ''России и Европы'' идет удивительно; в первые сорок дней было продано 500 экземпляров. Литература молчит, — это просто чудеса! Если даже принять, что тут сказался протест против нашего умственного лакейства перед Европою, — то и то нельзя не радоваться. Не смешно ли? И Тимирязев и Фаминцын обвиняют самым серьезным образом Данилевского в ''непочтительности'' к Дарвину. Какое постыдное рабство! И оно всюду сквозит и дает великую силу и ''Вестнику Европы'' и ''Северному вестнику'' и ''Русской мысли.'' Бедный Юрьев! Он выдумал заглавие для журнала, который потом пошел прямо против своего заглавия. А видно по всему, что Юрьева очень любили в Москве; на поминках о нем&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; сказано было много действительно сердечного.

Историею с «Дарвинизмом» я вообще очень доволен. Я бы не отвечал на статью Фаминцына, если бы знал, что Тимирязев тоже ответит (в марте ''Р[усской] мысли).'' О, какой умный человек! Он обижается, что Фаминцын разбирает книгу, тогда как он, Тимирязев, уже все разобрал, решил и подписал. Но он справедливо доказывает, что разбор Фаминцына недостаточен. Так что настоит явная надобность, чтобы явился наконец подробный и основательный разбор книги. Но кто бы его ни писал и когда бы он ни был написан, дело кончится торжеством Данилевского, и следовательно моим.

Своей статейкою о Фете я очень доволен, и меня не мало огорчило, что и Фет не особенно меня благодарил, и Софья Андреевна, которая, в сущности, заставила меня поднатужиться&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;, ничем не заявила, что она довольна и прощает мне мои нападки на Фета. Но больше этого я ничего не мог сделать и — поверите ли моему самолюбию? — я думал, что моя статейка обрадует Фета не меньше чем камергерство&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;. Непременно, прошу Вас, Лев Николаевич, разъясните все эти важные обстоятельства; если в Ясной Поляне на меня не будут сердиться, то я в это лето как-нибудь выберу время и приеду к Вам. Тогда на свободе я Вам нажалуюсь на Фета, который так испортил себя в моих глазах, да и не в моих одних.

Но были у меня еще занятия — было 12 вечеров, занятых представлениями ''Кольца Нибелунгов&lt;sup&gt;ю&lt;/sup&gt;'', и по крайней мере столько же сеансов у Репина. Так как мужчина достигает лучшего своего вида к 60-м годам, то лучше той фигуры, которую написал Репин&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;, я, вероятно, никогда не имел. Ну, это так живо, что смешно становится смотреть. Большой он мастер, да и человек очень милый, очень умный, и с тонкой любознательностью. Приятно вспомнить эти сеансы.

Нибелунги были потруднее. Но я в день оперы с утра никуда не ходил, обедал дома очень умеренно, вовремя выпивал свой чай, и потому все выдержал со вниманием, и с каждым разом понимал больше и больше. Кончается эта трилогия проповедью нирваны; ruhe, ruhe, du Gott!&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; поет Валкирия Одину, сгорающему со своею валгаллою, и сама сожигает себя на костре. Но с этим связана мысль о переходе из одного фазиса нравственности в другой, чисто человеческий. Словом, есть та путаница, которая, по словам Менделеева, бывает в голове даже самого умного немца. Но яркость лиц, положений, настроений — удивительная.

Вот мои труды и забавы. Нынешнюю зиму я почти ничего не читал и не продолжал своего образования. А часто, чувствуя, как ослабела память и как трудно работает голова, я думаю, не пора ли перестать тянуться, и, если сам я осудил себя на одиночество, то не пора ли учиться, как жить только тем, что «единое на потребу».

За Вами я слежу прилежно, и душевно радуюсь, когда опять Ваш голос привлекает общее жадное внимание. Какое это громадное явление! И какая польза! Все хочется писать о Вас. Достал книгу Стэда&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt;, но еще не прочел.

Дай Бог Вам здоровья и всего хорошего! Простите меня и помните,

{{right|Вашего сердечно и неизменно преданного&lt;br&gt;
Н. Страхова}}

1889. 13 апр. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; 4-е издание книги Н. Я. Данилевского «Россия и Европа» (СПб., 1889), с предисловием и статьей Страхова «Жизнь и труды Н. Я. Данилевского»; «Заметки о Пушкине и других поэтах» (СПб., 1888). Обе книги имеются в Библиотеке Толстого в Ясной Поляне.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Юбилей поэзии Фета» — «Новое время» (1889, № 4640, от 28 января); «Последний ответ Вл. С. Соловьеву» — «Русский вестник» (1889, № 2).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; «А. С. Фаминцын о „Дарвинизме“ Н. Я. Данилевского» — «Русский вестник» (1889, № 4).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Отзыв был отрицательный, так как в отчете о присуждении Пушкинских премий за 1888 г. рецензия Страхова не напечатана.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; 28 января 1889 г. праздновалось 50-летие литературной деятельности А. А. Фета, по его собственной инициативе. Началом своей литературной деятельности Фет считал 1839 г., когда он через М. П. Погодина передал Н. В. Гоголю «желтую тетрадку» с образцами своего творчества. Гоголь советовал продолжать: «Это несомненное дарование». В 1840 г. Фет издал свои стихи отдельным сборником под названием «Литературный Пантеон» — см.: А. Фет. Ранние годы моей жизни (М-ва, 1893).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Фаминцын Андрей Сергеевич (1835—1918) — физиолог растений, основатель Петербургской научной школы, академик Петербургской Академии наук (1884). В февральской книжке журнала «Вестник Европы» за 1889 г. Фаминцын напечатал статью «Н. Я. Данилевский и дарвинизм. Опровергнут ли дарвинизм Данилевским?».

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Редактор журнала «Русская мысль» С. А. Юрьев умер 26 декабря 1888 г.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; В письме от 28 декабря 1888 г. С. А. Толстая писала Страхову: «Цель моего письма… та, чтобы просить Вас содействовать празднованию старика [А. А. Фета]. Ведь Вы один из ''генералов'' литературы, и в Петербурге власть имеющий. Ведь Вы сами, вероятно, приедете, по крайней мере здесь все в этом уверены, а мы, все Толстые, радуемся, что это доставит нам радость провести с Вами несколько дней и просить Вас остановиться у нас. Так не можете ли Вы подговорить еще кое-кого от литературы приехать поздравить и отпраздновать Фета, и не напишете ли Вы хоть короткую оценку его литературной деятельности…» (ПТС, II, С. 210).

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; А. А. Шеншин, «отставной гвардии штаб-ротмистр и почетный мировой судья Мценского уезда», получил придворное звание камергера Высочайшего двора 26 февраля 1889 г. при содействии Великого Князя Константина Константиновича (поэта «К. Р.»), который считал Фета своим учителем.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; «Кольцо Нибелунга» — тетралогия Рихарда Вагнера (Richard Wagner) (1813—1883) «Золото Рейна», «Валькирия», «Зигфрид», «Гибель богов» (1854—1874). Ср.: Л. Н. Толстой. Что такое искусство? Гл. XIII, а также Приложение II.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Портрет Страхова работы Репина (1889) находится в Русском музее в Петербурге.

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; ''ruhe, ruhe, du Gott!'' — будь в покое, будь в покое, Боже! (нем.)

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; Стэд Вильям (William Stead) (1849—1912) — английский журналист, главный редактор журналов «Northern Echo» и «Pall Mall Gazette», сторонник социализма и профсоюзов. Автор книги «The Truth about Russia» («Правда о России») (1888). В апреле 1912 г., по пути из Англии в Нью-Йорк, где собирался выступать на конференции о всеобщем мире, он утонул при гибели «Титаника».

=== 360. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''21 апреля 1889 г. Москва.''&lt;/center&gt;

Спасибо, что написали, дорогой Николай Николаевич, и что присылаете свои статьи: я их тотчас же прочитываю и с пользою. Возражения ваши Фаминицыну&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; очень слабы, т[о] е[сть] не то что они неверны, а то, что Фаминицын, по-моему, подлежит уничтожению совершенному. Я еще до вас читал где-то торжествующие выписки из Фам[иницына]. «Фаминицын сам сказал, что Дарвин великий чел[овек] и его теория вел[икая] теория»; но почему это так и почему я обязан верить тому, что гов[орит] г-н Ф[аминицын], ни в вашей, ни в той статье нет, так что я заключаю, что Ф[аминицын] должен быть какой-нибудь научный первосвятитель. Те пошлости, к[оторые] приводятся из его статьи, подтверждают это. Впрочем, Бог с ним и с Дарвином. Надеюсь, что вы не обидитесь, что я скажу, что это всё, т[о] е[сть] то, что мы думаем о том, как произошли виды, не только не важно, но что даже совестно нам, старым людям, готовящимся предстать там Тому, даже стыдно и грешно говорить и думать об этом. Спасибо, что думаете побывать у нас. Исполните, пожалуйста. Все вам, начиная с меня, будут очень рады.

{{right|Любящий вас Л. Толстой}}

Что Хельчицкого Сеть Веры&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; была ли напечатана в журнале академии и если была, то в каких номерах?

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Так в автографе.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Сочинение чешского религиозного мыслителя Петра Хельчицкого (1390—1460). В трактате «Царство Божие внутри вас» Толстой назвал эту книгу «одной из редких, уцелевших от костров книг, обличающих официальное христианство» (ПСС, Т. 28, С. 18).

=== 361. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''18 мая 1889 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Наконец узнал я, бесценный Лев Николаевич, об Хельчицком. «Сеть веры» начали печатать в ''Записках'' Академии, но молодой человек Анненков&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, который наблюдал за печатанием, умер, и теперь дело остановилось и ищут кому поручить его. Он был ученик В. И. Ламанского и готовился защищать диссертацию на магистра. Может быть мне удастся достать напечатанные листы, и тогда я привезу их в Ясную Поляну&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. С большою радостью я думаю об этой поездке к Вам — я так давно Вас не видал! Упрекая меня за предметы моих писаний, Вы пишете: «надеюсь, Вы не обидитесь». Конечно нет; я ищу Вашего внимания и участия к тому, что делаю, но давно чувствую, что, может быть, Вы многим недовольны. Конечно, я сделал бы лучше, если бы написал что-нибудь хорошее об Вас, или об Шопенгауэре, или об П. Бакунине и т. д. Но нельзя было ''отложить'' того, что я вместо этого делал. Издание книг Данилевского и полемика из-за них не могли быть отложены, так же как похвала стихам Фета требовалась непременно к 28 января. Теперь я наконец освободился. Тимирязев разразился новою статьею, уже против Фамин цына (меня он слишком презирает, чтобы со мною связываться), и я могу считать дело совершенно выигранным, т. е. что на ''Дарвинизм'' обращено полное внимание нашего ученого мира и вопрос об этой книге поставлен громко.

И это, я думаю, — дело доброе. У молодых людей есть горячая жажда к знанию. Заглушить ее невозможно, да и нет нужды; нужно ее утолить и нужно разрушить тот мираж ложного знания, на который они неудержимо бросаются, когда ничего другого не видят. Поколебать Дарвина — какой удар, какое отрезвление! Сам я не без некоторого отвращения занимался этим делом, потому что с самого начала не нашел в Дарвине ничего питательного и, отвернувшись от него, искал других путей для понимания природы. Но Данилевский поступил правильнее и сделал нечто прочное, тогда как я остался при одних почти высокопарных замыслах. В следующих томах он хотел говорить о своем взгляде на организмы, доказывать бытие и свойства Божий; вообще он смотрел на свое сочинение, как на средство уничтожить материализм и нигилизм, и в одном письме к Н. П. Семенову говорит, что это средство будет получше греческого и латинского языков, в которых Катков видел наше спасение от вредных учений&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;.

Обо всем этом и о многом другом я надеюсь поговорить с Вами, бесценный Лев Николаевич, в Ясной Поляне. Дай Бог только Вам здоровья, да и мне как бы не свихнуться. Вот уже месяц, как я чувствую себя совершенно здоровым, но до сих пор не перестаю этому удивляться.

Графине мое усердное почтение. Дай Бог ей сил и здоровья, душевно благодарю за ее письмо.

{{right|Ваш неизменно преданный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1889. 18 мая. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Анненков Георгий (Юрий) Семенович (1848—1885) — историк-славист, автор ряда работ по истории протестантства в Польше и Чехии.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; 18 июня 1889 г. Толстой писал П. И. Бирюкову: «Был у нас Страхов и уехал, привез мне Сеть веры Хельчицкого, напечатанная вся по-чешски, но по-русски приложенный перевод не кончен печатанием — около 1/3. Очень замечательное сочинение. Хотя я и многого ожидал от него, я не был разочарован…» (ПСС, Т. 64, С. 268).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Все реформы в области народного просвещения, начиная с 1860-х гг., исходили от М. Н. Каткова, который видел в них средство противодействия нигилизму. Он отстаивал в образовании «классицизм»: религиозное просвещение, изучение древних языков — «общего наследия всего цивилизованного человечества» — и математики. В 1867 г. Катков основал в Москве Лицей (известный как Катковский) с целью на практике доказать преимущества «классицизма», поддерживал женское классическое образование. В Катковском лицее учился один из сыновей Толстого — Андрей.

=== 362. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
&lt;center&gt;''28 мая 1889 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Просьба, дорогой Н[иколай] Н[иколаевич] Об искусстве, об истории этого понятия, что есть&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;? Об искусстве в широком смысле, но также и о пластическом в частности. Нет ли истории и теории искусства, кроме Куглера&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, к[оторого], если у вас есть, привезите, пожалуйста. Да вообще помогите мне, пожалуйста, в предпринятой работе: нужно, прежде чем высказать свое, знать, как квинтесенция образованных людей смотрит на это. Есть ли такой Катихизис. Надеюсь, что вы меня поймете и поможете мне, а главное, сами скоро порадуете приезд[ом].

{{right|Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ''На обороте открытки:''

Петербург. У Торгового моста, дом Стерлигова. Николаю Николаевичу Страхову.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Весной 1889 г. Толстой работал над статьей «Об искусстве», которую предполагал напечатать в журнале «Русское богатство». Статья осталась незаконченной. См.: ПСС, Т. 30, С. 213—215.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Куглер Франц Теодор (Franz Theodor Kugler) (1808—1858) — немециий историк искусства и поэт. Толстой имеет в виду его труд «Handbuch der Kunstgeschichte» (1853—1854); в русском переводе Е. Корша — «История искусств» (1872, 5-ое изд.).

=== 363. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''21 июня 1889 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Все сделал я, бесценный Лев Николаевич, так, как предполагал. В Москве пробыл одни сутки и никого не нашел; как раз с 15-го июня, когда я приехал, Музей&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; был закрыт на два месяца. И все время и 15 и 16 шел непрерывный дождь, так что я большею частью сидел в гостинице. В Петербурге я два дни писал доклад о книге Розанова&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; и вчера, 20-го, читал этот доклад в заседании Комитета&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, которое было очень длинно и утомительно. Сегодня я совершенно свободен и хочу благодарить Ясную Поляну&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; за се гостеприимство. Всегда от Вас я получал освежение, всегда Ваши речи и все Ваше присутствие подымали меня; много я о Вас думаю и много люблю Вас и потому видеть и чувствовать Вашу душевную жизнь лицом к лицу — для меня большая радость, сильно меня трогает и оживляет. На этот раз, после долгого промежутка, я особенно ясно почувствовал, что Ясная Поляна есть тоже ''центр духовной деятельности'', но какой удивительный! Другие центры, о которых пишется в тетрадке Стэда, иногда ничего в себе не содержат, суть пустые точки, важные только потому, что к ним направлены мысли и стремления живых людей, так что, зная эти точки, можно видеть направление этих стремлений. В Ясной же Поляне сам центр живой, лучистый, — Вы сами со своею неустающей мыслью и сердечною работою. Видеть это — значит видеть зрелище удивительной красоты и значения. Простите меня, что по своей привычке я Вас объективирую, стараюсь стать от Вас подальше и посмотреть на Вашу деятельность со стороны. Часто мне больно думать, что я, как и другие, не умею видеть того великого, что совершается вокруг меня, и только потому твержу иногда: все стало скверно, везде пошлость, упадок ума и вкуса. Если, однако, сравнить знаменитую эпоху ''сороковых годов'', остатки которой мы видим в Григоровиче, Фете, Полонском, с нынешним временем, то как не сказать, что мы с тех пор много выросли и поумнели. Нигилизм и анархизм — ведь это очень серьезные явления в сравнении с тою болтовнёю, которая составляет верх человеческого достоинства для Григоровичей и Фетов. И вся эта борьба, все мучительное брожение умов разрешилось и завершается Вашею проповедью, призывом к духовному и телесному исправлению, к той истинной ''жизни'', к тому истинному ''благу'', без которого ничтожны все другие блага и которое никогда не может изменить нам. Пронеслось от Вас какое-то веяние, раздался звук, на который невольно откликаются сердца, которого заглушить, подавить — ничем невозможно. И я верю, что дело, Вами начатое, уже никогда не умрет, что люди страдающие, ищущие, колеблющиеся постоянно будут приходить к выходу, который Вы нашли и указали. Дай Бог Вам здоровья, дай Бог сил и всего, что нужно для Вашего ''дела\''

Когда-нибудь да напишу же я об этом подробно для печати. Теперь же я принужден раздумывать о Тимирязеве&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. В Москве под дождем я заехал-таки в контору ''Русской мысли'', но оказалось, что июньская книжка еще не выходила. Вчера я купил ее здесь и прочитал еще двадцать страниц брани на себя. Но в конце стоит ''«окончание следует»'', так что в июле мне предстоит новое удовольствие! Эта часть еще хуже прежней: тут уж все спутано до непонятности. В доказательство моего плутовства Тимирязев ссылается и на Соловьева — значит, выходка Соловьева пошла в прок, кому надо.

И как они не боятся так срамиться!

Непременно я Вам пришлю в Ясную свою статью для сравнения; достану у кого-нибудь.

Простите меня, бесценный Лев Николаевич. Софье Андреевне мое усердное почтение, и всем большой поклон и благодарность; все были так добры ко мне, что я искренно тронут и не знаю, чем это заслужил.

{{right|Ваш душевно любящий&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1889. 21 июня. Спб.

P.S. Здоровье мое удивительно, особенно после простуды, которую перенес ночью в вагоне, когда ехал сюда.

Все — как рукой сняло!

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Московский Публичный и Румянцевский музей (ныне Российская Государственная библиотека).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; В. В. Розанов. О понимании. Опыт исследования природы, границ и внутреннего строения науки как цельного знания (М-ва, 1886). Доклад Страхова был напечатан в «Журнале Министерства Народного просвещения» (1889, сентябрь).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Ученого Комитета Народного просвещения.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Страхов гостил в Ясной Поляне с 30 мая по 14 июня.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Статья К. А. Тимирязева «Бессильная злоба антидарвиниста» печаталась в журнале «Русская мысль» (1889, №№ 5, 6, 7).

=== 364. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''24 июля 1889 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Думаю, бесценный Лев Николаевич, что Вы побранили-таки меня за мою неисправность. Но я все помню и все сделаю; только тут у меня так скоро стали проходить неделя за неделею — я точно сам собою качусь куда-то по привычной колее. Арнольда&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; я Вам прислал не на время, а в подарок; я выписал для Вас этот экземпляр из-за границы. Подарок не дорогой (меньше 4-х рублей) и не стоит благодарности, особенно потому, что один угол попорчен — в моих глазах это большой порок, за который очень прошу извинить меня. Другое обещание исполняю сегодня. После долгих поисков, у всех знакомых, пришлось отправить к Вам всю книжку, где первая часть ''Всегдашней ошибки&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;.'' Тимирязев сделал сравнение очень удобным: он на каждую мою главу отвечает главою под тем же заглавием. Если Вы все еще этим интересуетесь, то сравните несколько глав; Вы увидите, какие жалкие усилия он делает и как он постоянно ''уходит в неопределенность.'' Со своей стороны, я усердно прошу Вас сделать это сравнение. Вы можете указать мне, где мои рассуждения всего слабее, или всего хуже изложены, и где мой противник имеет самый победоносный вид. Хуже всего у него то, что он не понимает моего ясного и точного изложения, ему все кажется путаницею, и он думает, что я ''нарочно'' делаю эту путаницу.

Что касается до искусства, то справка не готова — я только заглянул кой-куда и наметил книги, которые нужно просмотреть. Думаю, что понятие об искусстве, как об особой области, явилось у греков, и что у Платона нужно искать рассуждений о таком уже установившемся понятии.

Пересчитать сто лучших книг, — за эту задачу я тоже не принимался. Впрочем — дело не важное и мой список Вам не особенно нужен.

Но самое грустное то, что я не исполнил обещания, данного Софье Андреевне — не описал моего нынешнего посещения Ясной Поляны, т. е. еще не описал. Между тем я беспрестанно переношусь туда мыслью и вспоминаю об Вас с умилением. Мне хотелось бы, Лев Николаевич, сколько-нибудь высказать Вам, как я люблю Вас. К Вам со всех сторон обращено столько любви, что не мудрено, если для меня у Вас недостает внимания. Между тем, мне кажется, я понимаю лучшее, что в Вас есть, Ваше несравненно-высокое нравственное стремление, Вашу неустанную борьбу, Ваше страдание. Несколько таких впечатлений из последнего свидания трогают и волнуют меня. То я вижу Вас в лесу с топором, когда минутами на Вас находил совершенный мир, полная, светлая душевная тишина, то слышу Ваш разговор, когда Вы назвали себя юродивым, с волнением и страданием. Боже мой! иногда думаю я: неужели никто этого не поймет? Не удастся ли хоть мне написать об этом, хоть как-нибудь, хоть моим искусственным и отвлеченным языком? А кругом ведь то и дело слышатся о Вас глупые и пустые речи. Вы знаете, что у меня нет никакого простодушия, никакой способности создавать ореолы и ослепляться ими. Все, что можно сказать против Вас, я знаю и хорошо вижу. Но все это ничтожно в сравнении с тем, что говорит за Вас и чему я сочувствую всею душою, насколько только могу ценить и понимать нравственную красоту. О, дай Вам Бог здоровья и сил для Вашего прекраснейшего и труднейшего подвига!

{{---|width=6em}}

Сам я физически очень поправился и чувствую бодрость и спокойствие, как редко со мною бывает. Статьи свои подвигаю вперед не торопясь. На Афоне умер отец Макарий&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, которого я видел, когда там был, и который полюбился мне чрезвычайно, больше всех других монахов. Мне хочется написать о нем, т. е. о нем страничку и несколько страниц об Афоне и всей поездке&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;.

Простите меня, Лев Николаевич. Софье Андреевне усердное почтение и всей Ясной Поляне самые душевные поклоны.

{{right|Ваш неизменный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1889. 24 июля. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Арнольд Готфрид (Gottfried Arnold) (1666—1714) — немецкий лютеранский богослов и мистик. Страхов прислал Толстому его книгу «Unparteiische Kirchen — und Ketzer-Historie vom Anfang des Neuen Testaments bis auf das Jahr Christi, 1688» («Беспристрастная история церквей и ересей от начала Нового Завета до 1688 г. после рождества Христова» (Франкфурт-на-Майне, 1729). Эту книгу Толстой цитирует в своем сочинении «Царство Божие внутри вас» (ПСС, Т. 28, С. 52-53), она имеется в Библиотеке Толстого в Ясной Поляне.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; См. прим. 2 к Письму 349 Толстого к Страхову от 10 ноября 1887 г.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Макарий (Сушкин) (1821—1889) — духовный писатель, игумен Афонского монастыря.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Статья «Воспоминание о поездке на Афон (1881)» была напечатана в журнале «Русский вестник» (1889, № 10).

=== 365. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''6 августа 1889'' г. ''Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Очень, очень вам благодарен, дорогой Николай Николаевич, за Арнольда. Сколько я мог понять, пролистовав, понюхав его, эта книга очень хорошая и мне нужная. Но дал топор, дай и топорище — не будет ли ваша милость при случае сделать и сообщить мне справку о нем — кто он, где, когда был и как о нем судят ученые? Самую коротенькую. За обещание справки об искусстве (о понятии его) очень благодарю. Если случится, то сделайте, а нарочно не трудитесь. В Платоне я посмотрю сам: у меня есть. Последнюю статью Тимирязева прочел. Очень дурно, нравственно дурно, а потому наверно и всячески дурно. Непременно сличу, п[отому] ч[то] всё это дело — двояко: и в частности (о вас) и в общем интересует меня. — И еще просьба. Жена&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; три письма писала Сереже&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; и, не получая ответа, беспокоится. Родных никого в П[етер]б[ур]ге нет. Будьте так добры, сделайте это для нас, напишите ему или зайдите и известите нас, а его распеките, т[ак] к[ак] по всей вероятности — от беспечности. Я живу очень радостно; много Бог дает радостно[го] со всех сторон; да и научаешься понемногу смотреть, по совету Эпиктета, на вещи так, чтобы всё обращалось в радость. — Макарий — это Сушкин? — Ну, пока прощайте.

{{right|Любящий вас Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; С. А. Толстая.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Старший сын Толстых Сергей Львович жил в то время в Петербурге и служил делопроизводителем Центрального правления Крестьянского банка в Петербурге.

=== 366. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''13 августа 1889 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Готфрид Арнольд родился в Саксонии в 1666 году и умер в 1714. Он был лютеранин, стал пиетистом&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; под влиянием Спенера&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, которого был учеником и другом, и пиетистом умер. Но в самый расцвет жизни (около 1700) он много лет был сепаратистом, христианином без церкви и вдавался в сильный мистицизм. Тогда он бросил место профессора истории Гиссенского университета и написал разные мистические книги, а также свою Kirchenhistorie&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. В одной из мистических книг он проповедывал безбрачие, как высшую степень совершенства, а потом вдруг сам женился. Приятель его мистик Гихтель&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; очень огорчался, особенно, когда пошли дети. ''«Он впал в детей!»'' писал Гихтель. Вообще, постоянства было немного у Арнольда, но рвение необыкновенное. Писаниям его нет конца. Он перевел на немецкий множество назидательных книг, Фому Кемпийского&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, Макария Египетского&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; и т. д.

Kirchenhistorie наделала страшного шуму и лет сорок продолжались опровержения и споры. Это история церкви, рассказанная с точки зрения сепаратиста и мистика. Арнольд везде берет сторону сектантов и еретиков против господствующей церкви, и против католической и против протестантской. Поэтому он очень пристрастен, вопреки заглавию своей книги, но совершенно добросовестен и одушевлен наилучшим духом. Немцы очень любили эту книгу и она считается произведшею переворот в понимании церковной истории. Знаменитый ''Томазий&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;'' (1655—1728), тот самый, который добился уничтожения процессов против ведьм, говорил, что история Арнольда «лучшая книга после Библии». Ученые теперь считают ее очень недостаточною, как историю, но до сих пор ценят потому, что в ней приведено много ''первоисточников'', целиком помещены разные писания сектантов и мистиков. Поэтому до сих пор историки ссылаются на нее.

Гёте говорит о ней в конце 8-й книги Dichtung u[nd] Wahrheit&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;. Он тут излагает религиозные понятия, которые составил себе в молодости, и говорит, что при этом был под сильным влиянием Арнольда. Он называет его историком, исполненным благочестия и чувства.

А впрочем, две страницы, на которых изложена тогдашняя теософия Гёте, довольно смутны и безжизненны.

Словом ''Благочестивый'' я перевожу fromm, но это дурной перевод; мне не нравится русское слово, тогда как немецкое кажется мне удивительным, выражающим чистейшую религиозность.

Вот справка об Арнольде, бесценный Лев Николаевич. Что касается до Сережи, то я надеюсь, Вы уже дни два или три тому назад получили от него письмо Он был у меня по предписанию начальства, потому что граф А. А. Голенищев-Кутузов?, к которому я обратился, в этот самый день неожиданно был сделан его начальником. Разумеется, все это шутка; Вы угадали, что он не писал по беспечности. Но кроме того, он действительно много работает на своей службе; приятно видеть, что от этого он стал оживленнее, чуточку похудел и не имеет и тени увальня. Правда, он получил вид светского столичного молодого человека, но в сущности остался, конечно, тем же Сережей. Голенищев-Кутузов, по-моему, есть настоящее сокровище — умный, добрый, скромный, истинный аристократ по простоте и изяществу, хотя фигура его простонародно-грубоватая. В Петербурге я никого так не люблю, как его. Он женат, имеет, дочь лет десяти, пишет хорошие стихи, любит деревню, но не имеет состояния и потому служит в Банке.

Благодарю Вас за Ваш отзыв об Тимирязеве; Вы меня ободряете. Его статьи не дают мне покоя, я все обдумываю на них возражение и хочу сделать жестокое, то есть ясно выставить его глупость, хотя без резких слов. Ну где у таких людей наука, интерес к делу? Будь этот интерес и никогда не вышло ''бы нравственно дурно'', как Вы пишете. Мне досадно, что спор, по вине Вл. Соловьева и Тимирязева, идет так нелепо; я это и выскажу и докажу.

О. Макарий — Сушкин, и я о нем теперь пишу&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;, ужасаясь только тому, что не могу ''расписаться'' и что у меня выйдет, должно быть, очень слабо. Статья будет маленькая и мне хочется только высказать одну мысль, о той радости, которую можно найти в монашестве и которая так и светилась в о. Макарий.

Погода у нас скверная; уже лето наше кончилось, все дожди и ветры, и тепла уже мало. Я простудился и бронхит, вероятно, с неделю продержит меня в комнатах. Но в таких случаях я чувствую себя как-то нормальнее; а то я все пытаюсь нарушить свое одиночество и только живее его чувствую.

Дай Бог Вам всего хорошего. Душевно благодарю Вас за письмо — для меня это такая радость! Как идет Ваше писание? Прошу Вас сравнить хоть две-три моих главы (начиная с третьей) с Тимирязевскими. Простите меня! Графине&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; мое усердное почтение, а также Татьяне Андреевне и Александру Михайловичу&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; и всем, кто меня помнит.

{{right|Ваш Н. Страхов}}

1889. 13 авг. Спб.

О книжках ''Киркегора&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt;'' я справлялся в книжной лавке — ничего не знают. Не нашла ли их Татьяна Львовна&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt;? Тогда можно узнать, где их купить.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ''пиетист'' — последователь пиетизма (от лат. pietas — благочестие), мистического учения в протестантизме (особенно в лютеранстве), ставившего религиозное чувство выше религиозных догм.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Спенср Филипп Якоб (Philipp Jakob Spener) (1635—1705) — лютеранский богослов, основатель пиетизма.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; ''Kirchenhistorie'' — история церкви (нем.)

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Гихтель Иоганн Георг (Johann Georg Gichtel) (1638—1710) — немецкий мистик, противник Шпенера и лютеранского духовенства. Пять томов его переписки издал (без его согласия) его ученик Готфрид Арнольд (1701, 1708); эти работы позже переизданы под названием «Theosophia practica» — см. в частности 7-е издание (Берлин, 1768). Последователи Гихтеля назывались гихтелианцами или братией Ангелов, потому что воздержанием от брака и радостей мира и созерцательной жизнью думали сравняться с ангелами.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Фома Кемпийский (Thomas a Kempis) — наст. фам. Хемеркен или Хемерлейн (Haemerken/Haemerlein), иногда встречается в латинском варианте: Маллеолус (Malleolus — маленький молот) (ок. 1380—1471) — нидерландский религиозный мыслитель, которому приписывается трактат «De imitatione Christi» («О подражании Христу»), изданный в Лейдене в 1622 г.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Макарий Великий или Египетский (301—391) — отец церкви. Все известные сочинения Макария (более 50-ти) имеют формы беседы нравоучительного характера.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Томазий Христиан (Christian Thomasius) (1655—1728) — немецкий философ и юрист.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; И.-B. Гёте (Johann Wolfgang von Goethe) (1749—1832). «Dichtung und Wahrheit» (или «Wahrheit und Dichtung») («Поэзия и правда из моей жизни») — автобиографическая книга великого немецкого поэта. (1811—1833).

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Голенищев-Кутузов Арсений Аркадьевич (1848—1913), граф — поэт, в конце 1870-х — начале 1880-х гг. служил в «Обществе взаимного поземельного кредита», с 1889 по 1895 гг. был управляющим Дворянским Поземельным банком, с 1895 г. до конца жизни — секретарем императрицы Марии Федоровны.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Об отце Макарии Страхов писал: «К числу ''светлых'' монахов принадлежал и игумен, отец Макарии… Его вид и речи, и движения пленили меня с первого же взгляда, так пленили, что я не пропускал ни одного его слова, что старался быть во время службы в церквах, где он служил, и с глубокою отрадою вслушивался в его возгласы. А видеть его вне церкви мне удалось все-таки только три или четыре раза. Но он поразил меня и красотою своего лица и голоса, и вместе простотою, живостью и безмятежной добротою во всяком своем движении. Он был небольшого роста, но очень правильные черты его лица были крупны; лицо было бледно и чисто, как-будто точеное из слоновой кости: прекрасные большие серые глаза были очевидно близоруки (он иногда прищуривался) и были прозрачно-чисты, как бывают только у истинных девственников и постников. Он не улыбался, но на лице была, так сказать, постоянная готовность к улыбке. Речь его не имела и тени книжности, или, вообще, той искусственности, проповеднической приподнятости или молитвенной размягченности, которая часто свойственна духовным особам. Это была краткая, простая, всегда оживленная речь. И он беспрестанно шутил, он при каждом предмете находил веселую сторону, как бы отнимал сериозное значение у трудов, которые сам нес, и у всяких хороших и дурных житейских случаев, о которых заходила речь. …Монахи благоговели перед тем высоким примером, который он подавал им собою. Никто в такой строгости не исполнял всех молитвенных упражнений; „он, как свеча, горит перед нами“, говорили монахи. …Монахи жаловались мне, что игумен слишком добр, ни в чем не отказывает братии, а потому к нему идут даже со всякими пустяками. …Отец Макарий был из рода богатых купцов Сушкиных и, может быть, бодрость и ясность, которою он дышал, составляют некоторое наследие живучести и деятельности, свойственной купеческому сословию. Он умер 69 лет, пострижен в монахи в 1851, был игуменом с 1875» — Н. Страхов. Воспоминания и отрывки (СПб., 1892), С. 34-37.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; С. А. Толстая.

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; Т. А. и А. М. Кузминские.

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; Кьеркегор (Киркегор) Серен (SЪren Kierkegaard) (1813—1855) — датский теолог и философ-идеалист, предшественник современного экзистенциализма.

&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; Татьяна Львовна Толстая, старшая дочь Толстых.

=== 367. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''31 августа 1889 г. Санкт-Петербург'',&lt;/center&gt;

Меня понуждают, бесценный Лев Николаевич, обратиться к Вам с просьбою. «Русский вестник» был бы очень счастлив, если бы мог напечатать Вашу повесть&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, о которой уже здесь пронеслись слухи. Условия будут зависеть от Вас. Могу вполне ручаться, что условия будут в точности исполнены.

Прошу Вас простить меня, если понапрасну беспокою Вас. Мне нельзя было отказаться и я совершенно не знаю, как Вы думаете распорядиться с Вашим новым произведением.

Дай Бог Вам благополучно его кончить; жду его с величайшим нетерпением.

Покорно Вас благодарю за Киркегора&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;; так это оттиски статей, которые я уже видел! Прочту их всласть и постараюсь достать немецкий полный перевод — почему-то много жду от этого писателя.

Самому мне все еще нездоровится и я едва начал выходить. — Но сидя дома я написал свое ''Воспоминание об Афоне'', которое, в сущности есть маленькая защита монашеской жизни.

Боже мой! Уже началась осень, короткие, пасмурные, холодные дни! Не могу я привыкнуть к Петербургу, и это лето вполне убедило меня, что в этом климате самые красные дни для меня мучительно неприятны.

На досуге я прочитал La terre, Nana&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Предметы очень серьезные; но как наляпано и сколько фантастических преувлечений и сочиненных эффектов! Что же до Nana, то, очевидно, автор не в силах положить разницу между публичной женщиной и честной. Публичная отличается только тем, что имеет способность возбуждать к себе неистовые, безумные пассии. Нет, это не так!

Еще раз — простите меня. Софье Андреевне мое усердное почтение и Татьяне Андреевне&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Великая благодарность Татьяне Львовне за ее хлопоты и письмо&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Александр Михайлович&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, конечно, уже здесь теперь.

Ваш душевно и неизменно преданный

{{right|Н. Страхов}}

1889. 31 авг. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Крейцерова соната».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Вероятно, речь идет об этно-религиозном трактате С. Кьеркегора (S. A. Kierkegaard): «En quoi l’homme de génie diffère-t-il de l’apôtre» («В чем отличается гениальный человек от апостола?») (в французском переводе Й. Готше (J. Gotzsche) с датского (Париж, 1886). Книга имеется в Библиотеке Толстого в Ясной Поляне.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Золя. Земля (1887); Нана (1880).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Т. А. Кузминская.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Письмо Т. Л. Толстой к Страхову от 29 августа 1889 г. из Ясной Поляны. Т. Л. Толстая писала, что нашла и посылает сочинения Киркегора и сообщала разные новости из жизни семьи Толстых и Кузминских (ОР ГМТ).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; А. М. Кузминский.

=== 368. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''12 сентября 1889'' г. ''Ясная Поляна.''

Дорогой Николай Николаевич!&lt;/center&gt;

Свое писанье, к[оторое] я почти кончил, я с Тат[ьяной] Андр[еевной]&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; посылаю в П[етер]б[ург] для напечатания у Гайдебурова&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Я выбрал Гайд[ебурова] п[отому], ч[то] его издание бесцензурно и не враждебно христианству. Условия мои одни — то, чтобы не б[ыло] условий и чтобы тут же заявить, что это сочинение не составляет ничьей собственности, и я прошу всех перепечатывать и переводить его.

Говорят, что оно опять нецензурно, принимая во внимание нашу теперешнюю. Вообще вы поможете, я надеюсь и прошу вас, в этом деле, в печатании, в исключении, изменении чего нужно. Посылаю вам присланную мне моими корреспондентами по общ[еству] трезвости&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Бунге брошюру&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Мне она очень понравилась, б[ыла] интересна, и показалось, что вам она также будет приятна, потому посылаю вам. Понравилось мне особенно то, что, по его мнению, совершенно обратно тому, что проповедуется всеми, всякий шаг физиологии вперед всё больше и больше рассеевает заблуждение об механическом объяснении всех явлений мира.

Ну, пока до свиданья, на том или этом свете. У нас всё хорошо, несмотря на то, что дети осенью хворают. Обещание вам проследить, сличая вашу статью и Тим[ирязева], еще не исполнил, но намерен. В каком положении ваше это дело? Да и все ваши писательские дела?

{{right|Любящий вас Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Т. А. Кузминская.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Гайдебуров Павел Александрович (1841—1893) — публицист, прозаик, драматург, с 1876 г. редактор-издатель газеты «Неделя». С 1878 г. как приложение к газете стал выходить ежемесячник «Журнал романов и повестей», который был переименован в 1884 г. в &quot;Книжки «Недели».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Толстой принял горячее участие в борьбе с пьянством и даже основал общество трезвости, под названием «Согласие против пьянства». В него входили люди, подписавшиеся под обещанием не пить вина и не угощать вином. В списке членов «Согласия против пьянства», напечатанном в 1911 г. в № 3-5 «Известий Общества Толстовского музея», была 741 фамилия.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Густав фон Бунге (Gustav von Bunge) (1844—1920). Борьба с алкоголизмом. Речь профессора физиологической химии (М-ва, 1889).

=== 369. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''16 сентября 1889 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Весь к Вашим услугам, бесценный Лев Николаевич, в самом строгом смысле этих слов, и буду рад и счастлив, если что-нибудь смогу сделать. Мысль о том, что скоро буду читать Вашу повесть, уже приводит меня в восхищение; а там и можно будет определить, в чем затруднение и как с ним бороться.

Но теперь мне приходят на ум следующие мысли. Вы справедливо отдали предпочтение ''Неделе;'' но ведь это еженедельный журнал, в котором трудно поместить повесть сразу. Или это будет приложение отдельною книжкою? Во всяком случае, если допускается перепечатка, то не возможно ли сделать, чтобы повесть появилась в одно время, или очень вскоре и в ''Русском вестнике?'' Для того журнала, в котором я участвую, я желал бы если не ''первого'', то хоть ''второго'' места в ряду изданий, имеющих возможность напечатать Ваше произведение. Добросовестнейший Павел Александрович&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, вероятно, будет вполне сообразоваться с Вашими желаниями. Итак, позволите ли мне войти с ним в переговоры?

Брошюру Бунге я сейчас же прочел и очень благодарю Вас, что меня вспомнили. В основной мысли он прав и много сказал хорошего. Как ясно видно, что человека стесняют установившиеся, затвердевшие узкие понятия! Но некоторые его возражения неправильны. Напр[имер], что ''органы чувств сообщают нам только механические познания.'' Следовало бы сказать, что в наших органах чувств ''до сих пор исследованы только механические условия.'' Самые ощущения не исследованы, а в них-то и главная задача.

Как жаль, что у меня не хватает сил и бодрости, чтобы писать по части философии природы!

С великим трудом я кончил свою статью ''Воспоминание об Афоне.'' Теперь держу корректуру. Часто думал: что-то Вы скажете? Может быть дадите строгий приговор?

Теперь нужно написать страницу или две об Аполлоне Григорьеве&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;: 25 сентября исполнится 25 лет после его смерти.

Потом примусь за Тимирязева. Общий план ответа&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; у меня уже составлен, и, не бранясь и не смеясь, я его допеку. Только мало у меня охоты, да и вообще писание идет так тяжело, как никогда не шло. Иногда я думаю: да не пора ли и совсем перестать? А потом вспоминаю Ваши слова о том, как мало мы умеем ценить свои силы, и ободряюсь.

Завтра именины Софьи Андреевны. Дай ей Бог всего хорошего — мое душевное пожелание. Сережу и Александра Михайловича я видел в самом блестящем виде, но только на минутку, на улице. Простите меня!

{{right|Всею душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1889. 16 сент. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; П. А. Гайдебуров.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Статья Страхова «Поминки по Аполлоне Григорьеве» появилась в газете «Новое время» (1889, № 4876, от 25 сентября).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Статья Страхова «Спор из-за книг Н. Я. Данилевского» была напечатана в декабрьской книжке журнала «Русский вестник».

=== 370. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''27 сентября 1889 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Большое было мне разочарование, бесценный Лев Николаевич, когда Татьяна Андреевна&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; сказала, что не привезла Вашей повести; я весь горел жадностию прочитать ее. Но если Вы поправляете, то я знаю уже по многим опытам, — поправите к лучшему, и остается только радоваться и ждать. Говорила Татьяна Андреевна и о планах издания. Мне кажется, что единственный прямой и правильный план — напечатать с Вашим именем отдельною книгою, пустить по очень дешевой цене, только окупающей издание, и на самой книге объявить, что Вы отказываетесь от прав собственности: ''автор позволяет перепечатывать'', кому угодно, безвозмездно и безнаказанно. Если Вы выпустите без имени, то, во-первых, не можете объявить отречения от собственности, а, во-вторых, хоть имени и не будет, а все будут знать — напрасная игра в жмурки, — да и можете сделать соблазн: начнут печатать без имени другие повести и приписывать их Вам под рукою. Лучше сделать прямо и просто, не выставляясь и не скрываясь, как это Вы до сих пор делали, как сделали с ''Властью тьмы.'' Кажется, я тут мешаюсь не в свое дело — но не боюсь: Вы простите меня, зная, что ничего во мне нет, кроме чистого усердия к Вам.

Татьяна Андреевна не сдержала своего слова и передала мне Ваш совет — бросить полемику из-за Данилевского. Боюсь, что она не все сказала, что Вы ей поручали, но объясню Вам теперь, в каком положении дело. Мне оно опротивело и, к счастью, нужды в нем никакой нет, т. е. ''уже'' нет, так как шум из-за книг Данилевского поднят страшный, и теперь непременно станут об них писать. Вон ''Кареев''&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; уже написал в ''Р[усской] мысли'' об ''России и Европе'', — написал бестолково, но все-таки лучше Соловьева! Со своей стороны я задумываю только маленькую статейку для заключения спора, статейку ''преимущественно'' об Тимирязеве. Кстати: в конце декабря здесь будет ''Съезд натуралистов'', и надеюсь, что вопрос об ''Дарвинизме'' будет обсуждаться на этом съезде. Во всяком случае, я совершенно спокоен, не то что при первых нападениях Соловьева и Тимирязева; поэтому, если буду писать, то напишу совершенно в кротком духе. В словах Татьяны Андреевны мне было не ясно, что ''дурного'' Вы находите в продолжении этой полемики? Я сам уже каюсь в своей горячности и постараюсь загладить ее.

Посылаю Вам мои последние печатания: об ''Аполлоне Григорьеве'' (в Н[овом] времени) и об Розанове?. Это все не важно, но и так коротко, что мне не очень совестно обременять Вас. Увы! приходится все писать и писать, а охота заметно убывает.

В Петербурге все очень спокойно, все затихает и застывает больше и больше. Или это мне так кажется и я сам застываю?

Простите меня. Софье Андреевне мое усердное почтение.

{{right|Всей душой Вам преданный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1889. 27 сент. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Т. А. Кузминская.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Статья профессора Санкт-Петербургского университета Николая Ивановича Кареева &quot;Теория культурно-исторических типов. (Н. Я. Данилевский: «Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к романо-германскому. Издание четвертое. Спб., 1889 г.)» была напечатана в сентябрьской книжке журнала «Русская мысль» за 1889 г., С. 1-32.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; См. прим. 2 к Письму 363 Страхова к Толстому от 21 июня 1889 г.

=== 371. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''6 ноября 1889 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Вашу повесть&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, бесценный Лев Николаевич, я слышал 28 октября у Кузминских в большом обществе; читал Кони&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, очень хорошо. Простите, что до сих пор я не написал Вам, мешали дела, да я надеялся, что хорошенько обдумаю, и ждал, что мне дадут рукопись и я еще лучше пойму, когда перечту. Но время идет, и хочу написать, что понял по первому впечатлению.

''Сальнее'' этого Вы ничего не писали, да и ''мрачнее'' тоже ничего. Много есть замечаний и описаний изумительных по глубине, до которой они проникают в душу, и страшных по своей правде. А сказаны и схвачены так просто и ясно! Герой Ваш — несравненный пример эгоиста, и эгоизм его является во всей своей отвратительности. Как хорошо, что он убивает жену не за вину, а просто по ревности, для которой у него в душе нет ничего сдерживающего, и которая совершенно права в отношении к его жене. Какой ужас! Какие мучения! Он убил, но они все-таки продолжают ненавидеть друг друга — вот где верх несчастья и страдания!

Что и говорить — правда дышит в каждой строке, в каждой сцене. Не смотря на то, я заметил, что впечатление у слушающих было смутное, да и мне самому что-то мешало вполне вникать в отдельные мысли и описания. Вы взяли форму рассказа от лица самого героя, форму, которая Вас очень связывала, а у слушателей являлись вопросы: кто собеседник? Почему рассказчик долго-долго не приступает к делу, а ведет рассуждения об общих вопросах? Притом, есть, как мне показалось, одна главная неясность: в каком духе он рассказывает? По некоторым местам можно подумать, что эгоизм в нем сломлен, и он уже видит свои действия в истинном их значении; по другим кажется, что он готов опять и без конца убивать свою жену, и нет в нем и тени раскаяния.

Кроме того, развязка приходит слишком быстро, т. е. мало рассказано до той минуты, когда появляется музыкант. Поэтому кажется, что герой — не вполне нормальный человек, непомерно ревнив и нервен. Между тем, он человек обыкновенный и постепенно пришел в такое состояние. Долгие рассуждения, которые предшествуют рассказу, глубокие и важные, теряют силу от ожидания, в котором находится слушатель. Их следовало бы положить в сцены, которые, однако, не мог продолжительно рассказывать убийца, занятый больше всего последнею сценою — убийством.

Но какое богатство содержания! Например, рассуждения о докторах, о музыке, о детях — да всех не пересчитаешь! А мысль о том, что люди перестанут наконец совершать грех, ведущий к деторождению! Она меня очень восхитила. Вообще, хотя многое взято односторонне, но удивительно верно, и односторонность понятна у человека, который приведен к убийству жизнью без понятий о долге, жизнью самоугождения, всеми теперь принятою и проповедываемою.

Вероятно, я с каждым новым чтением буду все больше влюбляться в Вашу повесть — так ведь всегда со мною.

{{---|width=6em}}

Теперь скажу Вам смешное. Петербург, как Вы знаете, населен людьми очень стыдливыми и строгими насчет нравственности. Вашу повесть нашли неблагопристойною. Редактор Берг&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, успевший втереться на чтение, пришел в великое смущение от упоминаний об онанизме, сифилисе и т. д. Простите меня, ради Бога, что я уступил просьбе подобных пустоголовых людей и серьезно предлагал Вам печататься в Р[усском] вестнике. Не поверите, как мне самому тяжелы эти неизбежные сношения; я почти ненавижу и «Р[усский] вестник» и «Новое время», а приходится с ними иметь дело, быть их товарищем, сотрудником и водиться с ними по-приятельски. Какие времена настали!

С Вл. Соловьевым мы видаемся, т. е. больше он бывает у меня, но он все злодействует в ''В[естнике] Европы''&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, и я считаю долгом не молчать перед ним об этом. В последней статье он опирается на мнения ''Пыпина&lt;sup&gt;ъ&lt;/sup&gt;'', пишет, что стал его продолжателем. О, какой же ветер в этой голове! И все ему нужно писать сообразно ''с настоящей минутой;'' он публицист и политик не хуже Каткова. Нужно наделать побольше шума — вот главная цель.

Моя ответная статья Тимирязеву почти готова&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. Не знаю, будете ли Вы довольны, но его истинная злоба показала мне, как я дурно прежде написал, и я взял теперь совершенно спокойный тон. Статья будет маленькая.

Здоровье мое очень хорошо. Недавно я зашел к Репину, и он, после нескольких слов, говорит: «а ведь портрет не похож! Вы гораздо лучше». И действительно, что-то во мне наладилось, что тогда скрипело.

Дай и Вам Бог здоровья и всего хорошего! Софье Андреевне мое усердное почтение. К слову — графиня Александра Андреевна&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; много со мной говорила на чтении Вашей повести и велела к себе явиться. Она мне очень понравилась — есть у нее выражение истинной доброты. А больше всего на чтении меня заняла Татьяна Андреевна. Никто не слушал с такою жадностию; она вся волновалась от впечатления. Ну а после нее всех жаднее был я,

{{right|Ваш неизменно преданный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1889. 6 ноября.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Повесть «Крейцерова соната».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Анатолий Федорович Кони (1844—1927) — юрист и общественный деятель, выдающийся судебный оратор.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Берг Федор Николаевич (1840—1909) — редактор-издатель журнала «Русский вестник».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; В журнале «Вестник Европы» в 1889 г. печатались «Очерки из истории русского сознания» В. Соловьева (май, июнь, ноябрь, декабрь), вошедшие затем во второй выпуск книги «Национальный вопрос» (СПб., 1891).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; «В предыдущих очерках я считал излишним подробно излагать и разбирать славянофильские мнения, имея в виду критику славянофильства в известном труде А. Н. Пыпина („Характеристики литературных мнений от двадцатых до пятидесятых годов“), с оценками и замечаниями которого я в большинстве случаев совершенно согласен» — писал Соловьев в примечании к Гл. VII «Очерков» — «Вестник Европы» (1889, ноябрь), С. 363.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Статья «Спор из-за книг Н. Я. Данилевского» была закончена 9 ноября.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; А. А. Толстая.

=== 372. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''17 ноября 1889 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Спасибо, Николай Николаевич*, за письмо. Я очень дорожил вашим мнением и получил суждение гораздо более снисходительное, чем ожидал. В художественном отношении я знаю, что это писание ниже всякой критики: оно произошло двумя приемами, и оба приема несогласные между собой, и от этого то безобразие, к[оторое] вы слышали. Но все-таки оставляю, как есть, и не жалею. Не от лени, но не могу поправ[л]ять: не жалею же оттого, что знаю верно, что то, что там написано, не то что небесполезно, а наверное очень полезно людям и ново отчасти. Если художественное писать, в чем не зарекаюсь, то надо сначала и сразу.

Очень радуюсь слышать о вас хорошие вести и о здоровье и о работах — главное, что ответ Тимир[язеву] и краткий и кроткий. Это высши[й] идеал. Посмотрим с интересом большим. У нас всё благополучно. Живем в деревне&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, жена не скучает. Учитель&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; очень удачный и русский — дарвинист большой. Швейцарец&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; — из армии спасенья. Дети хворают, но немножко. Я занят и здоров. Чего и вам желаю.

{{right|Л. Толстой}}

* ''Примечание Л. Н. Толстого:'' Я так запутался в разных эпитетах при обращении, что решил отныне не употреблять никаких.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Зиму 1889/1890 гг. семья Толстых провела в Ясной Поляне.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Алексей Митрофанович Новиков (1864—1927), в 1889 г. студент, учитель Андрея и Михаила Толстых; позднее — врач, ассистент профессора Снегирева.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Гольцапфель (Holzapfel) — гувернер в семье Толстых, член религиозно-филантропической организации «Армия спасения».

=== 373. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''24 апреля 1890 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Что Вам написать, бесценный Лев Николаевич? О своих работах не знаю, что сказать, Вероятно мой ''Афон&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;'' Вы нашли односторонним, краткий и кроткий ответ Тимирязеву&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; — не довольно кротким, ''Сборника'' Н. Я. Данилевского&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, может быть, вовсе не читали, но, может быть, обратите внимание на мою последнюю книжку — 2-е издание 2-го тома ''Борьбы.'' Очень и очень прошу Вас, прочтите предисловие к этому изданию, а об остальном, т. е. о ''Роковом вопросе'' и что к нему относится (все это Вам неизвестно), не смею просить, чтобы Вы прочитали: писано это слишком ''по-журнальному'', хотя и касается такого важного дела, как наши отношения к полякам. Вы знаете, конечно, что ничье внимание, ничей отзыв мне так не дороги, как Ваши, хотя чувствую, что полной похвалы я уже не могу заслужить от Вас.

Успех мой у публики до сих пор растет, хотя есть какое-то колебание и я начинаю ждать минуты, когда книги мои перестанут настолько расходиться, чтобы можно было еще и еще издавать. Например, ''Заметки о Пушкине''&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, кажется, сели. ''Афон'' имел удивительный успех — конца не было похвалам. Кстати — наконец я познакомился с Александрой Андреевной Толстою; она встретила меня у Кузминских, позвала к себе, и дважды я по часу и больше сидел у нее. Она все нападает на Вас, а я защищаю Вас. По случаю ''Афона'' она сказала: «ну, я прочла и вижу, что Вы верующий…» Я стал отрекаться и указывал на то, что в моем рассказе этого нет. Она очень добра и очень чиста. Какая прямота и искренность! А все-таки — нет у нее настоящего дела и она волнуется и хлопочет, чтобы наполнить жизнь.

К новому году Академия Наук выбрала меня членом-корреспондентом. Почему-то я был очень этим доволен, хотя выбран по Отделению языка и словесности, т. е. за хороший слог. Теперь стараюсь приучить себя говорить: ''у нас в Академии.''

Успех ''России и Европы''&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; все еще растет, т. е. книга быстро расходится, и случается слышать большие восторги от тех, кто в первый раз прочел.

Теперь я уже кончил все хлопоты с умственным наследством Данилевского и принимаюсь за свои темы — ''о времени, числе и пространстве''&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, и еще ''о законе сохранения энергии.'' Вторую тему думаю обработать летом — можно будет делать это во время поездок.

Здоровье мое не очень важное — грудь и живот часто не дают выходить из дому. Но голова свежа и старость подходит, кажется, покойная. Слышал я, что Вас мучили желчевые камни, и очень сожалел.

Вот мой полный отчет, бесценный Лев Николаевич. Одного тут не достает — моей нравственной жизни, и все мне думается, что я что-то откладываю, что есть что-то самое серьезное, за что нужно взяться всею душою, и чего я не делаю. А впрочем, идеал жизни не есть ли жизнь самая простая, непритязательная, не порывающаяся? На дело не напрашивайся и от дела не отказывайся — как бы найти это равновесие?

С ''Крейцеровою сонатою'' — в литературном отношении я совершенно помирился, видя, как действует Ваша повесть. Конечно, Вы знаете, что целую зиму только об ней и говорили и что вместо ''как Ваше здоровье?'' обыкновенно спрашивали: ''читали ли Вы Крейцерову сонату?'' Цензура очень Вам услужила, задержавши печатание, и Соната известна теперь и тем, кто не читал ''Ивана Ильича'' и ''Чем люди живы'', — или читал, да ровно ничего не вынес. А ''Соната'' написана так, что всех задела, самых бестолковых, которые приходили бы только в глупый сладкий восторг, если бы она была написана полною художественною манерою. Как естественно, что Вы торопились высказать нравоучение! Эта искренность и естественность подействовали сильнее всякого художества. Вы в своем роде единственный писатель: владеть художеством в такой превосходной степени и не довольствоваться им, а выходить прямо в прозу, в голое рассуждение — это только Вы умеете и можете. Читатель при этом чувствует, что Вы пишете от сердца, и впечатление выходит неотразимое. Разных мнений я передавать Вам не стану, хотя много было наговорено презабавных глупостей. Поразительно то, что чаще всего не замечали нравственной цели, не видели осуждения эгоизма и распутства; так все сжились с привычками эгоизма и распутства, что прямо обижались на Вас, зачем Вы нападаете на неизбежное и на то, с чем мы прекрасно поживаем. Только молодые умные люди, только чуткие и умные женщины понимали Ваше обличение, признавали зло, против которого Вы восстали, и сочувствовали проповеди целомудрия. Меня удивила Графиня Ал. Ал. ''[так!]'' Толстая — та прямо выпалила: «Как? Он хочет прекращения рода человеческого?» — Точно на ком-нибудь лежит обязанность хлопотать о продолжении этого рода! Уж не завести ли случные конюшни?

Простите меня — слишком много я Вам наболтал. ''Плоды просвещения&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;'' удалось мне слышать у Татьяны Андреевны и я очень любовался — это картинно и смешно, и поучительно. Ну будет, будет мне писать! От всей души желаю Вам здоровья. Мое усердное почтение Софье Андреевне. Татьяне Львовне величайшая благодарность за Киркегора. Читал я его, читал — сил нет, как тяжело! Я достал потом немецкий перевод, целую книгу, — думал будет легче. Нет, тоже самое! И переводчик его великий почитатель, пишет в предисловии, что не ручается, везде ли его понял. Ну как же это вышло, что такой непонятный писатель приобрел большую известность, и нашел себе последователей? Право, это трудно понять.

{{right|Ваш неизменно преданный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1890. 24 апр. Спб.

P.S. Часто видаюсь с Ольгой Александровной&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;. Она замучена детьми и братом. Но и терпелива, и светла.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Статья «Воспоминания о поездке на Афон» — «Русский вестник» (1889, октябрь).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Статья «Спор из-за книг Н. Я. Данилевского» — там же (1889, декабрь).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Изданный Страховым «Сборник политических и экономических статей Н. Я. Данилевского» (СПб., 1890).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Книга «Заметки о Пушкине и других поэтах» (СПб., 1888).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; 4-е издание книги Н. Я. Данилевского, выпущенное Страховым в 1889 г.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Статья не была закончена, опубликована И. П. Матченко в журнале «Русский вестник» (1897, № 1), С. 69-81; (1897, № 2), С. 264—278.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Комедия «Плоды просвещения». Толстой начал работать над комедией в ноябре 1886 г., затем работа была приостановлена и возобновлена в 1889 г., когда дети Толстого и их друзья попросили писателя написать пьесу для домашнего спектакля. «Пьеса создавалась прямо по исполнителям и переделывалась и переписывалась по крайней мере раз двадцать-тридцать, но окончательная отделка ее была произведена уже после спектакля, в январе 1890 года» — вспоминал учитель детей Толстого А. М. Новиков — «Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников», Т. I (М-ва, 1878), С. 449 После показа спектакля в Ясной Поляне 30 декабря 1889 г. он был повторен в Туле 15 апреля 1890 г.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Данилевская, вдова Н. Я. Данилевского.

=== 374. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''17…18 мая 1890 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Получил и вашу книгу&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, и ваше письмо, дорогой Николай Николаевич. Из книги вашей начал читать то, чего не читал: атмосферн[ые] явления&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; и след[ующее]. Теперь прочту, что вы указываете. Я заболел дней 18 тому назад и теперь еще не справился. И болезнь очень хорошо, особенно при тех заботах, к[оторыми] я окружен, и так мало страданий, и так много поучительн[ого], подвигающего.

Почему вы говорите, что не оценю вполне теперь ни одного из ваших писаний? Нет, оценю и оценяю — и очень — все ваши работы научной критики и философии и жду еще многого для себя и для других просветительного в этой области. Поездка мне скорее не нравится — именно тем, чем она нравится гр. Алекс[андре] ''Андревне'' (не Алексеевне) Т[олстой]. И утверждение о том, что повторение десятки раз сряду одних и тех же слов может быть не отвратительно по своему безумно и кощунственно механическому отношению к Богу, мне очень противно. Противно, п[отому] ч[то] вредно. Надо нам, старикам, глядя уже туда, помогать людям распутываться, а не запутываться. — Ну, простите ради Христа. Ошибаюсь ли, нет ли, но перед Богом считаю своей обязанностью сказать вам это. Мне всегда душевно больно, когда я вижу в вас эти черты умышленного принижения своего духовного я во имя чего-то такого мелкого, ничтожного, как привычка, семья, народ, церковь. Я знаю, что вы можете повторить: семья! народ! церковь! ничтожное; но от этого отношение вашего духовного, божеского я к этим названиям игрушек человеческих не станет другим. Нельзя идти назад. У меня есть очень умный знакомый Орлов&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, к[оторый] говорит: я верю, как мужик, в Христа, Бога и во всё. Но ведь это нельзя. Если он верит, как мужик, в Христа, то этим самым он говорит, что верит совсем не так, как мужик. Мужик верит так, как верили и верят величайшие мудрецы, до к[оторых] он может подняться, отцы и святители, т[о] е[сть] верит в самое высшее, что еле-еле может поднять. И прекрасно делает. И так надо делать и нам, чтобы у нас была вера, к[оторая] бы выдержала в смертный час, quand il faudra parler franèais, как говорит Montaigne&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Да и как же нам верить в символ веры и его догматы, когда мы его со всех сторон видим и знаем до подробностей, как он сделан и как сделаны все его догматы. Мужик может, а мы не можем. И если брать уроки у народа, то не в том, чтобы верить в то, во что он верит, а в том, чтобы уметь избирать предмет своей веры так высоко, как только можно, — покуда хватает духовный взор. Опять простите. И не спорьте, хотя бы я был не прав; а в ответ напишите мне о моих слабостях, те, к[оторые] вы видите, а я не вижу, да поядовитей, потимирязевскее, и к[оторых] вы не можете не видеть.

А то на что бы и дружба.

Я без шуток прошу об этом.

{{right|Целую вас.&lt;br&gt;
Л. Толстой}}

Прочел и Роков[ой] Вопр[ос]&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, и Перелом&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, и письма&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;. Понравилось мне очень характеристика нигилизма&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;. Очень верно и ясно.

Рок[овой] же BfonpocJ и Пер[елом], как и всё славянофильское, — простите, простите — ужасно молодо. Ну что как вам на смертном одре напомнят Рок[овой] воп[рос] и всё славяноф[ильское], как вы презрительно и грустно улыбнетесь. — Я как будто нарочно раздразниваю вас, чтобы вы мне сказали, что вы в самые желчные минуты думаете о моих недостатках. Ведь мне это нужно. Радуюсь, что вы обещаетесь к нам приехать. Заключение спора о Дарвинизме&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; мне понравилось.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Н. Страхов. Борьба с Западом в нашей литературе. Исторические и критические очерки. Кн. И. Изд. 2-е (СПб., 1890). Книга с дарственной надписью: «Льву Николаевичу Толстому от неизменно преданного Н. Страхова» имеется в Библиотеке Толстого в Ясной Поляне.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Воздушные явления» — вторая статья из отдела «Ряд статей о русской литературе», С. 176—208.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Орлов Владимир Федорович (1843—1898) — учитель.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Монтень Мишель де (Michel de Montaigne) (1533—1592) — французский философ и писатель, автор сочинения «Essais» («Опыты»). В Гл. XVIII Тома I Монтень говорит: «À se dernier rôle de la mort et de nous il n’y a plus que feindre, il faut parler franèais» («В этой последней, предсмертной роли нельзя более притворяться, надо говорить по-французски»). Слова эти отчеркнуты Толстым в сохранившемся в яснополянской библиотеке экземпляре книги: Montaigne, «Essais». Édition complète en quatre volumes. (&quot;Монтень, «Опыты». Полное издание в 4-х тт.) (Париж, Издательство «G. Charpentier et C-ie»). Богослужение католической церкви совершается на латинском языке, и словами о том, что перед смертью надо говорить по-французски, Монтень выражает уверенность, что в эти минуты недопустима никакая искусственность в поведении человека.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; «Роковой вопрос» — третий отдел в указанной книге Страхова, названный по заглавию первой входящей в него статьи о польском восстании 1863 г., С. 111—146.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Первая статья в 4-м отделе «Ряд статей о русской литературе», С. 147—175.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; «Письма об нигилизме» — второй отдел в книге Страхова, С. 61-110.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; В конце Письма четвертого Страхов пишет: «…Общая мысль моя та, что нигилизм есть крайнее, самое последовательное выражение современной европейской образованности, а эта образованность поражена внутренним противоречием, вносящим ложь во все ее явления. Противоречие состоит в том, что все протестуют против современного строя общества, против дурных сторон современной жизни, но сами нисколько не думают отказываться от тех дурных начал, против которых протестуют…» (С. 110).

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Статья «Всегдашняя ошибка дарвинистов», Гл. XIV, С. 508—513.

=== 375. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''21 мая 1890 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Не могу Вам выразить, бесценный Лев Николаевич, как меня обрадовало Ваше письмо. Во-первых, узнал об Вашем здоровье, о котором пронеслись такие беспокойные слухи. Во-вторых, — Вы разговорились со мной: этого так давно уже не было, и одна из печалей моей жизни состоит в том, что Вы потеряли охоту со мнол переписываться. Какая тяжесть — одиночество! Из добрых людей, с которыми пришлось водиться, только один довольно свободен умом, так что можно до душе поговорить. Но ему многого другого недостает. А остальные — вот я сейчас и перейду к Вашим упрекам. Мне часто бывает очень грустно, когда подумаю, в каком фальшивом положении я стою. Когда я говорю против Дарвина, то думают, что я стою за катехизис; когда против нигилизма, то считают меня защитником государства и существующего в нем порядка; если говорю против вреднего влияния Европы, то думают, что я сторонник цензуры и всякого обскурантизма и т. д. О, Боже мой, как это тяжело! А что же делать? Иногда приходит на мысль, что лучше бы молчать, — и не раз я молчал, чтобы не прибавлять силы тому, чему не следует. Я изворачиваюсь и изгибаюсь сколько могу. Вы видели, с каким жаром я схватился за спиритизм&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;; я очень горжусь тем, что написал книгу против чудес, и в сущности не очень сердился, когда Соловьев провозгласил меня за это материалистом. Как быть, как писать, когда кругом непобедимый фанатизм, и когда всякое доброе начало отразилось в людских понятиях в дикой и односторонней форме? И разве я один в таком положении? Все серьезные люди терпят ту же беду и часто принуждены молчать. Таково положение России, что между революционерством и ретроградством нет прохода; эти два течения все душат. Поэтому то, что Вы сделали, Ваше заявление самобытной религиозной мысли — я считаю великим делом; но ведь для этого нужно было то, что в Вас есть и чего у меня нет, да и ни у кого другого нет.

Вы у меня спрашиваете о Ваших недостатках; в самом деле, я их вижу, но вместе вижу, что ведь это и Ваши достоинства, так что я теряю всякую охоту Вас упрекать. Когда, бывало, при мне Вы спорите и сыплете парадоксы и крайности (не помните ли целый день с П. Ф. Самариным&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;?), мне бывало ужасно досадно за Вас, но я видел, что в основе Вы правы, а Ваш благоразумнейший противник стоит на пустяках и Вас не понимает. Ваш главный недостаток тот, что Вы живете чувством настоящего дня; Вы все готовы отвергнуть, кроме этого чувства, и Вы забываете все то, чем прежде жили с таким же увлечением. Но ведь от этого именно и происходит, что Вы проникаете в такую глубину, открываете такие стороны, каких никто другой не видит. От этого самого происходит, что Ваши рассуждения и Ваши рассказы полны жизни, крови, силы, яркости неслыханной. Вас нужно слушать и учиться, а не рассуждать о Ваших недостатках.

Если, даст Бог, приеду к Вам, то может быть я решусь указать Вам, что мне кажется всего неправильнее в Вашей деятельности. Да нет, можно вообще сказать и теперь. Всего неправильнее именно отрицательная сторона, резкое, решительное отвержение того, что вне круга Еашей мысли и Вашего чувства. ''Кто не с нами, тот против нас?'' — это верно; но это еще не значит: ''мы против всякого, кто не с нами.''

С своей стороны, я чаще всего осуждаю Вас за ''забвение'', за то, что Вы забываете прежнюю жизнь своей души. Вероятно, это неизбежно, но сам я в иных случаях так памятлив, что меня это удивляет в Вас. Мне помнятся мои детские, и юношеские, и зрелые чувства с такою живостию, что в последних Ваших писаниях я иногда нахожу странную неполноту и, кажется, мог бы Вам доказать ее на основании Ваших прежних произведений. Я помню и то благоговение, с которым стоял в церкви, когда был мальчишкой.

Но я завел длинную речь. Прибавлю только, что мне было очень совестно, когда Александра Андреевна&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и разные другие благочестивые люди причисляли меня к своим. Перед Ал[ександрой] Андр[еевной] я прямо отрекся: «нет, графиня, я нигде не выразил, что я верующий». Чувствовал я, что ''Поездка'' Вам не может понравиться; но как из церковно-верующих никто (впрочем, кроме Ольги Александровны)&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; не заметил, что ''Поездку'' писал не верующий?

Мне так много хочется сказать Вам, что я все обрываю и не знаю, за что взяться. Теперь я пишу ''О времени, числе и пространстве'', очень углубился, и, кажется, дело идет хорошо. Недавно была мне большая радость. Здешний молодой профессор философии, А. И. Введенский&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, умный и даровитый, сказал мне, что, принявшись за вопрос об атомах&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, он нашел, что я написал об этом ''лучше всех.'' Это меня окрылило. Значит, писание идет впрок. Давно уже я думаю только об одном: употребить с пользою те силы и те познания, какие есть, и больше ничего не искать. Думаю, что Бог меня простит, ибо искренно сознаю свою слабость и свое ничтожество. О смерти часто думаю; давно уже живу как будто в тени какого-то огромного крыла.

Вот, не сказал и сотой доли того, что хотел. Простите меня. О новостях житейских, — об Ольге Александровне, о смерти Владиславлева&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;, об изменении гимназических программ, — все это и такое откладываю до личного свидания, о котором думаю с огромной радостью.

Мое усердное почтение Софье Андреевне, Татьяне Андреевне и всем, кто меня вспомнит.

{{right|Ваш неизменный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1890. 21 мая. СПб.

P.S. Мне думается, Вы не прочли моего нового предисловия&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;. Прошу Вас, посмотрите, особенно с XII страницы. Тут сказано о развитии организмов так, что не может быть сомнения в моей мысли. Впрочем, и сам Тимирязев не упрекает меня в предрассудках.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «О вечных истинах. (Мой спор о спиритизме)» (СПб., 1887).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; ''День с П. Ф. Самариным'' в присутствии Страхова не отмечен биографами Толстого.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Видоизмененная цитата из Луки (11: 23): «Кто не со Мною, тот против Меня».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Графиня Александра Андреевна Толстая.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Ольга Александровна Данилевская.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Введенский Александр Иванович (1856—1925) — русский философ и психолог, неокантианец. С 1890 г. профессор Петербургского университета.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Имеется в виду статья Страхова «Об атомистической теории вещества. Критика теории атомов» (1858), входящая в книгу «Мир как целое» (1872).

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Владиславлев Михаил Иванович (1840—1890) — философ, профессор Петербургского университета. Был женат на племяннице Ф. М. Достоевского Марии Михайловне Достоевской.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; В книге «Борьба с Западом в нашей литературе».

=== 376. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''24 июля 1890 г. Воробьевка.''&lt;/center&gt;

Простите меня, бесценный Лев Николаевич, что я так запоздал; давно следовало бы и благодарить Вас и рассказать о том, что я здесь нашел&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, и даже продолжать тот разговор&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, который начался, когда дождь, к великому моему счастью, остановил меня в Ясной Поляне. Всю дорогу я думал об этом разговоре; но в Воробьевке я вдруг попал в такую глушь, в такие дебри речей и понятий, что меня совсем ошеломило, и я долго прислушивался, не зная, что мне говорить и делать. Старики даже обиделись. «Что ж вы все молчите?» говорит Полонский. «Разве мы все глупости говорим? Какая гордость! Вы хотите показать, что не стоит принимать никакого участия в наших спорах!» и т. д. Конечно, на такой упрек и я, полушутя, рассердился. С ними, действительно, стало уже трудно говорить. Они болтают слишком бессвязно и слишком много и часто недослышат и не понимают, особенно Полонский, которому вместо ''курица'' слышится ''улица'', вместо ''в дребезги — в древности'' и пр. Не раз мне было жалко чувствовать, как они одряхлели, и невольно усиливалось сознание собственной дряхлости.

Разумеется, разговоры идут преимущественно о поэзии, Марциале, Фаусте и т. д. После живого ключа, который бьет в Ясной Поляне, я попал на узкую и глухую тропинку, по которой они ходят взад и вперед. Конечно, Афанасий Афанасьевич продолжает ратовать против христианских начал, забавно доводя свои речи до крайности, которая их опровергает. А впрочем, он глубоко скучает и не раз выражал жалобу на то, что все еще живет на свете.

Потом, когда я уже спелся с ними, на меня нашла новая беда — я простудился и несколько дней чувствовал себя нехорошо. Кажется, теперь все пропало.

Сейчас был у меня предлинный разговор с Фетом, и мне яснее прежнего стала удивительная уродливость его умственного настроения. Ну можно ли дожить до старости с этим исповеданием эгоизма, дворянства, распутства, стихотворства и всякого язычества! А посмотрите, как он верно держится за известные стороны древних, Гете, Шопенгауэра. В сущности, он всеми силами старается оправдать себя, то есть ту жизнь, которую вел и до сих пор ведет. Какое безобразие мыслей! Если бы люди не были лучше своих мыслей и действий, то от Фета нужно бы отвернуться с презрением. Я старался объяснить ему, почему он не имеет успеха: «Люди просят у Вас хлеба, а вы даете им камень». И я указал ему на Ваш успех, который оттого и происходит, что вы даете пищу голодным.

В разговоре мне стало также ясно, почему он пишет все любовные стихотворения. Он их придумывает по ночам, во время бессоницы или во сне. Его жизнь проходит перед ним, и в ней самым важным и сладким оказываются заигрывания с женщинами. Он их и воспевает. Плохой я проповедник, но все-таки мне удалось высказать, что решительно не одобряю его мыслей и вкусов.

Все ношусь с мыслью писать об Вас. Статья Цертелева&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; об Вас в июле ''Русск[ого] обозрения'' — истинное безобразие: так нетолково все и путано. Здесь я не могу ничего писать: лучшие часы утра отнимает Фет; но я все-таки успеваю много читать. Основательно познакомился с ''Метафизикой в древней Греции'' Трубецкого&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и нашел, что это превосходная книга. Например, мысль, что философия греков стоит в связи с их религиею; также мысль, что религия греков была подготовлением к христианству, — подобные мысли тут доказываются с большою ясностию и твердостию. Это настоящий историк, и он не так силен в тех местах, где пускается в отвлеченные рассуждения. Очень меня занял роман P. Loti «Pêcheur d’Islande»&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, который я стал читать, когда наступили утомительные жары. Спокойно, серьезно, а по местам какая правда, схватывающая за сердце! Напр[имер], старуха Yvonne. Конечно, в целом это все-таки ''сочинение'', как будто написанное в отпор картинам Zola. Во всяком случае, это настоящая литература, и нельзя не радоваться ее успехам.

Не знаю, как мне благодарить Вас за Ваше гостеприимство. Мне больше хочется извиняться за свою вялость, за то, что, может быть, досаждал Вам чем-нибудь. Если так, то было это против моей воли. Видеть и слышать Вас было для меня истинным наслаждением, и когда Вы на меня нападали, мне не так хотелось защищаться, как слушать то, что Вы говорите. Я очень счастлив этим месяцем в Ясной Поляне.

Дней через десять я тронусь отсюда и на денек заеду к Вам. Надеюсь, что здоровье Ваше поправилось — дай Бог!

Мои хозяева и Полонский просят передать Вам усердные поклоны. Софье Андреевне и Татьяне Андреевне мое большое почтение.

{{right|Ваш неизменно преданный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1890. 24 июля. Воробьевка.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Страхов приехал в Ясную Поляну 11 июня 1890 г., провел у Толстых месяц и оттуда поехал в имение А. А. Фета Воробьевка.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; 11 июля 1890 г. Толстой писал в Дневнике: «…Вечером с Страховым спор о русском. „Одно из двух: славяноф[ильство] или евангелие“. Мы переживаем то ужасное время, о к[отором] говорил Герцен. Чингиз-хан уже не с телеграфами, а с телефонами и бездымным порохом. Конституция, известные формы свободы печати, собраний, исповеданий, все это тормоза на увеличение власти вследствие телефонов и т. п. Без этого происходит нечто ужасное и то, что есть только в России» (ПСС, Т. 51, С. 60).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Статья князя Д. Н. Цертелева «Учение гр. Л. Н. Толстого о жизни» — журнал «Русское обозрение» (1890, № 7).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Трубецкой Сергей Николаевич (1862—1905), князь — русский философ, публицист. С 1900 г. профессор Московского университета, в 1905 г. — его ректор. Его книга «Метафизика Древней Греции» вышла в 1890 г.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; «Pêcheur d’Islande» («Исландский рыбак») (1886) — роман французского писателя Пьера Лоти (Pierre Loti) — наст, имя и фам.: Луи Мари Жульен Вио (Louis-Marie Julien Viaud) (1850—1923).

=== 377. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''3…4 августа 1890 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Спасибо за хорошее письмо ваше, дорогой Николай Николаевич, я решил сначала, что не стоит отвечать на него, п[отому] ч[то] вы сами будете&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;; но потом подумал, что вы захотите знать, прежде чем заехать, живы ли мы, здоровы [ли] мы, и испугался, что делаю нехорошо, не отвечая. Мы живы, здоровы и больше, чем всегда, под свежим впечатлением месяца, проведенного с вами, желаем вас видеть поскорее и подольше. Мне очень стыдно, что находящая на меня иногда мрачность могла подать вам повод думать, что вы могли быть неприятны когда-нибудь и чем-нибудь мне. Мне очень совестно за это. Жду вас с истинной любовью. Мой душевный привет Афанас[ию] Аф[анасьевичу] и Мар[ье] Петр[овне]&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Сережа&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; сочиняет романсы и потому держит у себя книгу стихотворений] Фета. Я проходя заглянул в нее в элегии и, каюсь, прочитал многие из них с большим удовольствием. — Наши вам кланяются и ждут, равно и прекрасный кумыс&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;.

{{right|Ваш Л. Т.}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Страхов заезжал в Ясную Поляну на обратном пути из Воробьевки и пробыл у Толстого с 8 по 10 августа.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; А. А. Фет-Шеншин и его жена Мария Петровна.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; С. Л. Толстой был талантливым композитором. В 1902 г. изданы два его романса на стихи Фета: «Я пришел к тебе с приветом» и «Мы встретились вновь после долгой разлуки» (Издательство П. Юргенсона). Еще четыре романса на стихи Фета («Полно спать», «Звезды», «Серенада», «Певице») остались неизданными, но С. Л. Толстой включал их в свои концерты.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; С. А. Толстая неоднократно приглашала на лето в Ясную Поляну семейство башкир, которые делали кумыс для больных.

=== 378. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''22 августа 1890'' г. ''Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Простите, бесценный Лев Николаевич, что до сих пор не написал Вам и не выразил еще и еще моей глубокой благодарности за Ваше радушие, за многое, многое, а главное за ту душевную пользу, которую дала мне Ясная Поляна. Благополучно, хотя с большим неудовольствием добрался я 14-го до Петербурга. Тут нужно было писать доклад для Ученого комитета и провожать двух приятелей, — Выш неградского&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; в Среднюю Азию и А. Н. Майкова в Константинополь&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Меня немножко удивило, что Вы, мой главный интерес, так мало интересны для иных здесь. Боже мой! И умнейшие люди обыкновенно сплетают вокруг себя свой собственный кокон и живут в нем, не видя ничего кругом!

В Москве опять за мною очень ухаживал Вл. Соловьев и навещал и провожал в дорогу; как же я удивился, что в ''Русской мысли'' (сегодня только узнал и прочитал) он тиснул против меня презлую статью&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Вот уж по Иудиному! Впрочем, статья пустая, так что мне не хочется и отвечать; видно только, что он не может стерпеть, теряет хладнокровие. Прошу Вас, напишите, как Вы находите.

Теперь я очутился в большом уединении и в тысячу первый раз собираюсь перестать разбрасываться и повести правильную работу. Фет прислал мне письмо (я писал ему из Москвы), в котором продолжает споры, начатые в Воробьевке. Очень радуюсь, что письмо толково и настойчиво. Между прочим: «я прокормил в голодный год сотни голодающих, вылечил другие сотни от сифилиса, выстроил на вечные времена больницу, водворил в разных местах порядок в крестьянском землевладении и подарил крестьянам на 16 тысяч собственной земли». Буду отвечать ему, что он, значит, понимает, чем следует хвалиться, что я, как человека, и ценю его, а что мнения его все-таки богомерзкие и приводят его к скуке и пустоте.

Очень хорошо пишет Розанов: «Передайте ему ''(т. е. Вам)'' мою глубокую признательность за портрет&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, к[аков]ой я сохраню, как его драгоценную память. Как хорошо он обо мне сказал: „Все молодость!“&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Спасибо ему! Во мне есть что-то детское еще, — это я знаю и глубоко берегу в себе и слежу с боязнью, не исчезает ли оно. Но, конечно, это перемешано и с высшей степени противоположным, — истинным старчеством. Только средины-то во мне не хватает, здоровой мужественности. Не то бы я делал и не тем бы был, если бы обладал этим мужеством».

Статья Розанова о моей книге&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; печатается в ''Вопросах философии'', а та, которая назначалась для Р[усского] вестника, неудачна и не принята&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;.

Дорогою от Тулы до Москвы, наконец, познакомился я и с М[ихаилом] Ал[ександровичем] Стаховиче^ — он удивил меня своею начитанностью, но оригинального в нем мало. Мы с ним и с Цертелевым и Соловьевым обедали в Москве, и мне было очень приятно с такими милыми людьми.

Вместе с этим письмом отправляю я и письмо к Kennan’у&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;. Очень я затруднился адресом и прошу у Вас прощения. Посылаю письмо в Лондон, так как ''Century''&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; там выходит и лишь пересылается в New-York, а я добыл лишь Лондонский адрес. Ну да во всяком случае, письму не миновать бы Лондона.

''Смирнова'' Истории Церкви до сих пор не купил — завтра сделаю это и отдам в переплет. Между тем, пришла мне мысль предложить Вам книги, означенные на особом листке, который тут прилагаю. Не хотите ли? Напишите на стороне, какие Вам нравятся, и пришлите листок назад. Особенно рекомендую Гаузрата. Есть второе издание этой книги (и у меня есть), но я только для Вас готов расстаться с первым изданием. Ведь обыкновенно второе и следующие издания механически пополняются добавлениями и теряют ценность и свежесть. Guion Вы, конечно, знаете — многие части этих толкований на Библию переведены по-русски и в большом ходу у иных сектантов. Poiret&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;, конечно, Вам неизвестен; это мистик в роде Арнольда, очень много писавший, друг Guion и Bourignon&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt;. Его книга — целая философия; он был сперва последователем Декарта и знает толк в этом деле. Он ученейший и знаменитейший мистик этого времени, конца 17 века. Знаю, что книги у Вас не в почете и часто терпят горькую участь. Тысячу раз Вы правы, откидывая их в сторону и отдаваясь живым делам и собственным мыслям. Но может быть, зашевелится у Вас любопытство. Гаузрата во всяком случае я Вам пришлю*.

Простите меня, бесценный Лев Николаевич. Рад я, когда вспомню, каким бодрым и светлым Вас оставил. Дай Бог и вперед! Большое почтение и благодарность Софье Андреевне и Татьяне Андреевне. Мой поклон еще может застать Александра Михайловича.

{{right|Ваш душевно&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1890. 22 авг. Спб.

В той же книжке статья Шелгунова&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; против Вас, по поводу письма из Томска. Ш[елгунов] очень горд и глуп, а томский юноша — очень мил. Против Вас выставляются ''Дарвин, Уоллес, Спенсер, Шлоссер''&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt;,'' Гервинус''&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt;! Кроме Шлоссера — подбор знаменитых тупиц.

Вы, конечно, не читали ''Беседы'' Никанора&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt; об Крейцеровой сонате. Какая глупость! Какая оглобля! А раздражение большое — ''буравит'', как Вы говорите.

{|
|width=&quot;50%&quot;|

&lt;center&gt;''На листке''&lt;/center&gt;

|width=&quot;50%&quot;|

&lt;center&gt;''Ответ''&lt;/center&gt;

|-
| 1) Некоторые черты о внутренней церкви (И. Лопухина), Спб. 1816
|
|-
| 2) P. Poiret. L'Œconomie divine, 7 vis. Amsterdam] 1687.
|
|-
| 3) La Sainte Bible. Par mad[ame] de la Mothe-Guion. 20 vis. Par. 1790.
|
|-
| 4) Hausrath, A. Neutestamentliche Zeitgeschichte, 3 B[an]de, Heidelb[erg] 1868—1873.
|
|}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; И. А. Вышнеградский (см. прим. 3 к Письму 89 Страхова к Толстому от 21 марта 1875 г.).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Сын поэта А. Н. Майкова Владимир служил в Российском императорском посольстве в Константинополе.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Статья В. С. Соловьева &quot;Мнимая борьба с Западом (по поводу книги Страхова «Борьба с Западом в нашей литературе, вып. 2)» — журнал «Русская мысль» (1890, Кн. 8).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; В письме к В. В. Розанову от 30 июня 1890 г. из Ясной Поляны Страхов писал: «…я сообщил Л[ьву] Н[иколаевичу], что есть на свете Василий Васильевич Розанов, причем невольно вспомнил Добчинского [персонаж гоголевской драмы „Ревизор“]. Ваше имя еще не дошло до Ясной Поляны… Потом я стал Вас характеризовать и хвалить… Когда же дело дошло до портрета с надписью, то мне стало совестно. Вероятно, Вы не имеете понятия о теперешнем положении Л[ьва] Н[иколаевича]. Слава его гремит по всему миру и растет с каждым днем. Прав К. Н. Бестужев, говоря, что со времен Вольтера не было подобной репутации, такого отклика на каждое слово, произнесенное писателем, во всех концах мира. Каждый день здесь приходят письма из России, Европы, Америки, с выражением сочувствия и восхищения; говорю ''каждый'' без преувеличения. Между этими письмами часто являются и просьбы … об автографе, о портрете с надписью. Такие письма остаются без всякого ответа, и Л[ев] Щиколаевич] показывал их мне не вовсе без насмешки. Вот почему я смутился, передавая Вашу просьбу.

Да будьте же похладнокровнее, дорогой Василий Васильевич! Ну что это у Вас вдруг загорелось такое бессодержательное желание? Пожелать, чтобы Л[ев] Щиколаевич] вдруг написал собственною рукою Ваше имя, которое слышит в первый раз? Пожелайте лучше, чтобы он Вас прочел, чтобы написал Вам свое мнение. Со временем этого можно достигнуть, и это, конечно, стоит желания. Впрочем, графиня обещала мне найти портрет Л[ьва] Н[иколаевича], и если не забудет своего обещания, за множеством хлопот, я подсуну портрет Л[ьву] Н[иколаевичу]…» — В. В. Розанов. Литературные изгнанники. Т. 1 (СПб., 1913), С. 228—229.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; В письме к Розанову от 24 июля 1890 г. Страхов писал: «…Вот Вам портрет, Л[ев] Н[иколаевич] заикнулся о желании надписать лишь свое имя, и я не стал настаивать. Все-таки у Вас будет память от него. Я давал ему прочесть Ваше письмо. „Все молодость“, сказал он о Вас — и, я думаю, справедливо…» (Розанов, С. 230).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; В. Розанов, «О борьбе с Западом, в связи с литературной деятельностью одного из славянофилов» — журнал «Вопросы философии и психологии» (1890, № 4).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Статья Розанова «Три фазиса в развитии нашей литературы». В письме к Розанову от 26 августа 1890 г. Страхов писал: «…Берг [редактор „Русского вестника“] принес мне Вашу статью … и я прочитал ее тотчас же с большими любопытством и удовольствием, но должен был согласиться, что ''без переделки'' ее напечатать нельзя. Неудачно — место о Добролюбове. Вообще, вся статья поверхностна, не по мысли, которая глубока и мне нравится, а по фактической подкладке, которая недостаточна…» (Розанов, С. 234).

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Стахович Михаил Александрович (1861—1923) — друг семьи Толстых. Общественный деятель, член Государственного Совета, затем посол в Испании. Один из основателей Музея Л. Н. Толстого в Петербурге. Умер во Франции.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Речь идет о письме Толстого к Джорджу Кеннану (George Kennan) (1848—1924) от 8 августа 1890 г. (ПСС, Т. 65, С. 138—141).

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; С мая 1885 г. по август 1886 г. по заданию журнала «The Century Illustrated Monthly Magazine», вместе с художником Джорджем Фростом (George Albert Frost) (1843—1907), Джордж Кеннан занимался изучением системы русской ссылки в Сибири. В 1887—1891 гг. в журнале печатались статьи Кеннана о пребывании в Сибири, изданные в 1891 г. отдельной книгой «Сибирь и система ссылки». Книга была переведена на многие европейские языки. В России она вышла только в 1906 г. По возвращении из Сибири Кеннан посетил Толстого в Ясной Поляне. Посещение это описано в его статье «A Visit to Count Tolstoi» («Посещение графа Толстого»), напечатанной в «Century» (1887 г., июль). Изложение этой статьи, под заглавием «Американец в гостях у Л. Н. Толстого», было напечатано в «Неделе» (1887, № 28 от 12 июля — Толстой в воспоминаниях, Т. 1, С. 364—380).

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Пуарэ Пьер (Pierre Poiret) (1646—1719) — французский мистик, ученик А. Буриньон, издатель произведений Ж. Гион.

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; Буриньон Антуанет (Antoinette Bourignon) (1616—1680) — фламандская христианская мистическая писательница, сторонница квиетизма.

* ''Примечание Н. Н. Страхова:'' Все это у меня дублеты, и я буду рад, когда они очутятся в Ясной Поляне.

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; Статья Николая Васильевича Шелгунова в журнале «Русская мысль» (1890, № 8) называлась «Очерки русской жизни» и касалась Толстого и его последователей.

&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; Шлоссер Фридрих Христоф (Friedrich Christoph Schlosser) (1776—1861) — немецкий либеральный историк, профессор Франкфуртского и Гейдельбергского университетов, автор 19-томной «Всемирной истории».

&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt; Гервинус Георг Готфрид (Georg Gottfried Gervinus) (1805—1871) — немецкий историк, профессор Гёттингенского университета, автор книги «Geschichte der deutschen Nationalliteratur» («История немецкой национальной литературы») (1842).

&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt; Архиепископ Херсонский и Одесский Никанор Бровкович (1827—1890) — духовный писатель, философ, публицист. Имеется в виду «Беседа Высокопреосвященного Никанора, архиепископа Херсонского и Одесского, о христианском супружестве, против гр. Л. Толстого». Появившись впервые в южных провинциальных газетах «Крымский вестник» и «Волынь» и в журнале «Православное обозрение» (1890, № 8), «Беседа» была перепечатана в ряде изданий и выпущена отдельной книгой в Одессе. В заключении «Беседы» Его Высокопреосвященство говорит: «…как не стыдно графу Льву Толстому, уважаемому многими старику, сказать пред целым светом в глаза своей старой, уважаемой многими и, говорят, очень умной и дельной жене, все, что сказано им в его „Крейцеровой Сонате“… Не явный ли знак, что у старика, ослепшего от сатанинской гордыни, от превозношения выделать из себя нового люцифера-светоносца, мозги перевернулись?.. И как было самой жене не видеть этого, когда они выпускали в свет свою поганую „Крейцерову Сонату“? Ведь, говорят, она сама ведет все торговые сделки с распространением произведений своего мужа и ведет, говорят, претолково и прерасчетливо, несмотря на вербальное отречение мужа от всякой собственности. Видно, одну ослепляет корысть столько же, сколько другого гордыня. Слепец слепца водит и оба падают в яму неожиданно для себя…» — Восемь бесед высокопреосвященного Никанора Херсонского и Одесского (Одесса, 1891), С. 183.

=== 379. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''3 сентября 1890 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Спасибо, дорогой Николай Николаевич, за книги и за письмо. От книг не отказываюсь, т[ак] к[ак] они у вас дублеты, а мистик интересен мне. Вообще ваши книги много раз мне были полезны. Нынче взял Арнольда&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. — Смирнова&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; я получил от Калмыковой. Пишите, работайте, дорогой Ник[олай] Ник[олаевич], и пишите то, что самое, самое задушевное. Трудно узнать, что самое задушевное, скажут. Это правда. Но есть приемы узнать. Во-первых, это то, про что никому не рассказываешь, во 2-х, то, что всегда откладываешь. — Я пишу так вам, п[отому] ч[то] сам это больно чувствую. Всё откладываешь, откладываешь, занимаешься менее нужным, а силы слабеют, и видишь, что не сделаешь того, что мог. Я думаю, что то же и с вами. Так давайте же делать, что можем, пока живы.

А для этого первое дело — не отвечайте Соловьеву. Я пробежал его статью и подивился: что его так задевает. По тону видно, что он не прав. По существу дела, не знаю. И, по правде скажу, не интересуюсь.

Я бы позволил себе вам посоветовать не отстаивать не только Данилевского писание, но и свое. — Если с выраженными мною мыслями кто-либо не согласен, то происходит это, главное, п[отому], ч[то] мы стоим на разных точках зрения. Продолжать мне говорить и разъяснять то, что я сказал, с той же точки зрения — бесполезно. Лучше сначала начинать, отыскивая другую более общую точку зрения, с к[оторой], может быть, он и увидит то же, что я.

У нас понемногу разъезжается народ. Засуха кончилась, в поле повеселело. На душе же у меня не скажу, чтоб было весело. Очень я недоволен собой — впал в равнодушие и праздность.

Прощайте пока, дай Бог вам всего истинного хорошего.

{{right|Любящий вас Л. Толстой}}

Все наши вам кланяются. Жена&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; уехала вчера в Москву по делам.

Что Хельчицкий&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;?

3 сентября.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Арнольд Готфрид — см. прим. 1 к Письму 364 Страхова к Толстому от 24 июля 1889 г.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; В Библиотеке Толстого в Ясной Поляне сохранились переплетенные вместе книги: Евграф Смирнов, «История христианской православной церкви. Курс III и IV классов духовных семинарий», изд. 5-ое (СПб., 1889); Евграф Смирнов, «История христианской православной церкви. Курс V класса духовных семинарий», изд. 4-е (СПб., 1886). Эти книги послужили Толстому материалом для работы над главой о церкви в книге «Царство Божие внутри вас».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; С. А. Толстая.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Толстой спрашивает о судьбе издания сочинения П. Хельчицкого «Сеть веры». Оно было впервые напечатано в 1893 г. в издании Академии наук (полностью по-чешски и в сокращенном изложении по-русски). См. прим. 2 к Письму 360 Толстого к Страхову от 21 апреля 1889 г.

=== 380. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''20 сентября 1890'' г. ''Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Ваше письмо, бесценный Лев Николаевич, очень меня тронуло и вместе ободрило. Буду Вас слушаться, непременно стану исполнять Ваш совет — писать о самом задушевном. Вы так бесподобно указали (то, что мы откладываем, и то, о чем никому не говорим), что я почувствовал всю правду Вашего совета и пришел от него в восхищение. И еще мне было подтверждение. Я стал рассказывать одному ученому приятелю, как Вы глубоко понимаете свое дело, и о Вашем совете. Но он меня не понял, и я тогда догадался, что у него самого ничего задушевного нет, что он не знает того, о чем Вы говорите. Если так, то пусть же он делает свое дело, а мне нужно делать то, что у меня есть, но чего ему и в голову не приходит. Благодарю Вас от всей души. Очень часто я себе не верю, сомневаюсь в значении своих писаний, и мне нужна поддержка, похвала, нужно ясное сознание, что я не обманываюсь в своей силе. В этом отношении я Вам обязан без конца, и буду Вас слушаться.

Ну вот, Боже мой, на первый же раз я не исполняю Вашего совета! Письмо Ваше застало меня за статьею против Соловьева&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Я стал колебаться, раздумывать и расспрашивать, и потом со всею силою пустился дописывать статью. Вчера сдал ее в редакцию, а сегодня, как напроказивший мальчик, хочу написать Вам, что я ''вперед не буду!'' Тут вышло особенное обстоятельство. Меня не Соловьев трогает, хотя он стал и писать, и вести себя пренегодно, — а мне важны читатели. Когда пишу, я Вас никогда не забываю, и думаю, что и для Вас успею сказать нечто новое (впрочем не в первой статейке, а во второй и последней, которая недели через две явится в ''Новом времени)'', а для массы читателей, Вы увидите, мои объяснения очень важны. Сказать по правде, мне очень тяжело так долго хлопотать о Данилевском, но так выходит, что нельзя бросить дела.

Итак, буду надеяться, что Вы простите меня со временем.

История с Соловьевым преудивительная. В Москве, когда я возвращался, он зашел ко мне с Цертелевым, облобызался, посидел. На другой день уговорились вместе обедать в Сл[авянском] Базаре; были тут и Стаховичи, и очень все было приятно. Потом он заехал ко мне проводить меня на жел[езную] дорогу. Там на станции принялись обедать. Он поставил бутылку рейнвейну, — я не пил, но подвернулся знакомый, ехавший тоже в Петербург, и пил за меня. Потом простились, он зашел в вагон, еще раз расцеловались, и он говорит: «Я вам напишу, Н[иколай] Н[иколаевич]!» «Как мило!» отвечаю я: «пожалуйста напишите, не обманите». Приезжаю в Петербург и через несколько дней узнаю, что вышла его злая статья против меня. Еще через несколько дней письмо&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; от него из Красного Рога, начинается так: «Я хотел и не успел сказать Вам о своей полемической статье» и пр. Дальше следуют извинения и оправдания. «Поддерживать свою позицию в этом споре есть для меня обязанность». Книга Данилевского «вдруг стала специальным кораном всех мерзавцев и глупцов, хотящих погубить Россию и уготовить путь грядущему антихристу. Когда в каком-нибудь лесу засел неприятель, то вопрос не в том, хорош или дурен этот лес, а в том, как бы получше поджечь его». «Вы смотрите на историю, как китаец-буддист, и для Вас не имеет никакого смысла мой еврейско-христианский вопрос: полезно или вредно данное умственное явление для богочеловеческого ''дела'' на земле ''в данную историческую минуту?»''

Вопрос, как видите, превосходный; Соловьев, как пророк, его решил, и, конечно, как инквизитор, сжег бы меня и все экземпляры ''России и Европы.'' Но дурень он, дурень! Что ж он сделает плохими журнальными статейками? Только себя осрамит! А между тем, он уже заранее торжествует в этом самом письме: «В этом споре из-за ''России и Европы'' последнее слово во всяком случае должно остаться за мной — так написано на звездах». Нет, он слепой человек, угорелый почти до помешательства.

Итак, погодите немножко и Вы увидите, что я не очень виноват.

В ''Вопросах философии'', вероятно, Вы прочли статью Розанова обо мне. Его чистое воодушевление, порыв ко всему умному и высокому, сердечная теплота — очень тронули меня, больше даже, чем похвалы, из которых многие я нашел меткими и — каюсь — справедливыми в их восторженности. Впрочем, Вам дело виднее, Вы лучше разберете, что там верно, и что нет. Есть там и путаница.

«Но все мое удовольствие (так я написал Н. Я. Гроту) «было отравлено статьею г. Астафьева&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Она дышит такою яростью, она обращается с писаниями самого знаменитого в мире писателя с таким неуважением и произволом, она взводит на него такие нелепицы, что не могу понять, как подобная дикая статья попала в ''Вопросы».'' И дальше: «Они стоят за веру, а потому разрешают себе всякое извращение и неуважение чужих мнений; они стоят за нравственность; а потому считают долгом быть дерзкими и грубыми».

Одна из самых задушевных моих мыслей — написать об Вас; и останавливает меня то, что нельзя писать (т. е. печатать) об Вас лично и о многих Ваших писаниях; придется написать для посмертного печатанья.

Пока, простите меня. Может быть, скоро я пришлю Вам еще книг. Сношения с Калмыковой для меня наслаждение — какая живость в ней и теплота! Она теперь успокоилась — непрерывной, бескорыстной работою.

Мое усердное почтение Софье Андреевне, также Татьяне Львовне и Марье Львовне.

{{right|Ваш неизменный и глубоко благодарный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1890. 20 сент. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Статья Страхова «Новая выходка против Н. Я. Данилевского» была напечатана в двух номерах газеты «Новое время» (1890, № 5231 от 21 сентября; № 5242 от 2 октября).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; См.: Письма В. С. Соловьева. Т. I (СПб., 1908), С. 59-60.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Статья философа П. Е. Астафьева (1846—1893) «Нравственное учение гр. Л. Н. Толстого и его новейшие критики» напечатана в журнале «Вопросы философии и психологии» (1890, Кн. 4).

=== 381. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
&lt;center&gt;''15 октября 1890 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Слава Богу, Вы здоровы, бесценный Лев Николаевич!

Получив письмо Татьяны Львовны&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, я все-таки беспокоился и поджидал лучших известий. Наконец, приехала Татьяна Андреевна&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и рассказала мне об Вашей и своей болезни, а вместе передала мне от Вас и выговор за статьи против Соловьева — к несчастью, очень неясно. Как бы мне хотелось самому послушать! Я послал Вам обе статьи, и прошу обратить внимание на вторую — в ней вся сила. Мне очень хотелось показать мысли Данилевского в их настоящем свете и отличить их от каких-нибудь выходок К. Н. Леонтьева&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и подобных патриотов. Когда я писал, то, как и всегда, думал о вас, и желал, сколько можно, вызвать Ваше внимание и одобрение. Между тем, сознаюсь, резкий тон статей мне потом самому кажется иногда противным. Но мне трудно было взять другой тон, да я даже прямо нахожу себе некоторое извинение — ведь сердитый тон легче для противника. Однако тон тоном, а от мыслей я никак не отступлюсь.

Мне рассказывают, что Соловьев очень сильно задет и собирается отвечать. Вот мне случай показать себя умницей — замолчу совершенно. Мне это не впервой, ведь и тут я в защиту себя ничего не сказал, и за это отдали мне честь некоторые читатели.

Вообще, однако, вижу, что полемика эта всем надоела и что газетных статей почти никто толком не читает. Чувствовал я это и прежде. И если бы Соловьев не раздразнил меня своими ласками и своим лукавством, то я, вероятно, не увлекся бы, и лучше бы сделал.

Еще займу Вас собою. Розанову очень хочется знать хоть что-нибудь о впечатлении его статьи обо мне на Вас. Разумеется, и мне очень хочется знать Ваше суждение.

Теперь я Вас слушаюсь, я с головою ушел в статью о законе сохранения энергии. Радуюсь этой теме и с наслаждением готовлюсь к писанию.

''Крейцерова Соната'' продолжает буровить&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Музыкальные магазины выписали новые тюки нот Бетховена, Никанор выпустил 2-е издание своей беседы, кн. Голицин написал ''Не убий''&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, и ''Гражданин'' ратует каждый день в защиту чистой нравственности. В этой же газете была статейка, которая мне понравилась. В ней говорится, что, должно быть, нравы у Вас в ''Крейцеровой Сонате'' описаны верно, потому что героиня ''Не убий'' изменяет мужу ни с того, ни с сего, среди полного благополучия и порядка, так что браки в этом слое общества не всегда приводят к убийству, но уж всегда подвержены опасности прелюбодеяния. Эти выводы там сделаны так мягко, что ''Гражданин'' не догадался о противоречии и напечатал. Сам я, впрочем, не читал еще «Не убий».

Скажу Вам о своем здоровье, что я давно не чувствовал себя так хорошо. Какая-то бодрость. Судьбе своей я покорен совершенно и готов, кажется, спокойно встретить все, что ждет меня. Чувствую, впрочем, что не могу уже писать так хорошо, как прежде, но у меня теперь больше опытности и уверенности, и буду работать добросовестно, пока сознаю, что дело полезное.

У меня есть Farrar, Life of Christ&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;; не прислать ли Вам? Там очень хороши археологические подробности, а русскому переводу доверять нельзя — есть, конечно, неумышленные, но есть, наверно, и умышленные неверности.

Простите меня и вспоминайте иногда, какая для меня радость Ваше письмо. Мое усердное почтение Софье Андреевне, Татьяне Львовне и Марье Львовне.

{{right|Ваш навсегда преданный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1890 15 окт. Спб.

P.S. И забыл! Coleridge’a&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; со временем Вы мне возвратите, а все остальное — пусть будет Вашим — ведь все это стоит мне пустяки; скажите спасибо только за выбор и старанье.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Публикуется впервые.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Письмо Т. Л. Толстой к Страхову от 27 сентября 1890 г., написанное по поручению Толстого. Приводим его полностью:

«Многоуважаемый Николай Николаевич, папа получил ваше письмо и велел мне написать Вам, что он очень был ему рад и ответит Вам, когда будет в состоянии сделать это с толком, а сейчас он нездоров. У него был очень сильный припадок его боли [печени], который до сих пор не совсем отпустил его. Мы не слишком встревожены в этот раз, п[отому] ч[то] у него нет жару, и доктор сказал, что это признак хороший. До свиданья. Искренно уважающая Вас Т. Толстая. 27 сентября 1890» (ОР ГМТ).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Т. А. Кузминская.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Леонтьев Константин Николаевич (1831—1891) — публицист, критик, писатель.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; ''буровить'' — задевать (при движении). В письме к А. Н. Майкову от 2 августа 1890 г. Страхов писал: &quot;…Между прочим, все еще приходят письма и печатные отзывы о «Сонате». «Я уже мало обращаю внимания», говорил он [Толстой], «на всякую нескладицу этих отзывов; вижу только, что „Соната“ делает свое дело, продолжает буровить…» — см.: Русская литература 1870—1890 годов (Свердловск, 1977), С. 141.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Голицын (псевд. Муравлин) Дмитрий Петрович (1860—1928), князь — прозаик, драматург. Рассказ «Не убий», полемизирующий с «Крецеровой сонатой», которую Муравлин считал «лживой», был написан в 1890 г.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Фаррар Фредерик Вильям (Frederick William Farrar) (1831—1903) — английский церковный писатель, придворный капеллан.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Колридж Сэмюэл Тейлор (Samuel Taylor Coleridge) (1772—1834) — английский поэт, публицист, критик и писатель по религиозно-нравственным вопросам. Страхов прислал Толстому его книгу: «Aids to reflection in the formation of a manly character, on the several grounds of Prudence, Morality and Religion. Illustrated by select passages from our Elder Divines, esp. Archbishop Leighton» («Помощь в размышлении для образования мужественного характера на основах благоразумия, нравственности и религии. Иллюстрирована избранными цитатами из наших духовных отцов, в особенности архиепископа Лейтона») (1825).

=== 382. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''18 октября 1890'' г. ''Ясная Поляна.''

Дорогой Николай Николаевич.&lt;/center&gt;

Простите, что не отвечаю на ваше письмо, а пишу о деле, утруждаю вас просьбой. Я получил статью из Америки&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, к[оторая] показалась мне очень не только интересна, но полезна. Я сделал из нее извлечение и перевел приложенное в конце ее письмо. — Извлечение это мне хотелось бы напечатать&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Помогите мне в этом. Прежде всего представляется «Неделя» — в особенности п[отому], ч[то] не хотелось бы обидеть Гайдебурова, если ему это может быть приятно. Если же Гайдебурову не нужно этого извлечения, то в «Новое Время». Письмо же, я думаю, нельзя напечатать по тому, что признано называть неприличие, ни в Неделе ни в Нов[ом] вр[емени], хотя бы очень этого хотелось. И потому нельзя ли его пристроить в специальный журнал или газету ''Врач?'' или т. п.

Очень благодарен вам за книги. Все читал или скорее всеми пользуюсь. Ваши статьи, простите, прочел с грустью, хотя и понимаю ваше раздражение и удивляюсь на Соловьева. Здоровье мое опять хорошо. И многое тщетно хочется писать.

Желаю вам здоровья и сил писать.

{{right|Любящий вас Л. Толстой}}

Вчера получил письмо от Маши Куз[минской]&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Она пишет, что вы удивляетесь на мое молчание. Пожалуйста, простите и за молчанье, и за просьбу о статье, и еще новую. — Некто Богомолец&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, врач, жена&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; кот[орого] на каторге по делу Киевскому политическ[ому] в 1881 году, просит, чтоб ему разрешено б[ыло] приехать в Петербург хлопотать о том, чтобы поехать к жене (она кончает каторгу и должна высылаться на поселение). Ему же, мужу, хотя и не судившемуся, запрещен, вследствие его знакомств, въезд в столицы. Не можете ли исходатайствовать через кого-нибудь это разрешение. Он основательно говорит, что необходимо быть самому. Он прошлого года просил и б[ыл] у Дурново&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;. Ему обещали и потом отказали. Нужно надоедать, а то забудут. Алекс[андра] Мих[айловича]&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; я просил, но он отказался помочь мне. Поэтому вы ему не говорите. А если у вас нет других путей, то можно бы через Алекс[андру] Андревну Толстую. — Ну простите.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Статья называлась: «'The Twain shall be one flesh'. Diana, a psycho-physiological essay on sexual relations for married men and women» («И будут два в плоть едину». Диана. Психофизиологический очерк о половых отношениях для женатых мужчин и женщин&quot;) (Нью-Йорк, Издательство «Burns &amp; Со»).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Элиза Берне (Eliza Burns), «Письмо к родителям и наставникам». Опубликовано в переложении под заглавием «Творческая сила жизни» в сборнике «Тайный порок», изд. 2-е (М-ва, «Посредник», 1910). Сделанное Толстым «извлечение», т. е. посланная при настоящем письме к Страхову статья Толстого «Об отношениях между полами», написана 13 октября и исправлена 14 октября. Напечатана впервые в «Неделе» (1890, № 43 от 28 октября).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; «Врач» — еженедельная медицинская газета, издававшаяся в Петербурге в 1880—1902 гг.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Мария Александровна Кузминская (в замужеств: Эрдели) — старшая дочь Т. А. Кузминской.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Богомолец Александр Михайлович (см. прим. 8 к Письму 349 Толстого к Страхову от 9… 10 ноября 1887 г.).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Богомолец Софья Николаевна.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Дурново Иван Николаевич (1830—1903) — в 1889—1895 гг. министр внутренних дел.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; А. М. Кузминский.

=== 383. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''27…28 октября 1890'' г. ''Ясная Поляна.''

Дорогой Николай Николаевич.&lt;/center&gt;

Письмо это передаст вам, должно быть, Н. Н. Ге&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Я всегда предпочитаю писать с оказией — живая грамота. О статье Розанова&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; я собирался писать вам, но забыл. Хотел даже перечесть теперь статью, но ее увез Сережа&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Сколько я помню, мне понравилось именно за то, что она высказывает то самое, что я всегда чувствую от чтения ваших книг, — расширение понимания и пробуждение интереса к тому, что прежде казалось мало интересным, п[отому] ч[то] знакомым. Радуюсь знать, что вы взялись за настоящую работу&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. — Про себя, к сожалению, не могу этого сказать. Утешаюсь тем, что сказано в 3-х Евангелиях в Гефсиманск[ом] саду: «Но не моя воля да будет, но Твоя (в одном). И не то, что я хочу, а то, что Ты хочешь (в другом). И не так, как я хочу, а как Ты (в третьем)»&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. И когда вспомню это, то мирюсь с своей теперешней мне кажущейся непроизводительностью. Не знаем мы и не можем знать, чем мы призваны служить Пославшему. И то, что мы ценим в себе, может б[ыть], не нужно, а наоборот. Только бы помог Бог об себе забывать — отвергнуться от себя.

Спасибо очень за книги. Кольриджа пришлю. Я разочарован в нем. И что значит Coleridge и Ligton&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, и только Ligton? — Фарара я терпеть не могу. Фальшивый писатель.

Помогай вам Бог. Обнимаю вас. Простите, что порученья вам надавал в прошлом письме.

Изложение брошюры «Дианы», после того, как я послал вам, мне разонравилось. Я много выпустил и смягчил, а то там есть нехорошее — удовлетворение чувственности в разных видах; и я боюсь, что она может подать повод к соблазну, особенно место о малороссийском обычае жениханья&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;. Да и лучше не печатать ее вовсе. Как вы скажете. Если же печатать, то вычеркните, что лишнее.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Ге Николай Николаевич (1831—1894) — художник, один из основателей Товарищества передвижников, автор экспрессивных, драматических композиций на религиозно-этические темы, напр. «Что есть истина?» (1890).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «О борьбе с Западом в связи с литературной деятельностью одного из славянофилов» — журнал «Вопросы философии и психологии» (1890, № 4).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; С. Л. Толстой.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Страхов работал над статьей «О законе сохранения энергии».

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Лука, 22: 42; Марк, 14: 36; Матфей, 26: 39.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Очевидно, не «Ligton», a «Leighton» — Роберт Лейтон (Robert Leighton) (1611—1684), епископ в шотландском городе Данблен (Dunblane), потом архиепископ в Глазго.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Имеется в виду следующее место из статьи «Об отношениях между полами»: «Замечательной иллюстрацией того, до какой степени отношение между полами подчиняется представлению о том, что считается хорошим, должным и желательным, служит поразительный обычай малороссийского женихания, состоящего в том, что сосватанные парни годами проводят ночи вместе с своими невестами, не нарушая их девственности» (ПСС, Т. 27, С. 287—288).

=== 384. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''3 декабря 1890'' г. ''Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Спасибо вам, дорогой Николай Николаевич, за хлопоты по моим делам&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, я не понял только, что значат слова Семенова: «всё будет сделано». Можно ли написать Богомольцу, чтоб он ехал в Петербург? Напишите, пожалуйста, тотчас же только ответ на этот вопрос. Книгу вашу&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; получил и прочел не только предисловие, но и многие статьи: они интересны тем, что по ним застаешь юность нигилизма; еще нет у него внушающих седин. — Что с Соловьевым ваша полемика кончилась, очень радуюсь за вас и еще больше за то, что он поймал вас&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и вы осрамлены. Я для себя желаю или, по крайней мере, хочу желать унижений: «горе вам, если хвалят вас и радуйтесь, если ругают…»&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Ведь это не шутка, не преувеличение, а истинная правда. Большая для души от этого польза, а от хвалы вред. Для себя желаю, потому и для вас также. Еще больше радуюсь, что статья ваша подвигается. Coleridg’a посылаю вам с Верочкой&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. «Aids to reflection» сначала понравилось мне точностью выражений, а потом я увидал, что точность, ясность выражения, а не содержание — преобладающая забота, и оттолкнуло меня.

Я немножко пишу, но без большой охоты; но живу радостно.

{{right|Любящий вас Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Ответ на неизвестное письмо Страхова.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Н. Н. Страхов, «Из истории литературного нигилизма 1861—1865. Письма Н. Косицы. Заметки летописца и пр.» (СПб., 1890). Книга, с дарственной надписью «Бесценному Льву Николаевичу Толстому от Н. Страхова», имеется в Библиотеке Толстого в Ясной Поляне.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; См. статьи В. С. Соловьева «Счастливые мысли Н. Н. Страхова. Письмо в редакцию» — «Вестник Европы» (1890, № 11) и «Немецкий подлинник и русский список» — там же (1890, № 12).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Видоизмененная цитата из Луки, 6: 24; см. также: Матфей, 5: 11, 12.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Вера Александровна Кузминская, дочь Т. А. Кузминской.

=== 385. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
&lt;center&gt;''3 декабря 1890 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Сегодня в ''Новом времени'' Суворин по поводу прелюбодеяния Парнелла&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; пишет, что грех сладок и привлекателен, а потому общество должно покрывать грешников позором, чтобы они удерживались. Мне кажется, бесценный Лев Николаевич, тут так и видно, что он вовсе не знает, как отвратителен грех сам по себе, и как сам себя наказывает. Да этого не знает и все огромное большинство и живет в этом незнании. Поэтому ''Смерть Ивана Ильича'' и ''Крейцерову Сонату'' многие пренаивно считают за клевету на нашу жизнь и ничего в них не понимают. Для многих даже ревность, любовь существуют только в романах, но все отлично понимают, что грех сладок и привлекателен. Чем дальше, тем мне яснее, какая удивительная оригинальность в этих ваших рассказах. Как будто перед нами носился огромный мыльный пузырь — Вы дотронулись и он лопнул, и вздуть его уже невозможно. Каждый новый Ваш рассказ, конечно, был бы таким же новым откровением человеческих страданий, скрытых под видом благополучия нынешних нравов и порядков. Поэтому у меня не выходят из головы Ваши трогательные слова, что Вам не работается, но что жалеть не нужно, а нужно думать о главном — отречься от самого себя. О, я уверен, что одно другому не помешает, а будет содействовать, как было это и до сих пор. Дай Вам Бог всяких сил!

Ге отдал мне Ваше письмо довольно поздно, часа два сидел у меня и похвалился своим бюстом&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и успехами своей картины&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Потом я был у него раза два, получил кучу немецких отзывов о его картине и видел бюст. Отзывы порадовали меня тем, что везде о картине говорят как о перворазрядном произведении; но настоящего разбора нет. Очень хорош отзыв пастора. И везде заметно (кроме разве этого пастора), что социализм они понимают, и борьбу бедных с богатыми, но христианство уже забыли. Бюст поразил меня мастерством, — какой у него сильный талант! — но есть какая-то черта неверная en face. Я даже уверен, что по циркулю она верна, но она в Вашем лице производит не то впечатление, как в бюсте; как будто нос длинен. Не решился я сказать Ге, и, ужасная досада!, с тех пор не удается мне увидеть Татьяну Андреевну, чтобы у нее спросить. Вообще, я думал, что увижу то самое, что видел, когда только что приехал нынче в Ясную Поляну; я очень любовался тогда Вашею исхудавшею головою — и думал, что у Ге ее увижу. Нет! не достает той величавости и энергии. Посмотрим, что будет в меди и гипсе.

Относительно Богомольца, к несчастью, дело не удается. Н. П. Семенов, взявшийся с величайшим усердием хлопотать, получил отказ, полный отказ. Он обещал разузнать, в чем беда, и непременно разузнает, но пока — нужно отложить надежду.

Теперь скажу и о своих маленьких делах. Я кончил и отослал свою статью. Когда перечитывал, мне самому понравилось: тут много мыслей, которые обдумывались десять и двадцать лет. Но страх меня берет — все связно, но вместе и отрывочно, — помните, как о сохранении вещества в Вечных истинах? Во всяком случае, темы такие богатые, что статья слишком мала и слаба.

Соловьев в декабре ''Вестника Европы'' опять напечатал против меня ''Немецкий подлинник и русский список'', где очень бранится и доказывает, что Данилевский заимствовал все свои мысли у Рюккерта&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Исполню свое обещание Вам и не буду отвечать. Да мне стало совестно — и сам я немножко напутал, и его разгорячил до того, что он потерял все свое величие. Но у меня теперь так и пишется в голове ответ ему. Конец, конец — не буду больше писать ничего язвительного! Послушаю, что будут говорить, и пожалуй, напишу письмо к нему с предложением мира. Он приезжал сюда недели на две, и не был у меня — он действует и пишет, как обиженный, хотя тон все тот же победный. Однако же, он довольно бесплодный писатель, чего я не ожидал. Мысль у него не развивается, и он в каждой статье повторяет все те же аргументы, — меня удивляет, как он всегда умеет их приплести, — а дело не подвигается ни на шаг. Например, в последней статье я говорю о политической справедливости Данилевского — он не отвечает ни слова, а повторяет обвинение в макиавеллизме, да и говорит, что ему никто не отвечает на его возражения, и т. п. В дурные минуты я даже завидую этому апломбу, и на глаза многих я побит совершенно.

Если Вы заглянули в мою книгу, то скажите, какое впечатление. Думаю, Вы найдете, что предметы не важны, а если важны, то мелко взяты. Пока все благополучно, т. е. и читают и слегка похваливают.

Нужно все это бросить. Нужно приняться за себя и хоть немножко обмыть душу. Когда же будет это время чистых мыслей и чистых стремлений? Нужно писать о самом задушевном, и я сегодня придумал, как написать статью об Вас, — чтобы было не длинно и очень содержательно.

Простите меня. Всей душою желаю Вам здоровья и бодрости. Мой усердный поклон Софье Андреевне, Татьяне Львовне и Марье Львовне.

{{right|Ваш неизменный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1890 3 дек. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Публикуется впервые.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Парнелл Чарлз Стюарт (Charles Stuart Parnell) (1846—1891) — ирландский политический деятель, происходивший из старинного дворянского английского рода. В 1890 г. капитан Вильям О’Ше (Captain William O’Shea), сподвижник Парнелла, обвинил свою жену Катрин (Katherine O’Shea) в прелюбодеянии с Парнеллом и возбудил бракоразводный процесс. С его стороны были представлены убедительные доказательства, и суд вынес решение о разводе. В 1891 г., незадолго до смерти, Парнелл женился на госпоже О’Ше.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Бюст Толстого работы Н. Н. Ге находится в Музее-усадьбе Л. Н. Толстого в Москве (ул. Льва Толстого, 21).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; «Что есть истина?» (1890). В феврале 1890 г. картина выставлялась на XVIII передвижной выставке картин Товарищества передвижных художественных выставок, однако 7 марта 1890 г. по распоряжению Санкт-Петербургского градоначальника генерал-лейтенанта Грессера была с выставки снята и изображение этой картины было изъято из каталога выставки. В апреле 1890 г. Н. Д. Ильин, частный поверенный в Петербурге, предложил художнику выставить картину за границей, на что получил согласие. П. М. Третьяков, купивший картину в июне, дал свое разрешение на это путешествие. Картина выставлялась в Германии, затем в Америке. См.: В. В. Стасов, «Н. Н. Ге» (Москва, «Посредник», 1904).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Рюккерт Фридрих (Friedrich Rücken) (1788—1866) — немецкий поэт и ориенталист, профессор восточной литературы в Эрлангене и Берлине.

=== 386. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''2 января 1891 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Очень я виноват перед Вами, бесценный Лев Николаевич, что не написал Вам ничего с Марьей Александровной&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;; но и тогда, и до сих пор мне было не по себе. Хорошо бы быть больным, а то ни болен, ни здоров, и вместо спокойствия чувствую тоскливость и раздражение. Вы пишете мне: «Живу радостно»; я все вспоминаю эти слова, и совесть меня мучит, что не успеваю выбиться из слабости, в которую попал. Надеюсь, однако, и твердо надеюсь, что это пройдет — нужно только оборачивать свою душу в эту сторону и не спускать глаз с цели.

А Фет мне пишет: «Люди не хотят понять, как мне скучно и как я пугаюсь лета! Если б хватило сил, поехал бы в Японию. Это хоть ново и ненанюхано». Не ужасно ли это? Он в декабре уже чувствует тоску будущего мая. Он бранит людей, что они не понимают его страдания, — например, редко пишут письма; но какая же охота писать только ради его минутного облегчения? Мне очень его жаль, но теперь, кажется, спасти его невозможно.

Тут появились две статьи об Вас, которые очень меня заинтересовали: одна ''Волынского'' в ''Вопросах философии''&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, а другая Вогюэ — в ''Русском обозрении''&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Несколько восторженных фраз Волынского показались мне глубоко искренними, полными сердечного понимания; но когда я прочел всю статью, то увидел, что он больше занят своими собствнными мыслями и об Вас говорит мало. Статья Вогюэ умна и здесь ее усердно читают; между тем, он вовсе не знает, что такое христианство, а потому не может и Вас понимать.

Приведу Вам еще любопытные места из ''Гражданина.'' 27 декабря Мещерский пишет «Начитался Толстого и … бросил все — отца, мать, школу, надел полушубок и пошел скитаться по народу» … «Вот краткая повесть, которую все чаще начинаешь слышать в петербургских гостинных».

Затем идут рассуждения, очень справедливые, что дети в высшем кругу растут без всякого нравственного и религиозного руководства, потому и попадают в такую беду. Но в чем же беда, никак нельзя понять. Сказано только, что это — ''совращение на путь, разрушающий всю жизнь'' юноши. А Мещерскому, конечно, хотелось бы, чтобы и овцы были целы, и волки были сыты.

В ''Гражданине'' 30 дек. кто-то пишет о покойном Никаноре&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;:

«Один из его духовных идеалов была веротерпимость. В самых широких размерах покойный архипастырь уходил с возвышенными чувствами в эту область, забывая про тот людской мир, где столько готовых есть иноверцев пользоваться во зло применением к ним веротерпимости».

Не думайте, что я что-нибудь перепутал: таким безобразным набором слов часто щеголяет ''Гражданин.'' Но черта очень важная, и вообще я слышал сожаления об Никаноре, как о человеке хорошего направления; после него, мне говорили, на первое место выдвигается Амвросий Харьковский&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, которого далеко не так хвалят. В сущности ведь это значит: бывает хуже и будет хуже. Бедная русская церковь!

О, давно нужно бы об Вас писать, да писать хорошенько; между тем я только начал статью и остановился на первой фразе. Помоги, Боже!

По делу о Богомольце получил более подробные сведения: во-первых, его жена еще не отправляется на поселение, — еще срок не вышел, поэтому просьба мужа преждевременна; во-вторых, надзиратели недовольны ею, так что самая высылка на поселение еще не решена, еще составляет вопрос. Не могу придумать, что можно бы еще сделать, а вообще думаю, что хлопотать теперь очень трудно. Еще недавно были слухи о каких-то приготовлениях к покушению и о казнях, произведенных тайно; подробностей не знаю никаких, но что дело было, знаю несомненно. Да, Лев Николаевич, Ваше учение еще не довольно действует; как не видят безумцы, что злом зло вызывается?

Но не чувствуете ли Вы, что вообще озлобление смягчается, и что мы идем к мирному времени? Прежде, социальный переворот казался неизбежным; но теперь, после Коммуны, после убийства Александра II-го, после ряда злодейств, не только верхние классы, но и главная масса народа стала бояться потрясений и мириться с властями; с другой стороны, принимаются всякие меры к облегчению бедствий, и неимущие сами убеждаются, что от резни и переворотов легче не станет. Таким образом, все смягчатся, все начинают понимать, что худой мир лучше доброй ссоры. ''Как-нибудь ужиться'', — вот пока цель человечества, и ради нее оно готово отказаться от других целей. Объединение Германии было последним великим политическим делом; другого подобного ждать нельзя, и политика должна теперь отойти на второй план. Даже предсказание Данилевского, что Европа вздумает задавить Россию, теперь не кажется мне таким вероятным.

Простите меня и дай Вам Бог здоровья и всякой бодрости. Усердный мой поклон Софье Андреевне, Татьяне Львовне и Марье Львовне.

{{right|Ваш неизменно любящий&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1891. 2 янв. Спб.

P.S. Рассказывали, что Никанор вступался за жидов и что во время его болезни в синагоге было совершенно молебствие за его выздоровление. На это есть намек в его прощальной беседе&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Мария Александровна Кузминская.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; А. Волынский, «Нравственная философия гр. Льва Толстого» — «Вопросы философии и психологии» (1890, Кн. 5), С. 26-45.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; М. Вогюэ, «По поводу Крейцеровой Сонаты» — «Русское обозрение» (1890, № 12).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Архиепископ Херсонский и Одесский Никанор умер 27 декабря 1890 г.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Амвросий (в миру Алексей Иосифович Ключарев) (1821—1901) — духовный писатель, с 1882 г. архиепископ Харьковский.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Ha праздновании столетнего юбилея города Одессы архиепископ Никанор выступил с речью, обличающей пьянство, лень, распущенность русского народа, и при этом ставил в пример нравы в «инородческих» поселениях (немецких, еврейских и др.). Речь была напечатана в газете «Новое время» (1889, № 4872 от 21 сентября).

=== 387. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''7 января 1891 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Кажется, я виноват перед вами, дорогой Николай Николаевич, за ваше хорошее последнее письмо, что не отвечал. Очень занят. Все силы, какие есть, кладу в работу&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, к[оторой] занят и к[оторая] подвигается понемногу — вступила в тот фазис, при кот[ором] регулярно каждый день берешься за прежнее, проглядываешь, поправляешь последнее и двигаешь хоть немного вперед, а то зады исправляешь в 10 и 20-й раз, но уже видишь, что основа заложена и останется. — Это делаешь утром, потом отдыхаешь, гуляешь, потом семейные, посетители, потом чтение.

À propos de&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; чтение, я читаю книгу, при кот[орой] беспрестанно вас поминаю и всё хочется с вами поделиться впечатлением; это книга Ренана «L’avenir de la science»&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Я не жалею, что выписал ее. Я прочел треть, и, по-моему, никогда Ренан не писал ничего умнее: вся блестит умом и тонкими, верными, глубокими замечаниями о самых важных предметах, о науке, философии, филологии, как он ее понимает, о религии. В предисловии он сам себя 48 года третирует свысока, а в книге 48 года (я думаю, что он много поправил ее в 90-м году) он иронически и презрительно и замечательно умно отзывается о людях, судящих о предметах так, как он судит в предисловии; так что понимайте, как хотите, но знайте, что ума в нас бездна, что одно и требуется доказать. В общем и ложная постановка вопроса того, что есть наука, и отсутствие серьезности сердечной, т. е. что ему всё всё равно; такой же он легченый&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, с вырезанными нравственными яйцами, как и все ученые нашего времени, но зато светлая голова и замечательно умен. — Например, разве не прелестно рассуждение о том, что для людей древних чудеса не были сверхъестественными, а естественными явлениями: всё для них совершалось чудесами, как и для народа теперь. Но каково же положение головы человека с научным воззрением на мир, к[оторый] хочет втиснуть в эти воззрения чудеса древнего мира?

Письмо ваше не под рукой у меня и потому, мож[ет] б[ыть], на что-либо не отвечаю; если так, то простите. Целую вас.

{{right|Лев Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Толстой работал над трактатом «Царство Божие внутри вас».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; ''à propos de'' — по поводу, что касается (фр.).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Эрнест Ренан (Emest Renan), «L’Avenir de la science. Pensées de 1848» («Будущее науки. Мысли 1848 г.») (Париж, 1890).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; ''легченый'' — кастрированный.

=== 388. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
&lt;center&gt;''25 января 1891 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Спасибо за ваше письмо, дорогой Николай Николаевич. Еще не отвечаю на него, а пишу с просьбой. Пожалуйста, если это не представит для вас особенных трудностей и вы здоровы, исполните это и поскорее: я вместе с другим делом начал, или скорее продолжаю, писать об искусстве, ''но не off одном'' искусстве, но об искусстве и науке, и мне нужно ходячее, признанное определение ''науки.'' Если бы несколько, тем лучше. Хотя бы косвенное, но авторитетное. Неужели нет, как и религии. Вероятно. Я ведь так дерзок, что прошу вас выписать мне такое или такие определения и прислать мне. Если бы случилось таковое же вам известное определение] искусства, то пришлите и это, хоть в этом не особенно нуждаюсь. Обнимаю вас.

{{right|Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ''На обороте открытки:''

Петербург. У Торгового моста, дом Стерлигова. Николаю Николаевичу Страхову.

=== 389. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''6 февраля 1891 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Очень благодарю вас, дорогой Николай Николаевич, за скорый и обстоятельный ответ&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Это почти то, что мне нужно. Очень неопределенные определения. Я имел еще несколько с других сторон — из энциклопедических лексиконов, и Грот прислал мне свое&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; — все приблизительно одинаково неточны. Как давно хочется выразить всё, что я думаю об этом. И кажется совсем ясно, а всё не выходит достаточно точно и кратко. — Писать об этом длинно, а поговорить с вами об этом хотелось бы: именно хотелось бы ответить на вопросы: 1) Прилагает ли наука, отличительный признак которой состоит в строгой проверке своих положений, в критике, прилагает ли наука эту критику к тем положениям, на основании к[отор]ых известные знания, сведения выделяются из всего бесконечного количества передаваемых людьми от поколений к поколениям знаний? 2) Не могут ли те признаки, к[оторые] по существующему определению составляют особенность научного знания, быть приложены ко всякого рода сведениям — самым ничтожным и даже вредным? 3) Не составляет ли отличительное свойство науки особенность не формы, но содержания? — 4) И если есть такое по содержанию знание, к[оторое] выделяется из всех других, как особенно важное и заслуживающее то особенное уважение, к[оторое] свойственно приписывать науке, то не отличается ли по этому же содержанию и истинное искусство от не истинного?

И много тому подобных вопросов представляется, ответы на к[оторые] мне ясны. Очень мне это представляется важным.

Вашу статью&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; читал, как и всегда о таких предметах, с большим удовольствием, и пользой, и уважением.

Понравилась мне и статья Бекетова&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, но только отчасти. Мне понравилось его подразделение борьбы. Не понравилось же его желание обосновать нравственность на эволюции, что совершенно невозможно, п[отому] ч[то] нравственность не только бесполезна, но всегда вредна, и для индивида, и для рода, для всего матерьяльного, точно так же как огонь всегда вреден для сала свечи. Нельзя служить двум господам и никак нельзя помирить одно с другим. Как бы мне хотелось это ясно высказать.

Работается очень мало, а живется не совсем дурно. Книга Макса Мюллера&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; интересует меня, и я приобрету ее.

Прощайте пока.

{{right|Любящий вас Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо Страхова неизвестно.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Письмо Н. Я. Грота с определениями науки и искусства неизвестно.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; «О законе сохранения энергии» — журнал «Вопросы философии и психологии» (1891, № 6), С. 97-131.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; А. Н. Бекетов, «Нравственность и естествознание» — «Вопросы философии и психологии» (1891, № 5).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; В 1891 г. в Петербурге вышла впервые в русском переводе книга Макса Мюллера (Мах Müller) «Наука о мысли» (первое английское издание «The Science of thought» появилось в Лондоне в 1887 г.).

=== 390. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''17 февраля 1891'' г. ''Ясная Поляна'',&lt;/center&gt;

Получил вашу книгу об искусстве&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, дорогой Николай Николаевич, и очень вам благодарен за нее. Можно на нее положиться и ссылаться? — Там есть то, что мне нужно. Но не верится, чтобы можно было в таком важном деле удовлетворяться таким туманом.

Простите меня за то, что злоупотребляю вашей добротой ко мне. Просьба к вам. Если не сделаете, то не обижусь и так же буду благодарен за все прежние услуги. Дело вот в чем: наш священник, враждебно относящийся ко мне (разумеется, по настроению свыше), обратился ко мне с просьбой о своем родственнике, и мне очень бы хотелось услужить ему и вот приходится пытаться вашими руками жар загребать. Мне-то это очень было бы приятно (услужить), да боюсь, что вам-то не будет приятно. Тогда простите. Дмитр[ий] Алексеич Зеленецкий, учитель гимназии (классик), уволен от должности из Ростова на Дону в 89 году за то, что его подозревали и на него донес его враг директор (он так думает) в том, что он писал какие-то неприятные анонимные письма Делянову. — От него требуют, чтобы он открыл, кто писал эти письма, а он ничего не знает и просит, чтобы был назначен над ним суд и чтоб его наказали, если он виновен; если ж нет, то чтобы его определили опять на службу, а то он отставлен и его никуда не принимают. Направления этот Зеленец[кий] либерального, любим учениками, и потому всё это очень похоже на правду. Не можете ли вы попросить кого надо об этом. Он через Кедрова&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, директора Филологического] института (кажется), просил и подавал докладную записку Делянову ''в августе 90-го года.''

Живу помаленьку; всё скучаю о том, что так много хочется писать и нет энергии и не пишется и всё каюсь, что скучаю, и стараюсь не скучать. Нынче приехал Ге с новой картиной&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Интересно будет мнение ваше. Ничего не скажу. — Откуда бы почерпнуть перечень — чем пространнее, тем лучше — наук и обыкновенных и необыкновенных?

Пока прощайте.

{{right|Любящий вас Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Макс Шаслер (Мах Schasler), «Kritische Geschichte der Aesthetik» («Критическая история эстетики») (Берлин, 1872).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Кедров Константин Васильевич (1872—1903) — в 1873—1903 гг. директор Историко-филологического института в Петербурге.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Н. Н. Ге заехал в Ясную Поляну по дороге в Петербург, куда он вез на XIX Передвижную выставку свою картину «Совесть (Иуда)».

=== 391. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''21 февраля 1891 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Жестокое Вы слово сказали, бесценный Лев Николаевич! Я вздрогнул, когда прочитал, что «нравственность не только бесполезна, но всегда вредна». Сам я часто это думал и все надеялся, что найдется выход, что как-нибудь мелькнет возможность примирения между ''мирским и духовным.'' Но Вы не стали колебаться ;i прямо высказали то, что я предчувствовал. Думаю об этом, и не могу надуматься.

Не отвечал я Вам сейчас же потому, что был с головою погружен в свою статью: ''Толки об Л. И. Толстом'', которую теперь почти кончил — хочу приписать еще страничку. Писал я с таким напряжением, что почти пришел в отчаяние — видно, уж потерялась способность живого и легкого изложения. Когда-то прежде я чувствовал, как мало содержания в моих мыслях и как легко мне дается написать все, что задумаю. Теперь наоборот: кажется, есть что сказать, а говорить стало очень трудно.

Пишу к Вам и теперь наскоро. Ваши поручения непременно исполню. Есть ли у Вас книга Розанова ''О понимании&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;?'' Там в конце есть подробные таблицы всех наук. Заглянуть в эти таблицы не бесполезно. Но я постараюсь добыть Вам что-нибудь более авторитетное и точное. На Шаслера вполне можно ссылаться. Он, после покойного Фишера (Vischer)&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, можно сказать, первый эстетик нашего века.

Позвольте немного подумать о Ваших вопросах касательно наук. Через недельку отпишу Вам подробно.

О Зеленецком похлопочу. Тут важно бы знать, где он ищет места, ''в каком округе'' и нужно бы действовать на попечителя округа. Если Вам известно, то напишите при случае.

Фет пишет мне бесстыдные письма и прислал шесть любовных стихотворений для замечаний, чтобы было больше порядка и ясности в этих излияниях&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Уже три недели — не успеваю этим заняться.

Простите меня. Дай Вам Бог здоровья. Скоро напишу Вам опять.

{{right|Ваш неизменный Н. Страхов}}

1891. 21 февр. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В. В. Розанов. О понимании. Опыт исследования природы, границ и внутреннего строения науки, как цельного знания (1886).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Фишер Фридрих Теодор (Friedrich Theodor Vischer) (1807—1887) — немецкий философ-эстетик, критик, писатель. Автор курса лекций по эстетике «Ästhetik oder Wissenschaft des Schönen» («Эстетика или наука о красивом») (6 тт., Лейпциг, 1846—1857).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; После выхода последнего (IV) выпуска «Вечерних огней» в 1891 г., Фет начал собирать вновь создаваемые им стихотворения для следующего выпуска. Одновременно поэт готовил издание собрания своих стихотворений.

=== 392. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''25 марта 1891 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Давно ничего не знаю о вас, дорогой Николай Николаевич. Благодарю вас — мне всегда приходится благодарить вас, а не вам меня; вам это должно быть радостно — за книжку Спенсера&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Только это не в коня корм. Я совсем забыл уже то действие, к[оторое] производит на меня Спенсер, но при попытке прочтения этой брошюрки повторялось много раз испытанное прежде: не скука, но подавленность, уныние и физическая невозможность читать дальше одной страницы. Между прочим, мне в эту минуту она и не нужна была, так как свою статью о науке и искус[стве] я опять отложил — она меня отвлекала от другого, более по моему мнению важного дела. Да, кроме того, и взялся я теперь за нее опять не по внутреннему влечению, а по разным натолкнувшим обстоятельствам, из к[оторых] одно б[ыло] то, ч[то] со мной не рассуждают, а махают на меня рукой, как на врага науки и искусства, что мне показалось обидным, т[ак] к[ак] я всю жизнь только и занимался тем, чего они меня называют врагом, считая эти предметы самыми важными в жизни человеческой. Выписал я себе Diderot и читал последнее время, и вспоминал о вас. Помните вы его De l’interprétation de la nature — первые параграфы до VII&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, да и далее, в особенности там, где он говорит об увлечении математикой в его время, и о том, как на ее место станут науки естественные, и о том, как и они дойдут до своего предела. И как их предел есть полезное. Всё это и многое другое поразило меня своей правдой и новизной. Если вы не помните или не читали, чего не может быть, но чему бы я б[ыл] очень рад, п[отому] ч[то] я бы заслужил этим вашу благодарность, то прочтите или перечтите. — Еще б[ыл] у меня на-днях американец, издатель Herald’а Нью-иоркского, и из разговора с ним да и из цитат, попадавшихся мне, я заинтересовался Thomas Paine, Age of reason&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, и захотелось не только прочесть, но и приобрести. Если вам попадется и недорого, то купите на мой счет, да еще хотелось мне приобресть Parerga и Paralipomena Шопенгауера&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Тоже и это бы просил купить мне при случае во время прогулки, но прошу отнюдь не дарить, а получить деньги с Соф[ьи] Ан[дреевны], к[оторая| на-днях, кажется, будет в Петербурге, к великому моему сожалению, хлопотать о выпуске 13 тома. — Вы не можете себе представить, какое тут — было прежде трагическое, а теперь комическое — недоразумение: С[офья] А[ндреевна] хлопочет, и как будто для меня, о выходе этого тома, тогда как всё в выходе этого тома мне только неприятно — прежде б[ыло] очень, но теперь чуть-чуть, но все-таки — неприятно: неприятно, что выходят отрывки статей с урезками, неприятно, что продаются мои сочинения, неприятно, что просто появляются теперь, в этой пошлой форме полного собрания. — Всё пишу о себе, а о вас даже и спросить не могу, п[отому] ч[то], спросив о главном деле вашей жизни, о писании, боюсь, что буду спрашивать о себе. Успешна ли работа? Это важно. Я по себе знаю, что только тогда не совестно жить, когда думаешь, что успешно. — Ну, пока прощайте, обнимаю вас.

{{right|Л. Толстой}}

А мне ох как много хочется писать и как мало сил. Такую повесть&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; я хотел бы очень писать, да некогда.

Еще не успел запечатать это письмо, как получил ваше зак[рытое], благодарю. Пришлите вашу посылку. Всё, что вы пишете, интересует меня.

Вашу статью прочту с большим интересом.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Страхов прислал книгу Г. Спенсера (Herbert Spencer) «Classification of the sciences» («Классификация наук»), вышедшую первым изданием в 1864 г., для работы Толстого над статьей о науке и искусстве. О Спенсере см. прим. 13 к Письму 8 Страхова к Толстому от 10 марта 1872 г.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Дидро Дени (Denis Diderot) (1713—1784) — французский писатель и философ-энциклопедист. Толстой имеет в виду его книгу «Œuvres choisies. Édition du centenaire. 30 juillet 1884» («Избранные сочинения. Издание к столетию со дня смерти. 30 июля 1884»). Статья «De l’interprétation de la nature» («Об истолковании природы») написана в 1753 г.; напечатана на стр. 11-72 этой книги. В сохранившемся в яснополянской библиотеке экземпляре этой книги Толстым отчеркнут на полях почти весь параграф пятый — о развитии науки и отношении к ней общества и ученых — и два места в параграфе шестом.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Пейн (Пэн) Томас (Thomas Paine) (1737—1809) — англо-американский писатель, автор книги «The Age of reason» («Век разума») (1795), где он развивал рационалистический взгляд на религию.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; В Библиотеке Толстого в Ясной Поляне сохранились два немецких издания этой книги А. Шопенгауэра: (1) «Parerga und Paralipomena. Herausgegeben von Dr. Hermann Hirt» и (2) «Parerga und Paralipomena. Herausgegeben von Dr. Julius Frauenstadt» (Берлин, 1862). Русский перевод этой книги — «Афоризмы о житейской мудрости» (СПб., 1901).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; «Отец Сергий» или «Воскресение».

=== 393. Н. Н. Страхов — Л Н. Толстому&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
&lt;center&gt;''5 апреля 1891 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Приезд Софьи Андреевны&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; совершенно сбил меня с толку, бесценный Лев Николаевич. Хоть немножко, хоть чуть-чуть, но все-таки выходит, что она хлопочет за Вас, на что не имеет права без Вашего согласия. Мне хотелось прямо сказать ей, что ее речи всегда могут быть растолкованы как повторение каких-нибудь Ваших речей. Но, разумеется, я ничего не сказал по своей всегдашней пассивности и утешился соображением, что женщинам вообще чувство строгой справедливости недоступно, что они мужа, сына, отца всегда считают отчасти своею собственностию, и что теперь уже всем очень ясно, что действия Софьи Андреевны не зависят от Ваших желаний. Один план меня даже очень занял — план свидания с Государем.&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Простите моему славянофильству, но мне глубоко интересно впечатление Вашего имени на человека, от которого в такой мере зависит ход нашей истории и жизни и в котором есть отражение русского духа. Дай Бог, чтобы дело произошло лучше, чем можно вообще предполагать. А впрочем, все это мелочи, от которых самое существенное не зависит.

Как Вы правы, считая науку и искусство в их настоящем смысле «самым важным делом в жизни человеческой»! Каждая новая страница, которую Вы напишете, — бесценное приобретение для людей!

А что Вы скажете о моем писании&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;? По своему обыкновению, я кончил его с недовольством и боязнью, — но теперь начинаю к нему пристращиваться. Очень доволен, что, по крайней мере, выставил главные темы; хотя многое не развито, но все, что нужно, намечено. Буду ждать, что Вы скажете свое мнение без всякой пощады: это будет для меня поучительно. Не поскупитесь и напишите мне немножко подробнее.

Дидро L’interprétation я не читал; знаю только по сокращенному изложению Розенкранца&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Но достану и прочту, и очень Вас благодарю. Благодарю от души также за отзывы об Спенсере: полное подтверждение моих чувств. А ведь он из них самый блестящий писатель! Из них, то есть: Конт&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, Литтре&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, Вырубов&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;, Сеченов&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; и пр.

Простите меня, бесценный Лев Николаевич! К собственному удивлению я все здоров. Софья Андреевна очень хвалилась Вашим здоровьем. Дай Бог и впредь!

{{right|Ваш неизменный&lt;br&gt;
H. Страхов}}

1891. 5 апр. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Публикуется впервые.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Несмотря на нежелание Толстого С. А. Толстая приехала в Петербург 30 марта 1891 г., чтобы добиться отмены наложенного цензурой ареста на XIII часть «Сочинений гр. Л. Н. Толстого» — «Произведения последних годов» (М-ва, 1891), в которую входила «Крейцерова соната» и «Послесловие» к ней.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; 13 апреля 1891 г. император Александр III дал С. А. Толстой аудиенцию, в ходе которой она получила разрешение напечатать повесть, но только в собрании сочинений. В июне том вышел в свет. См. об этом ДСТ, Т. I, С. 168—180 — «Моя поездка в Петербург».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; «Толки об Л. Н. Толстом». Толстой получил от Страхова отдельный оттиск из журнала «Русское обозрение» (1891, № 2), где статья не была напечатана (дата на оттиске: «С.-Петербург, 25 февраля»). Экземпляр оттиска имеется в Библиотеке Толстого в Ясной Поляне.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Иоганн Карл Розенкранц (Johann Karl Rosenkranz) (1805—1879), «Diderots Leben und Werke» («Жизнь и труды Дидро») (1866).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Конт Огюст (Auguste Comte) — см. прим. 2 к Письму 103 Страхова к Толстому от 25 декабря 1875 г.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Литтре Эмиль (Emile Littré) (1801—1881) — французский философ-позитивист, филолог, член Французской академии, автор книги «Dictionnaire de la langue franèaise» («Словарь французского языка»).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Вырубов Григорий Николаевич (1843—1913) — русский философ-позитивист, химик.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Сеченов Иван Михайлович — см. прим. 4 к Письму 111 Страхова к Толстому от 8 апреля 1876 г.

=== 394. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''7 апреля 1891 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Прочел вашу статью, дорогой Николай Николаевич, и, признаюсь, не ожидал ее такою. Вы понимаете, что мне неудобно говорить про нее, и не из ложной скромности говорю, мне неприятно было читать про то преувеличенное значение, к[отор]ое вы приписываете моей деятельности. Было бы несправедливо, если бы я сказал, что я сам в своих мыслях, неясных, неопределенных, вырывающихся без моего на то согласия, не поднимаю себя иногда на ту же высоту, но зато в своих мыслях я и спускаю себя часто, и всегда с удовольствием, на самую низкую низость; так что это уравновешивается на нечто очень среднее. И потому читать это неприятно. Но, оставив это в стороне, статья ваша поразила меня своей задушевностью, своей любовью и глубоким пониманием того христианского духа, к[отор]ый вы мне приписываете. Кроме того, когда примешь во внимание те условия цензурные, при к[оторых] вы писали, поражаешься мастерством изложения. Но все-таки, простите меня, я буду рад, если ее запретят.

Во всяком случае эта ваша статья сблизила меня еще больше с вами самыми основами.

Что вы теперь делаете?

С[офья] А[ндреевна] привезет мне живую грамоту о вас. Я всё понемногу, упорно, иногда с бодростью, а чаще с унынием работаю над своей статьей, и хочется и не смею писать художественное. Иногда думаю, что не хочу, а иногда думаю, что, верно, и не могу. Ну, пока прощайте, целую вас.

{{right|Л. Толстой}}

Вс[ё] читаю Diderot. Что вы о нем думаете?

Мой учитель&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; просит, главное, чтобы ему дали ответ на поданную им докладную записку Делянову&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Если нельзя, то не надо. Ради Бога, чтоб это не стеснило вас.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Д. А. Зеленецкий.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Делянов Иван Давыдович — см. прим. 4 к Письму 116 Страхова к Толстому от 8 мая 1876 г.

=== 395. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''14 июня 1891 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Давно уже я прочитал Дидерота, бесценный Лев Николаевич, и давно собираюсь писать к Вам, да берет меня раздумье и навернулись разные помехи. Две смерти: умерла Маргарита, дочка Николая Петровича Семенова, которой шел 12-й год, и умерла в Крыму жена&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; моего сожителя Стахеева, с которою 16 лет мы жили в одной квартире. Маргарита была идолом всего семейства Семеновых, особенно отца, была очень красива, очень всех любила и бесподобно училась. Уже два года назад она совершенно правильно писала по-русски и по-французски. Притом была очень религиозна, читала постоянно Евангелие, любила и знала церковные службы. Бедная мать говорила мне, что, конечно, Маргарита теперь с ангелами, что нечего и сомневаться в ее блаженстве.

Стахеева, несмотря на женскую бестолковость, упрямство и прихоти, была, однако, очень хорошая женщина и даже довольно тонко развитая. Мы с нею очень дружили; для нее смерть — избавление, она была постоянно больна, но очень жалко Дмитрия Ивановича.

Кажется, я привык, наконец, к этому непрерывному разрушению мира, в котором живу, и сам давно уже собираюсь в путь. Между тем здоровье мое заметно крепнет, бронхиты и трахеиты совсем прошли, колит ничуть не беспокоит, и я начинаю опасаться, что еще долго придется тянут лямку. Начал писать статью ''Воспоминания о ходе филос[офской] литературы''&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, и иногда очень втягиваюсь, а иногда чувствую большое равнодушие.

О Дидро: Бесподобно написано, умно, интересно, но сейчас видно, что вылилось сгоряча, без долгой думы. Мысли о математике только отчасти справедливы. Наставления, как делать опыты, гораздо лучше обдуманы и изложены у Бакона&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, а Д[идро] о нем и не упоминает. Мысль о живых атомах, конечно, интересна, но ведь ее предложил первый не Мопертюи&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, которого статья была поводом к писанию Д[идро], а Лейбниц, о котором Д[идро] тоже ничего не говорит и который построил свою теорию очень глубокомысленно. Да и Мопертюи пишет несравненно строже и основательнее, чем Д[идро]. Несравненно больше мне понравилось у Д[идро] его «Entretien entre d’Alembert et D[iderot]» и «Rêve de d’Alembert»&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, которые появились только в 1830 году.

А все-таки философы прошлого столетия едва ли стоят чтения. То есть, в них нельзя найти мыслей, соответствующих тому, что теперь мы называем серьезною мыслью. Даже Кант говорит языком и употребляет приемы рассуждения, которые нами уже оставлены. Читать с полным удовлетворением можно только начиная с Фихте. Этот говорит уже нашим языком, и 19-й век еще не проник глубже, чем он умел проникать в вопросы. Попробовал я добыть для Вас «Parerga» Шопенгауэра, книжку очень хорошую, но не удалось; буду непременно помнить об ней. А что Вы скажете о крошечном Фене-лоне&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, которого привезла Вам от меня Софья Андреевна? По-моему, это чудесно и весь Боссюэт&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; не стоит одной страницы этой книжки. Если хотите меня отдарить, то Вам теперь легко: прикажите послать мне новое издание Ваших сочинений. Но прошу Вас, не стесняйте меня: дайте мне свободу посылать Вам то, что я сочту того стоющим; в этом выборе я очень строг.

О выходе Ваших сочинений я узнал от Суворина. Как только он напечатал, что был у Вас&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;, я сейчас же к нему поехал, чтобы получить свежие новости о Ясной Поляне. Он мне все рассказал, с таким искренним восхищением, что тронул меня; да и все его вести были хорошие.

Может быть, Вам рассказывала Татьяна Андреевна&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;, но я должен и сам Вам рассказать о моем разговоре с графиней Александрой Андреевной&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;. Я еще не успел подойти к ней, как она начала: «Надеюсь, что Вы не будете на меня сердиться за то, что я сделала без вашего спросу: я представила Вашу статью&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Государю». Такой неожиданный приступ точно ударил меня. Она стала потом говорить, что моя статья заставила ее изменить свой взгляд на Вашу деятельность. «Вы знаете, что я давно знаю Л[ьва] Н[иколаевича', очень люблю его, очень с ним несогласна, много спорила с ним и думала об нем, но я не умела смотреть с той стороны, с которой Вы взглянули. Теперь я стала гораздо терпимее. Когда зашла речь об Л[ьве] Н[иколаевиче], я сказала Государю: у меня есть знакомый писатель Страхов — Знаю, говорит он. — И он написал об Л[ьве] Н[иколаевиче] статью, которая едва ли пройдет через нынешнюю цензуру, а прекрасно объясняет ''его'' деятельность. И я передала Вашу статью Государю». Очень меня взволновала такая честь, и я благодарил Графиню, но всего больше меня радовало, что она, кажется, действительно стала отказываться от своей нетерпимости. Она так умна и добра, что для нее это возможно. Но вообще, как это трудно! Из разговоров с разными людьми, напр[имер], даже с Сувориным, я вижу, что ходячее понятие о религии необыкновенно крепко сидит в умах. Почти первое слово о Вас: «Как он смеет проповедывать!» У Вас отнимают самое неотъемлемое и самое простое и невинное право каждого человека.

Простите меня, бесценный Лев Николаевич. Софье Андреевне, Татьяне Андреевне, Татьяне Львовне, Марье Львовне и всем душевно кланяюсь.

{{right|Ваш неизменный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1891. 14 июня. Спб.

Как неверен стих Пушкина: ''Суровый Славянин, я слез не проливал&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt;.'' Напротив, славяне плаксивы. Впрочем, это очень молодой стих.

Статью ''Толки'' я решился, наконец, отдать в ''Вопросы философии&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt;'', и Грот согласен. Там она, вероятно, пройдет.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Стахеева Любовь Константиновна — талантливая художница, ученица И. И. Шишкина. См. о ней: П. П. Гнедич. Книга жизни. Воспоминания 1855—1918 (М-ва, «Аграф», 2000), С. 88-94.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Статья не была закончена, опубликована И. П. Матченко в журнале «Исторический вестник» (1897, № 5), С. 423—434.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Бэкон Роджер (Roger Bacon) (ок. 1214—1292) — английский философ и естествоиспытатель, монах-францисканец.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Мопертюи Пьер Луи Моро де (Pierre Louis Moreau de Maupertuis) (1698—1759) — французский ученый, иностранный почетный член Петербургской Академии наук; первым сформулировал принцип наименьшего действия.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; «Разговор д’Аламбера и Дидро» (1769); «Сон д’Аламбера» (1769). Д’Аламбер Жан Ле-Рон (Jean Le Rond d’Alembert) (1717—1783) — французский писатель, философ, математик, постоянный секретарь Французской Академии; с 1764 иностранный почетный член Петербургской Академии наук.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Фенелон Франсуа (Franèois de Salignac de la Mothe-Fénelon) (1651—1715) — французский писатель, теолог, моралист и публицист.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Боссюэ Жак (Jacques-Bénigne Bossuet) (1627—1704) — французский историк, философ и богослов.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; А. С. Суворин, «Литературные заметки» — «Новое время» (1891, № 5485 от 7/19 июня). Суворин был в Ясной Поляне 1 июня 1891 г.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Т. А. Кузминская.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Графиня Александра Андреевна Толстая.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; «Толки об Л. Н. Толстом».

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; Строчка из послания А. С. Пушкина «К Овидию» (1821).

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; Статья была напечатана в журнале «Вопросы философии и психологии» (1891, № 9), С. 98-132.

=== 396. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''6 июля 1891 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Спасибо за ваше письмо, дорогой Николай Николаевич. Я и так был в долгу у вас. Скоро уже и август; очень радуюсь мысли увидать вас и переговорить, проверить свои мысли и услыхать ваши. — С вашим мнением о Diderot и вообще о филос[офии] прошлого века я совершенно согласен. Мне понравились в нем именно мысли о математике], и думалось, что его мысли об естественных] науках вам будут интересны.

Алекс[андра] Андр[еевна] Толстая теперь гостит у нас&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;; — хотела пробыть дольше, но сестра ее захворала, и она завтра едет.

Фенелон мне ничего не дал; а я очень люблю такого рода книги. На днях читал книгу «Невидимая брань» святогорца Никодима&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Прекрасная книга. Есть ли у вас Исаак&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и Ефрем&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Сирияне? Я еще на то ваше письмо, в к[отором] вы писали о своем плане статьи «Воспоминание о ход[е] филос[офской] литерату[ры]» хотел написать вам, что план этот мне не совсем нравится. Не совсем нравится п[отому], ч[то] он слишком свободен, не достаточно определенен. Я, впрочем, не знаю его хорошо, но только догадываюсь. Хорошо — или совсем воспоминания о своем духовном развитии с подробным внутренним анализом, или философское исследование в определенной объективной рамке. А то я не люблю эту манеру писанья au courant de la plume&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Впрочем, какая ни будь форма, содержание будет как в большей части того, что вы пишете, и я прочту с удовольствием и пользой.

Наши все, а в том числе и Ал[ександра] Андр[еевна], вам кланяются и с радостью ожидают вас.

{{right|Любящий вас Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; А. А. Толстая пробыла в Ясной Поляне с 1 по 7 июля.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Никодим Святогорец, «Невидимая брань», перевод с греческого епископа Феофана (М-ва, 1886).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; «Иже во святых отца нашего аввы Исаака сириянина, подвижника и отшельника, бывшего епископом христолюбивого града Ниневии слова подвижнические» (М-ва, 1858).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; «Псалтырь, или богомысленные размышления, извлеченные из творений святого отца нашего Ефрема сириянина и расположенные по порядку псалмов Давидовых», изд. 3-е (М-ва, 1877).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; ''au courant de la plume'' — как выльется из-под пера ''(фр.).''

=== 397. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''12 июля 1891 г. Ясная Поляна.''

Дорогой Николай Николаевич!&lt;/center&gt;

Вы всегда пишете: простите; теперь я пишу: простите, простите. Всё о том учителе гимназии Дмитрии Зеленецком, бывшем учителем в Ростове на Дону гимназии. Он просится в Московский округ. Не можете ли вы узнать, есть ли ему надежда получить место и подавать ли ему прошение.

Мы живем по-старому в грехах, но стараюсь не забывать Бога, что плохо удается.

Радуюсь мысли увидать вас в августе.

{{right|Любящий вас Л. Толстой}}

=== 398. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''13 июля 1891 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Только что сел отвечать Вам, бесценный Лев Николаевич, на Ваше многосодержательное и очень обрадовавшее меня письмо, как получил Ваше второе письмо, — об Зеленецком. Готов стараться и даже теперь знаю дорожку для этих дел. Но в настоящую минуту никого нет, — ни министра&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, ни директора Д[епартамен]та?. Придется дело отложить до осени. А теперь — велите Зеленецкому написать 1) Прошение Московскому Попечителю&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и 2) Объяснительную записку, чтобы мне точно знать, о ком и почему просить и можно бы это сообщить властям. Прошение и записку пусть пришлет ко мне (или к Вам — я заеду и тогда возьму), а я уже отсюда пошлю прошение через директора Капнисту, Московскому Попечителю. Так меня научил директор, у которого я имею некоторое значение. А у министра и у Капниста — никакого значения; да и сами они очень зыбки и ненадежны в делах и обещаниях. Директор же — бойкий, твердый человек, который всем заправляет. Капниста я видел всего один раз, на обеде у Делянова; он нападал на Вас, а я Вас защищал, — разумеется все было слегка и любезно, как следует быть на обеде у министра. Итак, я думаю, что могу кое-что сделать, и очень постараюсь, чтобы чем-нибудь Вам угодить.

Между тем, планы мои немножко изменились: выеду я раньше, чем предполагал, — нужно мне непременно побывать у Николая Петровича Семенова, и чем скорее, тем лучше. Я и задумал выехать после 23 июля, по дороге заехать к Вам на несколько дней, потом в Ряжск, к Семенову, прогостить у него недели три и опять заехать к Вам и вернуться в Петербург к 1 сентября. К тому времени будет тут Стахеев, — очень хочу его видеть. Бедный пишет отчаянные письма, убивается по жене. Вспоминая его речи о смерти, вечной жизни и т. д., очень дивлюсь его состоянию.

Стремлюсь душою поговорить с Вами — так много набралось всяческих тем. Ваше мнение о Фенелоне очень меня заинтересовало. Вы уже не раз помогали мне вернее понимать писателей, например, Макса Миллера, Ренана. Послушаю Вас и о Фенелоне. «Невидимой брани» — не знаю и постараюсь добыть. Исаак и Ефрем у меня давно есть и в Исаака я не раз старался вникнуть — не могу сказать, чтобы особенно успешно.

Что до моей статьи ''Воспоминания'', то замыслы у меня великие, и если исполню двадцатую долю, то будет уже не дурно. Собственно, мне хочется написать очерк истории философии за эти сорок лет, за вторую половину девятнадцатого века, но написать историю ''живую'', не ту сухую и бездушную компиляцию, какую пишут немцы. О себе, о своем развитии я говорю лишь настолько, насколько нужно, чтобы видно было, что я живой свидетель дела, а не пишу с чужих слов. Задача может быть выше моих сил; но очень мне хочется сделать хоть пробу, хоть образчик.

Когда увидимся, позвольте мне поговорить на эту тему. Писать же au courant de la plume я почти не умею, а всегда конец статьи мне представляется ранее ее начала.

Очень любопытно, что у Вас говорила и делала Александра Андреевна&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;.

А какой Вы обидчик, Лев Николаевич! Написали: «содержание будет, как во всем, что вы пишете».&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Потом слова ''во всем'' зачеркнули и поставили над строкой: ''в большей части того.''

Не стану спорить: вероятно, я заслужил такую поправку. Но чем? Что Вам пришло на мысль из моих писаний? Увы! Иногда я сам смотрю на них очень неласково. Может быть, Вы вспомните Ваши мысли и скажете мне, когда увидимся.

Соловьев недавно напечатал, что он победил меня, заставил молчать. Это уже ''третья'' его статья, в которой он на меня нападает и не слышит от меня ответа. Вы видите, я Вас слушаюсь. И об этом нужно посоветоваться с Вами.

Да мало ли еще о чем! С радостью думаю, что это уже недалеко.

Простите меня, бесценный Лев Николаевич. Перед отъездом я еще напишу Вам. Мой поклон и усердное почтение Софье Андреевне, Татьяне Андреевне, Татьяне Львовне и Марье Львовне.

{{right|Ваш навсегда преданный и неизменный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1891. 13 июля. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; И. Д. Делянов.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Николай Милиевич Аничков.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Капнист Павел Алексеевич (1842—1904), граф — с 1880 по 1895 гг. попечитель Московского учебного округа, с 1895 г. сенатор.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; См.: Переписка Л. Н. Толстого с гр. А. А. Толстой. 1857—1903 (СПб., Издательство Общества Толстовского музея, 1911), С. 61-70.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Видоизмененная цитата из письма (№ 396) Толстого к Страхову от 6 июля 1891 г. В самом письме читается: «содержание будет как в большей части того, что вы пишете».

=== 399. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''5 сентября 1891 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Пишу к Вам не своею рукою, бесценный Лев Николаевич, потому что повредил себе указательный палец правой руки. Мне нужно сообщить Вам не совсем приятное известие о Зеленецком. На другой же день после приезда мне удалось видеть директора Департамента, и он твердо и бесповоротно отказал мне в моей просьбе. Оказалось, что ему подробно известно дело Зеленецкого; он утверждал, что исследование было сделано самым тщательным образом, что З[еленецкий] надеется теперь укрыться тем, что один из свидетелей умер, и т. д. Я из речей директора увидел, что или З[еленецкий] действительно виноват, или же так искусно оклеветан, что рассеять эту клевету чрезвычайно трудно. Дело касается самого министра, который, как это и мне известно, очень снисходителен в таких случаях, но тут вынужден был к строгости.

Что сказать Вам о себе? Ясная Поляна меня оживила и много бы нужно писать, если бы я задумал выражать Вам мою душевную благодарность. Петербург мне показался очень противен и физически, и нравственно. В Москве я повидался с Лопатиным&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, который мне все больше нравится, и познакомился с Говорухою-Отроком&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, провел с ним целый вечер, но к удивлению нашел в нем что-то загадочное, и симпатия, которую возбудили во мне его писания, чуть ли не уменьшилась.

Очень радуюсь, что наши дружеские отношения со Стахеевым совершенно восстановились и что он немножко успокоивается, хотя и довольно часто заливается слезами. Сын его, к большому его удовольствию, поступил с сегодняшнего дня на казенную службу.

Напишу Вам больше, когда буду владеть рукою.

Дай Вам Бог здоровья и всякой радости.

{{right|Ваш неизменно преданный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

5 сент. 1891 г. Спб.

P.S. Из-за пальца не мог я достать Лихтенберга&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, но при первой возможности разрою свои книги и пришлю Вам.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Лопатин Лев Михайлович (1855—1920) — философ, профессор Московского университета. Близкий друг (с детства) В. С. Соловьева.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Говоруха-Отрок Юрий Николаевич (псевдонимы: Ю. Николаев, Vox) (1850—1896) — литературный и театральный критик, публицист, прозаик. Арестовывался в 1874—1877 гг. в связи с движением народников. Позднее перешел на позиции славянофильства. С 1889 г. — ведущий литературный критик «Московских ведомостей».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; См. прим. 2 к Письму 402 Толстого к Страхову от 5 ноября 1891 г.

=== 400. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
&lt;center&gt;''17 сентября 1891 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Сейчас был у меня Ганзен&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; и рассказывал о Вашем письме, бесценный Лев Николаевич. Очень милый человек. Он, с неделю назад, сам пришел познакомиться со мною, сейчас же объяснил мне свое поклонение Вам, Кьеркегору, Бьернсону&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, Ибсену&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Однако на вопросы об учении Кьеркегора он отвечал неясно. Теперь он очень огорчен Вашим отзывом об Ибсене&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. По его милости прочел я две драмы: ''Гедда Габлер'' и ''Призрака.'' Читаются с величайшим интересом, но впечатление очень смутное — у меня. Дни два назад я был у Ганзена, пил чай с его женою&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; — и все мне понравилось — маленькая жена, маленькая квартирка, маленькая библиотека.

Он хочет перевести на датский язык мою статью&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; об Вас. Появилась наконец эта статья без всяких урезок. Только редакция прибавила к заглавию психологический этюд, за что я сделал выговор Н. Я. Гроту. Да на 117 стр. 6-я строка снизу вместо ''известного'' напечатано по ошибке ''исповедного.'' Следствие появления статьи пока только одно — Ректор&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Московской Духовной Академии прислал мне свою брошюру ''Беседы о превосходстве православного понимания Евангелия сравнительно с учением Л. Толстого'', издание 2-е&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;. Письма нет, и я еще не дочитал этих ''Бесед.''

Теперь очередь за Вами — я говорю насчет философского журнала — может быть и мою-то статью он поместил, чтобы заискать у Вас.

Я говорил Гроту, что Вы ему назначаете ''Первую ступень''&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;; он был в большом удовольствии и взял с меня слово, что я буду просить Вас дать им эту статью. И прошу очень усердно — журналу будет огромная польза.

Есть что-то странное в этой московской философии. Что это — серьезно или нет? Одно можно сказать, то, что заметил Говоруха, что какая там она ни есть, эта философия, а она вообще противна материализму и позитивизму — дело у нас немаловажное. Однако, принялся я с усердием читать Лопатина ''Закон причинной связи'' и понемножку пришел в уныние — книга валится из рук.

Между тем действует и Вл. Соловьев. Он выпустил ''Национальный вопрос'' (Вып. 1-й, 3-е издание и Вып. 2-й), где перепечатал и все статьи против меня. Его короткий приятель передал мне его слова, что он в двадцати четырех местах смягчил выражения, для меня обидные. Мало того, в ''Новостях&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt;'' он напечатал статью о ''Вопросах философии'', в которой очень хвалит меня. Что Вы на это скажете? Он опять заигрывает — впрочем, я не отрицаю его доброты, соединенной с лукавством. Главное же в том, что мне, по всем литературным расчетам и правилам, непременно следовало бы отвечать на его книгу, написать несколько страниц хотя самых общих рассуждений. Как оставить без внимания книгу, расходящуюся в трех изданиях? Кому и писать об ней, как не мне? А мне страх не хочется. Из разных своих тем я остановился на начатой статье ''Цель жизни'' и прежде всего другого думаю ее кончить.

Со Стахеевым мы разъехались. Уже неделя, как у меня царит бесподобная тишина, и так хорошо, что я не стал бы искать сожителя, если бы только хватило у меня денег платить одному.

Трогательно Стахеев рассказывал о смерти жены&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt;. «Последние годы мы были так счастливы с нею, что на нас нападал даже страх, как бы что не переменилось». Это, очевидно, те годы, когда она получила наследство от отца и перестала мучительно беспокоиться о средствах для жизни. Он знал наперед, что болезнь смертельная, но так как он верит в бессмертие, то он не испытывал страха, спокойно сидел 30 дней у постели жены и даже спокойно увидел, как она умерла. Через несколько минут после этого он заснул и спал 12 или 15 часов сряду. Но когда проснулся, его охватило то горе, от которого он до сих пор рвется. Не раз в день он принимается плакать и рыдать. Покойницу он теперь превозносит похвалами — и в самом деле я знал в ней много достоинств: ум, прямоту, великодушие и детскую чистоту. В 16 лет мы с ней ни разу не ссорились.

Сейчас я вернулся с панихиды по Гончарове&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt;. Толпа, особенно молодежи, девиц. Он болел неделю, сперва поносом (объелся груш), а потом бронхитом. При мне принесли венки, от ''Недели'' и от ''Петербургского листка.'' Мне стало грустно, глядя на это усердие, на молодые лица. Тут ведь — изъявление любви к просвещению, к литературе, любви отвлеченной, хорошего чувства, которое ищет себе предмета; хоронят не Гончарова, а вообще знаменитого писателя.

Вчера только, навестивши О. А. Голохвастову, узнал я, что умер профессор Коялович, очень мною уважаемый и года на два, на три моложе меня. Все больше и больше овладевает мною чувство, что земля уходит из-под ног, что люди кругом пропадают один за другим, что все проходит и только Бог остается.

Простите меня! Дай Вам Бог здоровья! В этот приезд, хоть Вы были при мне дважды больны, я видел, что Ваши силы восстановились вполне, и дай Бог, чтобы это так и продолжалось. Мое большое почтение Софье Андреевне, Татьяне Львовне и Марии Львовне. Татьяну Андреевну скоро примусь навещать здесь, чему заранее радуюсь.

{{right|Ваш неизменно преданный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1891 17 сент. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Публикуется впервые.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Ганзен Петр Готфридович (Peter Emmanuel Hansen) (1846—1930) — переводчик, публицист, писатель и педагог. По национальности датчанин, принял русское подданство. Автор статьи «Пять дней в Ясной Поляне (В апреле 1890 г.)» — «Исторический вестник» (1917, № 1). Переводил Толстого и Гончарова на датский и многих скандинавских писателей на русский язык.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Бьёрнсон Бьёрнстерне Мартинус (BjЪrnstjerne Martinus BjЪrnson) (1832—1910) — норвежский писатель, общественный и театральный деятель.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Ибсен Хенрик Иохан (Henrik Johan Ibsen) (1828—1906) — норвежский драматург. Как Ибсен, так и Бьёрнсон входят в число так называемых «Четырех Великих» норвежской литературы.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; В письме к Ганзену от 14 сентября 1891 г. Толстой писал: «…Его [Ибсена] драмы я … все читал, и его поэма Бранд, которую я имел терпение дочесть, все выдуманы, фальшивы и даже очень дурно написаны в том смысле, что все характеры неверны и не выдержаны. Репутация его в Европе доказывает только страшную бедность творческой силы в Европе. То ли дело Киркегор и Бьёрнсон, хотя и различные по роду писаний, но оба имеют еще главное качество писателя — искренность, горячность, серьезность. Серьезно думают и говорят то, что думают и говорят…» (ПСС, Т. 66, С. 45).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Пьесы Ибсена в переводе П. Ганзена.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Ганзен (урожд. Васильева) Анна Васильевна (1869—1936) — переводчица. В 1888 г. вышла замуж за Ганзена, у которого выучилась датскому, а затем шведскому и норвежскому языкам. С 1890 г. помогала мужу переводить скандинавских авторов на русский язык.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; «Толки об Л. Н. Толстом».

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Антоний (в миру Алексей Павлович Храповицкий) (1864—1936) — известный церковный деятель и писатель. В 1890 г. получил сан архимандрита и ректорство сначала в Петербургской Духовной Семинарии, а через несколько месяцев — в Московской Духовной Академии.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Антоний, архимандрит. Беседы о превосходстве православного понимания Евангелия сравнительно с учением Л. Толстого. Изд. 2-е (СПб., Общество распространения религиозно-нравственного просвещения в духе Православной церкви, 1891).

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Статья Толстого о вегетарианстве, написанная вместо предисловия к русскому переводу книги Ховарда Уильямса (Howard Williams) «The Ethics of diet» («Этика пищи») (Лондон, 1883). Была напечатана в журнале «Вопросы философии и психологии» (1892, № 13), С. 109—144.

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; «Новости и биржевая газета» — ежедневная общественно-политическая газета либерального направления. Издавалась в Петербурге О. К. Нотовичем (1847—1914).

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; Любовь Константиновна Стахеева.

&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; Иван Александрович Гончаров умер 15 сентября 1891 г.

=== 401. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
&lt;center&gt;''19 октября 1891 г. Мшатка.''&lt;/center&gt;

Давно следует написать Вам, бесценный Лев Николаевич. Скоро две недели, как я живу в Мшатке в семье покойного Н. Я. Данилевского, вместе с Ап. Майковым, его женою&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; и двумя сыновьями&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Эти сыновья приехали сюда из Константинополя, а их отец и мать из Петербурга, чтобы повидаться и хоть недолго пожить вместе. Я ухватился за этот повод, чтобы навестить Мшатку, в которую меня постоянно зовут и в которой я не был с 1888 года. Первые десять дней (с 6-го октября), проведенные здесь, были удивительны. Какая красота! Какое солнце и воздух! Опять я почувствовал прелесть этих видов и вспомнил 1869 год, когда увидел их в первый раз, не мог на них наглядеться и, бывало, ложась спать, с радостью думал, что завтра, чуть только выйду на крыльцо, опять передо мною будет эта красота.

Но со вчерашнего дни погода переменилась, стало мрачно и холодно (4-6), ветер и шум моря. Может быть, еще нам достанется несколько ясных дней, но теперь пора уже думать об отъезде. К 1-му ноябрю мы, вероятно, будем в Петербурге. Проездом через Москву я думаю остановиться дни на два на три, чтобы повидаться с Фетом, а может быть и с Вами? Как бы хорошо было!

Все это прекрасно, вся поездка идет как нельзя лучше. Очень мне приятно повидаться с Ольгой Александровной&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и с ее дочкой Варенькой&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, да и с молодыми Майковыми — умные и даровитые молодые люди. Но меня все время мучит совесть, когда подумаю, как бесплодно трачу я свое время, как не могу прогнать своей апатии.

Простите! Дай Бог Вам всяких сил и всякого успеха в Ваших начинаниях! Усердно кланяюсь всем Вашим.

{{right|Неизменно преданный&lt;br&gt;
Н. Страхов 1891}}

19 октября Мшатка

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Публикуется впервые.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Майкова (урожд. Штеммер) Анна Ивановна (1830—1911).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Сын Майкова Владимир служил в русском посольстве в Константинополе, Аполлон занимался живописью и много жил в Париже.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Ольга Александровна Данилевская.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Варвара Николаевна Данилевская.

=== 402. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
&lt;center&gt;''5 ноября 1891 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Не знал, куда писать вам. Пишу в П[етер]б[ур]г. Благодарю вас за Лихтенберга&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; и за два письма. Я всё думал перехватить вас при проезде, но теперь я вне дома. Я у Раевского в Данков[ском] уез[де] с Тан[ей], Маш[ей] и Вер[ой] Куз[минской]. Живем мы очень хорошо: дела очень много — и дела, думается, нужного. Простите, что пишу так, и заплатите добром — напишите подлиннее. Адрес: Данковск[ого] уезда. Почтовая ст[анция] Чернава.

{{right|Л. Н. Т.}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;'' На обороте открытки:''

Петербург. У Торгового моста, д. Стерлигова. Николаю Николаевичу Страхову.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Лихтенберг Георг Кристоф (Georg Christof Lichtenberg) (1742—1799) — немецкий астроном, физик, философ, писатель-сатирик. Иностранный почетный член Петербургской Академии наук (1769). Страхов прислал Толстому книгу: «G. Lichtenberg. Vermischte Schriften nach dessen Tode aus den interlassenen Papieren gesammelt und herausgegeben von L. Chr. Lichtenberg und F. Kries» (Гёттинген, 1800—1802). Слово ''Лихтенберга'' вписано рукой Т. Л. Толстой.

=== 403. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
&lt;center&gt;''10 ноября 1891 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Проездом через Москву (31 октября) я видел ваших младших детей&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, бесценный Лев Николаевич, здоровых и милых (всех милей Ваня), и почти больную и очень похудевшую Софью Андреевну&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Главная причина все-таки голод, и я с умилением узнал, как Вы трудитесь, и Ваши дочери и сыновья&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, и с умилением слушал Вашу статью&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, которую Софья Андреевна дала нам прочесть за обедом у Фета. Статья должна иметь огромное действие, она меня совершенно взволновала; постановка всего дела так очевидна, Ваши требования так неотразимы, что это могла подсказать только сердечная проницательность. Жители городов должны почувствовать страстное желание — пойти туда, где страдают люди, с ними жить и с ними умирать. О, дай, Боже, Вам силы и храни Он Вас среди опасностей, которым Вы подвергаетесь!

Сейчас зашел ко мне Грот и дал прочесть ''Страшный вопрос.'' Какой ужас! Чувство паники овладело мною еще по дороге. По всей России, от Севастополя до Петербурга, стоял и до сих пор стоит сухой холод. Мне живо представилось, что голод не окончится нынешнею зимою. Не будет урожая озимей, и тогда, Бог знает, когда поправится народ. Грот рассказывал, что говорил с П. П. Семеновым&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, статистиком. Тот уверяет, что хлеба довольно, вполне достанет. Но как его развезти?

Вышнеградский, по уши в работе, очень трогательно сказал, что каждый день, ложась спать, думает: «Слава Богу! Еще один день прошел без ужасных известий!» Но нет сомнения — известия начнутся…

Между тем, в Москве я застал большой гвалт совершенно другого рода. Соловьев 19 октября читал в Психологическом обществе, в большой зале университета статью ''О причинах упадка средневекового миросозерцания.'' В сущности, он объявил, что христианство до сих пор не совершенно, что оно не содействует прогрессу, улучшению жизни людей, и весь прогресс делается людьми неверующими. Значит, неверующим дается особая благодать, которой не приняли верующие. Поэтому, нужно усовершить христианство, нужно, чтобы христиане принялись делать то, что до сих пор делали только безбожники.

Поднялась полемика самая ярая. Каждый день в газетах появлялись обличения Соловьева, писали Грингмут&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, Николаев, Омиров, Афанасьев&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;, Дурново&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; и пр. Соловьев отвечал и только подливал масла в огонь. ''Московские ведомости'' вели себя отвратительно (собственно Грингмут), доказывая, что Соловьев отпал от православия, что цензура должна запретить его статью (она имеет явиться в ''Вопросах)&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;'' и т. п.

Он затронул, конечно, глубокую рану. Как свечка не может давать света и тепла не сгорая, не уничтожаясь, так и люди не могут служить религии и нравственности, не пренебрегая земным, не разрушая своего благополучия (это Ваше сравнение). Для прогресса нужно отказаться от Бога и поклониться Мамоне. А Соловьев думает, что можно примирить эти две вещи, хочет, чтобы религиозные люди добивались земного благополучия с таким же жаром, с каким добиваются те, которых вся цель в этом благополучии.

Полемика, однако, почти не касалась этого вопроса. И Соловьев и его противники отбились в сторону и перекорялись Бог знает о чем. Самый интересный пункт, без сомнения, тот, будто есть особая благодать, действующая помимо церкви и всяких форм. Предикое сочетание церковных понятий с светскими! Соловьев утверждал, например, что мусульманин может крестить в христианскую веру, т. е. что Дух Святой действует свободно, помимо всякой веры, но не иначе, как если будет совершен обряд, произнесены известные слова. Да отчего же такое странное стеснение? Святой Дух подчиняется магической силе слов&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;.

Фет очень дряхлеет и был простужен во время моего приезда. Он все еще пытается острить над добродетелью и другими будто бы чуждыми для него предметами; но раз, в виде извинения он пробормотал несколько слов, которые меня тронули, сказал, что ведь он все пытается оправдать себя, свою жизнь....

О себе не пишу. Все говорят, что я здоровей прежнего, и точно, я как будто крепче; но я глубоко мучусь своей апатией, тупой головой и неумением уйти в какое-нибудь дело. О, простите меня, не будьте ко мне строги!

Дай Бог Вам здоровья! Усердно кланяюсь Татьяне Львовне, Марье Львовне и Вере Александровне.

{{right|Ваш неизменно преданный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

P.S. Сегодня я обедал у Кузминских. Миша выздоравливает, Саня и Вася больны&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt;. Татьяна Андреевна в восторге: был актер Сазонов&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; и просил у нее ''Перчатку''&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; для бенефиса.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Публикуется впервые. Датируется по почтовому штемпелю на конверте.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Младшие дети: Андрей, Михаил, Александра и Ванечка.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; С. А. Толстая.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; В конце октября Толстой и его дочери Татьяна и Мария уехали в имение друга Толстого И. И. Раевского Бегичевку Данковского уезда Рязанской губернии, чтобы устраивать столовые для голодающих крестьян. Всего в округе было устроено более 200 столовых. Старший сын Толстых Сергей жил в своем имении Никольское-Вяземское Чернского уезда Тульской губернии; средний, Лев, в Самарском имении. Оба они занимались оказанием помощи голодающим крестьянам. Столовые для голодающих устраивались и в имении Ильи Львовича Толстого Гриневка Чернского уезда Тульской губернии.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Статья Толстого «Страшный вопрос». 1 ноября 1891 г. С. А. Толстая писала мужу: «Статью твою [„Страшный вопрос“] пропустили; Грот ее смягчил и велел тебе передать, что она вышла очень добрая. Вчера ее читали вслух у Фета, где я обедала (в первый раз), потому что там остановился Страхов, и мне хотелось побыть с ним…» См.: С. А. Толстая. Письма к Л. Н. Толстому. 1862—1910 (Издательство «Academia», 1936), С. 455. Статья была напечатана в газете «Русские ведомости» от 6 ноября 1891 г.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Семенов (после 1906 — Семенов-Тян-Шанский) Петр Петрович (1827—1914) — русский географ, статистик, общественный деятель, почетный член Петербургской Академии наук (1873). Вице-президент и глава Русского географического общества и Русского энтомологического общества. Брат Н. П. Семенова, родной дядя Н. Я. Грота.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Грингмут Владимир Александрович (1851—1907) — публицист и общественный деятель, с 1896 г. редактор-издатель «Московских ведомостей».

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; В газете «Московские ведомости» (1891, №№ 291, 293) были напечатаны статьи Ю. Николаева (Ю. Н. Говорухи-Отрока) и М. Афанасьева, содержащие резкие нападки на Соловьева. Николаев приписывал Соловьеву выражение «мошенники и обманщики», обращенное к христианским аскетам. Афанасьев утверждал, что реферат Соловьева представляет собою «популярное и сплошное глумление над святою и православной церковью», что он является «дерзкой выходкою против всей христианской церкви». О Говорухе-Отроке см. прим. 2 к Письму 399 Страхова к Толстому от 5 ноября 1891 г.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Дурново Иван Николаевич (1834—1903) — министр внутренних дел с 1889 по 1895 г.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Реферат, содержащий, помимо самого текста, семь тезисов Соловьева к чтению и стенограмму прений, был издан гектографированным способом в 1892 г. в Москве. Без названия, только с указанием на время и место прочтения, реферат был опубликован в 1901 в № 56 журнала «Вопросы философии и психологии».

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Страхов неточно передает следующее место из VII главы реферата: «Те, которые ужаснутся этой мысли, что Дух Христов действует через не верующих в Него, будут не правы даже со своей догматической точки зрения. Когда неверующий священник правильно совершит обедню, то Христос присутствует в таинстве ради людей, в нем нуждающихся, несмотря на неверие и недостоинство совершителя. Если Дух Христов может действовать через неверующего священнослужителя в церковном таинстве, почему же он не может действовать в истории через неверующего деятеля, особенно когда верующие изгоняют его? Дух дышит, где хочет, пусть даже враги служат ему. Христос, нам заповедавший любить врагов, конечно, Сам не только может любить их, но и умеет пользоваться ими для Своего дела…» — В. С. Соловьев. Избранное (М-ва, 1990), С. 130—131.

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; Сыновья Кузминских — Михаил, Александр и Василий.

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; Сазонов Николай Федорович (1843—1902) — актер Александрийского театра в Петербурге.

&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; Т. А. Кузминская перевела с немецкого пьесу Б. Бьёрнсона (BjЪrnstjeme Martinus BjЪrnson) «Перчатка» — «Вестник иностранной литературы» (1891, № 7). О Бьёрнсоне см. прим. 3 к Письму 400 Страхова к Толстому от 17 сентября 1891 г.

=== 404. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''18…19 ноября 1891 г. Бегичевка.''&lt;/center&gt;

Нет, дорогой Ник[олай] Ник[олаевич], не все говорят, что вы здоровей прежнего. Тат[ьяна] Анд[реевна] пишет&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, что Н[иколай] Ник[олаевич] что-то уныл. Видно, она любит вас истинно и пот[ому] замечает, что делается у вас на душе. Я с этими периодами унылости, упадка духа мирюсь тем, что признаю это состояние сном, во время кот[орого] дожидаюсь пробужденья терпеливо и стараюсь только не повредить себе, своей деятельности и не жду от себя ничего путного. — Если бы даже сон этот продолжался и до самой смерти, то это не помешало бы мне ждать пробуждения и еще более радостного, с еще более возобновленными силами.

Дело наше идет очень хорошо. Страшно говорить. Всё разрастается и разрастается. Теперь с 6-ю Философскими&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; 23 столовые, в к[оторых] кормятся, я думаю, до 1000 человек. И если бы вы видели, как это всё делается добро и просто. Много хороших чувств я испытал и радуюсь за девочек. Всё это не то. Чем ближе к этому делу, тем очевиднее свои грехи, но утешаешься тем, что желал бы лучше, и чувствуешь всю свою мерзость и недостаточность.

О том, что вы пишете о Соловьеве, я и согласен и несогласен. Разумеется, цель к к[оторой] должно и свойственно стремиться человеку, никак не есть его благополучие, но вместе с тем не есть и ''его'' спасение: цель есть подчинение, наибольшее слияние с волею Отца; воля же Отца есть, с нашей человеческой точки зрения, установление царства Божия — единения всех в Нем.

Стремясь к слиянию с волей Отца, невольно достигаешь установления Ц[арства] Б[ожия]. Стремясь к установлению Ц[арства] Б[ожия], неизбежно придешь к необходимости слияния с волей Отца. Только через слияние своей воли с волею Отца возможно содействие установлению Ц[арства] Б[ожия]. Я из этого не могу выйти. И для меня в этом всё.

Прощайте, милый друг, от души любя, целую вас. — Не считайте себя одиноким. Вас любят, и я первый. — И не думайте, чтобы была еще какая-нибудь лучшая любовь у нас, семейных людей. Всё она одна — настоящая.

{{right|Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Т. А. Кузминская. Упомянутое Толстым ее письмо, вероятно, было адресовано ее дочери, Вере Александровне, находившейся с Толстым в Бегичевке.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Столовые, открытые в имении Натальи Николаевны Философовой Паники Данковского уезда Рязанской губернии.

=== 405. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
&lt;center&gt;''24 ноября 1891 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Хотелось бы крепко поцеловать Вас, бесценный Лев Николаевич, за Ваше доброе письмо. Нет ничего в мире лучше и дороже любви. И когда любишь — хорошо, а когда тебя любят, укрепляется вся душа. Татьяна Андреевна права — у меня наступила тишина; не могу быть веселым, но горького ничего нет, а мне так легче живется.

Ну, Бог с нею, с моей душою! Недавно кто-то напечатал, что Соловьев старается тянуться за Вами и потому стал проповедывать не веру, а нравственность. Я иначе понимаю его мысль. Он проповедует заботы об общем благе; он в сущности хочет сказать, что быть лично святым вовсе не нужно, а нужно быть полезным. Милль в книжке On Liberty отлично изложил эту мнимую бесполезность христианских заповедей.

Впрочем, не ручаюсь за то, что у Соловьева есть определенная мысль. Его мысль обыкновенно так обща и лишена конкретности, что ничему не противоречит и ничего не говорит ясно. В этом я убедился, проштудировав оба выпуска ''Национального вопроса.'' Тут нет и намека на определенное понятие о национальности, о ее значении, а есть много неправильных ссылок, неправильных обвинений и уверений, что какие-то люди проповедуют чуть ли не питье человеческой крови и пожирание живых младенцев.

Не написал я Вам о Вашей статье&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, то есть не довольно написал. Я ее перечитывал и читал ее своим гостям. IV-я глава, где вы говорите об энергии мужика, о том, что значит работа в его жизни и пр. — поразительна, гениальна. Такую проницательность дает только сердце. Нужно плакать, что Ваша статья до сих пор не появляется. Люди, далеко не принадлежащие к Вашим почитателям, чуть не вскакивали со стульев, когда я читал. Задумал я помочь делу и приготовить изложение Вашей статьи для ''Нового времени;'' но там мне сказали, что об этом нельзя и думать, что получен строгий выговор за беспрестанные речи об Вас. Буренин приготовил было фельетон, где разбирал мои ''Толки'', но должен был его бросить. Как это глупо!

Жадно слушаю я то, что тут толкуют и вывожу заключения: 1., финансы наши так крепки, что ничуть не пошатнутся от пособий, рассылаемых казною; 2., голод не так велик, как его иногда изображают; 3., хлеба есть достаточно. Но 4., трудно, почти невозможно развезти его по местам. 5., В администрации нет единства (я говорю о здешней), идет вражда, бестолочь, которая происходит на местах и так расшатывает народный быт. Бедствие отзовется на нескольких последующих годах, а правильная борьба с ним невозможна — нет одной руки и одной системы. Беспрерывный гвалт газет только мешает и волнует. Вы произнесли верное слово: паника. Здесь в Петербурге паники положительно нет, но он не в силах рассеять чужую панику и методически повести дело. Дай, Боже, чтобы кто-нибудь выдвинулся и его послушались!

А то, что Вы делаете, — вот это верно. Я с восторгом читал и то, что Вы радуетесь, и то, что Вам страшно говорить. Боюсь, что множество денег Вам наделает хлопот. Объявление Софьи Андреевны&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, как вчера мне показывал Ганзен, отозвалось даже в ''Кладдерадаче'', где написаны Вам восторженные стихи.

Ну, а мне что же делать? Стыдно быть праздным, и я принялся за статью, которая меня немножко разогрела. Называется ''Итоги современного знание;'' я привожу доказательства, что, хотя науки процветают, но наука падает в последние пятьдесят лет. Это по поводу L’avenir de la science Ренана. Особенной важности я своей статье не приписываю. Так — собрание интересных фактов, попавшихся в недавних книгах. Но мы живем действительно в очень печальное время! Или я совсем слеп, или совершается жестокий упадок умов и сердец. Ваше замечание — помните? — что они — безмудые в нравственном смысле, я сохранил в своем сердце и часто убеждаюсь, что оно вполне справедливо. Но меня всегда подкупает остроумие и тонкость. Начал читать ''Les prophètes d’Israël'', статью Darmesteter&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; в ''Revue du Monde'', и так и захлебываюсь.

Говоруха-Отрок только что напечатал об вас статью&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, в которой он не смеет Вас бранить (я ему настрого запретил), но старается перетолковать, сближает последний Ваш христианский период с отчаянием Лермонтова, перед которым преклоняется и в котором нисколько не видит беспредметного озлобления, эгоизма, потуг гордости. Странный человек Говоруха! Очень умный, очень умно пишущий, но чем-то попорченный и уязвленный, ужасно самолюбивый и в себе неуверенный. Попробую написать ему немножко. В Москве я с ним познакомился; он хотел мне рассказать свое исповедание, свою преданность православию, стал говорить, запнулся — и ничего не сказал.

Простите, бесценный Лев Николаевич. Есть в Вашем письме слова, о которых нужно бы долго говорить, а может быть лучше отложить не только до другого раза, но до личного свидания. Все от Вас я встречаю с любовью, и, не правда ли, я умею Вас понимать? Что бы Вы не писали, я думаю, я сумею и принять и сохранить. Покамест пора кончать письмо.

Дай Бог Вам всего, что может Вас сохранить и помочь Вам в Вашем деле. Усердно кланяюсь Татьяне Львовне, Марье Львовне и Вере Александровне. Недавно я обедал вместе с Марьею Александровной&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;. Она изменилась, стала цветущей и солидной дамой из живой и тоненькой девицы. Простите

{{right|Вашего неизменно преданного&lt;br&gt;
Н. Страхова.}}

1891 24 ноября Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Публикуется впервые.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «О голоде».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; С. А. Толстая приняла живейшее участие в деле помощи голодающим. По собственной инициативе, с одобрения Страхова и Н. Я. Грота, она написала письмо в редакцию газеты «Русские ведомости», призывая оказать помощь пострадавшим от неурожая. Письмо было опубликовано 3 ноября 1891 г. и имело широкий отклик: московский дом Толстых стал центром сбора средств в помощь голодающим. Л. Н. и С. А. Толстые регулярно помещали в печати отчеты о получении и расходовании пожертвований.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Статья Страхова «Итоги современного знания (По поводу книги Ренана „L’avenir de la science“)» была напечатана в журнале «Русский вестник» (1892, № 1), С. 65-94. См. также 2-й абзац Письма 387 Толстого к Страхову от 7 января 1891 г.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Дармстетер Джемс (James Darmsteter) (1849—1894) — французский востоковед, автор статьи «Les Prophètes d’Israël» («Пророки Израиля»). Одноименная его книга вышла в Париже в 1892 г. В ней он пытался сблизить библейское пророчество с эволюционистским мировоззрением. Русский перевод см. петербургский журнал «Всход» (1904, №№ 7, 9).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Статья Ю. Н. Говорухи-Отрока (Ю. Николаева) &quot;Литературные заметки. Наши альтруисты и граф Л. Н. Толстой. По поводу книги проф. А. Гусева «Любовь к людям в учении графа Л. Н. Толстого и его руководителей» — газета «Московские ведомости» (1891, № 324 от 23 ноября).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Эрдели (урожд. Кузминская) Мария Александровна. Ее свадьба состоялась 29 июля 1891 г. в Ясной Поляне. Страхов специально приезжал в Ясную Поляну к этому дню.

=== 406. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''11 декабря 1891 г. Бегичевка.''&lt;/center&gt;

Сейчас только прочел ваше, как всегда доброе, и умное, и интересное письмо. Мы были в Москве и нынче вернулись. Да, впрочем, Вера&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, наша милая сотрудница и сожительница, вам всё расскажет.

Дело наше всё растет и всё больше и больше захватывает. — Впрочем, письмо это не считайте письмом, а просьбой.

Вот в чем дело:

Одно из главных бедствий (впрочем, все главные) это погибель скота от бескормицы и, главное, рабочей силы — лошадей. Спасение лошадей в том, чтобы для них устраивать столовые, дворы, где их кормить до весны. Главный расчет тот, что если у 4-х мужиков, у каждого порознь, есть лошадь, к[отор]ую каждый порознь кормит и хочет уберечь, то кончится тем, что каждый не докормит до весны и все 4 лошади падут. Если же устроить общее кормление, то на цену одной лошади из 4-х, даже если бы и двух, можно прокормить остальных. Это одно средство спасения лошадей, к[отор]ое мы стараемся организовать; другое в том, чтобы перевозить лошадей в те места, где есть корм. Это я и делаю отчасти, но затруднение в том, что провоз по удешевленному тарифу 1'/4 коп. с версты за лошадь составляет огромную недоступную цифру при дешевизне лошадей и дальности расстояний. Я просил Председателя] Кр[асного] Кр[еста] Кауфмана&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; о перевозке бесплатной 80 лошадей в Калужск[ую] губернию]. Он не разрешил общей меры (не ходатайствовал о ней), а прислал мне деньги на уплату железн[ой] дороги. Это любезно с его стороны, [но] не хорошо. Важна общая мера. — Теперь с нынеш[ней) почтой я получил с Кавказа от людей, занятых там изъисканием средств для спасения лошадей и заарендовавших там для этой цели 30-ть десятин пастбищ, предложение принять туда десятки тысяч лошадей для прокорма, если бы только можно было их туда доставить. Я нынче же пишу опять Кауфману&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, прося его об исходатайствовании бесплатного провоза. Но боюсь, что он не постарается. Грот&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, к[оторый] здесь с нами, пишет нынче Семенов&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Не можете ли поговорить об этом вашим сильным друзьям, из кот[орых] первый и самый важный и дельный, я думаю, Вышнегр[адский]. Разрешение это — перевозки бесплатной на Кавказ — тем легче бы было дать, что большое количество вагонов, везущих хлеб с Кавказа, должны возвращаться назад пустыми. Отчего бы их не грузить лошадьми?

Целую вас.

{{right|Любящий вас Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Вера Александровна Кузминская.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Кауфман (фон) Михаил Петрович — см. прим. 5 к Письму 159 Страхова к Толстому от 25 августа 1877 г. Письмо Толстого к нему неизвестно.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Письмо Толстого неизвестно. Кауфман отвечал 22 декабря в официальной бумаге о докладе «Особому комитету наследника цесаревича предложение Вашего сиятельства об организации отправки крестьянских лошадей на Кавказ для прокорма… Особый комитет не признал, однако, возможным удовлетворить Ваше ходатайство, ввиду крайней сложности организации этого дела» (ОР ГМТ).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Н. Я. Грот приехал вместе с Толстым из Москвы в Бегичевку, где пробыл до 18 декабря, знакомясь на месте с организацией помощи голодающим.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Сенатор Н. П. Семенов (см. прим. 9 к Письму 213) был родным дядей Грота.

=== 407. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
&lt;center&gt;''17 декабря 1891'' г. ''Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

По счастию, могу уже сегодня отвечать Вам, бесценный Лев Николаевич. Не откладывая дела, я успел уже переписаться и переговорить с Вышнеградским&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, с Петровым&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и с Сергеем Юльевичем Витте&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, директором Департамента железных дорог в Министерстве финансов, который, как оказалось, тут главное лицо. Он мне сказал:

1. Что 10 коп. с вагоно-версты, т. е. за версту с вагона, взимается за провоз лошадей туда и обратно, следовательно] в сущности полкопейки за версту, так как в вагон можно поместить до 10 лошадей.

2. Что можно, однако, просить об уменьшении этой платы, но совершенно отменить всякую плату невозможно, как нельзя отменить плату за провоз хлеба для голодающих и т. п. Дорога может не брать никакого барыша, но даром возить не может.

3. Что если Вы попросите, то для Вас лично дорога возьмется и даром перевезти тысячу-другую лошадей. (Прошение нужно писать в Министерство финансов, в Департ[амент] жел[езных] дорог).

4. Что главное затруднение в том, что дорога не может принимать от каждого крестьянина; лошади должны быть приводимы гуртом, след[овательно], например, их нужно скупать и сдавать дороге, с обязательством, что она возвратит то же количество лошадей по той же цене. Вообще, организация сдачи и получения лошадей есть самое трудное дело. Кто-нибудь должен ручаться за то, что лошади принадлежат пострадавшим. Витте предполагает, что добывание свидетельств от земства или от общества до сих пор затрудняло крестьян, почему все дело и не идет или очень плохо идет. Он говорит, что еще в июне он уже предвидел бедствие и сделал распоряжения относительно лошадей по дорогам.

5. В сутки, если занять лошадьми все вагоны и все поезда, можно перевезти не более 300 лошадей; след[овательно], для 3000 нужно десять дней, а для 21000 — целый месяц. Итак, перевозкой нельзя спасти всех нуждающихся лошадей.

Теперь позвольте мне предложить свой план. Напишите в Министерство два прошения — одно о том, что Вы желаете бесплатно высылать лошадей известных Вам крестьян, другое — о тех общих мерах, которые по Вашему мнению, нужно принять в этом деле. Вы получите тотчас разрешение посылать лошадей даром от Вашего имени; что же касается общих мер, то Ваши предложения будут внимательнейшим образом обсужены и сделается все, что можно.

Ваше имя у моих сильных знакомых имеет магическое действие, поверьте, что они будут действовать с величайшим усердием. И все это такие милые люди! (Особенно Петров — святой человек!). Сам я отдаю себя Вам в полное распоряжение: буду к ним бегать и усердно вести всякие переговоры и переписки.

Дело было сегодня за обедом у Вышнеградского; Витте пришел, хотя ему нездоровится, но нарочно для того, чтобы видеть меня. Вышнеградский и говорит мне: «Ты писал мне о просьбе Толстого; вот тебе Сергей Юльевич — делай с ним, что хочешь».

По всему тону Вашего письма чувствую я, что Ваша деятельность Вас оживляет и поглощает. Вы выбрали благую часть. К большому сожалению я не мог видеть Верочки&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;; она у сестры в Царском Селе. Молодая&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; теперь в интересном положении и очень тяжело переносит разные припадки, которые связаны с этим положением. В тот раз, когда я ее видел, она не могла даже просидеть весь обед за столом. Так что страшно и наведаться к ним в Царское, а нужно будет сделать это на праздниках.

Простите меня! Продолжаю быть здоровым, хотя недавно случилось легкое колебание. Откуда-то из Вязьмы получил я безымянное письмо по поводу моих ''Толков.'' Очень горячо и с толком; я и вздумал напечатать это письмо со своим ответом и приготовил такую статейку для ''Вопросов'', для январской книжки&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;.

Совестно мне жить праздным и спокойным!

Дай Бог Вам здоровья и всякого успеха в деле! Усердно кланяюсь Татьяне Львовне и Марье Львовне и очень их хвалю.

{{right|Ваш неизменный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1891 17 дек. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Публикуется впервые.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; М. А. Вышнеградский (см. прим. 3 к Письму 89) в 1888—1892 гг. был министром финансов.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Петров Николай Павлович (1836—1920) — в 1891 г. был председателем временного управления железных дорог. Под его руководством начались работы над проектом Транссибирской магистрали. В 1892 г. назначен директором Департамента железных дорог Министерства путей сообщения вместо С. Ю. Витте.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Витте Сергей Юльевич (1849—1915), граф — в феврале 1892 г. стал управляющим Министерства путей сообщения и членом Государственного совета по должности.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Вера Александровна Кузминская.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Мария Александровна Эрдели (см. прим. 10 к Письму 405 Страхова к Толстому от 24 ноября 1891 г.).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Статья «Ответ на письмо неизвестного» написана 16 декабря 1891 г., напечатана в журнале «Вопросы философии и психологии» (1892, Кн. 11), С. 94-100.

=== 408. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
&lt;center&gt;''19 декабря 1891 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Я в большом смущении, бесценный Лев Николаевич. Сегодня в газетах объявлено, что 13 декабря Особый Комитет&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; получил право выдавать свидетельства на бесплатный перевоз всякого рода грузов. Следовательно, чтобы даром перевозить лошадей, нужно только добыть свидетельство от Особого Комитета. Как это сделать, не знаю; но, может быть, Вы можете узнать о том от членов Красного Креста, да Кр[асный] Кр[ест], верно, имеет возможность добывать свидетельства.

Почему мне не сказали об этом мои сильные друзья — не понимаю; они будто разыграли со мною комедию. Так как именно лошади требуют даровой перевозки, то без сомнения, Особый Комитет должен немедленно разрешить эту перевозку&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;.

Вот тебе и хлопоты и переговоры! Простите меня, Христа ради! Сержусь и на других и на себя.

{{right|Всею душою Ваш&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1891 19 дек. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Публикуется впервые.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Во время голода 1891—1892 гг. по указу императора Александра III был создан Особый комитет по оказанию помощи населению губерний, пострадавших от неурожая. Комитет возглавлял наследник престола Великий князь Николай Александрович (1868—1918).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; См. прим. 3 к Письму 406 Толстого к Страхову от 11 декабря 1891 г.

=== 409. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
&lt;center&gt;''18 апреля 1892 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Наконец я получил, бесценный Лев Николаевич, четыре экземпляра первого тома Вашего ''Соединения и перевода четырех Евангелий?.'' Простите, что я так долго с этим путался. Но теперь дело уже совершенно налажено и можно будет выписывать еще, но с одним условием: каждый раз указывать, для кого выписывается. На первый раз экземпляры назначены: 1 — для Вас, 2 — для А. Н. Майкова, 3 — для Н. П. Семенова, 4 — для меня. Майков, думаю уступит свой экземпляр, так что могу прислать Вам два; но Н. П. Семенов ни за что не уступит по жадности ко всему запрещенному, которая так сильна у благонамереннейших чиновников (виноват — сановников). Разговор с Феоктистовым&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; был интересен; он ни за что не верил, чтобы Вы могли понимать подлинник Евангелия. Знать по-гречески ему казалось ужасно мудрено. Оно и правда: ведь не знают же ничего ни гимназисты, кончившие курс, ни их учителя. Так у нас процветает классицизм и таковы понятия о трудности древних языков, подтверждаемые ежедневным опытом. Впрочем, Феоктистов — человек образованный: каждое лето, когда он уезжает в деревню, он на свободе преречитывает до сих пор романы Вальтер Скотта — это он мне сам рассказывал.

Теперь прошу Вас, разрешите мне два вопроса. 1. Куда послать Вам книгу? 2. Нужно ли Вам два экземпляра, или довольно одного? Майкова теперь здесь нет, но я и без его спроса возьму на себя послать Вам его экземпляр.

Мне так много хотелось бы написать Вам, что не знаю, на чем остановиться. Все время я с умилением думал о Ваших теперешних трудах, сердился на низкие выходки ''Моск[овских] Вед[омостей]'' и других подобных изданий, на цензуру, на затруднения, в которые Вы попали благодаря переводчикам и всем, желающим пользоваться Вами и т. д. Думаю, что не стоит сообщать Вам мои размышления по этим поводам. Но в конце марта обнаружилось что-то удивительное — против вас поднялась такая злоба, такое непобедимое раздражение, что ясно было: Вы задели людей за живое сильнее всяких революционеров и вольнодумцев; дело, очевидно, не в Ваших мнениях, а в Вашей личности. В первый раз я увидел, что истина и теперь может быть гонима с такой же силою, как в давние времена, и хотел Вам написать: блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать, и всячески неправедно злословить…

Всего безобразнее то, что статей Ваших в ''Неделе''&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; и в ''Помощи'', глубоко поучительных статей, — почти никто не читал не считал нужным читать. Их поняли и оценили, конечно, только очень и очень немногие. Эта бессмыслица нестерпимо раздражает меня. Мы совсем не учимся, совсем не умнеем. А болтовня в печати и на словах все растет и растет.

Сам я старался вести себя в это время как можно умнее. Хорошо понимая, что никуда я не гожусь для помощи кому бы то ни было, принялся я усердно работать для успокоения совести, и написал в эту зиму пять статей, да издал вновь свою книгу ''Мир как целое.'' (Одной из статей считаю предисловие к этому изданию). Статьи имели успех и сам я ими почти доволен. Но — новое огорчение — ''Моск[овские] Вед[омости]'' и вкривь и вкось стали ссылаться на меня; грустно подумать, кому и для чего служишь опорою! Не теперь только я испытываю это отвратительное положение, и готов благодарить Соловьева, что он выставляет меня материалистом.

В первый день праздника я получил телеграмму: ''Христос воскресе! Владимир Соловьев.'' До сих пор я ничем не отвечал ему; но мне невольно пришло в голову: если он раскрывает объятия, то не значит ли это, что он приготовил против меня какую-нибудь злую выходку? Конечно, вероятным я этого не считаю: он слишком непоследователен и в мыслях, и в действиях. Да я и готов помириться, только веры уже у меня не будет.

А ведь я сдержал слово, данное Вам — прекратил полемику, и все яснее чувствую, как Вы правы.

Все время я был здоров, и это тоже постоянно подстрекало меня не быть праздным. Но на днях расклеился, да, кажется, уже проходит. Боже мой! Никогда я не думал, что придется так долго-долго жить!

Буду поджидать от Вас хоть маленького отзыва на все мои присылки. Я не писал Вам, зная, что Вы в таких постоянных хлопотах, и думая, что если бы у Вас нашлось время, Вы бы сами написали мне несколько строк. Между прочим, я распорядился, чтобы Вам прислали ''Parerga und Paralipomena'' Шопенгауэра. Это очень любопытная и блестящая книга — не даром с нее началась слава Шопенгауэра.

Во всяком случае, дай Бог Вам здоровья и всяких сил и всякого успеха!

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1892 18 апр. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Публикуется впервые.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Работа Толстого «Соединение и перевод четырех Евангелий» была известна только в рукописных списках и впервые издана в 1891 г. в Женеве М. П. Элпидиным.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Феоктистов Евгений Михайлович (1828—1898) — начальник Главного Управления по делам печати.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; 14/26 января 1892 г. в лондонской газете «Daily Telegraph» под заглавием «Почему голодают русские крестьяне?» появилась статья Толстого «О голоде» в переводе Э. Диллона. 22 января газета «Московские ведомости», придерживавшаяся курса консервативной оппозиции правительству, напечатала в редакционной статье (редактор — Сергей Александрович Петровский, р. 1846) выдержки из статьи в обратном переводе с английского с комментарием: «Письма гр. Толстого … являются открытою пропагандой к ниспровержению всего существующего во всем мире социального и экономического строя. Пропаганда графа есть пропаганда самого крайнего, самого разнузданного социализма, перед которым бледнеет даже наша подпольная пропаганда» (Гусев. Летопись. Т. II, С. 64). См. также статью В. Н. Абросимовой: «…Рассказать жизнь, как она была…» в журнале «Вопросы литературы» (М-ва, 1989, № 11), С. 124—172.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Статья Толстого «О голоде», предназначенная для журнала «Вопросы философии и психологии», не была пропущена цензурой. Под названием «Помощь голодающим» статья появилась в январе 1892 г. в первом номере журнала &quot;Книжки «Недели», редактор которого П. А. Гайдебуров (см. прим. 2 к Письму 368) был вынужден сократить и смягчить некоторые места статьи.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Статья Толстого «О средствах помощи населению, пострадавшему от неурожая» была написана в ноябре 1891 г. и появилась 10 декабря 1891 г. в сборнике «Помощь голодающим», изданном газетой «Русские ведомости», а через несколько дней выпущена редакцией газеты в виде отдельной брошюры.

=== 410. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''24 апреля 1892 г. Бегичевка.''&lt;/center&gt;

Спасибо вам за ваше письмо, дорогой Ник[олай] Ник[олаевич]. Всегда с особенно приятным чувством распечатываю письмо с вашим почерком на адресе. Книгу вашу «Мир к[ак] ц[лое]»&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; я получил в Москве и прочел предисловие, прочел и вашу статью в Н[овом] В[ремени]&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Вы выразили в ней ваше несогласие со мной. Хорошо в ней и очень то, что она трактует с искренностью — и потому серьезностью и заразительностью — о самых важных предметах в мире, «о том, что единое на потребу», но мне кажется, что хотя и три ступени совершенства верны, их определение не верно: право есть произведение общества, милосердие есть известное действие, святость есть известное состояние, и очень неопределенное, или недостижимый идеал. Ну, да я, м[ожет] б[ыть], ошибаюсь, я пишу, вспоминаю свое впечатление при чтении, и вы не приписывайте важности моим словам.

Соединение и перевод Еванг[елий], кажется, вышел неполный. Если это так, то мне не нужно его. Если же полный, то пришлите один экз[емпляр], хоть сюда. Очень вам благодарен и за это, и за Parerga&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;.

Очень рад вашему хорошему состоянию. Неужели вы всё лето проведете в П[етер]б[ур]ге? — Мы теперь с Машей&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; здесь одни. Очень много дела. Но в последнее время мне стало нравственно легче. Чувствуется, что нечто делается и что твое участие хоть немного, но нужно. — Бывают хорошие минуты, но большей частью, копаясь в этих внутренностях в утробе народа, мучительно видеть то унижение и развращение, до кот[орого] он доведен. — И они всё его хотят опекать и научать. Взять человека, напоить пьяным, обобрать, да еще связать его и бросить в помойную яму, а потом, указывая на его положение, говорить, что он ничего не может сам и вот до чего дойдет предоставленный самому себе — и, пользуясь этим, продолжать держать его в рабстве. Да только перестаньте хоть на один год спаивать его, одурять его, грабить и связывать его и посмотрите, что он сделает и как он достигнет того благосостояния, о к[отором] вы и мечтать не смеете. Уничтожьте выкупн[ые] платежи, уничтожьте земск[их] нач[альников] и розги, уничтожьте церковь государственную, дайте полную свободу веры, уничтожьте обязательную воинск[ую] пов[инность], а набирайте вольных, если вам нужно, уничтожьте, если вы правительство и заботитесь о народе, водку, запретите — и посмотрите, что будет с русским народом через 10 лет. Скажут, что это невозможно. А если невозможно, то невозможно ничем помочь и чем больше заботиться о народе, тем будет всё хуже и хуже, как это и шло и идет. И вся деятельность правительствен[ная] не улучшает, а ухудшает положение народа, и участвовать в этой деятельности — грех. Ну вот разболтался — простите. Целую вас.

{{right|Любящий вас Л. Т.}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Н. Н. Страхов. «Мир, как целое. Черты из науки о природе». Изд. 2-е, исправленное и дополненное (СПб., 1892). В этом издании два предисловия: к первому изданию, датированное «1872, 18 октября», и ко второму изданию, датированное «7 марта 1892». Толстой говорит о предисловии ко второму изданию.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Н. Н. Страхов, «Справедливость, милосердие и святость» — «Новое время» (1892, № 5784 от 5 апреля).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Артур Шопенгауэр (Arthur Schopenhauer). Parerga und Paralipomena: kleine philosophische Schriften. Zweite verbesserte und betrachtlich vermehrte von Dr. J. Frauenstädt (Берлин, 1862). Эта книга со штампом: «Дублет Императорской Публичной библиотеки. Продан» хранится в Библиотеке Толстого в Ясной Поляне. См. также прим. 4 к Письму 392 Толстого к Страхову от 25 марта 1891 г.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Мария Львовна Толстая.

=== 411. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
&lt;center&gt;''8 мая 1892 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Когда писал я, бесценный Лев Николаевич, свою статью ''Справедливость'' и пр., то мне приходило в голову, что выйдут разные несогласия, но я об них вовсе не думал. Откроюсь Вам как на духу: главное, чего мне хотелось, было: показать, что святость, высшая религиозность естественно вытекает из нравственного стремления, а не навязана человеку откуда-то сверху. Еще меня очень занимало — показать, что юридический порядок совершенно недостаточен. Когда я получил Ваше письмо, то стал обдумывать: в чем же вышло главное разногласие с Вами? — и немножко теряюсь. В том ли, что признаю законность первой, юридической ступени, или же в том, что указываю на третью ступень? Должен сознаться, что святость у меня неясно развита; отдельные замечания верны, но нет полноты. Покорно Вас благодарю за похвалы; в самом деле, я писал от души.

Но когда я прочитал Вашу ''Первую Ступень&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;'', то понял, что полная сердечность стоит бесконечно выше всяких теоретических соображений, подобных моим. Чтобы прийти к доброй жизни, прежде всего нужно всем сердцем пожелать такой жизни. Тогда мы откроем настоящий путь и порядок; а без этого мы завязнем где-нибудь на первых же шагах и никогда не уйдем далеко. У Вас выражен тот дух истинного нравственного стремления, который так привлекает к Вам читателей.

Когда я вздумал ссылаться на простой народ, то стал в уме перебирать Ваши сочинения и вспомнил Митрича. Перечитывая сцену&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, я не мог надивиться глубине ее смысла и с восторгом дочитал драму до конца. Ах, нужно бы об Вас писать, часто писать, и вот я не умею и не нахожу времени. Даст Бог, однако, что-нибудь да напишу.

Митрич не понравился Вл[адимиру] Соловьеву. В ''Рус[ско]м Обозр[ении]'' он напечатал против меня ''Отрицательный идеал нравственности''&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, где много ехидства и очень мало толку. Итак, к моему удивлению, догадка Ольги Александровны&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; оправдалась: его поцелуй был поцелуем Иуды! Ох, эти христиане! Отчасти я доволен, что он, с приемами некоторого высшего нахальства, отлучает меня от церкви. Отвечать я конечно не буду, — держу данное Вам слово.

Да и что отвечать? На мои ''Толки'' в последнее время явилось три обширных возражения, одно — Гусева&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, особою книжкою, другое — Рожествина&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, в ''Чтениях Общества Люб[ителей] Дух[овного] Просвещения;'' третье — Филевского&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;, в журнале «Вера и разум». Напрасно я читал с большим прилежанием; не говорю о нескладице и всякой путанице, но что всего горше — они не удостоивают моих слов ни малейшего внимания; они много наговорили, но это почти вовсе не относится к тому, что я сказал. Подожду еще, не будет ли чего получше.

Соединение и перевод вышел только первый том; он кончается объяснением Нагорной проповеди, т. е. четвертою главою. Если Вы его не хотите, то я пошлю его Павлу Ивановичу&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; — прошу Вас только, сообщите мне его адрес. А я читаю с великим наслаждением; напечатано очень недурно, т. е. опечатки вовсе не кишат, а в довольно умеренном количестве.

Простите меня. Дай Вам Бог всякой благодати и не забывайте

{{right|Вашего неизменно любящего и преданного&lt;br&gt;
Н. Страхова}}

1892 8 мая Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Публикуется впервые.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Статья Толстого «Первая ступень» была опубликована в журнале «Вопросы философии и психологии» (1892, Кн. 13, май).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; «Власть тьмы», Действие V, Сцена I, Явление 10.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; «Русское обозрение» (1892, апрель), С. 804—811. В конце статьи Соловьев пишет: «За указанием высшего нравственного идеала наш автор, заявивший себя христианином, обращается, впрочем, не к Евангелию, а к „безобразно-пьяному солдату Митричу“, который учит раскаивающегося убийцу ''не бояться людей.'' Нас не удовлетворяет это указание не потому, что учителем святости является здесь человек безобразно-пьяный, а потому, что г. Страхов совершенно напрасно считает Митрича своим единомышленником. Советуя Никите не бояться людей, этот симпатичный, хотя и пьяный старик вовсе не имел в виду преподавать идеал абсолютного совершенства, он просто хотел ободрить слабодушного парня, для которого в этом случае действительно главное дело было в том, чтобы не бояться людей. Но Митрич, конечно, знал, что одно бесстрашие еще не составляет святости, что это качество ''среднее'', свойственное как святым, так с другой стороны и тем лицам, которых в народе называют „отпетыми“. А если бы спросить у Митрича, в каких чертах представляет он себе настоящего святого и учителя святости, то он (в качестве выразителя народных взглядов, каким принимает его и наш автор) конечно не указал бы ни на свое собственное пьяное благодушие, ни на бесстрашие Никиты, а сказал бы, что настоящий святой и учитель святости должен быть, во-первых, чрезвычайно милосердным, во-вторых, чрезвычайно сильным в молитве и посте, а в-третьих, способным творить чудеса, как при жизни своей, так особенно после смерти.

Вот то ясное и твердое понятие о святости, которое имеет наш народ; оно неразрывно связано с положительным содержанием его религиозной веры. Можно считать народные верования для себя необязательными, но если их не разделять, то лучше на них и не ссылаться и не называть их „таким светом, пред которым ничто все наше просвещение“. Ибо если народную веру не сохранить, а от научного просвещения отречься, то что же у нас останется?» (С. 811).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; О. А. Данилевская.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Гусев Александр Федорович (1842—1904) — профессор Казанской Духовной Академии. Имеется в виду его книга «Любовь к людям в учении графа Л. Толстого и его руководителей» (Казань, Типография Императорского университета, 1892). Книга, с надписью «От автора», имеется в Библиотеке Толстого в Ясной Поляне.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Рождествин Александр Сергеевич (р. 1862) — писатель, преподаватель русского языка в Казанской русско-инородческой учительской семинарии; автор статьи «Христианство гр. Л. Толстого» — журнал «Чтения в обществе любителей духовного просвещения» (1892, февраль).

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Филевский Иоанн Иоаннович (р. 1865) — священник, писатель, приват-доцент Харьковского университета. Имеется в виду его статья «По поводу литературных толков о графе Л. Н. Толстом (Ответ на письмо неизвестного, Н. Страхова)» — журнал «Вера и разум» (1892, № 7, апрель), С. 426—452.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Павел Иванович Бирюков — см. прим. 2 к Письму 332 Страхова к Толстому от 11 декабря 1886 г.

=== 412. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
&lt;center&gt;''24 августа 1892 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

В первый же день, когда я вернулся домой, я прочитал в ''Р[усском] Вестнике'' за август статью Розанова об ''Мире как целом&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;'' и очень удивился, что встретил там как будто продолжение Ваших речей, бесценный Лев Николаевич. В конце статьи он укоряет меня в том, что я «не договариваю своих мыслей до конца», что у меня «нежелание обнаружить самые заветные из своих убеждений перед толпою». Затем он утверждает, что «быть непременно только разумным, быть всегда правильным, размеренно добродетельным — вовсе не есть для человека наилучшее». (Очень дико выражено!) И заканчивает так:

«У г. Страхова есть, по-видимому, некоторое недоверие к своим читателям, и, желая влиять на них, говоря все, что могло бы наилучше образовать их ум и сердце, он не говорит еще самого интересного, что они могли бы узнать от него. То, что вызывалось в давние годы необходимостью, потом стало уже привычкой. Но для читателя сочинений его, для понимающего их смысл и значительность, всегда останется печальным, что между ним и множеством людей никогда не будет совершенно отброшена разделяющая завеса, что некоторая пленка (!) благоразумия&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; всегда будет удерживать и его и других на почтительном расстоянии от того, к кому они и могли бы, и хотели бы быть гораздо ближе». Не правда ли, что это сходится с Вашим советом — рассказывать себя, выйти перед читателем без мундира и без орденов?

Пленка благоразумия, я думаю, опечатка, но мысль совершенно понятна. Об Вашем совете я прилежно думал и наконец сказал себе: Как странно! Они хотят, чтобы я перестал быть самим собою! Ведь моя объективность и есть выражение моего ума, моей натуры. Я не могу говорить о своих личных делах и вкусах; мне это стыдно, стыдно заниматься собою и занимать других своею личностью. Мне кажется всегда, что это не может быть для других занимательно, и потому я берусь за их дела, за их интересы, или рассуждаю об общих, объективных вопросах. Или еще иначе: у меня есть действительное расположение к скромности; я не считаю себя, как Руссо&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; или Достоевский, образцами людей — напротив, я очень ясно вижу свою слабость и скудость, и потому высоко ценю всякую силу и способность других, а главное — ищу всегда общей мерки чувств и мыслей, а не увлекаюсь своими мгновенными расположениями, не считаю своих мнений и волнений за норму, за пример и закон. Достоевский, создавая свои лица по своему образу и подобию, написал множество полупомешанных и больных людей и был твердо уверен, что списывает с действительности и что такова именно душа человеческая. К такой ошибке я неспособен, я не могу не объективировать самого себя, я слишком мало влюблен в себя и вижу хотя отчасти свои недостатки.

Теперь возьмите все это вместе; мою стыдливость, деликатность, скромность — ведь это моя душа, положительная сторона моего существа, которую я сам ценю и всячески стараюсь поддерживать. Если она выразилась в моих писаниях, то тем лучше — у меня, значит, есть настоящее своеобразие, определенная физиономия и я готов радоваться упрекам Розанова.

Но возьмем дело с другой стороны. С этими качествами связана скрытность, гордость, сухость, недоверие, отсутствие живых отношений к людям. Это оборотная сторона моей души и Вы знаете, как она связывается с лицевою стороною. Что же мне делать? Я подавляю эти недостатки сколько могу, стараюсь дать им наилучший смысл, обратить в соответствующие им достоинства. Кроме того, всегда я жажду любви, доверия, нежности, но мое самолюбие и гордость меня коробят и отталкивают.

Но зачем же и для кого я стану рассказывать эти обыкновеннейшие истории? Я очень ясно отличаю мое личное, случайное, от того, что имеет общий интерес; когда пишу, то стараюсь возводить свои мысли до общеинтересного, для всех законного и убедительного: тогда я уверен, что меня не обманывает свойство моей души и случай моей жизни.

Самое интересное и важное в моей личной жизни есть, конечно, мои пороки и проступки, и то, как я с ними боролся и борюсь. С 1868 года я не знаю женщин и перестал пьянствовать, следовательно, началась для меня не жизнь, а житие, как выражался Писемский. Я пришел тогда в страшное состояние, боялся сойти с ума, и потому бросил все свое распутство и решил оттерпеться, чтобы спасти свой ум. Было трудно, но я уперся и после многих лет почувствовал, что оправляюсь. Эта история моего самосохранения, пожалуй, поучительна. Наши желания и наши чувства от нас не зависят; но не делать того, к чему побуждают нас наши чувства и желания, мы всегда можем. Нужно бы написать об этом, но, если успею, то все-таки напишу вообще, а не стану рассказывать своих опытов. По этому правилу я и до сих пор веду себя. Я оттерпливаюсь от дурных мыслей и чувств, не даю им ходу и останавливаюсь только на ясных мыслях и добрых чувствах. Рассказывать эту постоянную борьбу, иногда очень горькую и противную, я считаю вовсе не нужным, не нахожу ее для самого себя занимательною. Зачем копаться в собственных извержениях? Может быть, я чаще других подвергаюсь душевному упадку, и этот упадок имеет у меня особый вид — что же из этого? Все-таки лучше прятаться, когда у нас случается понос и рвота. Истинная наша жизнь совершается, когда мы вполне крепки и здоровы душою, и у меня бывают дни и часы такого здоровья. У других и вся жизнь чистая, здоровая: таков был Н. Я. Данилевский.

Вот мое объяснение, бесценный Лев Николаевич, самое искреннее. Вы желаете, чтобы я снял мундир и ордена; но этот мундир есть моя собственная кожа и я выскочить из нее не могу. Разве я не правдивый и добросовестный писатель? Когда пишу и не нахожу надлежащего слова или не вижу правильного развития мысли, я просто не могу писать, останавливаюсь. Поэтому я очень редко переправляю, и целые страницы пишу медленно, но без всяких помарок.

О, Боже мой! Все ведь можно преувеличивать, и свои достоинства, и свои недостатки, и свое самодовольство, и свое раскаяние, и радость и муки. Я боюсь этой фальши. Я слишком раздражителен и впечатлителен, и потому ищу всегда покоя и равновесия. Я пропитан скептицизмом, и потому крепко держусь за ясные, твердые истины. А что я не высказываюсь до конца, то ведь потому, что это гораздо труднее, чем полагают те, кто этого требует. Есть знаменитый пример — Платон; его разговоры не имеют окончательных выводов. Главное дело в том, чтобы рассуждать, мыслить; а поприще мысли мне всегда казалось безбрежным океаном.

Но довольно, довольно! простите меня и скажите мне хоть несколько слов в ответ на эти признания. Нужно быть самим собою — этого правила я всегда держался; но Вы — сердцевед и можете указать мне, где я прикидываюсь и ломаюсь.

Простите, что долго не писал Вам. Тут меня одолели хлопоты — нужно было разъезжать по дачам, чтобы навестить знакомых, которых давно не видал. Бедный Вышнеградский! Он все не вполне поправился и попросился в отставку.

Усердно кланяюсь Софье Андреевне&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, Татьяне Андреевне&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, Татьяне Львовне&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; и Марье Львовне&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;. Дамы всегда дома, а мужчин угадать нелегко, где они.

Простите и не забывайте

{{right|Вашего неизменного&lt;br&gt;
Н. Страхова.}}

1892 24 авг. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Публикуется впервые.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; В. В. Розанов, «Идея рационального естествознания (Н. Страхов. — Мир как целое. — Черты из науки о природе. — Издание второе. Спб. 1892)». Статья перепечатана в книге «Литературные изгнанники», С. 65-106.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Опечатки здесь нет. В письме к Розанову от 25 октября 1892 г. Страхов также находил странным это выражение. Позже Розанов так прокомментировал это место: «В статье моей о Страхове, упрек или полу-упрек молодой и неопытный. Кто без „пленки благоразумия“ проживет, если он не свободен, если вступает в многоразличные с людьми связи и отношения, в которых (отношениях) он не есть господствующий и верхний, а или нижний, или — всего чаще и обыкновеннее — средний, промежуточный. Таким образом невозможно за „пленку благоразумия“ упрекать человека, как горло и легкие нельзя упрекать, если они кашляют от пыли, — и нельзя упрекать вообще существо человека за его болезни и слабость… „Пленки благоразумия“ не было у Калигулы, у анахоретов в пустыне и у Диогена в бочке: но Страхов жил не в бочке, не в пустыне и не на троне» — В. В. Розанов. Литературные изгнанники (СПб., 1913), С. 334—335.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Руссо Жан Жак (Jean-Jacques Rousseau) (1712—1778) — французский писатель и философ.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; С. А. Толстая.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Т. А. Кузминская.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Т. Л. Толстая.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; М. Л. Толстая.

=== 413. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''3 сентября 1892 г. Ясная Поляна.''

Дорогой Николай Николаевич.&lt;/center&gt;

Получил ваше чудесное письмо и — и согласился и не согласился с ним. Не согласился, п[отому] ч[то] письмо ваше лучше всего подтверждает мои слова и опровергает его содержание.

В письме этом вы именно делаете то, ч[то] я вам советовал, и последствия этого те, что вы и убеждаете и умиляете меня. — Нет, я остаюсь при своем мнении. Вы говорите, что Достоевский описывал себя в своих героях, воображая, что все люди такие. И что ж! результат тот, что даже в этих исключительных лицах не только мы, родственные ему люди, но иностранцы узнают себя, свою душу. Чем глубже зачерпнуть, тем общее всем, знакомее и роднее. — Не только в художественных, но в научных философских сочинениях, как бы он ни старался быть объективен — пускай Кант, пускай Спиноза, — мы видим, я вижу душу только, ум, характер человека пишущего.

Получил и вашу брошюру из Рус[ского] Вестн[ика]&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и очень мне понравилось. Так кратко и так содержательно. Знаю, что вы уже не переделаетесь, да я и не думаю об этом; но и в вашей манере писать есть то самое, что выражает сущность вашего характера. Ну, да я, кажется, запутался. Целую вас, прощайте пока. Я всё живу по-старому. Всё то же работаю&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; и всё так же ближусь к концу, но не достигаю его.

Пишите, пожалуйста. Мы на-днях едем на короткое время в Бегичевку.

{{right|Любящий вас Л. Толстой}}

3 сентября. Погода чудная.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Н. Н. Страхов, «Ход и характер современного естествознания» — журнал «Русский вестник» (1892, № 3), С. 230—249. Оттиск, с авторской надписью карандашом «Льву Николаевичу», имеется в Библиотеке Толстого в Ясной Поляне.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Толстой работал над сочинением «Царство Божие внутри вас, или Христианство не как мистическое учение, а как новое жизнепонимание».

=== 414. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''25 февраля 1893 г. Ясная Поляна.''

Дорогой Николай Николаевич,&lt;/center&gt;

Я кругом виноват перед вами за то, что так давно не писал вам, главное же, мне хочется давно уже писать вам; хочется с тех пор еще, как вы мне прислали свою статью о Ренане&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, к[оторая] мне очень понравилась. Недавно вспоминал про вас, читая неприятную по своей самоуверенности статью о вас в Сев[ерном] Вестнике&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. А вчера приехал Лева&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; из Москвы (мы теперь в Ясной и послезавтра едем в Москву) и рассказывал про то, что вы очень заняты своей статьей о психологии (так он мне сказал). И я очень порадовался этому, поняв, что это из той области определения предметов и пределов наук, в которой] вы столько дали и в кот[орой] вы так сильны и ваши заслуги в которой никто, мне кажется, не оценил, как следует. Мы, т. е. Таня, Маша и я, ездили в Бегичевку, где бедствие голода такое же, хуже еще, чем прошлого года, с особенным своим оттенком, и теперь возвращаемся на месяц в Москву. Я в жизни никогда с таким напряжением и упорством не работал, как я теперь работаю над всей моей книгой и в особенности над заключительной главой ее. Должно быть, я поглупел или, напротив, ослабел творчеством, а поумнел критическим умом. Боюсь сказать, что я думаю кончить через дни три, п[отому] ч[то] это мне кажется уже 3-й год. — Чувствую себя хорошо, спокойно, радостно. Кажется, что не боюсь смерти. Верно, и у вас так же. Давай вам этого Бог.

{{right|Целую вас.&lt;br&gt;
Л. Толстой}}

25 февраля 1893 г.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Н. Н. Страхов, «Несколько слов о Ренане» — журнал «Русский вестник» (1892, ноябрь).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Толстой имеет в виду статью А. Волынского (А. Л. Флексера) «Литературные заметки» — журнал «Северный вестник» (1892, № 1), С. 117—146. Страхову посвящены первая и последняя главы статьи. Об А. Л. Волынском см. прим. 1 к Письму 420 Страхова к Толстому от 12 сентября 1893 г.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Лев Львович Толстой (1869—1945).

=== 415. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
&lt;center&gt;''4 марта 1893 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Ваше письмо, бесценный Лев Николаевич, было мне большой радостью. Знаю я, что Вы всегда добры ко мне, но все же очень сладко увидеть эту доброту в строках, Вами написанных. Что у Вас вообще очень много доброты, в этом я вновь и вновь убедился, перечитывая Ваши сочинения&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Впечатление было такое сильное, как будто я в первый раз это открыл. Вы относитесь ко всем выводимым Вами лицам с таким вниманием, любовью и даже нежностью, что Вы были бы сантиментальнейшим из всех писателей, если бы в то же время не слышалось у Вас мужественность и большая строгость нравственной оценки. Особенно поразила меня любовь, с которой Вы описываете юношей самой первой молодости. Это удивительно и очаровательно.

Да мало ли чего я не нашел в Ваших писаниях! Меня опять поразила их сериозность, их высочайшая добросовестность. Некоторые места, где Вы отступаете от этой сериозности, меня удивляли, как будто неожиданные бесцветные пятна на отлично писанной картине. Есть, напр[имер], места, где Вы издеваетесь над Вашими лицами — тогда пропадает все очарование. Так ''Юность'' написана в тоне некоторой издевки над героем. Но вообще, в то, что Вами писано, вложено столько души, и так явно везде желание вложить душу, как ни у кого из писателей.

И вот я этим питался больше двух месяцев. После статьи о Фете&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; наступили для меня плохие времена. Недель шесть пришлось просидеть дома из-за больного уха. И все время, почти до настоящей минуты голова была не свежа и не давала мне хорошенько ни читать, ни писать. С грустью смотрел я на свои книги, и понял, какими мечтами я забавлялся, когда собирал их. Очень весело было думать: вот я прочитаю и изучу то и другое; вот эта книга важна для такого-то вопроса, которым нужно заняться; а вот этот автор занимает первое место в мистике, этот — в философии, этот нужен для изучения буддизма и т. п. Десятки лет я тешился этими приготовлениями; но теперь, когда выпадают свободные дни, вдруг ясно чувствую, что не могу пользоваться заготовленным, что и восприимчивость отупела, и любопытство охладело. Затеял я написать ''Чему учит психология'', но, несмотря на все попытки, дело не пошло далеко. Но статью эту считаю очень важною и со временем непременно ее допишу. Меня подбил П. Е. Астафьев&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, который дважды выступал против меня в ''Р[усском] обозрении'', а теперь выпустил свои статьи отдельной брошюрою. Полемизировать я не буду, а только разъяснять предмет. Вы верно угадали: это опять о границах и направлениях наук, то есть вопросы методологические, которые оказываются в тесной связи è вопросами метафизическими. Мне очень лестно, что Вы так внимательны к моим писаниям и так их точно оцениваете.

Но теперь я отложу эту статью и напишу несколько страниц о Тэне&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Мне хочется выполнить то, что я когда-то задумывал написать в статье ''Историки без принципов&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;.'' Некоторым образом я обязан это сделать; это для третьего тома ''Борьбы с Западом'', для которого писана и ''Несколько слов о Ренане.'' Так я все отбиваюсь от прямого пути; но однако не сбиваюсь вовсе со своей дороги.

Не могу Вам выразить, как я любуюсь на Вас при мысли о Ваших усилиях обработать книгу о непротивлении&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;. Это что-то необыкновенное, такое напряжение мысли в одну сторону, такая неутомимая борьба с предметом. Вообще, Вы очень счастливы. — нет, не так нужно говорить — самая существенная Ваша черта в том, что Вашу жизнь и деятельность Вы на самом деле подчиняете Вашим убеждениям, не только избегаете противного им, но и исполняете то, что с ними согласно. И Вы столько сделали, не только думали, а действительно сделали! Более полной жизни трудно придумать. Как нелепы все толки о том, что Вам нужно бы было оставаться романистом, и что Вы заблуждаетесь, вздумавши сверх того быть человеком!

Я понимаю, что к Вам приходят радость и спокойствие. И на меня они сходят, но редкими минутами, редко без примеси малодушных раздражений и самолюбивых волнений. Мне часто вспоминаются слова Лермонтова: счастье есть насыщенная гордость&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;. Как верно понято и откровенно сказано главное стремление современного человека! И, следовательно, правда будет в обратном положении: не может быть тот счастливым, кто не свободен от гордости. Это я постоянно себе повторяю.

Очень я боялся за Вас во время Вашей поездки в Бегичевку; но вот Вы возвращаетесь благополучно. Дай Бог и вперед Вам здоровья и всякой бодрости. От всей души кланяюсь Татьяне Львовне и Марье Львовне. Софье Андреевне я писал&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;. Лев Львович&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; опечалил меня своею худобою и бледностью; я привык к богатырству у Ваших детей.

Простите меня.

{{right|Ваш неизменно любящий и преданный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1893 4 марта Спб.

P.S. Пожалуюсь Вам на Фета. Недавно из одной ученой книги я узнал, что во втором издании перевода Шопенгауэра ''Мир как воля'' мое предисловие выпущено. Против своего обыкновения Фет не прислал мне этого издания&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;; я тогда удивился, а теперь вижу, почему так случилось. Неужели он это сделал потому, что в предисловии я указывал на религиозное направление, к которому приходит, или может привести Шопенгауэр? Эти вольнодумцы бывают часто большими фанатиками. За свое предисловие я стою, и крепко.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Публикуется впервые.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Страхов помогал С. А. Толстой в подготовке девятого собрания сочинений Толстого в 13 тт.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; А. А. Фет умер в Москве 21 ноября 1892 г. Статья Страхова «Несколько слов памяти Фета» была напечатана в газете «Новое время» от 9 декабря 1892 г.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Астафьев Петр Евгеньевич (1846—1893) — философ-публицист.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Статья Страхова «Заметки об Тэне» была напечатана в журнале «Русский вестник» (1893, № 4), С. 238—258. Оттиск статьи имеется в Библиотеке Толстого в Ясной Поляне.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Статья Страхова «Историки без принципов. Заметки об Ренане и Тэне» была напечатана в газете «Русь» (1885, №№ 8, 9).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; «Царство Божие внутри вас».

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Ссылка на слова Лермонтова: «А что такое счастие? Насыщенная гордость» — см.: М. Ю. Лермонтов, «Герой нашего времени», Ч. II (окончание Журнала Печорина). «Княжна Мери (3 июня)».

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Письмо Страхова к С. А. Толстой от 2 марта 1893 г. — см. ПТС, Н, С. 270.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Л. Л. Толстой.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Второе издание сочинения Шопенгауэра «Мир как воля и представление» в переводе Фета вышло в 1888 г. в Москве.

=== 416. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''29 июня 1893 г. Эмс.''&lt;/center&gt;

Эмс. 29 июня ст. ст. 1893.

В 1875 году, в Риме, я получил от Вас, бесценный Лев Николаевич, письмо&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;; Вы писали, между прочим, что торопитесь отвечать, ''зная, как приятно на чужбине получать письма с родины.'' И теперь очень мне захотелось этого удовольствия, не говоря о других моих побуждениях писать к Вам. Нужно, во-первых, перед Вами исповедаться. Поехал я сюда больше всего для того, чтобы посильнее встряхнуть себя, выбить себя из колеи, в которой я так однообразно двигаюсь уже столько лет. Кроме того, давно уже я собирался в Эмс; девять лет тому назад я по опыту узнал, как хорошо действуют эти воды, а последняя зима досталось мне очень тяжело из-за моей груди. Наконец, мне хотелось подумать, а нигде так хорошо не думается, как в дороге и в чужом месте.

Все идет, как следует. Когда я приехал, то поспешил отыскать тот дом, в котором прежде жил; комната моя оказалась свободною, и я с радостью занял ее, хотя чувствовал, что это ''возвращение на старое'' противно моему плану. Но скоро я получил хорошую встряску. Когда начал пить воды, я почувствовал себя жестоко больным и целую неделю бродил по Эмсу, весь ноя и едва держась на ногах. Теперь, однако, все проходит и лечение оказывает свое действие. «Все он возится с собою!» скажете Вы. Да что же мне делать, бесценный Лев Николаевич? Я много думал о том, не могу ли я быть ''полезнее'', и ничего не придумал. Разные дела привязывают меня к моему положению, как веревки, идущие во все стороны. Вот, например, издание Фета&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Волей-неволей пришлось взяться за наследство несравненного поэта, никуда не годного по образу мыслей и очень недурного человека. Вел[икий] Князь, добрейший Константин Константинович, присылал мне для прочтения письма к нему от Фета&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. За эти пять лет их набралось ''118!'' Можете себе представить, как старался А[фанасий] А[фанасьевич] и как он был доволен таким корреспондентом! Вел[икий] Князь, между прочим, сказал мне, что А[фанасий] А[фанасьевич] был человек превосходно воспитанный. Ну, обо всем этом пришлось бы много поговорить, да может быть еще и удастся.

Потом, перед отъездом из Петербурга, меня очень занимала «колония славянофилов», которую я открыл на Петербургской стороне. Т. И. Филиппов, Государственный] Контролер и известный ревнитель православия, набрал к себе в Контроль целую толпу писателей. 1., Аф. В. Васильев&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, 2., Каблиц&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, 3., Т. Соловьев&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, 4., Н. Аксаков&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, 5. Романов&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;, 6. В. В. Розанов&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;. О последнем Вы кое-что знаете, и он-то, перебравшись недавно в Петербург, свел меня с некоторыми из них. Какие умные, чистосердечные и скромные люди! Розанов во ''всех'' этих отношениях — звезда между ними. Мне придется, кажется, больше всего внушать им всякое вольнодумство: они почти все с таким же жаром отдаются консерватизму, с каким когда-то нигилисты бросались в нигилизм. Во всяком случае, кружок мой заметно изменился и оживился. Розанов — удивительное милое существо.

Очень приятно мне было также ближе сойтись с Хирьяковым&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;, который переписывает Ваши письма ко мне для Черткова&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;. Я не спрашивал Вашего позволения делать эти копии, — зная наперед, что тут затруднения быть не может. Отца Хирьякова&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; я часто видал у покойного Я. К. Грота&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt;, которого мы с искренним горем проводили в могилу. Кроме своих, да академиков, за гробом — увы — никого не было! Хирьяков очень симпатичен и привлекает меня своею сдержанностию.

Теперь скажу и о своих затеях. На очереди, мне кажется, две: 1) Об последних Ваших художественных вещах. Необходимо написать — до того дурно они оценены, и до того они важны, и до того мне хочется. 2) Задумал я ''Письма о философии''&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; — так, десять, двенадцать. Изложить в них понятие о философии вообще, — разумеется, подкрепляя частными примерами и разборами. Все мне хочется найти самую свободную форму писания. Иногда падаю духом, а иногда заношусь, и тогда мне приходит на мысль просить у Вас позволения посвятить Вам эти письма. Вы ведь много виноваты в моей философии и в том, что я так пренебрегаю Русскою литературою. Недавно я кой-что перечитал и кое-что вновь прочел: Гаршина&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt;, Короленко&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt;, Чехова&lt;sup&gt;17&lt;/sup&gt; — да ведь это серьезная литература, не чета Zola, которого ''Доктор Паскаль&quot;'', кроме досады, пока ничего мне не дал. Ученый не похож на ученого, лекарь не похож на лекаря, описание любви — фантастическое, в теории наследственности никакого смысла, все одна шумиха и пустозвонство. Кажется, я сам не хуже бы написал.

В Эмсе придется мне пробыть еще недели три с половиной. Жить здесь приятно и, в сущности, дешево. Живешь как будто в саду, причем не полагается ни пыли, ни комаров и мух, ни клопов и блох, ни большого жара, ни большого холода. В течение суток 12°−22°R. тепла. Из Эмса я сделаю маленькую поездку в Мюнхен, послушаю Вагнера, а потом, если позволите, заеду на недельку в Ясную Поляну. Есть слухи, что Вы уже кончили Вашу книгу — может быть, мне можно будет прочесть. Во всяком случае, я знаю, Вы очень заняты; но если найдется свободная минутка, утешьте меня, напишите мне несколько строк, а именно: во второй половине августа застану ли я Вас в Ясной Поляне?

Дай Бог Вам всякого добра! Мои усердные поклоны Софье Андреевне, Татьяне Андреевне, Татьяне Львовне и Марье Львовне и всем, кто меня помнит.

{{right|Ваш неизменно преданный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1893. 12 июля н. ст. Эмс.

Адрес конечно: Ems, poste restante. Да не будет ли у Вас мне какого-нибудь поручения за границей? С радостью все исполню.

&lt;center&gt;''К письму приложен сделанный Н. Н. Страховым&lt;br&gt;
поэтический перевод:''&lt;/center&gt;

Я поднял взор: во всех мирах я зрю одно;

И вниз взглянул: во всех волнах я зрю одно.

Взглянул я в сердце: бездна, океан миров,

Мечты без счета, и — во всех мечтах одно.

Хоть солнце — только отблеск Твоего сиянья,

Но свет во мне и Твой — одно лишь в основанье.

Хоть мирозданья круг — лишь прах у ног Твоих,

Но все — одно; мое, Твое — одно лишь бытие.

Горишь ли, сердце, ты, иль носишься в волнах,

Огонь, вода — одна стихия; будь лишь чисто, будь Твое!

''Джелаледдин Руми''&lt;sup&gt;19&lt;/sup&gt;.

Переведено в Эмсе, в июне 1893, с перевода Рюккерта&lt;sup&gt;20&lt;/sup&gt;.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; См. Письмо 92 Толстого к Страхову от 5 мая 1875 г. из Ясной Поляны.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Лирические стихотворения А. Фета» вышли в 1894 г. В подготовке издания принимали участие Великий князь Константин Константинович (1858—1914), Марья Петровна Фет-Шеншина, Владимир Сергеевич Соловьев (1853—1900), Александр Васильевич Олсуфьев (1831—1915). На долю Страхова пришлась основная часть труда по подготовке издания.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Переписка Великого князя Константина Константиновича с Фетом и Страховым опубликована в издании: К. Р. Избранная переписка (СПб., 1999), С. 239—440.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Васильев Афанасий Васильевич (1851-после 1917) — публицист, поэт, издатель. В 1893 г. в звании генерал-контролера возглавлял Департамент железнодорожной отчетности.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Габлиц Иосиф Иванович (псевдоним: Юзов) (1843—1893) — публицист. Служил в Государственном контроле с 1886 г.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Соловьев Тимофей Петрович — старший ревизор департамента железнодорожной отчетности Государственного контроля, автор книг «Теория волевых представлений. Отношение ее к специации и элевации органического мира» и «Внимание как органическая сила». Известен как «русский Дарвин».

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Аксаков Николай Петрович (1853—1909) — публицист, критик, прозаик, поэт, историк, философ, богослов. На службу в Государственном контроле поступил в 1895 г.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Романов Иван Федорович (псевдоним: Рцы) — публицист. Позже сотрудничал в журналах «Мир искусства» и «Новый путь», в кругу которых был прозван «маленьким Розановым».

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; В апреле 1893 г. В. В. Розанов, с помощью Страхова и С. А. Рачинского, получил место чиновника Государственного контроля и переехал в Петербург из г. Белого Смоленской губернии, где он служил преподавателем прогимназии.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Хирьяков Александр Модестович (1869—1946) — писатель, единомышленник Толстого.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Вскоре после знакомства с Толстым В. Г. Чертков (см. прим. 1 к Письму 322) начал заботиться о сохранении всего, что было написано Толстым. По инициативе Черткова копировались вновь написанные Толстым произведения и письма, снимались копии с писем Толстого, находившихся в руках его адресатов.

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; Кирьянов Модест Николаевич — горный инженер.

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; Грот Яков Карлович (1812—1893) — академик, вице-президент Императорской Академии наук; отец Н. Я. Грота. Скончался 23 мая 1893 г.

&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; Работа осталась незаконченной. Письмо I было опубликовано после смерти Страхова в журнале «Вопросы философии и психологии» (1902, январь), затем перепечатано И. П. Матченко в книге: Н. Н. Страхов. Философские очерки. Изд. 2-ое, дополненное (Киев, 1906), С. 391—400.

&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt; Гаршин Всеволод Михайлович (1855—1888) — прозаик, искусствовед, критик, автор «Петербургских писем» — размышлений о Петербурге как «духовной родине» русской интеллигенции. Противился народническим методам революционной деятельности.

&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt; Короленко Владимир Галактионович (1853—1921) — писатель, один из руководителей петербургского журнала «Русское богатство».

&lt;sup&gt;17&lt;/sup&gt; Чехов Антон Павлович (1860—1904) — русский писатель, почетный член Петербургской Академии наук.

&lt;sup&gt;18&lt;/sup&gt; Роман Эмиля Золя (Emile Zola) «Le Docteur Pascal» («Доктор Паскаль») (1893) — последний роман из серии «Ругон-Маккары».

&lt;sup&gt;19&lt;/sup&gt; Джелаледдин Руми (1207—1273) — персоязычный поэт, философ-суфий. Автор религиозно-философской поэмы в 6 книгах «Месневи и манави», суфийско философских трактатов.

&lt;sup&gt;20&lt;/sup&gt; Рюккерт Фридрих (Friedrich Rücken) (1789—1866) — немецкий поэт и ученый-ориенталист, профессор Берлинского университета, переводчик персидских поэтов.

=== 417. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''13 июля 1893 г. Бегичевка.''&lt;/center&gt;

Получил ваше письмо, дорогой Николай Николаевич, и был им очень обрадован, т[ак] к[ак] давно скучал по известиям о вас. Мы, как вы увидите, в Бегичевке, где пробудем до 20, а после будем в Ясной, где, как всегда, все будем очень рады видеть вас. Вам нравится славянофильский кружок, а мне бы он очень не понравился, особенно, если Розанов — лучший из них. Мне его статьи и в «Вопросах» и в «Рус[ском] Обозр[ении]» кажутся очень противны. Обо всем слегка, выспренно, необдуманно, фальшиво возбужденно и с самодовольством ретроградно. Очень гадко. Вы доброе дело сделаете, если внесете свободомыслие. А лучше всего бы уговорить их заниматься только контролем. А то употреблять мысль и слово на то, чтобы противодействовать истине, совершенно нецелесообразно. Я вообще последнее время перед смертью получил такое отвращение к лжи и лицемерию, что не могу переносить его спокойно даже в самых малых дозах. А в славянофильстве есть много самого утонченного и того и другого.

Читали ли вы статью Милюкова о славянофилах&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;? Я прочел часть, и что прочел, то мне понравилось. Но я не под этим впечатлением пишу о славянофилах, а, вероятно, потому, что не в духе, за что вы меня простите. Здесь мы кончаем наше глупое дело, продолжавшееся два года, и, как всегда, делая это дело, становишься грустен и приходишь в недоумение, как могут люди нашего круга жить спокойно, зная, что они погубили и догубляют целый народ, высосав из него всё, что можно, и досасывая теперь последнее, рассуждать о Боге, добре, справедливости, науке, искусстве. — Я свою статью кончил&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Она переводится. Я уже теперь смотрю на нее со стороны и вижу ее недостатки, и знаю, что она пройдет бесследно (пока я писал, я думал, что она изменит весь мир). Теперь я написал и только поправляю статейку о речи Зола к студентам и письме прекрасном по этому случаю Дюма в Gaulois. Пошлю в Revue de Famille&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Но хочется теперь написать о положении народа, свести итоги того, что открыл[и] эти два года&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Прощайте пока, целую вас. У нас все здоровы, кроме Левы&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Он еще на кумысе, но всё хворает.

{{right|Любящий вас Л. Толстой}}

13 июля.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; П. Н. Милюков, «Разложение славянофильства» — журнал «Вопросы философии и психологии» (1893, № 3 (18)), С. 46-96.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Царство Божие внутри вас».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Статья «Неделание». В статье Толстой привел полный текст речи Э. Золя и письма А. Дюма-сына в газету &quot;Gaulois. Статью переводил Г. Вилло, корреспондент парижского журнала «Revue de famille», но в этом издании статья не появилась. На русском языке статья впервые была напечатана в журнале «Северный вестник» (1893, сентябрь).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Толстой свое желание выполнил, написав &quot;Заключение к последнему отчету о помощи голодающим (ПСС, Т. 29, С. 205—208). Статья по цензурным условиям не могла появиться в России, она была напечатана лишь в 1895 г. у М. Элпидина в Женеве и тогда же в Лондоне — сборник «Последние произведения графа Л. Н. Толстого, запрещенные в России» (Фонд вольной русской прессы).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; После работы на голоде в Самарской губернии Л Л. Толстой заболел тяжелой формой неврастении и долго лечился в Париже, но безрезультатно. Улучшение наступило после его пребывания в Швеции, в клинике доктора Эрнста Вестерлунда (Dr Ernst Westerlund) (1839—1924), на дочери которого, 17-летней Доре, он женился 15 мая 1896 г. «Шведский доктор хорошо вылечил Левочку, но не во всякой аптеке есть такое лекарство…» — писал Толстому его брат С. Н. Толстой, узнав о предстоящей свадьбе — Переписка Л. Н. Толстого с сестрой и братьями (М-ва, 1990), С. 399.

=== 418. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
&lt;center&gt;''1/13 августа 1893 г. Мюнхен.''&lt;/center&gt;

Письмо Ваше, бесценный Лев Николаевич, не выходит у меня из головы, и я думаю о нем без конца. Да что мне и делать здесь, как не думать? Бродишь, глазеешь, а все думаешь, точно я нарочно за этим сюда приехал. Отсюда я как-будто со стороны гляжу на все, и на себя, и на всю свою жизнь. Вы уговаривали меня писать субъективнее, откровеннее. Хорошо, я попробую — не знаю, как Вам понравится. Та любовь к себе, которую чувствует каждый, у меня, может быть, имеет.в себе что-нибудь отвратительное. Здесь и в Эмсе я много каялся в своих грехах. В моей жизни я не делал зла — кроме разве одного случая — соблазна девушки, которого я тогда не считал грехом. И жадности у меня никогда не было. Но, Боже мой, каким эгоистом я прожил жизнь! Сколько случаев сделать добро, помочь, утешить я пропустил бессовестно! Мои бедные братья! Да мало ли было посторонних людей и разных дел, где я показал свою сухость и холодность! Всего больше меня, однако же, мучит несчастная судьба двух жертв моего распутства. С моей стороны тут было только легкомыслие, но как оно жестоко разыгралось! Поздно я понял, но понял, однако, что связь с женщиной иногда равняется убийству, членовредительству, что это — непоправимое вмешательство в чужую жизнь. И теперь мне нет никакого утешения!

Но это все мои личные дела, в которых, кроме себя, мне не на кого жаловаться. А я хочу Вам пожаловаться на свою судьбу&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Публикуется впервые, по автографу из архива Страхова в Национальной Библиотеке Украины им. В. И. Вернадского в Киеве.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Письмо не закончено.

=== 419. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''3/15 августа 1893 г. Мюнхен.''&lt;/center&gt;

Ваше письмо, бесценный Лев Николаевич, полученное мною в Эмсе, не дает мне покою. Беспрестанно об нем думаю (тут что же делать, как не думать?) и много раз собирался отвечать, вчера затеял длинное письмо, начал и бросил: слишком высокий тон, на который я, кажется, не имею права. Меня поразило то, что Вы в дурном духе, как Вы пишете. Человек, на которого обращено столько любви, со всех сторон! Почему Вы называете Ваше дело в Бегичевке ''глупым?'' Почему не верите действию Вашей книги? Я верю, что она будет иметь большое действие. Рано или поздно, но люди перестанут считать честью приготовление к убийству. Государство старалось облагородить военную службу; оно обратило ее в гражданскую обязанность, которую все должны нести одинаково. Этого не должно быть и не будет!

Но у меня толпится слишком много мыслей, которые все хотелось бы Вам высказать. И об Розанове, и об славянофилах, и об науках и искусствах, — обо всем хотелось бы поговорить. В Ваших мыслях всегда для меня есть поучение, и особенно, когда они идут против моих мыслей. В Эмсе я много занимался Вами. Там я купил и даже переплел две Ваших книжки: ''Крейцерову сонату'' и ''Критику догматического Богословия.'' Я их читал и перечитывал; в ''Критике'', которую я едва помнил, я нашел удивительные вещи. Во-первых, я понял направление, — истинно философские требования, обращенные к Макарию, жалкому и типическому представителю нашей богословской премудрости. Во-вторых, есть отдельные места и выражения -несравненные. Одно из них прямо из моего сердца: «я залез», пишете Вы, «в какое-то смрадное болото, вызывающее во мне только те самые чувства, ''которых я боюсь более всего: отвращения, злобы и негодования»'' (стр. 103). Как сильно и ясно сказано! Да, я истинно боюсь этих чувств, и потому, как Ваш Платон Каратаев, стараюсь везде отыскивать ''благообразие;'' я стараюсь всеми силами найти хоть каплю благообразия в том, что около меня делается и существует. Стараюсь понять, простить, а главное — стараюсь не пропустить того добра, которое смешано со злом.

Недавно я как-то очень разжалобился над собою. Какая печальная жизнь! Мальчик, совершенно неспособный к ненависти, вражде, борьбе, приехал из глуши в Петербруг&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Он усердно занимался наукой, но его потянуло к литературе, к этому ''самозванному парламенту'', как выражается Карлейль&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. И начинается чертова комедия. С 1856 года все мечты литературы — разрушение, революция. Начинается брань на всех и на все, не только на самое гадкое, но и на самое дорогое. Вали все, — после разберем! Катков, и тот восхищался покушением Орсини&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Представьте себе, что десять лет я читаю эти выходки. Каждый месяц выходит несколько толстых журнальных книг, и я вижу, что между строками в них написано: ''кровь и огонь! огонь и кровь!'' Я все понимаю, даже тоньше и вернее, чем ярые почитатели этих книг. И при этом — русское невежество, русское легкомыслие, отчаянное русское недоброжелательство и злоречие — да не скоро переберешь всю эту гадость.

Что же я сделал? Я стал смеяться над ними, стал вступаться за то, за что можно было вступаться, за логику, за Пушкина, за историю, за философию. Шутки мои едва ли многим были понятны, и только покрыли мое имя позором. Несчастный Тургенев недаром печатно сокрушался: «на мое имя легла тень, и я знаю, она с него не сойдет!»&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; И мне пришлось не мало обид; не один раз даже добрые знакомые показывали мне презрение и прекращали знакомство со мною. Но я не каялся и не буду каяться. Разве я был не прав? Что было посеяно, то понемногу взошло и принесло хорошие ягодки. Появились огонь и кровь, которых желала литература. Сперва пожар (1862)&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, потом выстрел в царя (1866)&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; — после этих первых попыток наступило вдруг затишье, как будто испуг; но потом пошли непрерывно покушения, убийства, взрывы. До сих пор помню, как вечером я глядел в окно, в сторону Зимнего Дворца, и думал, что, может быть, и там теперь закладывают динамит; на другой день мне рассказывают, что действительно там произошел страшный взрыв&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;. Наконец, в 1881 царь убит на улице&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; и с ним погиб от своей бомбы сам убийца, Гриневецкий&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;. Так и вся партия прихлопнула себя этим ударом, потеряла силу. Но от времени до времени все-таки являются новые попытки.

Что же это за жизнь, Боже мой! Здесь я каждый день читаю в газетах, с какою ненавистью говорят о России; из Ваших книг (есть уже толки о последней книге, ''Царствие Божие между вами'' — выписано страшное наказание мужика генерал-губернатором) они почерпают не уроки любви, а только новую злобу. А социалисты в Цюрихе&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;?

Но, простите меня, я разболтался, хоть нарочно взял маленький листок бумаги. С восхищением думаю, что скоро увижу Вас, и тогда доскажу, может быть, чего не дописал. Лечение в Эмсе подействовало превосходно: я поздоровел заметно и отбываю бодро свою повинность эстетика. Дай Бог найти Вас бодрым и здоровым. Простите мне, если согрешил, за мою любовь к Вам.

{{right|Ваш неизменный&lt;br&gt;
H. Страхов}}

1893. 15 (3) авг. ''Мюнхен.''

Софье Андреевне, Татьяне Андреевне, Татьяне Львовне, Марье Львовне и Вере Александровне&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;''&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;'' мои усердные поклоны.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; См. публикацию М. И. Щербаковой «Страницы юношеского дневника Н. Н. Страхова» в сборнике статей Московского Государственного педагогического университета «Страницы истории русской литературы», посвященном семидесятилетию профессора В. И. Коровина (М-ва, 2002), С. 299—306.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Карлейл Томас (Thomas Carlyle) — см. прим. 15 к Письму 163 Страхова к Толстому от 17 октября 1877 г.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Орсини Феличе (Felice Orsini) (1819—1858), граф — деятель итальянского освободительного движения, участник революции 1848 г. в Италии. 14 января 1858 г. бросил бомбу в Наполеона III, был арестован и казнен 13 марта того же года.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; И. С. Тургенев, &quot;Литературные и житейские воспоминания. По поводу «Отцов и детей». Сочинения, Т. XIV, С. 105.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; 26 мая 1862 г., в Духов день, произошел страшный пожар в самом центре Петербурга: сгорел Апраксин двор и громадные дровяные склады. Огонь угрожал Государственному банку, Министерству внутренних дел, Пажескому корпусу и Публичной библиотеке. За пожаром в Петербурге последовали пожары в некоторых провинциальных городах. В поджогах были обвинены русские и польские революционеры, но самое тщательное следствие не нашло никаких доказательств. См. об этом воспоминания П. А. Кропоткина, бывшего очевидцем и участником тушения пожара в Апраксином дворе: П. А. Кропоткин. Записки революционера (М-ва, 1966), С. 165—171.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; 4 апреля 1866 г. студент Дмитрий Владимирович Каракозов (1840—1866), член тайного кружка Н. А. Ишутина, стрелял в императора Александра 11. Казнен в том же году.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; 5 февраля 1880 г. член Исполнительного комитета партии «Народная воля» Степан Николаевич Халтурин (1856—1882), с помощью народовольцев, совершил взрыв царской столовой в Зимнем дворце. Никто из членов царской семьи не пострадал, но жертвы были многочисленны, поскольку взрыв произошел в караульном помещении (под царской столовой), и все находившиеся там погибли. Кроме того, были ранены более 50 солдат из охраны Зимнего дворца.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; 1 марта 1881 г.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Гриневицкий (не Гриневецкий) Игнатий Иоахимович (1855—1881) — член «Народной воли» с 1879 г. См. прим. 4 к Письму 273 Страхова к Толстому от 7 апреля 1881 г.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Вероятно, Страхов имеет в виду деятельность группы «Освобождение труда», во главе с Г. В. Плехановым (см. прим. 6 к Письму 174 Страхова к Толстому от 20 января 1878 г.).

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; В. А. Кузминская.

=== 420. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''12 сентября 1893 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Безбожно виноват я перед Вами, бесценный Лев Николаевич! До сих пор не поблагодарил Вас, до сих пор не выразил радости о том, что нашел Вас в такой бодрости духа и тела и что столько теплоты было в Ваших разговорах со мной. Я все больше и больше понимаю, как Вы добры. Но я — грешный человек: приехавши сюда, пришел я без всякой причины в тяжелое настроение, от которого никак не мог отделаться. Кажется, оно наконец проходит, и я начинаю спокойно ходить по старой колее. Познакомился с Волынским&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;: лично он мне понравился гораздо больше, чем его статьи. Прочитал ''Мимочка отравилась&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;;'' разговоры дочери с матерью — прелесть; но зачем беспорядок в рассказе? Мне обещали, что познакомят меня с автором&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Виделся со Стасовым: он в величайшем возбуждении от Вашего письма&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Он очень много говорил, но все-таки я ничего не узнал; хотя несколько догадываюсь. Перечитал Ваше ''Не-делание'' в С[еверном] вестнике. Направление у Вас, как всегда, удивительно верно и чисто. А о Дюма&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; услышал я на днях от одного юноши, бывшего в Париже, что он действительно совершенно изменился в образе мыслей, бранит свою Dame aux camélias&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; и т. п. Составил я, наконец, и план своих занятий; осенью напишу три статьи: в ''Р[усском] вестнике о Шопенгауэре'', в ''Р[усском] обозрении'' об истории философии, в ''Вопросах философии'' — о времени и числе. Обо всем этом много думано, и постараюсь рассказать свои думы как можно яснее и занимательнее. Так я себя подогреваю, хватаясь за всякие поводы к писанию; но чувствую, что нет и не будет у меня прежнего задора, что на меня все больше нападает равнодушие. Хорошо помню я Ваши советы: писать самое важное и нужное и сосредоточиваться долго на одном предмете; но не могу я справиться с собою. Вы говорили, что хотите писать о необходимости верить в Бога для твердой нравственной жизни. Вот чудесная тема! Не оставляйте ее; в Ваших прежних писаниях у Вас есть бесподобные страницы о Боге, напр[имер] в ''Исповеди.'' Когда в Эмсе я собирался писать о философии вообще, то хотел говорить и о различии умов; напр[имер] Вундт&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; или Кавелин — совершенно неспособные к философии люди, хотя много писали философского; а другие, не писавшие специально по философии, напр[имер], Л. Н. Толстой, обнаруживают глубоко-философский склад ума.

Простите меня. Искренно прошу Вас об этом, чувствуя себя таким слабым и негодным. А здоровье мое вполне хорошо. Только старость все не проходит, как Вы однажды сказали. Эмс сделал свое дело, и я чувствую свое горло и глотку совсем другими.

Мои усердные поклоны Софье Андреевне (не в Москве ли?) Татьяне Андреевне, Татьяне Львовне и Марье Львовне).

{{right|Ваш неизменно преданный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1893. 12 сент. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Волынский Аким Львович (наст. имя и фамилия Хаим Лейбович Флексер) (1861—1926) — литературный и балетный критик, историк и теоретик искусства. С 1889 г. печатался в журнале «Северный вестник», был ведущим критиком и идеологом журнала вплоть до его закрытия в 1899 г. Вел постоянный отдел «Литературные заметки».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Мимочка отравилась» — последняя часть трилогии писательницы В. Микулич «Мимочка». Повесть была напечатана в журнале «Вестник Европы» (1893, №№ 9, 10).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Микулич В. (наст. имя и фамилия Лидия Ивановна Веселитская-Божидарович) (1857—1936) — беллетристка, переводчица, мемуаристка. В мае 1893 г. приезжала в Ясную Поляну, с тех пор неоднократно посещала толстовскую усадьбу и хамовнический дом. В мемуарах Микулич «Встречи с писателями» (Л-д, 1929) рассказывается о знакомстве и переписке со Страховым.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Письмо Толстого к Стасову от 24 августа 1893 г. (ПСС, Т. 66, С. 389—390).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Дюма (Дюма-сын) Александр (Alexandre Dumas fils) (1824—1895) — французский писатель (романист, драматург).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Роман «La Dame aux camélias» («Дама с камелиями») (1848), одноименная пьеса (1852).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Вундт Вильгельм Макс (Wilhelm Max Wundt) — с 1902 г. иностранный почетный член Петербургской Академии наук. См. прим. 1 к Письму 100 Толстого к Страхову от 8…9 ноября 1875 г.

=== 421. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
&lt;center&gt;''25 сентября 1893 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Получил ваше письмо и очень благодарю. Нынче открыл фельетон Н[ового] В[ремени] и что-то не обычное, и приятное показалось мне и знакомое&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Посмотрел — подпись H. H. С. и узнал, и очень одобрил.

{{right|Ваш друг Л. Т.}}

Не можете ли мне прислать речь Гексли об эволюции и этике по-английски с примечаниями]. Я прочел по русски в Р[усской] М[ысли]&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Как глупо.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ''На обороте открытки:''

Петербург. У Торгового моста, д. Стерлигова. Н. Н. Страхову.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Толстой имеет в виду статью Страхова о развитии частной инициативы в деле народного образования: «Где спасение для избиваемых младенцев? (Письмо в редакцию)» — «Новое время» (1893, № 6310 от 22 сентября).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Гексли (Хаксли) Томас Генри (Thomas Henry Huxley) (1825—1895) — английский биолог и зоолог, профессор, друг и последователь Дарвина. Сторонник агностицизма (это он первым воспользовался термином «agnostic» по-английски). Автор книги «Man’s place in nature» («Место человека в природе») (1863). Толстой читал статью Гексли «Evolution and ethics» в русском переводе и с примечаниями К. А. Тимирязева: «Эволюция и этика (речь Томаса Гексли)» — «Русская мысль» (1893, № 9), С. 108—129.

=== 422. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''30 сентября 1893 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Только что я хотел послать Вам, бесценный Лев Николаевич, свой фельетон, как получил Вашу записочку, в которой Вы его хвалите. Не могу Вам выразить, как мне было приятно воображать, что Вы читаете мою статью. Ее напечатали не без затруднения, и она сделала маленькую сенсацию. Но опять я был удивлен тем, как трудно понимаются самые простые мысли. Казну считают общим достоянием, т. е., что ''каждый'' имеет на нее право.

Сейчас же я пустился отыскивать книгу Гексли. Оказалось, что она уже плывет в самый исправный здешний магазин; я заказал, чтобы мне ее доставили, и недели через полторы получу и пришлю Вам. Прочитал я и статью ''Р[усской] мысли'', составленную, очевидно, моим приятелем Тимирязевым. Очень любопытно, что Вы скажете об этом предмете. Вы пишете: ''как глупо!'' А между тем статья блистает всякою ученостью, английскою фантазиею и английским остроумием. Но христианство он как-то проглядел. Странное теперь время! Все говорят о нравственности, и кажется, в самом деле, наш век менее безнравствен, чем другие времена. Но никто не знает, в чем истинная нравственность. Об этике пишут без конца, все отыскивают настоящие принципы и настоящую систему. «Лучшие умы», -сказано было недавно в ''Вестн[ике] Европы'', — «заняты этим делом». Но, кажется, они только хотят помирить то, что никак не мирится.

Понемножку я втягиваюсь в писанье. Буду писать об ''Истории философии'', а другую статью ''о Шопенгауэре.'' Все продолжаю быть здоровым. Накопилось столько дел, что страх подумать; но знаю, что нужно стряхнуть свою лень и подойти поближе, чтобы страх пропал.

Простите меня. Дай Вам Бог всего доброго.

{{right|Ваш неизменно любящий&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1893. 30 сент. Спб.

=== 423. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''29 октября 1893'' г. ''Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Прежде всего очень извиняюсь перед Вами, бесценный Лев Николаевич, что так поздно послал Вам Гексли. Я хотел сделать поскорее, а от этого и вышло дольше. Теперь же пишу Вам по поводу замечательных отзывов о Вас Куно Фишера в его новой книге ''Arthur Schopenhauer&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;.'' Посудите сами, что он пишет:

Стр. 110. Es ist eine sehr bemerkenswerthe Tatsache, daß zwei anerkannte und unwiderrufliche Größen aus dem letzten Drittel unseres Jahrhunderts die Sache Schopenhauers zu der ihrigen gemacht und unter dem Bann seiner Werke gestände haben: der berühmteste Musiker des Zeitalters (дело идет о Рихарде Вагнере) und der berühmteste Schriftsteller Russlands, der durch seine religiöse Gesinnung- und Handlungweise noch interessanter und merkwürdiger ist, als durch seine Dichtunger. Graf Leo Tolstoi, nach der Vollendung seiner militärischen und in Anfängen seiner litterarishcen Laufbahn, schrieb an seinen Freund Fet-Schenschin, den nachmaligen Übersetzer des Philosophen: «Ein unwandelbares Entzücken an Schopenhauer und eine Reihe geistiger Genüße durch ihn haben mich erfaßt, wie ich sie nie bisher empfunden. Ich weiß nicht, ob ich die Meinung je ändern werde, aber gegenwärtig finde ich, daß Schopenhauer der genialste der Menschen ist. Es ist eine ganze Welt in einem unglaublich kleinen und schönen Spiegelgebilde». Noch im Jahre 1890 sei Schopenhauers Bildniß das einzige Porträt in seinem Studierzimmer gewesen&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;.

Но еще важнее следующее место:

Стр. 123. (Показавши, что Шопенгауэр ничуть не исполнял тех учений, которые сам проповедывал, Куно Фишер говорит): «Moral predigen ist leicht, Moral begründen ist schwer». Weit schwerer als beides, ist sie verkörpern! Daher sind die ächten Werke der Religion, insbesondere Religionsstiftungen so selten, daß selbst die Werke des Genies dagegen häufig sind. Ohne seine Heilslehre in dem eignen Leben und Leibe zu personificieren und dadurch in der anschaulichsten Form zu offenbaren, ist alle Moral und Religion, die man lehrt, mag man sie nun predigen oder begründen, doch am Ende nur «Wortkram». Dies ist es, was heutzutage einen Mann, wie Leo Tolstoi, vermocht hat, aus der pessimistischen Heilslehre sich zum wirklichen Heiland zu flüchten und zu ''tun'', was die Bergpredigt fordert&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;.

Тут меня восхищает и Ваша слава (К. Фишер — классический и очень обдуманный писатель), и то верное направление, которое она получила. Вы поставлены образцом, и Вы действительно образец правильного отношения к нравственности и религии. Что всего удивительнее — Куно Фишер, чтобы объяснить противоречие жизни и учения Шопенгауэра, подробно излагает мысль, что это был человек с ''художественною'' натурой, имевший в себе много ''актерского.'' Странно, что К. Ф[ишер] не вспомнил, что Вы даже великий мастер в художестве, и что, следовательно, его объяснение никуда не годится. У немцев сплошь и рядом встречается, что по мыслям человек очень возвышен, а по жизни — жалкий филистер. Только это не общее правило, а особенность немецкой натуры. У русских это не так, что Вы и доказываете собою.

Ну, извините меня. Я знаю, что Вы не очень любите такие известия. Я вспоминаю, как я раз привез Вам целую пачку вырезок из газет, где упоминалось и прославлялось Ваше имя, а Вы, не читавши, бросили всю пачку в огонь. Между тем, Шопенгауэр до последнего дня жизни с жадностью читал все, что о нем писалось, и все плакался, что приятели не все ему присылают, где упоминается его имя. Куно Фишер по этому случаю говорит: Die Ruhmbegierde, soll Plato gesagt haben, ist das letzte Kleid, das man ablegt. Dieses Kleid hat Schopenhauer nie abgelegt, in und mit ihm ist er gestorben (стр. 119)&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;.

Разумеется, слова К. Ф[ишер]а об Вас требуют разных поправок, но я смотрю на главное. Да может быть и с этими известиями я тоже запоздал?

Есть у меня еще просьба к Вам. Не пришлете ли мне Вашего ''Отчета'', как он напечатан в «Русск[их] ведомостях»&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;? Странно раздался Ваш голос о страданиях и горе и о любви к ближнему, когда все ликовали о приеме наших моряков во Франции&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. Меня очень тронули десять Ваших строк, перепечатанных из ''Отчета;'' вероятно, они тронули и многих других. Ваша книга ''Царствие Божие'' встречена тихо, но очень враждебно, как и следовало ожидать. Цензура объявила, что это самая вредная книга из всех, которые ей когда-нибудь пришлось запрещать. О, Вы делаете чудеса, бесценный Лев Николаевич! Вы будите спящий дух, Вы один говорите ''живые'' слова и они неотразимо действуют. По поводу ''Неделания'' все встрепенулись и отозвались. Наполовину отзывы мне понравились, — не содержанием, а своим очень почтительным тоном; этот тон все еще непривычная новость.

Сам я продолжаю быть здоровым и теперь как-то растормошился, или оживился. Пишу усердно об ''Истории философии'' и готовлюсь писать о Шопенгауэре. (Видите — я Вас слушаюсь?)

Дай Вам Бог здоровья и сил, и светлого духа! Усердно кланяюсь Софье Андреевне, Татьяне Андреевне, Татьяне Львовне и Марье Львовне.

{{right|Душевно преданный и неизменно любящий&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1893. 29 окт. Спб.

P.S. Кто такая ''Евгения Сопегина в Туле&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;?'' Я получил от нее бестолковое письмо; я спрашивал о ней Софью Андреевну в письме, которым благодарил за посылку мне нового издания и которое адресовал в Москву, — отчего оно, видно, и не дошло.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Артур Шопенгауэр» (1893) — Т. VIII «Истории новой философии» К. Фишера.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Русский перевод цитаты: «В высшей степени достоин внимания тот факт, что две признанные и неоспоримые величины последней трети нашего столетия совершенно разделили взгляды и учение Шопенгауэра и были очарованы его произведениями: знаменитейший музыкант нашего века [Р. Вагнер] и знаменитейший русский писатель, который еще интереснее и замечательнее своими религиозными воззрениями и своею жизнью, чем своими сочинениями. Граф Лев Толстой по окончании своей военной и в самом начале своей литературной карьеры писал своему другу Фету-Шеншину, ставшему потом переводчиком нашего философа, следующее: „Неизменное восхищение овладело мною при чтении Шопенгауэра и я испытал чрез него целый ряд духовных наслаждений, подобных которым я не знал до сих пор. Не знаю, изменится ли когда-нибудь мое мнение, но в настоящее время я нахожу, что Шопенгауэр — самый гениальный человек во всем мире. Это мир в невероятно малом и прекрасном отражении“. Еще в 1890 г. портрет Шопенгауэра был единственным в его рабочей комнате». Перевод дается по книге: Куно Фишер. Артур Шопенгауэр. Перевод с немецкого. Под редакцией В. П. Преображенского (М-ва, 1896), С. 113—114.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Русский перевод цитаты: «Проповедовать мораль легко, обосновать мораль — трудно». Труднее, чем то и другое, воплотить ее. Поэтому настоящие подвиги в области религии, в особенности — учреждения религий, так редки, что сравнительно с ними сами произведения гения кажутся частыми. Вся мораль и философия, которой учат, не воплощая свое учение о спасении в собственной жизни и на собственной личности, и не показывая его тем в самой наглядной форме, — будет в конце концов одним «пустословием», все равно проповедовают ли ее, или обосновывают. В этом-то и заключается в наши дни подвиг человека, подобного Льву Толстому: спастись из пессимистического учения о спасении к настоящему Спасителю и ''поступать'' так, как повелевает Нагорная проповедь&quot; (перевод там же, С. 128).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Русский перевод цитаты: «Славолюбие, — сказал, говорят, Платон, — последнее платье, которое снимает человек. Этого платья Шопенгауэр не снял до конца, в нем он и умер» (перевод там же, С. 123).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Страхов имеет в виду подписанный Толстым и Павлом Ивановичем Бирюковым 17 октября 1893 г. «Отчет Л. Н. Толстого об употреблении пожертвованных денег с 1 января 1893 г.». Напечатан в газете «Русские ведомости» (1893, № 288 от 19 октября).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Патриотический шум был поднят русскими газетами по поводу торжественной встречи французами в г. Тулоне русской эскадры, прибывшей для празднования (в Тулоне и Париже) франко-русского союза против Германии.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; О Евгении Сопегиной сведений нет.

=== 424. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''3 ноября 1893 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

{{right|3 ноября.}}

Благодарю вас за ваши всегдашние добрые чувства ко мне, дорогой Николай Николаевич. Разумеется, это мне приятно, но вредно, и я знаю, как вредно. Верно говорит К. Фишер, что это последнее снимаемое платье. Ужасно трудно его снять. А тяготит оно ужасно. Страшно мешает свободным духовным движениям, свободному служению Богу. &lt;Я никак не думал, чтобы немецкий философ мог приписывать мне такое значение.&gt; Как раз вместе с вашим письмом я получил от Стасова&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, с его обычными преувеличениями, описание юбилея Григоровича&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, на кот[ором] будто бы чтение моего к нему письма произвело какой-то особенный эффект&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. И, каюсь, даже это его письмо совсем расслабило меня. Хорошо то, что тут же третье письмо было анонимное, наполненное самыми жестокими обличениями моего фарисейства&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и т. п.

Сегодня читал описание брата Чайковского болезни и смерти его знаменитого брата&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Вот это чтение полезно нам: страдания, жестокие физические страдания, страх: «не смерть ли?» сомнения, надежды, внутреннее убеждение, что ''она'', и все-таки надежды и при этом неперестающие страдания и истощение, притупление чувствующей способности и почти примиренье и забытье, и перед самым концом какое-то внутреннее видение, уяснение всего «так вот оно что» и… конец. Вот это для нас нужное, хорошее чтение. Не то чтобы только об этом думать и не жить, а жить и работать, но постоянно одним глазом видя и помня ее, поощрительницу всего твердого, истинного и доброго.

Мы живем в Ясной одни с Машей&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, и мне так хорошо, так тихо, так радостно скучно, что не хотелось бы изменять, а вероятно скоро поеду в Москву. Я написал ответ немцу на вопросы о религии и нравственности&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; и постоянно думал о вас, желая прочесть вам и спросить вашего мнения. Написал тоже (по секрету) протест против Кронштадт-Тулона&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;, да как-то стало неприятно насмехаться, сердиться, осуждать и, кажется, не пошлю.

По письму вашему вижу, что вы бодры и телом и духом и пишете историю философии&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;. Это прекрасно. Целую вас Стасов пишет, что вы можете достать у Ухтомского&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Chalmers’a Tao-te-king&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;. Если можно, достаньте мне на время, а то нигде нет.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо Стасова к Толстому от 31 октября 1893 г. См.: Толстой и Стасов, С. 111.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Пятидесятилетие творческой деятельности Д. В. Григоровича (1822—1899) праздновалось в Петербурге 31 октября 1893 г. в помещении Общества поощрения художеств (Мойка, 83).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Письмо Толстого к Д. В. Григоровичу от 27 октября 1893 г. из Ясной Поляны. Толстой писал: «Вы мне дороги и по воспоминаниям почти 40-летних дружеских отношений, на которые за все это время ничто не бросило ни малейшей тени, и в особенности по тем незабвенным впечатлениям, которые произвели на меня, вместе с „Записками охотника“, ваши первые повести.

Помню умиление и восторг, произведенные на меня, тогда 16-летнего мальчика, не смевшего верить себе, — Антоном-Горемыкой, бывшим для меня радостным открытием того, что русского мужика — нашего кормильца и — хочется сказать, нашего учителя, — можно и должно описывать не глумясь и не для оживления пейзажа, а можно и должно писать во весь рост, не только с любовью, но с уважением и даже трепетом» (ПСС, Т. 66, С. 409).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Речь идет об одном из так называемых «ругательных» писем, время от времени получаемых Толстым. Неизвестная корреспондентка из города Крапивна Тульской губернии (в 35 верстах от Ясной Поляны), подписавшаяся — «Калужанка», писала: «Давно собиралась писать Вам, но все откладывала, ожидая, что приближающаяся к Вам смерть (ведь Вы уже очень стары) повлияет на Ваше воззрение на земную жизнь и Вы очнетесь от Вашего самообожествления… Не воображайте, что Ваши проповеди действуют на умных людей, которые добродушные — говорят, что Вы сумасшедший, более строгие — что Вы скряга и мелочный себялюбец… Проповедуя труд, Вы живете в роскоши… Вы восстали против Вашего славного отечества, браня все святое и дорогое для русского человека, что Вы внушили детям?.. Посмотрите, как Бог милосерд, он послал Вам ребенка [сына Ванечку], наделив его сердце духом Святым, и Вы не позволяете ему ходить в церковь… Многое еще можно было бы смешных сторон Вашей жизни показать Вам — да нахожу довольно с Вашим ослабевшим умом подумать и о написанном…» (ОР ГМТ).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Композитор Петр Ильич Чайковский (1840—1893) умер в Петербурге 25 октября, проболев четыре дня холерой. Статья о его последних днях написана его братом Модестом Ильичем (1850—1919): «Болезнь П. И. Чайковского. Письмо в редакцию» — «Новое время» (1893, № 6350 от 1 ноября).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Мария Львовна Толстая.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Письмо Толстого к Георгу фон Гижицкому (Georg von Gizycki), профессору философии Берлинского университета, от 5 октября 1893 г. (ПСС, Т. 66, С. 401). Страхов познакомился с Гижицким в июле 1884 г. в Берлине.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Речь идет о статье «Христианство и патриотизм», называвшейся в черновых вариантах «Тулон», которая была начата в октябре 1893 г. Статья закончена 17 марта 1894 г. Опубликована в английском переводе весной 1894 г. в газете «Daily Chronicle» и в мае 1894 г. в парижском журнале «Journal des débats» (ПСС, T. 39, С. 27-80).

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Статья эта, озаглавленная «О задачах истории философии», была закончена Страховым 16 ноября 1893 г. и опубликована в журнале «Вопросы философии и психологии» (1894, № 1 (21)), С. 1-34.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Ухтомский Эспер Эсперович (1861—1921) — поэт и журналист, друг Сергея Львовича Толстого.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Джон Чалмерс (John Chalmers), «The Origin of the Chinese: an attempt to trace the connexion of the Chinese with Western nations» («Происхождение китайцев: попытка набросать родство китайцев с западными народами») (1868). Книга требовалась Толстому для работы над переводом сочинения Лао-Тзе «Тао-те-кинг», сделанном Е. И. Поповым.

=== 425. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''8 ноября 1893 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Получил Ваше дорогое письмо, бесценный Лев Николаевич, сейчас же я съездил к Ухтомскому, но увы! — перевода Чальмерса у него не оказалось. Он ездил в Китай и усердно занимается Китаем, — вот откуда и слух, что у него, может быть, найдется Чальмерс. Сегодня я побываю в книжном магазине и выпишу Вам эту книгу.

Ваши слова о славе и смерти очень меня тронули, и, кажется, я вполне их понимаю. Ваша слава всегда меня восхищает, как победа тех начал, которые считаю лучшими и высшими. На юбилее Григоровича чтение Вашего письма действительно было одною живою минутою восторга среди всяких формальных и искусственных чествований.

Пишу свою статью с большим напряжением, и все недоволен своим писанием. Но — так и быть, хоть как-нибудь да скажу свою мысль — времени ведь уж не много остается. Слава Богу, до сих пор Эмс действует прекрасно, и я здоров. А Вас я всегда теперь воображаю в том чудесном виде, как оставил в Ясной. Дай Бог, дай Бог! Простите меня. Марье Львовне&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; сердечный поклон.

{{right|Ваш неизменно преданный и любящий&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1893. 8 ноября. Спб.

Приходил ко мне вчера Антон Антонович Васильев&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Помните ли Вы его? Он накануне отъезда за границу и просил денег. Каюсь я отказал ему, больше всего по его речам, хотя мне очень хотелось не отказывать.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; М. Л. Толстая.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Васильев Антон Антонович — исключенный из числа студентов Петербургского горного института за революционные настроения. Страхов встречал его летом 1893 г. в Ясной Поляне.

=== 426. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''13 января 1894 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Очень я боялся, бесценный Лев Николаевич, заболеть в Москве, и слава Богу, этого не случилось; но здесь на второй или третий день после приезда у меня оказался трахеит, та болезнь, от которой, я думал, вылечился в Эмсе! Вот она уже почти прошла, и давно пора писать к Вам. Москва, больше всего по Вашей милости, была для меня настоящим праздником. Как все были добры ко мне! Эта поездка чрезвычайно освежила меня, и я очень бодро принялся за старые дела — увы! дела не очень важные! Издание Фета приятно занимает меня: тут много механического труда, и какие стихи! Но это непрерывное сладострастие, на тысячу ладов, в тысяче видов — иногда становится противным, и его искупают только частые порывы действительной нежности и бесподобные картины природы. Принялся я также изучать его воспоминания и некоторые черты сумею теперь внести в краткую биографию&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;.

Потом — изучал я статью Розанова ''Вера и свобода'' (Русск[ий] Вестн[ик] № 1) и был очень огорчен, и очень крепко мылил ему голову, и вспоминал Ваш отзыв об нем&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Вы правы: все необдуманно и с размаху, самодовольно и ретроградно. Стою на том, что он очень милое и даровитое существо, но кажется, ничего он не сделает при своей необразованности и умственной распущенности.

А что-то Вы скажете о моей статье: ''Задачи и[стор]ии ф[илософ]ии!&lt;sup&gt;ъ&lt;/sup&gt;'' Будьте строги, но прошу и внимания. Иногда я принимаюсь жалеть, что мало пишу; я бы мог, кажется, написать множество вещей ''простых и ясных'', в которых другие путаются и, что называется, городят. Иногда же мне кажется, что самое правильное мое положение — молчать, что бы другие ни городили.

Однако говорить о себе с нежностию — неправильно. Сегодня у меня было особое торжество: пришел Павел Иванович&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, а за ним Татьяна Андреевна&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; и Вера Александровна&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. Я им рассказывал о Вас и о елке и детском празднике. Они навестили меня как больного; впрочем, сегодня я уже разрешил себе выходить.

С Павлом Ивановичем мы уговаривались насчет ''Посредника:'' я предлагаю пока две книжки; одну — сочинение Николя (Pierre Nicole)&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, приятеля Паскаля&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;: ''Des moyens de conserver la paix avec les hommes.'' Я так уверен в достоинствах этой книжки (4 или 5 печатн[ых] листов), что даже не спрашиваясь уже отдал ее переводить. Другая книга — Fichte, ''Anweisung zum seligen Leben&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;.'' Мне кажется, что если ее хорошенько перевести, она будет великолепным чтением; я готов взять перевод на себя. Тут сущность религиозного чувства высказана удивительно ясно и глубоко.

Кроме того, мне пришла на мысль ''Les torrens'' г-жи Guyon&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;; очень поучительно и полно души. Но и эту книжку и предыдущие нужно ''хорошо'' перевести — иначе все пропадет. А я уже давно затрудняюсь, как перевести даже заглавие — torrens? ''Потоки'' — очень слабо; ''бурные потоки?'' На наших равнинах мы не придумали слова для обозначения стремительных рек и ручьев.

Представляю все это на Ваше обсуждение и решение. Не буду забывать о ''Посреднике'' и, может быть, найду что-нибудь если не лучше, то удобнее этих трех книг.

Пока, простите меня. Дай Вам Бог здоровья, и пусть сохраняется тот прекрасный дух, в котором я Вас видел и на который радовался. Софье Андреевне, Татьяне Львовне и Марье Львовне — моя душевная благодарность за их радушие и мой низкий поклон.

{{right|Ваш неизменный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1894 13 янв. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Страхов был в Москве в конце декабря 1893 г., остановился у М. П. Фет-Шеншиной. Краткий биографический очерк, законченный в Москве, появился в первом томе «Лирических стихотворений А. Фета» (СПб., 1894), С. V—XVII. См.: ПТС, II, С. 271, прим. 3.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Розанов Василий Васильевич (1856—1919). Отзыв Толстого см. в Письме 417.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Статья Страхова «О задачах истории философии». См. прим. 9 к Письму 424 Толстого к Страхову от 3 ноября 1893 г.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Павел Иванович Бирюков.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Татьяна Андреевна Кузминская.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Дочь Кузминских.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Николь Пьер (Pierre Nicole) (1625—1695), автор знаменитых «Essais de morale» (1671—1678).

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Паскаль Блез (Blaise Pascal) (1623—1662) — французский философ, высоко ценимый Толстым.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Фихте Иоганн Готлиб (Johann Gottlieb Fichte) (1762—1814). Еще в 1870 г. Толстой высказывал мнение о Фихте в связи с историей философии: «Шопенгауэр необходим для того, чтобы дать понятие о свойствах забытого нами настоящего мышления. Забытого особенно благодаря Фихте, Шеллингу, Гегелю периода упадка. Мы не знали и забыли те приемы Платона, Декарта, Спинозы, Канта, тружеников независимых, страшных по своей оторванности и глубине» (ПСС, Т. 48, С. 126).

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Cuyon du Chesnoy (Jeanne-Marie Bouvier de la Motte) (1648—1717), французская религиозно-мистическая писательница. Ее книга «Les torrens spirituels» вышла в Кёльне в 1704 г. Ни одна из названных книг «Посредником» издана не была. От перевода Фихте отказался сам Страхов. См. письмо Страхова к С. А. Толстой от 12 апреля 1894 г. (ПТС, II, С. 287).

=== 427. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''30 января 1894 г. Гриневка.''&lt;/center&gt;

{{right|30 янв. 1894 г.}}

Дорогой Н[иколай] Н[иколаевич], как только получил книгу «Вопросов фил[ософии]», так сейчас же прочел вашу статью. Вы велите быть строгим. Во 1-х, не понравилось мне то, что то, что вы имели сказать, вы приурочили к какой-то никому не интересной книге, обращающей на себя внимание только тем, что автор ее носит одно имя с вами&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Это много ослабляет, развлекает внимание. Очень полезно вперед знать то, о чем автор хочет говорить, и очень невыгодно, когда он нарочно вас путает. Мне, любящему вас и знающему вашу манеру, трудно было направить внимание куда надо, а равнодушный читатель ничего не поймет, не заметит. Это во-1-х, а во-2-х ничего нет. Во-2-х, всё очень хорошо и много очень простого и ясного, и поучительного. Понравилась мне особенно последняя часть. У меня нет здесь книжки, а то бы я вспомнил, что именно. Помню, что очень хорошо это указание на различие между школьной, внешней историей философии и самой философией. Сейчас вспомнил конец статьи — историю замирания философии на 40 лет и пробуждение ее Гельмгольцем&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Ведь та философия, к[оторая] могла так замереть и воскреснуть, была чем-то ненастоящим.

Фихте книга, сколько я знаю, будет прекрасна. Guyon — не знаю, надо перечесть. Спасибо вам.

Дай вам Бог здоровья и энергии работать. Разумеется, вы можете много сказать ясно и просто, в чем другие путаются и что, главное, нужно.

{{right|Любящий вас&lt;br&gt;
Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Страхов разбирал две книги преподавателя Харьковской духовной семинарии, тоже Н. Н. Страхова, вышедшие в Харькове и Москве: «Очерк истории философии с древнейших времен до настоящего времени» и «Учение о Боге по началам разума» (обе — 1893 г.).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Гельмгольц (фон) Герман Людвиг Фердинанд (Hermann Ludwig Ferdinand von Helmholtz) (1821—1894) — немецкий естествоиспытатель и философ.

=== 428. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''15 марта 1894 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Сейчас был у меня Гальперин-Каминский' и мне понравился, но не очень. Он просит Ваших писем, бесценный Лев Николаевич, и мне стало страшно за это мое сокровище. Почему он не привез от Вас записочки в две-три строки? Тогда бы я беспрекословно отдал ему по Вашему разрешению. А теперь я в раздумье и, чтобы выгадать время, сказал, что напишу Вам. Усердно прошу Вас, успокойте меня, черкните мне две строчки: отдавать или нет?

Как много у меня набралось писать Вам! Целый месяц думаю: вот это нужно написать Льву Николаевичу и вот это, и это… Завтра же примусь писать.

Дай Вам Бог здоровья! Сам я здоров, насколько могу быть здоровым.

{{right|Ваш неизменный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1894 15 марта Спб.

P.S. Прошу потому, что я туп на людей, а Вы проницательны.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Гальперин-Каминский Илья Данилович (1859—1935), переводчик сочинений Толстого и других русских писателей на французский язык. Автор книги «Tolstoï par Tolstoï. Biographie epistolaire» («Толстой устами Толстого. Биография в письмах») (Париж, 1912). В феврале 1894 г. Гальперин, живший постоянно в Париже, приезжал в Россию, лично познакомился с Толстым в Москве и сообщил о намерении писать его биографию. Настоятельно просил дать согласие на использование писем к Н. Н. Страхову, А. А. Толстой и С. С. Урусову.

=== 429. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''16 марта 1894 г. Москва.''

Дорогой Николай Николаевич,&lt;/center&gt;

Гальперин так приставал ко мне, что я сказал ему о моей переписке с вами, надеясь, что вы не дадите ему моих писем и я избавлюсь от него, свалив на вас неприятность отказа. Простите, пожалуйста, что я так эгоистично поступил. Я сам теперь пишу ему&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Мне тоже, как и всегда, обо многом хочется говорить с вами. Когда удосужусь, напишу длиннее. Вы знаете, что Мар[ья] Петр[овна] Фет при смерти — крупозное воспаление легких. До сих пор нет кризиса, и шансов смерти, говорят, больше, чем жизни.

Целую вас.

{{right|Любящий вас&lt;br&gt;
Л. Толстой}}

16 марта.

Наши завтра приезжают из Парижа&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо к И. Д. Гальперину-Каминскому от 16 марта 1894 г. (ПСС, Т. 67, С. 83).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Из Парижа вернулись Татьяна Львовна и Лев Львович, лечившийся там от неврастении. См. Письмо 431 Л. Н. и С. А. Толстых к Страхову от 25 марта 1894 г.

=== 430. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''20 марта 1894 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Вчера я получил Ваше письмо&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, бесценный Лев Николаевич, в то время, когда у меня сидел Гальперин и я уже готов был отдать ему Ваши письма. Я принялся отговариваться, полу-солгал, полу-обещал и не дал писем. Конечно, он не замышляет ничего дурного, но он навязчив, как еврей, и туп в своих понятиях, как француз. Большой пользы от него ожидать нельзя. Я постарался и постараюсь выгородить Вас. Он говорил, что получил от графини Александры Алексеевны&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; копии с Ваших писем. Будет с него! Пусть нанижет книжку ходячих фраз с ходячими приемами глубокомыслия и тонкости. Он довольно умен, но ничуть не подготовлен для понимания Вас и русской литературы. Для него это — чужая область.

А вечером вчера пришел ко мне Платон Кусков (помните его стихи?)&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. У него с месяц назад умерла жена и об этой смерти я все хотел написать Вам. Они жили почти так, как Позднышев со своей женой&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, вечно ревновали и под конец дошли до большого охлаждения. А у них две дочери замужем, два сына студенты и еще трое детей. В последний раз, как я у них обедал, жена стала горько жаловаться. (У них все делалось открыто, и они оба болтливы, так что горе их не казалось серьезным.) Жена жаловалась, что она всю жизнь жила в одиночестве, что муж не входил в ее вопросы и мысли, и она сама должна была все решать и обдумывать. Меня поразила ее искренняя, горячая речь, и муж не нашелся, что сказать. Через две-три недели после этого обеда она заболела, она, — считавшаяся самым здоровым членом семьи. Наконец она слегла, пролежала недели две и умерла. Болезнь — расстройство сердца, мучительная, но не очень, без бреда и забытья, и смерть — мгновенная, без агонии. И вот в эти две недели (мне все подробно рассказывали) происходило самое лучшее, что только было в жизни этой семьи. За больною ухаживали неусыпно, самоотверженно муж и дети, — и она поняла, как ее любят. Она прежде не верила ни любви мужа, ни любви детей, а тут приходила в умиление от их забот и была необыкновенно счастлива тем, что ее подозрения и вражда растаяли без следа. Эта болезнь и смерть пробудила во всех самые лучшие чувства.

Когда я шел на вынос, то думал: хорошо, что естественный эгоизм так силен в людях, а не то, после такой потери, мужу, влюбленному тридцать лет в свою жену, пришлось бы пропасть от горя. И, точно, все прошло благополучно. Кусков говорил мне, что упрекает себя за то, что мало страдает, что ему порой кажется стыдно жить, что он удивляется, когда находят на него минуты, в которые он забывает о смерти жены. Он прибавлял, что вообще не хорошо, что у людей так мало страданий, что ведь только в страданиях человек начинает по-человечески мыслить и чувствовать. Рассказам о жене у него нет конца. Вчера он говорил, что всегда сам обрезывал у нее ногти на ногах, необыкновенно, по его суждению, красивых. Но в последние два года вражда дошла до того, что это обрезывание ногтей прекратилось. Когда же больная почувствовала прежнее, и даже лучшее настроение любви, она просила мужа обрезать ей ногти, — и он вспоминал об этом с большой отрадой.

Простите мне бледность этого рассказа, но Кусков и его жена для меня живые лица, хорошо знакомые, и я готов радоваться, что эта смерть была таким благополучием.

Теперь я совершенно погружен в печатание Фета; оно, наконец, кончается, и скоро я буду свободен. Все больше и больше влюбляюсь в эти стихи и все лучше их понимаю. Болезнь Марьи Петровны&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; очень меня огорчает; дай Бог, чтобы сбылось предвещание Говорухи, который пишет, что уверен в выздоровлении, несмотря на толки докторов. А что Вы скажете о Говорухе? Он пишет, что пленен Вами, что с Вами разговаривал. В нем есть черта, которая его портит, — очень тонкая ходульность, а несомненно — человек с умом и характером&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;.

Ваши несколько страниц ''о свободе воли'' содержат такую верную и отчетливо формулированную мысль, что я восхищался Вашею проницательностью&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;. Что значит — не только мыслить, но и руководиться чувством, душою! Мне приходило на мысль написать толкование на эти страницы. Относительно своей статьи ''об истории философии^'' я успокоился: все ее хвалят. Очень горжусь, что сделан почетным членом Общества вместе с Вами&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;. И, если уж пошло дело о честолюбии, то честь не малая! В последнее время чувствую себя здоровым и зародились у меня планы — написать то и другое. Конечно, все о важнейших предметах&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;. Вы пишете, что философия не очень же необходима, если тридцать лет ее отвергали. Но я так поставил, что говорю о фактах, об истории. А действительно, у меня недостает важного пункта: какое значение имела и имеет философия в жизни людей? Мне следовало бы по крайней мере кончить статью этим вопросом.

О Микулич напишу Вам в следующий раз&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;. С каким наслаждением читаю это ''настоящее писание'', не выдуманное, не ''фальшивые бумажки'', как выражается мой приятель Стахеев (купеческого рода)&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt;.

Простите меня, и дай Вам Бог здоровья и всякого благополучия! Усердные поклоны Софье Андреевне, Марье Львовне, а если приехали Парижские странники, — то Татьяне Львовне и Льву Львовичу. Его ''Совершеннолетие'' — опять ведь хорошо!&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt;

{{right|Ваш неизменно любящий и преданный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1894 20 марта Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; От 16 марта 1894 г.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Вероятно, описка Страхова — такая же, как и в его письме от 24 апреля 1890 г. Речь идет об Александре Андреевне Толстой.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Кусков Платон Александрович (1834—1909). Стихи начал публиковать в 1854 г. в «Современнике», позднее сотрудничал в журнале братьев Достоевских «Время» и почвенническо-славянофильской «Заре». В 1886 и 1889 гг. выпустил сборники стихов. Второй сборник — «Наша жизнь» — прислал с дарственной надписью: «Графу Льву Николаевичу Толстому смиренное приношение» (книга сохранилась в Библиотеке Л. Н. Толстого в Ясной Поляне). Любимыми поэтами Кускова были А. А. Фет и Я. П. Полонский.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Имеется в виду «Крейцерова соната» Толстого.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; М. П. Фет-Шеншина умерла 20 марта, в день, когда писалось это письмо. Страхов узнал о ее кончине на другой день.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Говоруха-Отрок Юрий Николаевич (псевдоним Ю. Николаев) (1850—1896), литературный и театральный критик, обозреватель газеты «Московские ведомости». Другие источники о встрече Говорухи в 1894 г. с Толстым неизвестны.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Отрывок из Гл. XII трактата «Царство Божие внутри вас», запрещенного к печатанию в России, появился, под заглавием «К вопросу о свободе воли», в журнале «Вопросы философии и психологии» (1894, № 4 (24)), С. 1-7. См. ПСС, Т. 28, С. 278—286.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; «0 задачах истории философии». См. Письмо 426 Страхова к Толстому от 13 января 1894 г.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Событие произошло 24 января 1894 г. на годичном собрании Московского психологического общества. Сообщение появилось в № 3 (23) журнала «Вопросы философии и психологии». Встречавшийся в марте этого года с Толстым посол США в России Эндрю Диксон Уайт (Andrew Dickson White) (1832—1918) позднее написал: «О своих отношениях с царским правительством в настоящее время он сказал, что недавно его выбрали в научное общество в Москве, но петербургское правительство вмешалось и потребовало отмены выборов. Толстой добавил, что, просыпаясь по утрам, он удивлен тем, что его еще не сослали в Сибирь» — В мире отечественной классики. Сборник статей, Выпуск 2. (М-ва, 1987), С. 369—370. Перев. по кн. «Autobiography of Andrew Dickson White» (Лондон, 1905), T. II.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; В 1894 г., помимо некоторых переизданий, Страхов напечатал рецензию на книгу К. Д. Ушинского «Человек как предмет воспитания. Опыт педагогической антропологии» и статью (возражение В. С. Соловьеву) «Исторические взгляды Г. Рюккерта и Н. Я. Данилевского».

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; В. Микулич — псевдоним Веселитской-Божидарович Лидии Ивановны — см. прим. 3 к Письму 420 Страхова к Толстому от 12 сентября 1893 г. Приезжала в Ясную Поляну 12 мая 1894 г. (первая личная встреча). В 1894 г. появился ее роман «Зарницы» (см. следующее письмо). Беседуя в 1897 г. с критиком Ф. Д. Батюшковым и редактором-издателем журнала «Cosmopolis» Ф. Ортмансом, Толстой сказал, что «Зарницы» — «произведение замечательное, это лучший роман за последние годы» — «Русская литература» (1963, № 4), С. 217—221.

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; Стахеев Дмитрий Иванович (1840—1918), плодовитый, интересный писатель консервативного направления, незаслуженно забытый. Близкий друг Страхова.

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; В журнале «Северный вестник» (1894, № 2) был напечатан рассказ Л. Л. Толстого «Совершеннолетие».

=== 431. Л. Н. и С. А. Толстые — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''25 марта 1894 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Дорогой Николай Николаевич!

Спешу: уезжаю. То, что Вам напишет Соня о Гальперине&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, тому, как в доверен[ности] пишется, верьте! Но на меня не сердитесь и простите, что утруждаю Вас. Мне совестно, но Вам легче или отказать, или дать, что найдете нужным. Целую Вас.

{{right|Л. Толстой}}

Я должна прежде всего объяснить Вам, многоуважаемый и дорогой Николай Николаевич, куда уехал Лев Николаевич. Он уехал с Машей к Черткову&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, у которого, кажется, совсем уж умирает жена&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Только что немного успокоились, встретив Таню и Лёву&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, как пришлось отпускать в такую даль Льва Николаевича и Машу. Пробудут они в Воронежской губернии около 9 дней с проездом. Лёву я нашла похудевшим, ослабевшим, но не безнадежным; как только укрепятся его нервы, так все пойдет хорошо. Дома же он спокоен, уход за ним во всех отношениях прекрасный, сестры с ним удивительно хорошо нянчатся.

Поручение, о котором упоминает Лев Николаевич, состоит в следующем: 1) он предоставляет Вам решить, дать или не дать Гальперину сделать выписки, нужные Гальперину из писем Льва Николаевича; 2) выписки же разрешает сделать только по Вашему указанию; 3) когда выписки из писем (если Вы найдете удобным и возможным их дать) будут употреблены Гальпериным для его целей, то Гальперин должен во всяком случае прислать свою работу Вам для просмотрения, и обязуется ничего не печатать без Вашего согласия и просмотра. Кажется, я так выразила мысль и желание Льва Николаевича.

Похоронила я на днях Марью Петровну&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; и очень было грустно, что с ней рушилось еще одно гнездо друзей. Очень она, бедная, страдала, кончилось все параличом мозга; ей втянуло язык в горло, она три дня хрипела. Не дай Бог такой смерти! На другой день она уже совсем разложилась, и это растлевшее, жалкое человеческое подобие положили в роскошнейший цинковый гроб, разукрасили большим количеством венков, но никто слезы не пролил, и никто ей в гроб цветка не положил, чтобы хоть что-нибудь коснулось ее, что была природа и жизнь. Жутко просто, какое проклятие на богатых! Она даже землей никогда не будет, а пролежит вечно в жестянке и в подвале, как ее муж&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;.

Грустно ожидаю лета, которое обречена прожить без сестры и ее семьи&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;. Никто у нас и не подозревает, до чего мне тяжела эта разлука. Надеюсь, что Вы нас немного утешите и поживете с нами большую часть лета. Места будет очень много, и кумыс будет.

Мы все Вас очень просим, дорогой Николай Николаевич, приезжайте к нам в Ясную, чем на продолжительнейший срок, тем радостнее нам.

Крепко жму Вам руку и остаюсь душой преданная Вам

{{right|С. Толстая}}

25 марта 1894 г.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; См. Письма 428—430.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Толстой с дочерью М. Л. Толстой уехал в Воронежскую губернию, где на хуторе Ржевск жил В. Г. Чертков с семьей.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Черткова (урожд. Дитерихс) Анна Константиновна (1859—1927).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Т. Л. и Л. Л. Толстые вернулись из Парижа, где Л. Л. Толстой лечился, но безрезультатно. См. прим. 5 к Письму 415 Толстого к Страхову от 13 июля 1893 г.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Мария Петровна Фет-Шеншина умерла 20 марта 1894 г.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; А. А. Фет был похоронен в склепе под церковью Покрова Преосвященной Богородицы в родовом имении Шеншиных Клейменово Мценского уезда Орловской губернии.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; В 1894 г. Кузминские не проводили лета в Ясной Поляне.

=== 432. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''27 мая 1894 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Целый месяц собираюсь писать к Вам, бесценный Лев Николаевич, но мне очень мешали сперва хлопоты, а потом нездоровье. Хлопоты были о книге Фета, которую Вы, конечно, получили (это я Вам послал)&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Под конец я измучился всякими мелочами, и теперь радостно вздыхаю, сваливши с плеч эту работу — а ведь казалась она вовсе не трудною. Потом, я верно простудился во время холодов; доктор говорит — маленькая инфлуэнца, и до сих пор перемогаюсь.

О Вас, о котором каждый день думаю, каждый день читаю, каждый день говорю и спорю, — имел я скудные известия от Татьяны Андреевны&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Какая жалость! Дважды заходил я к ней перед ее отъездом — и не заставал ее&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Теперь — прошу хоть маленькой весточки из Ясной Поляны, и еще прошу — позвольте мне к Вам приехать на долгий срок — поправлять свое нравственное и физическое здоровье и работать над статьею ''О культурных типах.'' Сколько раз я каялся, что не послушал Вас и вздумал отвечать Соловьеву! Теперь приходится расплачиваться, погружаться в предмет, к которому нет охоты, да и трудно подступаться. Когда приеду, объясню Вам, почему это необходимо&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;.

Все время я завален корректурами своих изданий&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Умственного движения кругом почти вовсе не слышно; мы все больше и больше погружаемся в сон и рутину. Дай Боже, чтобы это был сон здоровый! Меня очень занимали в это время три вещи: ''Распятие'' Ге&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, ''Зарницы'' Веселицкой&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; и необдуманные (Ваше слово) статьи ''Розанова&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;.'' Картина Ге поразила меня силою и правдою. Да, это первое настоящее распятие. Говорят, Гёте отворачивался, встречая кресты, которые прежде ставились на проезжих дорогах. Но мы так привыкли к этим виселицам и висельникам, что они не производят на нас никакого тяжелого впечатления. А на деле как это ужасно! Жаль только, что у Ге картина недописана — он всегда ленится хорошенько отделать.

''Зарницы'' доставили мне большое наслаждение. Читал и перечитывал. Какая прелесть, когда что-нибудь не сочинено, а действительно вылилось из души! Даже женская мягкость и поверхность чувства привлекательны, не мешают.

Розанов огорчил меня выше меры, хотя я не могу на него сердиться, — до того это наивно и по-ребячески пишется. Как я ни уговаривал, как ни бился, — ничего не помогло. В тысячу первый раз я убедился, что логика совершенно бессильна, что мысли людей влекутся неудержимо по каким-то своим путям. Теперь я махнул рукой на Розанова: не будет от него ничего истинно хорошего, и виновата — наша глубокая необразованность. Можно быть даровитым, можно кончить курс в Московском университете, переводить Аристотеля, писать о Достоевском и т. д. и не иметь самых элементарных понятий о праве и религии, остаться малым ребенком в самых существенных вопросах. Я думаю — как торжествует Соловьев! То-то ему радость!

Сейчас получил новую книжку ''Вопросов философии;'' очень интересна по предметам и, кажется, совершенно пуста по содержанию. Статьи все составлены механически.

Простите меня. Дай Вам Бог здоровья и всякой бодрости. Мои усердные поклоны — Софье Андреевне, Татьяне Львовне, Марье Львовне и Льву Львовичу. Об армии спасения — как хорошо&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;! Яснополянская литературная школа — чудесная школа!

С какою радостью думаю, что скоро увижу Вас!

{{right|Ваш неизменный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1894 27 мая Спб.

P.S. Мне можно будет выехать не раньше 8&lt;sup&gt;го&lt;/sup&gt; июня.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В Яснополянской библиотеке сохранилась книга: А. А. Фет. Лирические стихотворения. В 2 ч. (СПб., Типография братьев Пантелеевых, 1894). Обе части в коленкоровом переплете с золотым тиснением. На шмуцтитуле Ч. 1 надпись карандашом почерком С. А. Толстой: «Принадлежит Гр. С. А. Толстой. Подарок Н. Н. Страхова».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Т. А. Кузминской.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Кузминские переехали в Киев. А. М. Кузминский был переведен туда на должность старшего председателя Судебной палаты, включавшей восемь судебных округов.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Статья на эту тему «Исторические взгляды Г. Рюккерта и Н. Я. Данилевского» появилась в октябрьском номере за 1894 г. журнала «Русский вест ник».

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; В 1894 г. Страхов выпустил вторые издания: книги «Об основных понятиях психологии и физиологии» и своего перевода «Об уме и познании» Ипполита Тэна. См. также Письмо 437.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; В картине Н. Н. Ге Страхов писал 28 марта 1894 г. и С. А. Толстой — см.: ПТС, II, № 76 (С. 283—284); в особенности: прим. 3 к этому письму.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; См. прим. 11 к Письму 430 Страхова к Толстому от 20 марта 1894 г.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; В журнале «Русский вестник» были напечатаны тогда две статьи В. В. Розанова: «Как произошел тип Акакия Акакиевича. К вопросу о характере гоголевского творчества» (№ 3) и «Ответ г. В. Соловьеву» (№ 4) — полемика со статьей В. С. Соловьева «Свобода и вера (По поводу религиозных толков нашего времени)», появившейся в № 1 того же «Русского вестника».

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Имеется в виду очерк Л. Л. Толстого «Письмо из Парижа (У салютистов)» — журнал «Северный вестник» (1894, Кн. 5).

=== 433. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''4…6 июня 1894'' г. ''Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Давно не получал от вас писем, Николай Николаевич, и только что хотел писать вам, как получил ваше письмо с обрадовавшим всех нас известием, что вы приезжаете к нам&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;.

Приезжайте поскорее. Соф[ья] Андр[еевна] берегла и готовила для вас ваше обычное помещение. У нас всё не по-старому. Тат[ьяны] Андр[еевны] нет&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, да и так много перемен, хотя незаметных и, на мой взгляд, всё хороших. В тот же вечер, как получил ваше письмо, получил ужасно поразившее всех нас известие о смерти моего бесценного друга Н. Н. Ге&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Это был очень большой человек, наивный и «детик», как все гениальные люди. Надеюсь, что его смерть откроет толпе глаза на значение того, что она потеряла в его лице. Мне же он дорог как любящий, всегда милый друг. Я до сих пор ничего не знаю, кроме того, что сказано в телеграмме: Сегодня ночью скончался отец. Ге. Телеграмма из Нежина, где жил его младший сын Петр&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Приезжайте поскорее. Радуюсь очень нашему свиданью.

{{right|Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо 432. Приехав 10 июня, Страхов пробыл в Ясной Поляне до 4 августа.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Т. А. Кузминская.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Ге Николай Николаевич (1831—1894) скончался 2 июня на своем хуторе Плиски Черниговской губернии. Толстые узнали об этом из телеграммы, присланной сыном художника. 4 июня отправили ему телеграмму: «Не можем привыкнуть к нашему несчастью, потеря огромная для всех, особенно для тех, которые как мы избалованы были его любовью. Как, отчего» (ПСС, Т. 67, С. 140). Толстой старался создать музей Ге, потом уговаривал П. М. Третьякова (безуспешно) приобрести картины для галереи.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Ге Петр Николаевич (1858—1918?), младший сын художника, архитектор. 12 июня Толстой извещал И. И. Горбунова-Посадова: «От Петруши, его сына, было длинное письмо, описывающее его последние дни и смерть. Он только что готовился работать и был в полном обладании своих духовных сил, был весел, приехал домой, вышел из экипажа, ахнул несколько раз и помер…» (ПСС, Т. 67, С. 145).

=== 434. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''18 августа 1894 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Вчера отбыл первое заседание Комитета&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, а сегодня пишу к Вам, бесценный Лев Николаевич. Пишу, чтобы благодарить Вас, от сердца благодарить, и извиняться, от сердца извиняться. Что может быть приятнее и удобнее того житья, которое по милости Вашей и Софьи Андреевны я восемь недель вел в Ясной Поляне? Но когда нет причин тревожиться, человек сам себе придумывает тревогу, и я придумал: свою тупость и боязнь Вашей горячности. Много раз мне казалось, что я играю роль какого-то молчаливого свидетеля, а не участника той жизни, которая ключом бьет в Вас и около Вас. И Вы иногда косились на меня — не правда ли? И у меня не хватало живости и речистости, чтобы сейчас же рассеять это настроение. Простите меня! Если случалось, что я был тяжел для Вас, то это было против моей воли и против существа дела. Я был очень мало интересен, — скоро стану и совсем неинтересным. Но моя любовь к Вам, поверьте, до сих пор жива во мне, не изменилась&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;.

Зрелище людей, которые стремятся к своему нравственному усовершенствованию, очень восхищало меня. Много раз я приходил в умиление и мне вспоминалась история первых христиан. В нынешний приезд мне досталось особенное счастье: Чертков жил подле Вас и мне довелось немножко ближе узнать его&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Никогда я не видал, чтобы он улыбался, и не слыхал, чтобы он шутил; он похож на человека, который потерпел большое несчастие или имеет за собою ''большую'' вину и ни на минуту не может забыть ее. Но какая чистота и искренность! Какая полная преданность тому, что признается должным! И при этом какая мягкость и доброта! Он очень трогателен и привлекателен.

В первый раз я увидел у Вас Марью Александровну&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, и очень был поражен и ее видом, и тою душою, которая в этом виде светится. Я все на нее любовался; высокая нижняя челюсть, мне кажется, напоминает Савонаролу&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; и удивительно выражает полную доброту и твердость. Ну, не подберу слов.

Большое дело делается в Ясной Поляне, и прекрасных людей Вы к себе привлекаете! Мне и хотелось бы только отдаваться умилению при этой картине, только учиться всяким добродетелям. Но Вы знаете, что меня тревожит. Я не вижу, как это стремление к вечному примирить с временным. Отречение от мира непременно переходит в отрицание мира. Помню, я когда-то писал Вам об этом, о том, можно ли согласить жизнь с высшими требованиями нравственности, и Вы мне отвечали прямо, что это так же невозможно, как невозможно, чтобы свеча горела и светила не сожигаясь, не истрачивая себя. Как верно и как выразительно!&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Беспрестанно я думаю об этой теме и мне досадно, что со своею отупевшею головою мне не удалось Вам высказать каких-нибудь своих мыслей. В Ясной Поляне часто говорилось против государства, патриотизма, промышленности, наук, музыки, поэзии, философии и т. д. Все это, конечно, ненужно с точки зрения ''единого на потребу;'' ничто из всего этого не должно иметь для человека верховного значения. Но всем этим живут люди, и не перестанут жить.

Вы меня упрекнули в бесполезности моих споров с Соловьевым. В Москве я видел августовскую книжку ''Вестника Европы'' и читал там статью С. Трубецкого&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;: ''Противоречия нашей культуры.'' Статья бесталанная, но умная; опять поднимается от начала, от корней вопрос о славянофильстве. Они давно уже объявили, что славянофильства нет больше на свете, а между тем всё с ним возятся, и будут возиться без конца, потому что это мысль, которая растет сама собою.

Простите мне нескладицу этого письма. Я так усердно молчал в Ясной Поляне, что мне хотелось что-нибудь сказать в извинение моего молчания. Но голова моя по-прежнему тяжела и почти никуда негодна.

У Семенковичей и в Москве я пробыл очень благополучно&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;. Семенковича не застал, ждал его три вечера и уехал. Это именье у них очень хорошее, только запущенное. Жена с четырьмя маленькими детьми собирается тут жить зиму и лето — очень мне это понравилось. В Москве видел Говоруху и Александрова&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;. Говоруха пришел в восхищение от Вашей статьи об Мопассане, — он нашел ее в ''Сев[ерном] Вестнике&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;.'' Рассказывал о Владимирском соборе в Киеве, что леса внутри уже сняты и что общий вид вышел очень неудачный.

В Москве было жарко и хорошо; в Петербурге дни через два после приезда начались холода и дожди; кроме того, против моих окон кроют крышу Мариинского театра и с утра до вечера раздаются звуки ударов железа по железу. Пришлось закрыть двойные окна и я попал совершенно на зимнее положение. Прощай лето! Прощай тишина и теплота и прогулки по полям!

От всей души желаю Вам здоровья и всего хорошего! Софье Андреевне бесконечная благодарность за ее любезность и заботы.

{{right|Ваш неизменно любящий и преданный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1894 18 авг. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Н. Н. Страхов состоял членом Ученого комитета Министерства народного просвещения.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; В. Ф. Лазурский, филолог по образованию, живший летом 1894 г. в Ясной Поляне репетитором мальчиков Толстых, записал в своем дневнике: «Страхов как секретарь у Льва Николаевича, читает книги и статьи и рассказывает их содержание. Может быть, поэтому Л. Н. и любит с ним беседовать. Что же касается его мнений, высказываемых всегда Страховым в форме: „не знаю, не согласитесь ли вы?“ — то на них часто бывают отрицательные ответы» — ЛН, Т. 37-38 (М-ва, 1939), С. 446.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; В. Г. Чертков с семьей с 18 мая по 10 августа жил в деревне Деменке, в 5 км от Ясной Поляны.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Шмидт Мария Александровна (1843—1911) — бывшая классная дама Московского Николаевского училища, знакомая Толстого с 1884 г., горячо разделявшая его взгляды. В эти годы жила в Овсянникове (принадлежавшем Т. Л. Толстой), близ Ясной Поляны, занимаясь огородничеством и копированием рукописей Толстого.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Савонарола Джироламо (Girolamo Savonarola) (1452—1498), настоятель монастыря доминиканцев во Флоренции. Обличитель папства, призывал служителей церкви к аскетизму; отлучен от церкви и по приговору приората казнен.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; См. Письмо 389 Толстого к Страхову от 6 февраля 1891 г.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Трубецкой Сергей Николаевич (1862—1905) — философ, публицист, общественный деятель, друг В. С. Соловьева.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Страхов занимался наследственными делами Марьи Петровны Фет-Шеншиной в связи с изданием «Лирических стихотворений» Фета. См.: ПТС, II.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; О Ю. Н. Говорухе-Отроке см. прим. 6 к Письму 430 Страхова к Толстому от 20 марта 1894 г. Александров Анатолий Александрович (1861—1930), литератор, приват-доцент Московского университета, в 1892—1898 гг. редактор-издатель журнала «Русское обозрение».

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; «Предисловие к сочинениям Гюи де Мопассана» появилось в печати 29 мая 1894 г.: изданная «Посредником» книга с романом «Монт-Ориоль». В № 8 «Северного вестника» помещены выдержки из статьи.

=== 435. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''23 августа 1894 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Дорогой Николай Николаевич, мне очень больно, что вы усмотрели во мне признаки моей недоброй души и не отнесли это, как следовало, ко мне, а к себе. Можно упрекать себя в говорливости, а уж никак не в молчаливости — золотых словах. Из того, что вы пишете, мне хочется ответить на то, что вы пишете о трудности примирения стремления к вечному с временным или даже о невозможности такого примирения, как мне кажется, что вам кажется. Что же нам делать, коли это так.

Ведь истину или, скорее, сознание ее нельзя урезывать по действительности. Уж пускай действительность устроивается, как она знает и умеет, по истине. Ведь пугаться тем, что действительность не сходится с истиной, это всё равно, что в математике испугаться иррациональной величины.

Вы говорите, что вас приводит в недоумение отрицание государства, науки, музыки, философии, патриотизма, поэзии. Но что же мне делать, и вам тоже, если мы, как люди, видим, что от патриотизма, государства, или философии Гегеля, или поэзии Фета происходит много зла (от первых двух) и много недостойного человека — от последних двух, то неужели мне надо перестать видеть это и свое божественное начало жизни спрятать или скривить для того, чтобы не отстать от того, чем живут люди и, по вашему убеждению, не перестанут жить. То, что люди не перестанут жить вредными глупостями и никогда не начнут жить благодетельным разумом -этого пророчества я не признаю. Если же под государством, патриотизмом, наукой, философией, поэзией вы разумеете отношения людей между собой, их умственные занятия и духовные радости, то я согласен, что без этого люди никогда не жили и не будут жить. Но не согласен, что те формы, в к[оторые] отлились эти отношения, как патриотизм и государство, и умственные занятия и духовные радости, как теперешняя наука, философия и поэзия, не согласен, что эти безобразные, прямо противуположные всем разумным и нравственным требованиям человека формы должны оставаться вечно.

Если бы я убедился, что это так, то я сейчас бы повесился и не стал бы доживать того короткого срока, который мне остался, не стал бы доживать, п[отому] ч[то] весь и единственный смысл моей жизни состоит в преобразовании этих форм соответственно требованиям моего любовного разума или разумной любви; преобразовании, кот[орого] я достигаю внутренним совершенствованием, т. е. наибольшим согласованием своей жизни с требованиями этой разумной любви и веры в ее всемогущество. Простите, что так расфилософствовался. Я всё об этом думаю, и потому во мне эти мысли в самом впереди.

{{right|Любящий вас&lt;br&gt;
Лев Толстой}}

=== 436. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
&lt;center&gt;''Начало октября 1894 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Вы очень добры, бесценный Лев Николаевич, и я очень виноват перед Вами. Письмо Ваше&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; так тронуло и утешило меня, что мне следовало бы благодарить Вас. Но тут подошли хлопоты, от которых я только вчера освободился. Нужно было подогнать дела Комитета, да печатание четырех книг, да разбор стихов Кутузова для Академии&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, и т. д. К моему удовольствию, я почувствовал, что тупость, которою я страдал в Ясной Поляне&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и которая продолжалась и здесь с прибавкою головных болей, вдруг прошла с конца августа, и я усердно пустился работать.

А главное, что меня останавливало, еще не то; главное — что мне нужно Вам противоречить. Всегда это тяжело для меня, и если я не молчу, то потому, что уважаю Ваши мысли и следовательно не могу скрывать своих.

Вы очень хорошо говорите: «истину нельзя урезывать по действительности; уж пускай действительность устроивается, как она знает и умеет». Вот с чем я согласен всею душою. Бросим действительность; будем думать только о чистоте своих действий, а не о том, кому и как они полезны. Чертков очень верно написал, что если бы спасение мира зависело от моего поступка, — пусть гибнет мир, но я не сделаю дурного. Если же так, то уйдем лучше от мира, чтобы его счастие и несчастие от нас не зависело. И постараемся освободиться от всякой власти мира над нами. Чтобы болезнь не была нам страданием, обида не была унижением, бедность и труд были сладки, а не горьки. Вы это все хорошо знаете, Вы знаете, что на этом пути нас встречают покой и радость, что это — иго благое и бремя легкое.

Но это не есть путь земных благ. Нельзя доказывать, что здоровье, сытость, тепло, удобства, безопасность достигаются посредством святости всего лучше, составляют ее цель и награду. Можно только сказать, что блаженной жизни святого ничто помешать не может, что нищие и бродяги могут быть блаженны, напротив — все богатства и удобства не ручаются за счастие. Та любовь к простоте, которая так сильна у Вас, Лев Николаевич, только показывает, в каком направлении душа Ваша искала и ищет своего блага. И Вы написали об этом чудесные страницы. Мне приходит на ум, что писали французы по случаю анархистских покушений&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Они жалели, что бедные уже не верят в блаженство на том свете, а потому и бунтуют. Ведь нельзя быть бедным и не чувствовать себя несчастным. Вот подлейший взгляд на вещи! Они уже не могут представить себе бедного, который и не желает выходить из своей бедности. Не искать земных благ, довольствоваться одним необходимым — вот правило чистой жизни.

Но Вы идете дальше, Вы не покидаете мир, а вступаете с ним в борьбу, Вы хотите ему показать, что он заблуждается во всей своей жизни. Начинается полемика, и все больше и больше наполняет Вашу жизнь. Вы осуждаете искусство, науку, философию, промышленность, государство и т. д. Возражения Ваши исполнены ума и нравственной чуткости. Какие открытия! Темная сторона нашей жизни разоблачается донага. Но ''в отвлеченных положениях'' критика часто заходит слишком далеко. (Можно подумать, что, по-Вашему, мир создан не Богом, а дьяволом, как утверждали гностики&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; и Шопенгауэр, и что люди вообще — поклонники дьявола). Вот Вы написали: «Сколько ни стараются некоторые натуралисты, испугавшиеся логических выводов из закона борьбы за существование и приложения их к человеческой жизни, затушить словами, заговорить этот закон, все попытки их только еще очевиднее показывают неотразимость этого закона, руководящего жизнью всего органического мира, а потому и человека, рассматриваемого как животное».&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;

Вы — на стороне Дарвина. Зачем Вам это нужно? Он — тупой и простодушный англичанин, не понимал Бога и потому придумал свою теорию

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Не закончено и не было отправлено; сохранилось в архиве Страхова. В конце его помета: «В 94 г., когда писан разбор стихов Г[оленищева]-Кутуз[ова]». Публикуется впервые.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Письмо 435 от 23 августа 1894 г.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Голенищев-Кутузов Арсений Аркадьевич, граф — см. прим. 2 к Письму 437 Страхова к Толстому от 14 октября 1894 г.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; См. прим. 1 к Письму 433 Толстого к Страхову от 4…6 июня 1894 г.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; 12/24 июня 1894 г. итальянский анархист Иеронимо Санто Казерио (Jeroni-mo Santo Caserio) убил кинжалом президента Французской республики Сади Карно (Franèois Marie Sadi Carnot) (1837—1894) и был казнен по приговору суда.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Сторонники религиозного движения поздней античности (расцвет гностицизма приходится на 11 век н. э.), вылившегося в ряд раннехристианских ересей.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Не вполне точная цитата из статьи Толстого «Религия и нравственность» (ПСС, Т. 39, С. 21). Была опубликована в журнале «Северный вестник» (1895, январь) с большими цензурными пропусками, под редакционным заглавием: «Противоречия эмпирической нравственности». Видимо, уезжая 4 августа из Ясной Поляны, Страхов взял рукописную копию. В контексте статьи Толстой оспаривал и Чарлза Дарвина, и его последователя Томаса Гексли (Thomas Henry Huxley), речь которого «Эволюция и этика» читал в «Русской мысли» (1893, № 9) в переводе К. А. Тимирязева. См. Письмо 421 Толстого к Страхову от 25 сентября 1893 г. и ответные письма Страхова (№№ 422, 423). В статье Толстого «заглушить словами» (не «затушить словами»).

=== 437. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''14 октября 1894 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Стал я писать к Вам, бесценный Лев Николаевич, длинное-длинное письмо&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, писал четыре дни и наконец бросил, может быть допишу в другой раз и тогда пришлю. Меня очень утешило и обрадовало Ваше письмо&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, но вместе и взбудоражило. Мне хотелось Вам противоречить и вполне высказаться насчет ''действительности.'' Но очень тяжело мне возражать Вам, и это меня останавливало. Простите! Следовало бы поступить проще, и написать Вам скорее, не задаваясь больше темой, а только одной благодарностию.

Время, впрочем, было хлопотливое. По делам Комитета я занимался логикой, по поручению Академии — поэзией (стихами Кутузова)&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, да шли поспешные корректуры ''России и Европы'', Тэна ''Об уме'', моих ''Философских Очерков''&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. И разумеется беспрестанно вспоминалась главная тема яснополянских разговоров. Прочитал я в минуты отдыха книжку ''Манассеиной''&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; (а она никак не хочет происходить от ''Манассии!)'' и много, много Мопассана. Право, я не могу согласиться с Вами, что в нем пробуждалась совесть. Скорее он пример (как Вы и говорите), что в нашем образованном классе можно вырасти совершенно бесстыдным человеком. И еще пример того, что можно искусно сочинять на заданные темы. Начитавшись, можно отчетливо видеть тему каждого его рассказа, и тогда это становится скучно, и видно подлаживание и неестественность. Самые серьезные рассказы те, где чувствуется сумасшествие, напр. ''Одиночество, Цветы, Учитель, отравляющий детей'' (не помню заглавия)&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; и т. п. Мастерство рассказа удивительное; но темы ужасно мелки, напр. тягость старости, тягость деторождения (законного), тягость незаконных детей, жена обманывает мужа, муж обманывает жену и т. д. без конца. Всякие неприятные, отвратительные и смешные положения перебираются одно за другим. Люди — нисколько не интересны, люди — ничтожны, да и ни одно событие не стоит того, чтобы задуматься — автор не задумывается. Вся эта толпа людей забавляется тем, что мужчина ищет женщины, а женщина мужчины — будто бы в этом вся их жизнь. Золя гораздо выше, потому что у него — картины быта, сложившихся нравов, известной обстановки&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;. А у Мопассана не узнаешь даже жизни бульваров. Как Вы сказали, что не верите его описанию простонародья, так, я думаю, нельзя верить, что все отношения мужчин и женщин у французов сводятся к описаниям Мопассана. Он описывает сладострастие и распутство, и описывает превосходно, к несчастию; но любви у него нет. Простите меня, но читая много и подряд, я начинал чувствовать и скуку и отвращение.

Книга Манассеиной — образчик напыщенной ученой тупости. Да нет, тут не ученость, а только пситтацизм&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;. Мне всегда грустно, когда они начинают ссылаться на Евангелие. Действительно, Евангелие никому не известно, даже В. В. Стасову&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;. На него я полюбовался: какая бодрость, какое обилие жизни! Перед ним мне очень стыдно, хотя я не могу жаловаться на здоровье. Когда вернулся сюда, то недели полторы чувствовал себя тяжело, как в Ясной, и даже появились головные боли. Но потом вдруг все прошло, и я принялся за свои занятия с большим успехом. Статья моя о Данилевском уже напечатана (с поправками) и на днях выйдет в Р[усском] Вестнике&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;. Думаю, что мне больше не следует писать. Теперь попробую приводить к концу разные философские темы, оканчивать давно начатые статьи.

От Вас давно не имею вестей — конечно, сам виноват. Нужно бы писать к Льву Львовичу, к Татьяне Львовне. Что Софья Андреевна? Что Чертков?

Простите меня. Дай Вам Бог здоровья и всякого благополучия.

{{right|Ваш неизменно преданный и любящий&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1894 14 окт. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Незаконченное и неотправленное письмо (№ 436), написанное Страховым в начале октября.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Голенищев-Кутузов Арсений Аркадьевич (1848—1913), граф — поэт, драматург. Начал литературную деятельность стихами в журнале «Заря» (1869). В 1894 г. вышло двухтомное собрание стихотворений. Страхов писал отзыв в связи с представлением книги на академическую Пушкинскую премию.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Книга Страхова «Философские очерки» вышла в Петербурге в 1895 г. «Россия и Европа» — книга Н. Я. Данилевского, вышедшая в 1895 г. пятым изданием.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Манасеина (урожд. Коркунова) Мария Михайловна (Marie de Manacéïne) -русский физиолог, проживала в Париже; основатель «науки о сне». Автор книги &quot;L’anarchie passive et le comte Léon Tolstoï &quot; («Пассивный анархизм и граф Лев Толстой») (Париж, «Librairie Alcan» 1895). В сентябре 1894 г. Толстой писал об авторе этой книги В. В. Стасову: «Вероятно, она либералка с оттенком революционерства. И меня всегда радует вид горящих шапок как на консерваторах православных, так и на вольнодумных либералах» (ПСС, Т. 67, С. 216).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Рассказ «Муарон» («Moiron») (1887).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Золя Эмиль (Emile Zola) (1840—1902) — французский писатель и критик. Беседуя в 1894 г. с И. Д. Гальпериным-Каминским, Толстой поставил Мопассана «выше таланта Бурже и даже Золя и Доде» — ЛН, Т. 75, Кн. 2. (М-ва, 1965), С. 67.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; ''пситтацизм'' — от лат. psittacus (попугай) — попугайничество, верхоглядство.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Стасов Владимир Васильевич — см. прим. 8 к Письму 89 Страхова к Толстому от 21 марта 1875 г.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Статья «Исторические взгляды Г. Рюккерта и Н. Я. Данилевского» — «Русский вестник» (1894, № 10), С. 154—183.

=== 438. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''21 октября 1894 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Как мне жаль, дорогой Николай Николаевич, что вы не дописали и не прислали вашего длинного письма&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; в ответ на мои разъяснения, почему государство, церковь, наука, поэзия и т. п. дела человеческие должны уступать делу Божию, когда встречаются на его дороге, и не в вопросах общих, а в вопросе личной жизни каждого отдельного человека, желающего идти по пути Его истины. Для меня то, что я не думаю только, а чувствую всем существом своим по отношению этого столкновения, до такой степени несомненно ясно, что я часто недоумеваю, как могут другие искренние и серьезные люди думать иначе, и потому очень желал бы узнать, что мешает им видеть то, что я вижу, или что обманывает, так удивительно обманывает меня.

Я еще не в Москве, а пока в Ясной с двумя дочерьми. Занят всё тем же, всё с тем же напряжением и неуспехом&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Болезнь Государя очень трогает меня. Бесконечно жаль, любовно жаль его&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Девочки вам кланяются, я вас люблю.

{{right|Л. Толстой}}

21 октября 1894.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо 436.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Статьей «Христианское учение» («Катехизис»).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; В тот же день, что и Страхову, Толстой написал Н. Я. Гроту об Александре III: «Мне его очень жалко, как человека, страдающего и умирающего в таких тяжелых для души условиях, но эта жалость не заставляет меня изменить мое мнение о плачевном итоге его царствования. И от этого-то мне его особенно жалко» (ПСС, Т. 67, С. 250).

=== 439. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''29 октября 1894 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Как Вы добры, бесценный Лев Николаевич! «Девочки Вам кланяются. Я Вас люблю». У меня так и заиграло сердце, потому что я Вас очень люблю, и Ваших девочек. Мне часто вспоминаются некоторые минуты. В Москве стучатся ко мне в двери. Отворяю и вижу Марью Львовну и Татьяну Львовну. Они принесли мне стакан кумысу! А на Подсолнечной?&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Как было мило — отыскать меня в вагоне, чтобы еще раз повидаться! Помню луну, и как я живо воображал веселую поездку Татьяны Львовны и желал ей всякого счастья.

Конечно, на земле нет выше радостей, как те минуты, когда мы чувствуем взаимное сердечное расположение друг к другу. И вот, мы должны от этого отказаться. На пути к святости нам нужно стараться всех любить, но никого особенно. Особенная любовь мешает общей, ослабляет ее, даже может породить ненависть. Да Вы все это очень хорошо знаете сами. Я хочу только сказать, что требование святости невозможно для всех людей, что оно может быть выполнено только в очень редких случаях. Поэтому люди никогда не жили и не будут жить по этому требованию. Помню, когда мне было 13 или 14 лет и я стал уже думать о том, чего от нас требует религия, я пришел к мысли, что должно быть в нее никто не верил вполне, не верил от Христа и до наших дней. Это меня ужасало и удивляло. Если нам предстоит с одной стороны рай, а с другой ад, то не ясно ли, что только об этом нужно и думать, что нужно все бросить и спасаться, как спасались отшельники, из которых иные верно одни только и спаслись. Но тогда не было бы всемирной истории, прекратились бы всякие труды, войны, государства и т. д. И значит ни один из великих людей, которых восхваляет история, в рай и в ад не верил. Это было мне совершенно ясно, но моей веры не поколебало; напротив, я стал молиться и поститься до обмороков. Долго и мучительно я боролся, пока наконец не сбросил с себя гнета, пока не проснулся от кошмара, и, к несчастию, тогда покачнулся в противоположную сторону.

Теперь я удивляюсь тому, что Вы так часто забываете неодолимые потребности людей. «Дела человеческие должны уступать делу Божию», пишете Вы мне, «в вопросах личной жизни каждого»&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. О, без сомнения! Вы держитесь верного пути — личного совершенствования, и эта правильность Вашего хода всегда меня восхищала. Но Вы не замечаете, как Вы поглощены Вашею внутреннею работою и предлагаете людям то, чего они принять не способны. ''Отвержение всякой собственной воли'' — вот ведь к чему сводится все направление; а это отвержение есть отречение от жизни; а от жизни люди отказаться не могут. Жизнь требует спокойных, твердых форм, требует простора для желаний, требует труда и отдыха, забавы и восторга … да Вы все это отлично знаете, все это сказано в Ваших сочинениях. Жизнь избегает усилий сознания и напряжения воли. Между тем Вы с Вашею вечно горящею душою предлагаете людям также вечно усиливаться и напрягаться. Они не могут делать того, что Вы делаете. Они часто охотно жертвуют ''жизнью и достоянием'', как пишут в порыве патриотизма, но ограничивать себя и размышлять они не могут. Они хотят жить и верить, действовать и бороться, а не исследовать и углубляться в себя.

Простите, бесценный Лев Николаевич, я, кажется, пишу бессвязно и неясно. Мне хотелось прийти к тому, что противоречие «человеческим делам» не может иметь общего успеха. Оно может занимать отдельные лица, может наполнять их жизнь, но его нельзя предложить как ежедневную пищу для всех. А если отнять этот контраст с окружающим миром, то большею частью жизнь окажется лишенною всякого интереса. Поэтому интересы, которыми задаются люди, нельзя легко откидывать, да они и не дадут себя откинуть. На них положено много труда. Бедное человечество тяжко билось, чтобы найти тот бок, на котором лежать не очень больно, чтобы найти какую-нибудь пищу для своих неумолкающих стремлений, создать предметы, для которых стоит жить и умирать. Плоха медицина — но разве откажутся когда-нибудь люди искать средство против болезней? Плохо государство; но разве перестанут люди составлять эти безмерные союзы, чтобы общими силами единою волею действовать для своих целей?

Сокрушил меня Майков: он написал о покойном царе восемь истинно громозвучных строчек&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Но знаете ли, чем он восхитился? Тем, что тот объявил себя самодержцем. Вот, подите! Внутреннюю, духовную сторону самодержавия, которую я очень ценю, поэт не видит; его пленяет одно ''могущество.'' Ему нужна пища для воображения, — эта пища в той или другой степени нужна каждому, и если Вы вздумаете их ее лишить, то это будет хуже, чем отнять у них хлеб.

Горесть о покойном Государе здесь очень велика, за исключением той международной среды, очень широкой в Петербурге, для которой все люди поистине равны, потому что все равно чужды.

Простите меня. Я все боюсь, что не довольно хорошо обдумал и излагаю свои мысли. Будьте снисходительны, а главное, верьте моей неизменной любви, моему глубочайшему уважению.

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

P.S. Сегодня сдано в цензуру второе издание ''Об основных понятиях'' с новым предисловием.

От Соловьева есть слухи, что он собирается на этот раз несомненно уличить меня в ереси.

29 окт. 1894 Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Станция московско-петербургской железной дороги.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Страховская формулировка толстовских мыслей в Письме 435 (от 23 августа 1894).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Стихотворение А. Н. Майкова «К портрету Государя Императора Александра Александровича».

=== 440. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''17 декабря 1894 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

По письму Вашему&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, бесценный Лев Николаевич, присланному с студентом Глинкою, я сделал все, что мог и умел, и, может быть, это не будет бесплодным. Я выхлопотал свидание с добрейшим Великим] Кн[язем] Константином Константиновичем и прочитал ему Ваше письмо. При этом я напирал на то, что полиция действует ошибочно, не может быть судьею над студентами. Ваша забота о впечатлении нового царствования очень тронула В[еликого] Князя, и была главным поводом, что он принял дело к сердцу. Он принялся хвалить нового государя&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; — эти похвалы я слышу от него уже второй раз, и очень им радуюсь, и вполне верю им. Решено добиваться пересмотра дела; Сергей Александрович&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; только что уехал, и потому переговорить с ним нельзя. Но там есть у Вас Истомин&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, который ведет все дела; В[еликий] Кн[язь] обратится к нему через Леонида Николаевича Майкова&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, брата поэта, ныне Вице-президента Академии. Мне кажется, что лучше ничего не может быть. К[онстантин] К[онстантинович] говорил, что С[ергей] Александрович], когда получил здесь депешу о волнениях в Университете, очень встревожился.

Глинка и его товарищ кой-кого видели, но без результата и сегодня объявили мне, что едут назад — что я одобрил. Простившись с ними, я отправился с Вашим письмом к графу Делянову&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; (мне это наказывал К[онстантин] К[онстантинович] — вот еще доказательство его участия). Иван Давыдыч выслушал Ваше письмо с полнейшим спокойствием и отвечал на него самым положительным образом. Он сказал, что исключен из университета один только студент, граф Мамуна, поляк, причем даже не лишен права поступить в другой университет, что Ключевский просил всех простить, не исключать и Мамуны, но что университетский суд отказал профессору. При этом Иван Давыдыч напомнил мне очень патриотические статьи Ключевского последних лет: в самом деле, если он переменил убеждения, то уже давно, а вернее он раньше только кокетничал перед студентами резкими выходками, которые они толковали по-своему.

Дальше Делянов сказал: аресты и высылки производит полиция и он, министр, ''до сих пор еще не имеет о них официального извещения'', а знает со стороны, что выслано 48 лиц, бывших на самом дурном счету у полиции. При этом он стал настаивать, что действительно существует шайка, возбуждающая волнения, что из Москвы подсылали в Дерпт и сюда в Петербург, но понапрасну. Я стал говорить о том, как дурны бывают сведения полиции, и как учебное начальство могло бы судить лучше и вступиться за своих. Я сослался на Вышнеградского&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;: он семь лет был директором Технологического Института и рассказывал, что полиция доставляла им сведения самые бестолковые и неосновательные.

«Ну да», сказал мне Иван Давыдыч, — «иных можно будет вернуть, смягчить; там мы посмотрим, поразберем». Эти слова очень меня утешили; он ведь в большой милости у всей царской семьи, и по его слову все сделают. Отпустил он меня с странными словами: «О дальнейшем я Вам дам знать. ''Вероятно и дальше что-нибудь будет».''

Эти слова вполне изображают для меня Ивана Давыдыча. Он человек добрый, обыкновенно веселый и любезный, но в то же время совершенно ''спящий'' душою, никогда до глубины не просыпающийся. Вероятно и дальше что-нибудь будет! И это пройдет, и пройдет то, что будет дальше!

Простите меня, бесценный Лев Николаевич! Спешу отправить письмо, чтобы от Вас студенты могли узнать о положении дела. Дай Бог Вам и Вашим всего лучшего!

{{right|Ваш всею душою&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1894 17 дек. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Остается неизвестным. Вероятно, отправлено 11 декабря 1894 г., как и письмо того же дня к петербургскому судье Анатолию Федоровичу Кони (1844—1927): «Письмо это передаст студент Н. О. Глинка, который едет в Петербург по делу гонения на московских студентов» (ПСС, Т. 67, С. 284). Волнения среди студентов возникли в начале декабря по поводу лекции знаменитого историка Василия Осиповича Ключевского (1841—1911) об умершем Александре III и восхваления его царствования.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Николай II (1868—1918).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Сергей Александрович, великий князь (1857—1905), сын Александра II.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Истомин Владимир Константинович (1848—1914) — управляющий канцелярией московского генерал-губернатора, давний знакомый Толстого.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Майков Леонид Николаевич (1839—1900) — историк литературы, издатель К. Н. Батюшкова, исследователь А. С. Пушкина.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Делянов Иван Давыдович (1818—1897), граф — с 1882 по 1897 г. министр народного просвещения (см. прим. 4 к Письму 116 Страхова к Толстому от 8 мая 1876 г.).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Вышнеградский Иван Алексеевич (1831—1895) — в 1887—1892 гг. министр финансов, товарищ Страхова по Главному педагогическому институту.

=== 441. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''Конец декабря 1894 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Не могу выразить, как меня обрадовало Ваше письмо&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, бесценный Лев Николаевич, присланное с доктором Алексеевым&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Я все скучал и печалился, не имея от Вас вестей. И Татьяна Львовна, на которую я надеялся как на каменную стену, мне изменила! К сожалению, я ничего, кажется, не могу сделать для г. Алексеева, который очень мне понравился, но больше всего тем, что приехал от Вас. Университетские дела принимают, очевидно, крутой ход и наводят беспокойство. Перескажу Вам здешние толки. Во-первых, говорят, что начало дела — не в студентстве, а в профессорской среде, что есть там молодой доцент по русской истории, который держится прежнего направления Ключевского и был возмущен новым его направлением, да счел за нужное и других возмущать. Вот отчего ''протест'' произошел гораздо позже, чем сказаны были слова, против которых было протестовано. Во-вторых, мне объяснили, почему дело двигается так медленно. Начальство ждет Татьянина дня&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и не станет разбирать и освобождать, пока не миновал этот день и оно не увидит, что ему нечего больше бояться. Бедные молодые люди! Их поставили в беспокойное положение и желают, чтобы они оставались покойными. Но делать нечего; без сомнения, если 12 января пройдет благополучно, то угроза, висящая над арестованными, разрешится чем-нибудь незначительным, мягким. К несчастию, из разговоров здесь я почувствовал, что расположение к самым крутым мерам обнаруживается без всякого зазрения: мы давно привыкли к ним, то есть привыкли и принимать их и переносить на себе. Кроме того, подозрения в самых злостных мыслях и затеях стали с 4 апреля 1866&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, и даже ранее, так вероятны, что потерпевшие наказание едва ли встретят какое-нибудь сочувствие. Боже мой! Как все тихо идет, как медленно изменяется наш образ мыслей и чувств! И что нужно делать, чтобы это изменение шло прочно, чтобы дела приняли порядок правильный, ясный?

«Вероятно и еще что-нибудь будет!» сказал, почти зевая, Иван Да-выдович&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, человек в сущности добрый и может быть больше других сделающий что-нибудь в пользу угрожаемых.

Очень я был рад, услышавши от Алексеева, а также от Ганзена&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, что Вы бодры и здоровы. Очень грустно, что Лев Львович производит такое печальное впечатление; я утешаю себя тем, что по крайней мере ему не делается хуже. Обрадовался я также, услыхав от доктора, что Чертков ехал с ним сияющий здоровьем. Не увижусь ли с ним? То-то было бы хорошо.

Праздники идут у меня ровно, хотя одиночество томит меня сильнее: мои Данилевские все уехали&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;. На здоровье не могу жаловаться, да и на зиму тоже: она не слишком холодна, больше 12° не было, и льда на окнах я еще не видал. Все держу корректуры и скоро пришлю Вам две книги.

Простите меня! Софье Андреевне — передайте усердное поздравление с новым годом. Кто это восхищался Ванечкой? Да, Анна Григорьевна Достоевская, не находившая слов, чтобы похвалить и его и Софью Андреевну.

{{right|Всей душой Вам преданный и неизменный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

P.S. Марью Львовну я забыл! Нет, я ее живо помню и сердечно благодарю. А что Андрюша и Миша?

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Остается неизвестным.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Алексеев Петр Семенович (1849—1913) — врач, автор книг и брошюр против пьянства. Статья Толстого «Для чего люди одурманиваются?» (1891) — предисловие к одной из них (изд. журнала «Русская мысль»). В 1888 г. Алексеев выпустил книгу «По Америке. Поездка в Канаду и С. Штаты». В ОР ГМТ сохранилась корректура исправленной Толстым книжки, вероятно подготовленной Алексеевым: «Пора опомниться. О вреде спиртных напитков. Составлено по изложению американского священника, бывшего профессора химии Л. П. Пакина» (издана «Посредником» в 1888 г.). В 1894 г., благодаря содействию А. Ф. Кони, Алексееву удалось перевестись из Читы в Ригу, где он до конца жизни продолжал служить, как и в Чите, помощником врачебного инспектора.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; 12/24 января, студенческий праздник, день основания Московского университета.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; День покушения на Александра II.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; И. Д. Делянов — см. прим. 6 к Письму 440 Страхова к Толстому от 17 декабря 1894 г.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Ганзен Петр Готфридович (Peter Emmanuel Hansen) — см. прим. 2 к Письму 400 Страхова к Толстому от 17 сентября 1891 г.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Семья Николая Яковлевича Данилевского (1822—1885), естествоиспытателя, философа, публициста, близкого друга Страхова (см. прим. 4 к Письму 2 Страхова к Толстому от 18 ноября 1870 г.).

=== 442. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''14 января 1895 г. Никольское-Горушки.''&lt;/center&gt;

Вот, дорогой Николай Николаевич, к вам опять просьба, боюсь, что самая неприятная.

Письмо это вам перешлет или передаст очень милая девушка, баронесса Майндорф&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, с кот[орой] я провел несколько дней у Олсуфьевых, у кот[орых] я жил и живу еще теперь. Я ей передал рукопись рассказа для &quot;Сев[ерного] Вестн[ика]&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Редакторы так жадны, что я не хочу давать им прямо в руки. А то они напечатают, не прислав мне корректур и без необходимых поправок. Поэтому я позволил себе послать этот рассказ вам и через вас. Во-1-х, вы просмотрите его и скажите, можно ли его печатать. Не стыдно ли? Я так давно не писал ничего художественного], что, право, не знаю, что вышло. Писал я с большим удовольствием, но что вышло, не знаю. Если вы скажете, что нехорошо, я нисколько не обижусь. Вот это-то и может быть вам неприятно. Если же вы найдете годным рассказ, то уж, пожалуйста, вы подпишите коррект[уру] к печати.

Благодарствуйте за ваши добрые письма.

{{right|Любящий вас&lt;br&gt;
Л. Толстой}}

14 января.

Таня говорит, что из письма моего не видно, что я прошу прислать мне корректуры. Я очень прошу, непременно прошу прислать мне в Москву.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Мейендорф Раиса Федоровна, племянница Олсуфьевых. Рассказ «Хозяин и работник».

=== 443. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''25 января 1895 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Боже мой, как хорошо, бесценный Лев Николаевич! В первый раз я читал торопясь, отрываясь на несколько часов, и все-таки у меня осталась в памяти всякая черта. Василий Андреич, Никита, Мухортый стали моими давнишними знакомыми. Как ясно, что Василий] А[ндреич] — под хмельком! Его страх, его спасение в любви — удивительно! удивительно! А Мухортый ушел от него к Никите… Целая драма, простейшая, яснейшая и потрясающая!

Мне только одного жалко: хотя эти лица приближены к нам так, что мы становимся с ними наравне (какая прелесть — Никита!), а все же впечатление выросло бы во сто раз, если бы Ваш всепроницающий взгляд осветил нам души тех, кого мы называем образованными.

Дай Вам Бог сил и здоровья. Баронесса Мейендорф необыкновенно мила. Она удивлялась Вашей бодрости, а я радовался таким рассказам.

Набрали Вашу повесть с поразительной быстротою; теперь верно Вы уже держали корректуру.

Посылаю Вам свои «Философские очерки». Дело в них идет не о деле, а все больше о методе, как и подобает философской книге. Очень прошу Вас прочитать предисловие. Да пожалуй еще ''Главную черту мышления.''

У нас стоят морозы с ветром, и я немножко простудился.

Простите меня.

{{right|Ваш неизменно преданный и любящий&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1895 25 янв. Спб.

=== 444. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''27…28 января 1895 г. Москва.''

Дорогой Николай Николаевич.&lt;/center&gt;

Очень благодарю вас за присылку книги. Непременно прочту то, на что вы указываете, и, вероятно, перечту и все&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Посылаю корректуры очень измаранные&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Пожалуйста, не дайте напечатать в безобразном виде. Надо мне после вас пересмотреть еще раз. Я и пишу Гуревич&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, чтобы мне прислали еще. Если вы будете добры просмотреть еще разик и поправить, что там неладно, то я очень буду благодарен. Мне не нравится этот рассказ. И в вашем отзыве я слышу неодобрение. Пожалуйста, напишите порезче всё, что вы скажете об этом рассказе, говоря не со мною. Мне интересно знать: ослабела ли моя способность, или нет. И если да, то это меня так же мало огорчит и удивит, как и то, что я не могу бегать так же, как 40 лет тому назад.

Ну, пока прощайте. Целую вас.

{{right|Л. Толстой}}

Письмо это вам передаст мой хороший знакомый Зиновьев, брат губернатора&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Книга «Философские очерки». В Яснополянской библиотеке сохранился оттиск этой работы из журнала «Русское обозрение», вместе со статьей В. В. Розанова «Смена мировоззрений».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Рассказа «Хозяин и работник».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Это письмо к Гуревич Любови Яковлевне (1866—1940), издательнице «Северного вестника», неизвестно.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Зиновьев Алексей Алексеевич (ум. 1915) — архитектор, брат Николая Алексеевича Зиновьева (1839—1917), бывшего тульским губернатором в 1887—1893 гг. К Н. А. Зиновьеву Толстой не раз обращался с просьбами за разных лиц.

=== 445. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''29 января 1895 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Сегодня, бесценный Лев Николаевич, был у меня г. Зиновьев с Вашим письмом, а затем принесли мне исправленную корректуру Вашей повести, т. е. ту, которую я правил, еще без поправок, присланных Вами с г. Зиновьевым. Опять я с жадностию принялся читать и не оторвался, пока не кончил. Изобразительность Ваша — несравненна. Что же я могу сказать, кроме похвал? Просто, ясно, определенно у Вас рассказано то, что почти недоступно рассказу, и действующие лица, не исключая Мухортого, делаются нам страшно близкими. Мороз — подирает по коже. Мне очень боязно говорить о том, что мне кажется недостатком. Мне представляется, что отдых за чаем расхолаживает рассказ. Тут являются люди, и целая картина быта, которые потом исчезают и не имеют значения для замерзающих. Зачем они так подробно описаны? Но ведь это не недостаток, а избыток — картина интересна и ярко жива. Второе, что решусь сказать Вам — конец не довольно значителен. Никита, повидавший смерть, может быть вынес какое-нибудь впечатление от этой встречи.

Пишу и думаю: верно я чего-нибудь не понял, не додумался. Тайна смерти — вот что у Вас бесподобно. До сих пор я, впрочем, не встречал читателей, которые умели бы это вполне ценить. Душевное смягчение и его смысл — только у Вас это можно найти. А сны! Удивительно!

Еще раз — не берусь судить; мне нужно время для обдумывания, и скоро мне пришлют корректуру, уже исправленную Вами — тогда еще напишу Вам.

«Ослабела ли Ваша способность?» Не ослабела, а в каждой строчке показывает полное мастерство. Странная мысль Вам пришла в голову! Верность и чистота каждой черты — изумительная!

Пока, простите

{{right|Вашего неизменно преданного и любящего&lt;br&gt;
Н. Страхова.}}

1895 29 янв. Спб.

=== 446. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''3 февраля 1895 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Продержал корректуру Вашей повести, бесценный Лев Николаевич, в исправленном виде. Как всегда, Вы исправляете бесподобно, т. е. удивительно добавляете и удивительно вычеркиваете. Некоторые слова и мысли у всеми любимого и достойного любви Никиты, чем-то задевавшие меня прежде, оказались выкинутыми. Очень поразило меня возвращение Вас[илия] Андреича к Никите; вдруг Вы перестаете описывать его душевное состояние и рассказываете только, что он делал и говорил. Чудо как хорошо!

Не очень я отваживаюсь Вас хвалить, но скажу, что в этом третьем чтении я опять и с новой силой испытал то невыразимое удовольствие, которое дают истинно художественные вещи. Весь Мопассан почти ничего мне не дал, а вот ''Зарницы'' дали&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;.

Софья Александровна Феоктистова, с которой я познакомился дней десять назад, пишет мне:

«Читали быть может в рукописи „Хозяин и работник“ Льва Николаевича? Я вчера прочла в корректуре этот превосходный рассказ, назнач[енный] для С[еверного] В[естника]. На минуту Л. Н. обратился в прежнего Толстого. Повесть короткая, и рассказ так чудесен, что кажется мигом его читаешь».

Да, а нужно читать, вникая в каждую строчку. Не знаю, почему Вам послышалось (как Вы писали) у меня неодобрение. Меня смущает только то, что читатели, когда рассказ идет о простых людях, всегда хватаются за это и не хотят применять к себе, точно так, как, читая Евангелие, воображают все сверхъестественным и потому мало до них касающимся. ''Иван Ильич&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;'' и ''Крейцерова соната'' — действуют сильнее. Между тем ни у кого лица из простого народа так не близки к нам, как у Вас.

Мне все еще нездоровится, — каждый день собираюсь выйти и не выхожу. Авось послезавтра. Так я не был у Мейендорфов. Писал ли я Вам, что Чертков был у меня? Как я на него порадовался!

Сегодня свадьба дочери Я. П. Полонского. Жаль, что нельзя было быть.

Простите меня. Мое душевное почтение Софье Андреевне, Татьяне Львовне и Марье Львовне. Виноват я перед Львом Львовичем — должен бы был ему написать.

{{right|Ваш неизменно преданный и любящий&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1895 3 февр. Спб.

P.S. Вы говорите, что писали рассказ с большим наслаждением, а потом что Вы им не совсем довольны. Как же это? Ведь Ваше участие слышно в каждой строчке и неотразимо покоряет читателя.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Роман В. Микулич — см. прим. 11 к Письму 430 Страхова к Толстому от 20 марта 1894 г.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Смерть Ивана Ильича».

=== 447. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''14 февраля 1895 г. Москва.''&lt;/center&gt;

{{right|14 ф. 1895.

Дорогой Николай Николаевич.}}

Очень, очень вам благодарен за труд ваш чтения двукратного корректур и больше не смею утруждать вас. Нынче я послал корректуры, исправленные, прямо в редакцию. Вашу книгу получил и очень благодарю, не из одной учтивости. Предисловие я прочел — буду хвалить вашу книгу не потому, что долг платежом красен, а п[отому] ч[то] приятно сказать то хорошее, что думал о вашем писаньи; прочел и статью о Клод Бернаре&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, пробежал о Фейербахе и начал обстоятельно сначала и прочел до половины о Гегеле. Читаю не по дружбе к вам, а п[отому] ч[то] всё мне чрезвычайно интересно, и, как начну, то тянет продолжать. В предисловии мне ''очень'' понравилось определение материализма и эмпиризма — ново и вместе с тем просто и ясно. Тоже понравилось начало о Гегеле, не знаю, что будет дальше. О Клоде Бернаре я знал более или менее главную мысль, но то, что вы говорите на стр[анице] 143, показалось мне не совсем ясно.

Вообще же мне кажется, что эта книга одна из лучших и интереснейших ваших книг. До свидания, дружески обнимаю вас.

{{right|Любящий вас Л. Т.}}

То, что пишу на этом листке, оторвите и сожгите. А именно, вот что: рассказ мой наделал мне много горя. Соф[ье] Андр[еевне] было очень неприятно, что я отдал даром в Сев[ерный] Вестн[ик], и к этому присоединился почти безумный припадок, не имеющий ''никакого'' подобия основания, ревности к Гуревич. Совпало это с женскими делами, и мы все пережили ужасные дни. Она была близка к самоубийству, и только теперь 2-й день она опять овладела собой и опомнилась. Вследствие этого она напечатала объявление, что рассказ выйдет в ее издании&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, и вследствие этого писала вам, спрашивая о размере гонорара за лист. Она хотела потребовать с Гур[евич] гонорар и отдать его в литерат[урный] фонд.

Пишу вам, как старому другу, чтоб объяснить свое положение, и с просьбой замолвить где-нибудь словечко объяснения тому, что рассказ печатается одновременно в ее издании и в Посреднике. Я считаю, что это справедливо и таким образом уничтожает исключительность бесплатного пользования рассказом Сев[ерным] Вестником. Если будете писать мне об этом, то пишите так, чтобы не видно было, что я писал вам об этом.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Бернар Клод (Claude Bernard) (1813—1878) — французский физиолог.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; С. А. Толстая выпускала начатое в 1893 г. девятое издание «Сочинений гр. Л. Н. Толстого». Л. Я. Гуревич, со своей стороны, хлопотала о том, чтобы в ее журнале «Хозяин и работник» был напечатан раньше всех других. В итоге трудного для Толстого и его семьи конфликта рассказ появился 5 марта 1895 г. одновременно в трех изданиях: «Посреднике», № 3 «Северного вестника» и приложении к части 13-й собрания сочинений.

=== 448. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''21 февраля 1895 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Как хорошо, бесценный Лев Николаевич, как удивительно и бесподобно! Я прочитал третью корректуру с наслаждением и даже иногда со слезами на глазах. Типография, соблюдая договор, прислала мне сверстку. Кажется, все теперь исправно до последнего слова и последней запятой. Я надеюсь, что своими знаками препинания я превзойду Ваших московских корректоров. Одно только место мне неясно: на стр. 23 сказано: ''не в лощине, где оставался снег.'' Может быть, ''осыпался?'' Ну, беда самая маленькая. Василий Андреич теперь у меня так и мечется перед глазами, и даже стал заслонять Никиту. Теперь весь рассказ имеет совершенную стройность: простите мне замечания, которые я сделал, не вчитавшись. Какое уменье понимать душу, и какое доброе понимание души! Никита и Вас[илий] Андр[еич] это как бы два слоя русского народа: один слой деятельный, а другой пассивный. Деятельный кажется очень противным, но он спасает пассивный и сам погибает. Никита все вынесет и никому зла не сделает; но Василий Андреевич — ах, как он хорош! Сломленная энергия… Нет, возрожденная энергия!

Но будет. Простите мне все эти суждения, может быть очень еще далекие от Вашей мысли.

По газетам я вижу, что в Москве будет сделано издание Вашей повести, да не одно&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Видите, как хлопотно Ваше решение уйти с обыкновенного пути&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Кто владеет чем-нибудь, тот имеет обязанность распоряжаться владеемым. Ну, простите мне это замечание.

Очень радуюсь, что ''Философские очерки'' показались Вам занимательными. Я невольно сравнил их с тем, как пишут в ''Вопросах философии''&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и, по самолюбию автора, подумал, что я гораздо лучше пишу. Не порадовало меня, что Вы не обратили внимания на сказанное в предисловии о Шопенгауэре. Я думал — заслужу Вашу похвалу. Кажется, лучшая статья — ''Главная черта мышления.''

Здесь все больны. Сейчас принесли известие, что с Вышнеградским что-то вроде удара.

Да! Вы верно заметили, что стр. 143 ''Очерков'' неясна. Думаю, однако, что яснее, чем у Бернара. Эту мысль о несуществовании материи как субстрата, как субстанции, следовало бы развить полно и отчетливо — я часто об этом думал, и может быть еще успею. Но Вы всегда найдете важное и больное место!

Простите меня! Дай Бог и Вам и всем Вашим здоровья! Не сердится ли на меня Софья Андреевна за мешкотность и за неисполнение ее поручения? А я недавно узнал от рассыльного, что Гуревич уехала на месяц за границу. Как же с нею было бы вести переговоры? А теперь ведь не нужно?

Теперь я почти здоров, могу всюду поехать и готов исполнить всякое поручение с величайшим удовольствием.

{{right|Ваш неизменно преданный и любящий&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1895 21 февр. Спб.

Кл. Бернар часто говорил: «Материя обнаруживает (manifeste) явления, которых она не производит». Т. е. которых она не есть причина, источник.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Для издания в «Посреднике» Толстой еще раз просматривал рассказ и внес 184 исправления. В Главе V читается: «Место, на котором остановился Никита, было не в лощине, где бы снег, сметаемый с бугров и оставаясь, мог совсем засыпать их, но оно все-таки отчасти было защищено краем оврага от ветра» (ПСС, Т. 29, С. 28).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; См. прим. 2 к Письму 447 Толстого к Страхову от 14 февраля 1895 г.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Имеется в виду заявленный Толстым публично отказ от авторских прав (т. е. гонорара) на сочинения, написанные с 1881 г., а также «и могущие вновь появиться».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Журнал «Вопросы философии и психологии».

=== 449. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''2 марта 1895 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Больно поразила меня, бесценный Лев Николаевич, смерть Ванич-ки&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Я узнал об ней только вчера, — я проглядел объявление, сделанное в ''Нов[ом] времени'', воображая, что это какой-нибудь петербургский Ваничка. Зачем умер удивительный мальчик? Сколько раз мне приходится думать, что лучше бы мне умереть вместо покойника! Он много обещал, — может быть, наследовал бы не одно Ваше имя, а и Вашу славу. А как был мил — сказать нельзя! Воображаю печаль Софьи Андреевны! Передайте ей, прошу Вас, мое глубочайшее сочувствие. Можно утешаться разве мыслью, что Ваничка прожил самую лучшую пору жизни, ту пору, когда люди бывают похожи на ангелов, и бывают так же счастливы.

Я здоров, но кругом так и ходят вести об умирающих и об опасно больных. Вышнеградский, кажется, не умрет, но останется развалиною.

Простите

{{right|Вашего неизменно любящего и преданного&lt;br&gt;
Н. Страхова.}}

2 марта 1895. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Младший сын Толстых Иван (31 марта 1888 — 23 февраля 1895).

=== 450. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''8 марта 1895 г. Москва.''&lt;/center&gt;

Благодарю вас за себя и за бедную жену, дорогой Николай Николаевич. Ей особенно дорого сочувствие тех друзей, которые, как Вы, не только любите нас, но и любили Ваничку. Для меня эта смерть была таким же, еще более значительным событием, чем смерть моего брата&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;.

Такие смерти ''(такие'' в смысле особенно большой любви к умершему и особенной чистоты и высоты духовной умершего) точно раскрывают тайну жизни, так что это откровение возмещает с излишком за потерю. Таково было мое чувство.

С[офья] А[ндреевна] поразила меня. Под влиянием этой скорби в ней обнаружилось удивительное по красоте ядро души ее. Теперь понемногу это начинает застилаться. И я не знаю, радуюсь ли я тому, что она понемногу успокаивается, или жалею, что теряется тот удивительный любовный подъем духа. — Хотя и года всё больше и больше сближают нас, смерть эта еще более сблизила нас с нею и со всею семьею.

Я очень устал и потому нынче больше не пишу. Дружески обнимаю вас.

{{right|Любящий вас&lt;br&gt;
Л. Толстой}}

8 марта 1895.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Николай Николаевич Толстой (1823—1860).

=== 451. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''27 марта 1895 г, Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Сегодня, бесценный Лев Николаевич, мы похоронили Вышнеградского. Смерть его была ужасная — это была агония, продолжавшаяся 32 дня, по-видимому мучительная, особенно в начале и в последнюю неделю. Сын&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и дочери&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; рассказывали, что сначала он видимо желал умереть и называл докторов ''жестокими;'' но доктора всячески его поддерживали и тянули жизнь. Грустно, что полного сознания не было все это время, даже и на несколько минут. Болезнь была та самая, которая свалила его в 1892 году. Он надорвался; он был горяч и неукротим в труде, как энергический человек, который не думает об мере своих сил, как будто они неистощимы. И вот человек ленивый и слабый, как я, остался жив, а он, моложе меня на два года, умер!

Передо мной опять исчезла часть того мира, в котором я жил, и все кажется ненужным, не стоющим никакой заботы. Мы с ним не были особенно близки в последнее время, хотя, кажется, наша старая дружба готова была воскреснуть перед самым концом. Главное же, я всегда был уверен в его благородстве, несмотря на его увлечение разными житейскими интересами. Он показал, когда был министром&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, что сознательно не берег себя.

Пустота вокруг меня стала еще больше. А она иногда очень мучит меня; я знаю, она неволит все к тому же, к спасению.

То, что Вы написали об Софье Андреевне, очень на меня подействовало, умилило. Я давно научился (каюсь, не сразу) глубоко уважать Софью Андреевну. В ней огромная энергия и в глубине, под всем наружным и мелким, вся направленная на жизнь для других, на ту жизнь, к которой вполне способны кажется только женщины, а очень редко мужчины. Я всегда очень боялся говорить с Вами о Софье Андреевне (мне иногда хотелось ее осуждать), потому что чувствовал, что между Вами и ею существует глубочайшая связь, какая может существовать между людьми, связь теснее, чем между детьми и отцом и матерью, слияние двух человек в одного, как о том говорится в Евангелии. Но всякое сильное чувство (это Ваши слова) не может долго продолжаться в одинаковой силе, однако же в сущности не исчезает и сохраняется в глубине души. О, дай Боже, чтобы мы чаще жили нашими лучшими чувствами! Не то горе, что мы не обладаем всеми добрыми душевными силами, а то, что и то, что есть у нас доброго, вечно глохнет, вечно застилается всякою мелочью и нашим душевным злом. Так я чувствую себя и так я вижу, что нужно бороться с собою.

Теперь мне время собой заниматься. Я кончил издание книг и стал опять и читать и писать. Инфлуэнца моя, кажется, совершенно прошла.

Простите меня. Дай Вам Бог всего хорошего. Усердно кланяюсь Татьяне Львовне и Марье Львовне. Недавно видел Сережу&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Как жаль, что не знаю ничего об Льве Львовиче.

{{right|Ваш неизменно преданный и любящий&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1895 27 марта Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Вышнеградский Александр Иванович (1867—1925) — финансист, директор и распорядитель Петербургского международного банка; с 1905 г. камергер, с 1915 г. статский советник; сын И. А. Вышнеградского (см. прим. 3 к Письму 89).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Вышнеградские Наталья Ивановна и Софья Ивановна.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; См. прим. 7 к Письму 440 Страхова к Толстому от 17 декабря 1894 г.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Сергей Львович Толстой.

=== 452. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''26 апреля 1895 г. Москва.''

Дорогой Николай Николаевич,&lt;/center&gt;

Узнал на днях от Меньшикова&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, кот[орый] узнал это от Веселитской, что вы больны, и одиноки, и унылы, и сердцем захотелось помочь, облегчить, успокоить вас. Уныние, вы знаете, что грех, и потому, верно, боретесь с ним, а одиноким не может быть никто, у кого есть общение с Богом. Если открыт путь на эту главную станцию, то оттуда уже беспрепятственное и бесконечное общение со всем истинно живым. А у вас должно быть это общение с главной станцией, с Богом. Я говорю «должно быть это общение», п[отому] ч[то] вполне не знаю: молитесь ли вы, можете ли молиться? Не в церкви, не говея (такого рода, по моему опыту, несовместима с той молитвой, к[оторая] поддерживает и утверждает), а молитесь ли так, чтобы, отказавшись от всяких рассуждений, от всяких мыслей, слов, просто жалобно отдаться той власти, в к[оторой] находишься, и просить ее или взять от меня мою волю, или вложить в меня свою. Я молюсь так, и не знаю кому, и как может отозваться тот, кому молюсь, на нее, но знаю, что мне это нужно, необходимо и что этот акт молитвы не пустой крик только моей слабости, но важнейшее и лучшее дело, кот[орое] я могу сделать. Желаю вам этого или другого, мне неизвестного, способа общения с Богом, но это общение необходимо и излечит вас и телесно и духовно. Напишите, пожалуйста, несколько слов о себе. Мы продолжаем переживать какой-то решительный переворот в нашей жизни. Соня, кроме своего тяжело переживаемого ею горя, еще тяжело заболела инфлуэнцой и теперь, чуть-чуть поправившись, уехала в Киев с Таней сестрой, к[оторая] приехала за ней. Маша, к[оторая] тоже всё чахнет, уехала с ней. Лева всё болен, живет в санатории под Москвой. Я устал и очень слаб. Ничего не могу работать. Никогда не проходило так долго без работы.

Не одиноки вы еще и пот[ому], что вас все очень любят. Вы бы порадовались, если бы услыхали те выражения дружбы и сочувствия вашему положению и желания помочь вам, кот[орые] выразили все наши, от детей и Тат[ьяны] Андр[еевны]&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; до меня, когда узнали про вашу болезнь.

Прощайте, целую вас и надеюсь скоро получить от вас бодрое и доброе письмо.

{{right|Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Меньшиков Михаил Осипович (1859—1919) — литературный критик, публицист. В то время сотрудничал в либеральной газете «Неделя» и журнале «Книжки Недели». Впервые обратился к Толстому с письмом в 1893 г., дав восторженный отзыв о книге «Царство Божие внутри вас». Позднее принимал живое участие в делах духоборцев. Письма Меньшикова к Толстому не опубликованы.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Т. А. Кузминская.

=== 453. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''2 мая 1895 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Читая Ваше письмо, бесценный Лев Николаевич, прежде всего я почувствовал стыд. Не стою я такой любви, не стою такого участия! думал я. Но нужно постараться заслужить их, и я буду стараться. Сказать не могу, как меня ободрили и утешили Ваши милые слова. Жалок я бываю действительно; но всегда упрекаю себя за то. Виноват я, что позволяю себе жаловаться другим на свою хворость и одиночество. Но мне казалось, что я делаю это в меру, не слишком уныло. Чуткая Лидия Ивановна&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, однако, угадала всю. мою тоскливость и от нее дошел мой грех и до Вас.

Да, я свой грех знаю, и думаю о нем каждый день. Словами я выражаю это так: нужно обратиться к Богу. И вот, хочу исповедаться перед Вами: мне становится страшно от этой мысли; я чувствую себя таким ничтожным, слабым, порочным, я начинаю ставить для обращения к Богу такие высокие требования, желать в себе такой глубокой перемены, что теряю всякую решимость, не могу приступить к делу. Так со мною было всегда, всю жизнь. Я не женился и не собирался жениться только потому, что дело мне казалось сложным, трудным, ответственным. Я всегда очень боялся вмешательства в чужую жизнь со своей стороны, и старался не брать на себя никаких обязательств, пугаясь того, что не могу выполнить их как следует. Боже мой! Какая уродливость, какая безжизненность! Вероятно, отец родил меня в минуту несчастного раздумья. Все мне представляется в отвлеченном виде, и потому сложным и трудным; чувство никогда не бывает настолько живо, чтобы увлечь меня и порвать сеть мыслей. Я только избегаю дурного и только желаю хорошего, но делать хорошее не делаю по слабости стремления. Сознание этого мучит меня, и тогда я только говорю: прости меня, Боже, прости меня!

Ваша молитва несравненно лучше, молитва человека действующего и живущего, а не убегающего от жизни, как я, не закрывающего йеред Богом свою голову и свои глаза. Душевно благодарю Вас за то, что Вы написали о своей молитве. Но как следовать этому наставлению? Как подражать этой задушевности и прямоте, которые дают Вам такую силу? Буду стараться, буду надеяться…

В последнее время я много каюсь, много усиливаюсь понять себя и свою жизнь настоящим образом. И я постоянно ловлю себя на самолюбивых мыслях; рассказывая о Василье Андреиче&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, Вы обо мне написали. Я все тешу себя похвалами, которые заслужил и еще надеюсь заслужить, или обижаюсь иногда невниманием и высокомерием, которое встретил. И эти пустяки составляют ежедневную пищу моей души! Как бы мне вытравить свой эгоизм, как бы приобрести добродушие и спокойствие Никиты?

Хворость моя все продолжается, понемножку убывая. Давно затеял я статью: ''О происхождении трех родов протяжений'', но до сих пор написал только заглавие и эпиграф. Это — по теории математического познания, и план статьи — великолепный, но дело отчего-то не двигается. Стараюсь свыкнуться с мыслью, что может быть не доведется исполнить ни этого, ни других планов.

Буду крепиться. Не Вам меня, а мне Вас следовало бы утешать. Известия о Вашей семье все не радостные. Никогда я не думал, что Марья Львовна слаба здоровьем. Какая умница вечно живая Татьяна Андреевна, что увезла ее и Софью Андреевну! Посмотрите, они поправятся, как Чертков, который так удивил меня своим богатырским видом. Дай Бог и Вам поздороветь и посвежеть. Не мучит ли и Вас легкая инфлуэнца, от которой переболел у нас весь город? — Простите меня! Всей душою Вам преданный и благодарный, неизменно и без конца Вас любящий

{{right|Н. Страхов}}

2 мая 1895 Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Л. И. Веселитская (В. Микулич) — см. прим. 11 к Письму 430 Страхова к Толстому от 20 марта 1894 г.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; В рассказе «Хозяин и работник».

=== 454. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''5 мая 1895 г. Москва.''&lt;/center&gt;

Благодарю вас, дорогой Николай Николаевич, за ваше сердечное, чистосердечное письмо. Я несколько раз перечел его, вдумываясь в те душевные особенности, кот[орые] вы описываете, и мне кажется, что я знаю всё это по себе. Радуюсь вашему поправлению. У нас же продолжается та же напряженная жизнь, требующая неустанной твердости и внимания. Жена с Машей вернулись из Киева, где им было хорошо. Маша совсем поправилась, но Соня мало поправилась и физически (лихорадка прошла, но слабость большая), а главное, нравственно: всё то прекрасное, духовное, что открылось тотчас после смерти Вани, и от проявления и развития чего я ждал так много, опять закрылось, и осталось одно отчаяние и эгоистическое горе. Какие необыкновенные переливы форм, красок представляет душа человеческая в теле!

Что мы будем делать? не знаем. В Ясную она боится ехать — боится воспоминаний. Я предлагаю — так как уж непременно хотят ехать куда-нибудь — ехать за границу, в Баварию, на озера около Мюнхена&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Не знаю, что выйдет. Я вот уж скоро три месяца ничего не работаю. Этого со мной не бывало уже лет 10.

Две просьбы к вам, обе такие, что торопиться некуда и что, если вы при случае исполните их — хорошо, а не исполните — тоже хорошо.

1) Есть такой докт[ор] Заменгос!?, к[оторый] изобрел эсперантск[ий] язык и издавал на нем журнал, кажется в Дрездене&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Журнал имел около 600 подп[исчиков], из кот[орых] большинство б[ыло] в России. Мои друзья, особенно один, Трегубов&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, большой сторонник Эсперанто, желая поддержать журнал, дал туда одно мое письмо об отношении разума к вере&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, очень невинное, и еще одну статью о неплатеже податей в Голландии. Это сделало то, что Эсперанто газету запретили впускать в Россию, и Заменгоф, страстно преданный своему изобретению, разорившийся и прежде на это дело, пострадал отчасти от меня. Нельзя ли выхлопотать ему опять разрешение на выписку газеты в Россию. Я обязуюсь ничего не печатать у него и не принимать никакого участия.

2) Нынче получил очень трогательное письмо, кот[орое] прилагаю. Не можете ли вы через Кони (от меня), или кого другого, узнать то, чего желает эта особа. Она мне разрешила воспользоваться письмом для получения нужных сведений. Я это и делаю. Простите, как вы всегда пишете мне, троекратно целую вас.

{{right|Любящий вас&lt;br&gt;
Л. Толстой}}

5 мая

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; 6 июня Толстые уехали из Москвы в Ясную Поляну. Заграница отпала: возникло опасение, что могут не разрешить вернуться в Россию.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Заменгоф Лазарь Людвигович (Ludwik Zamenhof) (1859—1917) — польский врач-окулист, создатель искусственного международного языка Эсперанто.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Журнал «Esperantisto» выходил в Нюрнберге с 1889 по 1895 г.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Трегубов Иван Михайлович (1858—1931) — последователь учения Толстого.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Пространное письмо 1894 г. к баронессе А. Г. Розен (из Эстляндской губернии) впервые было напечатано отдельной брошюрой в Женеве: «Lettre sur la raison et la religion» (Письмо Л. Н. Толстого «О разуме и религии»).

=== 455. С. А. и Л. Н. Толстые — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''25 мая 1895 г. Никольское-Горушки.''

Многоуважаемый Николай Николаевич,&lt;/center&gt;

До последнего времени мы совсем не знали, где и как мы проведем лето. Горе&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, постигшее нас, совсем перевернуло мою жизнь, я боялась Ясной с воспоминаниями и хотела бежать. Но обстоятельства заставили нас, несмотря ни на что, все-таки поехать в Ясную. Во-первых, Сережа наш женится на Мане Рачинской и свадьба его будет в начале июля&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Во-вторых, Миша&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; должен переэкзаменовываться по латыни в августе, и я должна брать репетитора и его летом учить. Кроме того, пугают нас, что если Лев Николаевич выедет за границу, то его оттуда не выпустят&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Вот мы и решили ехать в Ясную 1-го июня, если к тому времени поправится совсем Лев Николаевич. Мы находимся у Олсуфьевых&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, около Подсолнечного, куда Лев Николаевич приехал погостить и где он захворал лихорадкой&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. Надеюсь, что до 1-го будет тепло и мы его поправим и увезем.

Все это я Вам написала как предисловие, а главная цель моего письма пригласить Вас на лето к нам. Я не могу себе представить, что Вас не будет с нами нынешнее лето! Полюбите нас черненькими, т. е. грустными и огорченными, и если у Вас не было планов на лето, то приезжайте к нам, дорогой Николай Николаевич. Будем серьезно и тихо жить; я уже перестала смотреть на жизнь как на радость, но доживать надо, пока Богу угодно будет взять меня туда, куда ушел мой Ваничка. И самое дорогое, что мне осталось, это общение с теми людьми, с которыми душевно хорошо. К счастью, я много встретила последнее время и сочувствия и сердечной доброты от людей; она мне нужна и от Вас и я надеюсь, что Вы не откажете приехать к нам и утешить сердечно уважающую и преданную Вам душой

{{right|С. Толстую.}}

25 мая 1895 г.

В нынешний раз, приглашая вас к нам, дорогой друг Николай Николаевич, с особенным чувством обращаюсь к вам. Согласие ваше, приезд к нам и пребывание у нас лето[м] доставит мне большую тихую радость и большое успокоение, отказ же, кот[орый] я и в мыслях боюсь допустить, очень больно огорчит меня. Как давно уже я знаю вас, а мне кажется, что только теперь понял самое настоящее, задушевное и потому дорогое в вас. Пожалуйста, приезжайте. Это будет доброе дело и для меня и для Сони, и в самом настоящем, а не переносном смысле слова. Если можно вас этим подкупить, то буду стараться заниматься всё лето только худож[ественными] работами, к[оторые] очень привлекают меня&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;. Так, пожалуйста, пожалуйста, до свиданья.

{{right|Л. Т.}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Горе — смерть младшего сына Толстых Ванечки, скончавшегося 23 февраля 1895 г. от скарлатины.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Свадьба Сергея Львовича Толстого и Марии Константиновны Рачинской (1865—1900), дочери директора Петровской земледельческой и лесной академии в Петровском-Разумовском под Москвой профессора Константина Александровича Рачинского, состоялась 9 июля 1895 г. в Москве. М. К. Рачинская училась (вольнослушательница) на математическом факультете университета в Кембридже. Была близкой подругой Т. Л. Толстой.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Михаил Львович Толстой.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Толстой предложил жене совершить поездку за границу: «…думали ехать в Кисловодск, но вчера папа перерешил и предлагает Германию, Тироль или что-нибудь подобное…» — писала Т. Л. Толстая в письме к А. К. Чертковой 19 апреля 1895 г. (ГМТ). Поездка не состоялась, С. А. Толстая никогда не была за границей.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Семья А. В. Олсуфьева.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Толстой был болен весь июнь и начало июля.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Толстой возобновил работу над романом «Воскресение» и повестью «Отец Сергий».

=== 456. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''27 мая-6 июня 1895 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Не знаю, что Вы и где Вы, бесценный Лев Николаевич, но попытаюсь послать Вам несколько слов. Вот уже две недели, как я в больших и неприятных хлопотах из-за моих гнилых зубов. Медики меня пересылали один к другому, и наконец я очутился в Госпитале, где Мультановский&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; через час будет делать мне операцию — вырезывать язву из-под языка и, вероятно, железы из-под нижней челюсти. В хлопотах я не мог ничего серьезного делать. Большим удовольствием было для меня посещение Александра Михайловича&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, который был очень любезен, звал к себе в Киев и рассказывал об Вас и об Ваших с чувствами такой глубокой симпатии, что растрогал меня. Он сказал мне, что Кони нет в Петербурге, и взял на себя добыть сведения, которых Вы желали для несчастной

{{---|width=6em}}

Эти строки писаны мною 27 мая, и только что я их написал, как меня повели в операционный зал, раздели, положили на высокую подставку, завязали мне глаза, дали дышать хлороформом. Когда я очнулся, операция еще продолжалась и я слышал неторопливый, спокойный, мягкий голос Мультановского и чувствовал, как он резал у меня во рту ножом и перестригал ножницами. Было не очень больно, но я сердито кричал, потому что меня всего больнее жали и тянули там, где вовсе не нужно было — так мне казалось, и так это подтвердилось моим криком: «оставьте мои ноги!», который я произнес уже наполовину ампутированным и зашитым языком, и большими ссадинами на левой ноге. Операция продолжалась 2 ч. 20 минут; Мультановский щадил мою кровь, да и оказалось, что хлороформ мое сердце переносит не дурно.

И вот я вдруг оказался в положении очень тяжело больного, но очень быстро выздоравливающего человека.

Однако выздоровление тянется. На третий день после операции получил я Ваше письмо&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и думал поскорее отвечать, однако отвечаю только на 9-й. Общая слабость не дает делать ничего серьезного, хотя раны почти зажили.

Все это и многое другое, что со мною случилось в это время, мне хотелось бы Вам рассказать, но главное — мне хотелось бы определить будущее. Конечно, провести лето, или часть лета в Ясной Поляне было бы мне истинной радостью, я душевно тронут приглашением Софьи Андреевны и Вашим; но нужно прежде вылечиться. Я никуда не обещал, мой план был заехать в конце июля в Киев, а на конец августа и сентябрь отправиться в Крым.

''6 июня.'' Сегодня решаюсь отправить письмо. Дело идет хорошо, но я вижу, что раньше первого июля мне нельзя и думать об отъезде. Как все неловко перепуталось!

Простите, что не успею выразить и всего, что мне подумалось о наших давних отношениях. Крепче прежнего я связан с Вами — Ваша правда. Как я рад свадьбе Сережи!&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Он всегда мне был особенно симпатичен, Вы знаете. Я помирился и с его другом Ухтомским&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, о котором притом слышал такие восторженные отзывы, что стал понимать и эту дружбу, и на самого Ухтомского смотреть иначе.

Дай Вам Бог всего хорошего. Поезжайте в Ясную, я уверен, что дух этого места производит на всех хорошее влияние. Туда явятся, верно, люди, которые будут Вам по душе в горе и радости.

{{right|Ваш всем сердцем преданный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

6 июня 1895. Николаевский Военный Госпиталь

P.S. Татьяну Львовну и Марью Львовну я всегда помню.

Очень мне противно, что затеял такую длинную возню с собою на старости лет. Но дело было неизбежное, как надеюсь все рассказать Вам в Ясной.

Относительно Эсперанто я поручил дело Майкову&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. Он нашел его возможным и ''твердо обещал'' сделать.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Мультановский Помпеи Яковлевич — хирург, консультант в Николаевском военном госпитале.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; А. М. Кузминский.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Письмо (№ 455) С. А. Толстой с припиской Толстого от 25 мая 1895 г.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; См. прим. 2 к Письму 455.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Ухтомский Эспер Эсперович (1861—1921), князь — публицист, поэт, с 1896 г. редактор-арендатор официальных «С.-Петербургских ведомостей».

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Поэт Аполлон Николаевич Майков (1821—1897) был председателем Комитета иностранной цензуры.

=== 457. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''13 июня 1895 г. Ясная Поляна.''&lt;/center&gt;

Вчера получил ваше письмо, дорогой Николай Николаевич, и очень огорчился и тем, что ничего не знал о том, что происходит с вами, что вы не сочли нужным известить меня, нас об этом, т. е. о важном происходящем с вами событии: болезни и операции. Мне хотелось бы, чтобы вы знали, что вы не одиноки, что мы, я всей душой сочувствуем тому, что происходит с вами: горю, радости (этого мало у вас), опасностям, котор[ым] вы подвергаетесь. Огорчен же был, главное, тем, что много пострадали и, может быть, теперь еще страдаете. Выздоравливайте поскорее и приезжайте к нам; с удесятеренным желанием видеть вас вообще, видеть вас у себя и, если возможно, содействовать восстановлению ваших сил ждем вас к 1-му июля. Тяжелый нынче год, много больных. Я тоже не переставая хвораю разными болезнями: и своей желчной — второй сильнейший припадок был третьего дня — и инфлуэнцей, и мочевым каналом. Вообще расслаб, и чувствую, что всё ближе и ближе подвигаюсь к последнему далекому-близкому путешествию, что не мешает мне, однако, заниматься всё тем же своим делом в светлые, сильные минуты. Как вы в этом отношении? Меня очень заинтересовали ваши слова о том, что вам многое мне хотелось рассказать. Ваша внутренняя жизнь всегда меня очень интересует и представляется мне значительной очень, несмотря на внешнее ее однообразие. Нынче приехал к нам на один день Сережа с своей невестой&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Они, кажется, очень любят друг друга, но мне всегда страшно за любимых людей, когда они женятся, вроде того как страшно за родильницу, только в этом случае больше несчастных, чем счастливых родов. Я знаю, что вы часто тоскуете от своего одиночества, вероятно теперь более, чем когда-нибудь. Не тоскуйте, а цените свою свободу, кот[орую] вы не чувствуете, как здоровый — здоровье.

Прощайте пока, до свиданья, если Бог велит. Обнимаю вас и очень люблю.

{{right|Л. Толстой}}

13 июня 1895.

Прочтите в «Рус[ской] Мысли», май, статью о математике, мне очень понравилась&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Желал бы знать ваше мнение. Статья Вл[адимира] Соловьева о нравствен[ности], напротив, очень не понравилась мне&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. В нем нет бессознательной] внутренней оригинальности.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; С. Л. Толстой и М. К. Рачинская.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Математика, как наука, и ее школьные суррогаты» — статья московского педагога Всеволода Петровича Шереметьевского (1850—1919).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Статья В. С. Соловьева «Религиозное начало нравственности», напечатанная в «Книжках Недели» (1895, № 4).

=== 458. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''16 июня 1895 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Ничего я так не желал бы в настоящую минуту, бесценный Лев Николаевич, как получить две-три строчки от Вас, чтобы знать, что с Вами и с Софьей Андреевной. Все так неверно и шатко в нашей жизни! Лидия Ивановна&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; навестила меня и горько жаловалась, что у нее умер отчим во время ее отъезда. Отпуская своих знакомых (много разъехалось), я часто думал: что-то с ними будет?

Между тем у меня все идет хорошо. 10-го были сняты все швы, 14-го мне позволили говорить, и заговорил я как косноязычный, — однако все меня понимают и с каждым днем дело идет лучше. Силы почти возвратились и дни через два-три я переберусь домой. Но до отъезда дело еще далеко. Мне так грустно, что я не мог приехать по Вашему зову. Мне кажется, я бы хоть отчасти оправдал те добрые чувства, с которыми звали меня Вы и Софья Андреевна.

Получили ли Вы мое предыдущее письмо, где я писал об операции? Теперь я припоминаю, что накануне моего переселения в больницу я вечером сидел с Розановым и читал ему отрывок из Ваших «Декабристов»&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. И мой нарост во рту мешал мне читать, производил боль при чтении. Необходимость операции была очевидная. Но скоро ли будет приведен в порядок мой рот, не знаю. От меня требуют вставления зубов. Решусь и на это, потому что, кажется, еще долго придется ''влачить свое существование.''

А я желаю долгой жизни не себе, а Вам. Вы недавно могли видеть, что значит появление Вашего рассказа&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Настоящий праздник в Русской Литературе! Успех, какого до сих пор не имел у нас ни один писатель. И начали Вас судить так строго, как никого еще не судили. Забавные оценщики! Самая глупая статья, по-моему, — Козлова в «Вопросах»&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Ведь как тупы люди! Наверное самые простые читатели поняли ''ужас'' Вас[илия] Андреича, а присяжные критики и философы и перед этим ужасом останавливаются, как корова перед новыми воротами. Что касается до смерти, то, очевидно, никакого представления о ней не может образоваться в этих головах, как будто они пятилетние ребята.

{{---|width=6em}}

Сейчас получил записку от Лидии Ивановны, в которой она говорит: «У Толстых все благополучно и Льву Н-чу тоже лучше». Боже мой! Значит лихорадка, о которой писала Софья Андреевна, до сих пор продолжалась, и Вы еще в Москве? Так и быть, пошлю это письмо в Москву.

Дай Бог Вам здоровья! Мой усердный поклон и душевная благодарность Софье Андреевне. Татьяну Львовну и Марью Львовну всегда помню и всегда желаю им всякого благополучия.

Простите Вашего неизменно преданного и искренно любящего

{{right|Н. Страхова.}}

1895 16 июня Спб. Николаевский Военный Госпиталь

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Л. И. Веселитская.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Отрывки неоконченных «Декабристов» появились впервые в сборнике «XXV лет» (1884, издан к 25-летию Литературного фонда), а потом входили в собрания сочинений Толстого.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; «Хозяин и работник».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Статья Алексея Александровича Козлова (1831—1901) &quot;Анализ последнего произведения гр. Л. Н. Толстого «Хозяин и работник» — «Вопросы философии и психологии» (1895, № 28), где критик оспаривал художественную ценность рассказа, поскольку в нем преобладает моральная тенденция.

=== 459. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''17 июня 1895 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Только что я отослал вчера письмо к Вам, бесценный Лев Николаевич, надписавши его ''в Москву'', как получил Ваше милое и доброе письмо&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Вы меня жалеете, но я уверен, что во время Ваших припадков желчной болезни Вы страдаете больше, чем я за все это время. Можно сказать, что во время операции и первые два-три дня я был в очень хорошем настроении духа. Меня занимала и возбуждала самая важность дела, которое надо мною делали. Словом, я показал то мужество, какое у меня есть, т. е. не мужество действия, а мужество терпения. Потом были дурные минуты слабости и раздражения, но скоро прошли.

Вы спрашиваете о моей «внутренней жизни». Вы человек истинно любопытный и участливый. Мне всегда трудно говорить о себе самом: не стоит! Например, весь этот год я считаю благополучным, потому что все больше и больше чувствую спокойствие и равнодушие к жизни. Покой души — верх счастия! И я его испытываю часто, и становлюсь добрее, и больше любуюсь чужою жизнью и всем, что хорошо в мире. Вы это все прекрасно знаете, и я знал в теории. Но я ловлю себя на том, не действует ли тут насыщенное самолюбие, которое в последнее время действительно все больше и больше насыщается. Тогда я делаю изворот, говоря себе, что обязан ценить себя как писателя, что то, что я высказывал, хорошо и чисто, и что я могу спокойно радоваться своему успеху. Писатель неизбежно самолюбив, но должен бороться против дурного, слепого самолюбия, и я борюсь.

Писать же мне хочется по-прежнему, и даже мысль кажется иногда свежее прежнего. Здесь в больнице я не удержался и написал несколько страниц своей статьи ''о протяжениях.'' С каким наслаждением!

Простите меня! Как я радуюсь свадьбе Сережи! У меня всегда была к нему слабость. Почему-то я уверен, что тут много значила Татьяна Львовна Рачинскую я живо помню и ценю, хотя она со мной все помалчивала. «Математика — область чистой красоты» — ее слова.

Да, я счастлив, что как-то спасся от сутолоки жизни. Но ведь я оттерпелся, отмолчался, отлежался… Не дай Боже никому тех пакостей, которые я перенес! Другие опасности, другие горести я считаю лучше моих, даже не стоящих названия опасностей и горестей.

Простите меня, бесценный Лев Николаевич! Попаду ли к Вам к 1 июля, не знаю, но что попаду близко к этому сроку — наверное. И явлюсь я к Вам, пожалуй, таким молодцом, что ухаживать за мною вовсе не придется. Милая Марья Львовна! Очень меня тронула ее душевная приписка!&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Софью Андреевну еще раз благодарю от всего сердца. Татьяне Львовне мой искреннейший поклон.

{{right|Ваш неизменно преданный и любящий&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

17 июня 1895. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо 457 от 13 июня 1895 г.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; М. Л. Толстая писала:

«Дорогой Николай Николаевич,

Мне тоже хочется написать Вам хоть два слова, чтобы Вы знали, что я очень, очень чувствую Вас и сокрушаюсь о Вашей болезни. Мне написала о Вас третьего дня Лидия Ивановна, а до этих пор мы не знали ничего о Вашей болезни. Поправляйтесь скорее хоть на столько, чтобы добраться до Ясной Поляны, а здесь уже мы общими силами и общей любовью поправим и выходим Вас. А мы все ждали Вас и удивлялись, что Вы не едете и не пишете. Папа тоже все хворал эту весну, но последние дни начал уже ободряться и опять работать. Так до свиданья, многоуважаемый Николай Николаевич, дай Бог Вам всего хорошего и благополучного. Ждем Вас все с радостью увидеть Вас и с желанием, чем можем послужить Вам.

{{right|Преданная Вам&lt;br&gt;
Мария Толстая}}

14 июнь 1895».

=== 460. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''28 июня 1895 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Вот уж три дня, бесценный Лев Николаевич, как с меня сняли последнюю повязку и отпустили меня на все четыре стороны, наказавши не болтать слишком много и прополаскивать рот антисептическим легким раствором. Я стал деятельно собираться к Вам, но меня зацепляет то одно, то другое; сегодня зацепил дождь, который идет вторые сутки с утра до вечера. «Впредь лето похвалю, как осень уж настанет!» Может быть, начинается холодное время. А что я Вам привезу? Меня душою тянет в Ясную, а привезу я. туда хилое существо, нуждающееся в заботах и ни к чему негодное. Вот уже заранее я готов обратиться к Софье Андреевне с просьбой поместить меня не в кабинете, а в каком-нибудь другом месте. Мне ужасно жалко кабинета: я так люблю его, и вид из него, и входы и выходы. Но в нем есть сырость, которую я всегда больше или меньше чувствовал. Простите меня за эту просьбу!

Достал я ''май Русской мысли'' и со вниманием прочел статью о математике&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Очень умная и ученая и хорошо написанная статья. Конечно, автор прав, и удивительно, что в гимназиях не дают понятия о том, что такое дифференциал и интеграл, которые потому и остаются для всех какими-то странными пугалами. Много в статье умного и верного. Я тем больше заинтересовался, что много думал о математике и даже предполагал написать ''Ключ к математике'', или ''Тайна математики.'' Автор говорит, что все дело в зависимости одних величин от других; я это же самое определяю иначе. Математика есть наука о ''действиях'' над величинами, да и самая величина, самое число и т. п. есть произведение некоторого действия, являются тогда, когда мы ''измеряем, считаем'' и т. п. ''Функция'' есть совокупность известных действий. Математики, как и большинство ученых, всё видят объективно, а нужно взять дело с субъективной стороны.

Ваше замечание о Вл. Соловьеве поразило меня. «Нет бессознательной внутренней оригинальности». Это правда! Накануне получения Вашего письма у меня в больнице сидел Розанов, и он стал говорить, что Соловьев человек бездарный, и в пояснение привел Писарева&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, который, по его мнению, есть очевиднейшая и полнейшая бездарность. Я не понял сперва Розанова и удивился; но он под бездарностью разумел именно отсутствие внутренней оригинальности, и я его потом обрадовал, показавши ему Ваши слова о Соловьеве. С самого начала деятельности Соловьева, когда он так высоко подымался и так походил на нового гения, я замечал в нем странное отсутствие живого чувства. Его религиозность была отвлеченная, пустая; в религии он видел как будто одно «священное волшебство» — так о нем сказал Антоний, ректор московской Академии.

А Розанов — какое странное и жалкое существо! Он очень даровит — в том смысле, как он употребляет это слово; но он не может справиться с своим дарованием. Он пишет вдохновенно, но смутно и часто бестолково. Да и ни с чем он не умеет справиться; с женою, с дочерью-ребенком&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, с знакомыми, со службою — везде он, добрый и умный, находит поводы к тяжелым, мучительным отношениям. Я все боюсь за него, как будто он в постоянной опасности. Он далеко не здоровый человек, и сам за собой, кажется, смотреть не может. А я-то когда-то воображал, что это — крепкий молодец, провинциальный учитель гимназии, привыкший к своей глухой жизни! Оказался — мухортик, очень милое и очень слабонервное существо.

Простите меня! Бог даст, приеду к Вам 3-го, или 4-го, в понедельник или во вторник&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Мне и хочется и жутко попасть на свадьбу Сережи, которая ведь близка!

Мое душевное почтение Софье Андреевне, Татьяне Львовне, Марье Львовне.

{{right|Ваш неизменно преданный и любящий&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

1895 28 июня Спб.

P.S. С дороги я буду телеграфировать. Я все еще чувствую себя слабым. Но кажется, эта слабость исчезнет, как только сяду в вагон.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; См. прим. 2 к Письму 457 Толстого к Страхову от 13 июня 1895 г.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Писарев Дмитрий Иванович (1840—1868) — публицист, литературный критик, с 1860-х гг. ведущий сотрудник журнала «Русское слово».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Вероятно, речь идет о родившейся 22 февраля 1895 г. дочери В. В. Розанова Татьяне, крестным отцом которой был Страхов. Как известно, брак Розанова и В. Д. Бутягиной (урожд. Рудневой) считался незаконным, а их дети незаконнорожденными. В свидетельстве о крещении Татьяны Розановой указывалось, что отчество и фамилия — Татьяна Николаевна Николаева — «усвояется» ей по имени крестного отца, действительного статского советника, Николая Николаевича Страхова — см.: Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII—XX вв. Студия «Тритэ» (М-ва, «Российский архив», 1991), Т. I, С. 258.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Страхов приехал в Ясную Поляну 4 июля и пробыл до 9 августа.

=== 461. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''22 августа 1895 г. Киев.''&lt;/center&gt;

Вот уже десятый день, как я в Киеве, и до сих пор не написал Вам, бесценный Лев Николаевич. Слишком много впечатлений, и, хотя ''все благополучно'', но на этот раз мои впечатления меня и особенно радуют, и особенно печалят. Из Ясной Поляны, как из светлой точки, я передвинулся туда, где мало света и даже совершенно темно. Скудная, страшно медленно растущая жизнь. Каждый как будто пускает корни на своем месте и не думает ни о внешнем передвижении, ни о внутреннем движении вперед. Окружающий порядок обыкновенно считается несомненным и неизменным, как времена года, дождь и снег, солнце и луна. С утра до вечера заботы устремлены на то, чтобы поддержать свое положение, свою семью, свести концы с концами. Невежество часто жестокое, умственный уровень очень низкий, хотя везде история и география, музыка и французский язык. Но нет никакой почти привычки к книгам, к литературе, к науке. Нет, люди так тяжелы на подъем, так расположены к консерватизму, что нужны какие-нибудь исключительные причины, напр. большие бедствия, чтобы заставить их не хвататься за каждый случай, когда можно им остановиться в своем развитии.

Простите мне эти рассуждения, не хочется называть лиц, и мои общие соображения едва ли ясны.

Впрочем Белгород меня порадовал. Племянница, очень некрасивая, но большая умница и благородная душа, вышла замуж за очень красивого, умного и доброго человека, которого я просто полюбил за эти два дня. Случилось так, что как раз за час перед моим отъездом у них родился сын. Они не ожидали таких скорых родов, потребовали, чтобы я у них остановился. Муки продолжались только два часа. Я ушел заранее из дому и когда вернулся, мне показали ''беленького'' младенца (такого видел только на картинах Рождества). Все это так волновало меня и так обрадовал благополучный конец, что сказать не могу. Это их второй ребенок и будет называться Николай Николаич. Каюсь, я посоветовал из Петербурга моей племяннице идти замуж. Первый ребенок, девочка, моя крестница, не очень красива, но может быть будет так же привлекательна, как ее мать. Дети — большое счастье. Вы не видали детей Эрдели?&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Удивительно милы, и сама она (носит третьего) точно плавает в каком-то покое и удовлетворении. «Вот, их не было», — говорила она, — «откуда явились?»

Здесь, где я живу, четверо детей, и они ходят за Олей, как цыплята за курицей. Старший мальчик — в пятом классе гимназии, младший только что поступил. Старшая девочка, красавица, тоже в пятом, младшая во втором. Жизнь наполнена до края и племянница выходит из дому только на рынок. Моя белгородская племянница была волнующимся, тревожным существом; но с рождением дочки видимо успокоилась, и я тогда только стал получать от нее благодушные письма.

Смерть уже подходит близко, и потому невольно я вглядываюсь в новую жизнь, которая пробивается со всех сторон.

Слава Богу, здоров я совершенно, много ем и иногда тоскую о том, что ничего не делаю.

О Вашем ''Воскресении'' я часто думал и позволю себе маленькое суждение&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Хотя шило из мешка всегда вылезает, но это, как у Вас всегда бывает, не помешает делу. Что меня истинно восхищает -это Ваша героиня. Кажется видишь ее живою и был знаком с нею. Суд также живой и будет тем поразительнее, чем больше ослабите комический оттенок. Ведь Вашему герою не до комизма, и следовательно впечатления комических черт — не его. А всего менее ясно то, что всего труднее и всего важнее — Ваш герой. В нем ведь должно совершиться возрождение, и картина этого возрождения должна действовать всего сильнее. Предмет самый любопытный. В том или другом виде это будет история Черткова, и если бы Вы уловили эту фигуру и ее внутреннюю жизнь — дело было бы удивительное. Но пока — лицо героя остается бледным и совершенно общим. Какой захват Вашего рассказа! Великодушные мечты молодости, домашний разврат, увлечение пустой жизнью, публичный разврат, суд, пробуждение совести и крутой поворот на новую жизнь — как важны все эти точки рассказа! А между тем он прост, как все, что Вы пишете. Простите меня, что я принялся рассуждать об этом. Я давно привык не давать большого весу своим суждениям, когда дело идет об Вас. Выйдет что-нибудь удивительное и подействует так, как и не ожидаешь. Дай Вам Боже здоровья и бодрости!

Усердно кланяюсь Татьяне Львовне и Марье Львовне (ее прижиганье наконец исцелило меня), Сергею Ивановичу&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и всем, кто обо мне вспомнит в Ясной Поляне. Если бы Вам пришло на мысль написать мне, то вот мой адрес после 25 авг.: ''Таврич[еская] Губ[ерния]'', станция ''Байдары.'' Ольге Александровне Данилевской, с передачею H. H. С[трахо]ву.

Простите Вашего душевно-преданного и неизменно-любящего

{{right|Н. Страхова.}}

1895 22 авг. Киев.

P.S. Сегодня Киев так великолепен своим небом, воздухом и красотою, что я не налюбуюсь, и с радостью подумал, что мне предстоит увидеть еще лучшее небо и солнце.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Мария Александровна, старшая дочь Кузминских (1869—1923?), с 1891 г. замужем за И. Е. Эрдели.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Страхов был в числе слушателей, когда 6 и 7 августа «Воскресение» читалось в Ясной Поляне по рукописи семейным и гостям. 23 июля писал В. В. Розанову: «Л. Н. бодр и здоров и усердно пишет новую повесть. Меня это и радует и удивляет: в такой жар! Сам я не пишу и почти не думаю» — Розанов В. В. Литературные изгнанники. Т. 1 (СПб., 1913), С. 403.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Танеев Сергей Иванович (1856—1915) — композитор и пианист, проводивший лето в Ясной Поляне.

=== 462. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''16-20 сентября 1895 г. Крым.''&lt;/center&gt;

16 сент. Мшатка

Не могу Вам выразить, бесценный Лев Николаевич, какое великолепие окружает меня. Море, сад, горы, и надо всем — блистательное небо и солнце, теплый прозрачный воздух, а ночью — луна. Да что говорить! Между тем я чувствую себя дурно. Природа так меня раздражает, что я, кажется, научусь ценить петербургские сумерки, в которых ничто не отвлекает от внутренней жизни. Ноги меня плохо носят, так что прогулки мне тяжелы и часто неприятны. Добрые и веселые люди, с которыми живу, меня мало занимают; невольно я вспоминаю каждую минуту Николая Яковлевича&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;; в кабинете его я сижу и сплю, и за столом его пишу к Вам.

20 сент.

Завтра я еду отсюда. Меня уверяют, что я пополнел и посвежел и что даже говорю очень хорошо. Но все время я чувствовал себя тяжело — может быть от избытка света, как предполагает Ольга Александровна. И все я вспоминал Ваше прекрасное настроение в Ясной Поляне, и ставил себе в пример, и корил себя. Я тогда все любовался Вами, Вашей бодростью и благодушием. Не могу Вам выразить, как мне было приятно гостить у Вас, несмотря на грусть по Ваничке, которую напоминал мне каждый взгляд на Софью Андреевну. Мы с Вами перестали спорить, бесценный Лев Николаевич, но пожалуйста не думайте обо мне дурно; мне представляется много неизбежного, необходимого ''зла'', но я никогда не принимаю его за ''добро'' только потому, что оно неизбежно. Всей душою я сочувствую Вам; я согласен с Вами больше, чем Вы иногда предполагаете.

Простите меня. Это письмо вероятно придет к Вам тогда, когда я буду проезжать через Тулу. Мне будет грустно вспомнить, что так близко Ясная Поляна. Но мне тяжело и отсюда отрываться. Если б Вы видели сегодняшнее море, и чудный день, и скалы, и луну! Я часто Вам завидовал: у Вас есть место — Ясная Поляна, откуда Вас никуда не тянет. А я душою живу иногда не там, где живу телом. Еще раз — простите

{{right|Вашего неизменно любящего&lt;br&gt;
Н. Страхова.}}

20 сент. 1895 Мшатка

P.S. Мой душевный поклон и благодарность Софье Андреевне, Татьяне Львовне, Марье Львовне и всем, кто меня помнит. Деньги мне переслали из Киева, и я их, наконец, вчера получил.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Н. Я. Данилевский.

=== 463. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову ===
&lt;center&gt;''5 октября 1895 г. Ясная Поляна.''

Дорогой Николай Николаевич,&lt;/center&gt;

Как жаль, что вы не устроили так, чтобы вам можно было заехать к нам. Радуюсь очень тому, что, как Маша пишет, вы еще поправились&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Посылаю вам письмо Попова, к[оторый] просит меня переслать его вам. Если вы вспомните то, что думали, и напишете ему, то сделаете доброе дело&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Нас теперь очень занимали гонения на духоборов. Вы, верно, слышали про это от Маши. Всё это очень радостно, как радостны страдания родов, приближающихся к концу.

Знаю, что вы не верите этому. Я же верю и знаю несомненно, что это так. И от этого мне хорошо жить и умирать. Писание мое&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; ужасно усложнилось и надоело мне, — ничтожно, пошло, главное, противно писать для этой никуда ни на что не годной паразитной интеллигенции, от кот[орой] никогда ничего, кроме суеты, не было и не будет.

Был нездоров и потому прочел последн[юю] кн[игу] «Вопр[осов] Филос[офии]»&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Как всё учено, умно и как всё пусто.

Прощайте, целую Вас.

{{right|Любящий вас&lt;br&gt;
Л. Толстой}}

А уж о журналах и говорить нечего, — там всё пусто и еще нахально и лживо.

Нынче приехал американец посетит[ель] и говорит, что Америка совершенно та же Россия, но только там нет мужика. Он этим хотел прельстить меня. А я подумал: я бы давно уже умер бы от тоски и отчаяния, если бы его — мужика — не было.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; М. Л. Толстая в письме от 24 сентября рассказывала о встрече со Страховым, который проездом из Крыма в Петербург побывал в хамовническом доме.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Е. И. Попов просил высказаться о его книге «Жизнь и смерть Е. Н. Дрожжина» (книга вышла, с предисловием Толстого, в 1895 г. в Берлине). См. Письмо 464.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Роман «Воскресение».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Сентябрьская книжка «Вопросов философии и психологии».

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Имя американца неизвестно. 6 октября Толстой записал в дневнике: «Был американец, разбогатевший рабочий — финляндец родом, социалист, коммунист. Очень невзрачный, но много рассказывал интересного, гораздо больше, чем утонченные американцы. Главное, что он рассказал мне, что в Соединенных Штатах из 60 миллионов работают руками только 6 миллионов, т. е. 10 %, у нас же, я думаю, 50 или больше… Рабочий вопрос разрешается этим путем… Чувствую, что тут много нового и важного, но как это выразить, еще не знаю. Коли Бог велит, обдумаю» (ПСС, Т. 53, С. 59-60).

=== 464. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''9 октября 1895 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

Да, я очень виноват, бесценный Лев Николаевич, перед Вами и перед собою. По-настоящему, мне следовало бы еще недели две пробыть в Крыму, потом заехать к Вам на день, на два и тогда уже ехать в Москву. Но, простите меня, четыре месяца почти полного бездействия истомили меня. Климат Южного Берега действовал на меня дурно в том смысле, что голова моя была тяжела и я не мог ничего писать. На моих глазах в последние дни там подверглась легкому припадку сумасшествия одна девица, и доктор говорил, что вообще для нервных людей Крым не годится. Бывало утром я открывал окно и видел перед собою блистательное море и не мог на него наглядеться. Между тем большой свет вредно действует на голову; я это чувствовал и решил, однако, что не буду закрываться от света. Есть, верно, и что-нибудь другое, и вообще я чувствовал себя не совсем по себе. Я и собрался уехать. Странно сказать, я теперь с удовольствием смотрю на здешнее туманное освещение, на бледные лучи здешнего солнца; мне приятно, что в них ничего раздражающего. Мне очень захотелось наконец попасть в свою старую колею, и в Москве я остановился только по надобности, для исполнения разных обещаний и переговоров и дел. Все это не важно, и я рад только одному, что уже в самый день отъезда в Петербург видел, наконец, Семенковича, владельца «авторских прав» Фета. Сделано все «для очищения совести».

Москвичи, и философы и профаны, были очень заняты чудом, случившимся с Доробцом (в ''Моск[овских] Ведом[остях]).'' Грот желает выпросить доклад об этом Кожевникова&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; для «Вопросов». Я сам слышал в Англ[ийском] клубе, как граф Келлер по этому случаю хвалился, что умеет в совершенстве заговаривать зубную боль; этот секрет ему передал умиравший знакомый и пр.

Вечное повторение одного и того же!

О Ваших занятиях духоборами я слышал от Марьи Львовны. То, что Вы мне пишете, привело меня в умиление, когда я думал и вспоминал о Вас, и в стыд, когда я стал думать о себе. Отчего никогда и ничему я не был так беззаветно предан, не был увлечен до забвения всего остального? А ведь только тогда силы человека действуют вполне, и сам он вполне удовлетворен, и другие ему покоряются и любят его!

Но, не бросайте ''Воскресения!'' Напишите его так, чтобы это было действительно ''воскресение из мертвых.'' Как много я думал об этом удивительном перевороте, и с какой жадностью я стал бы читать эту книгу!

Мне думалось, что успех ''Хозяина и работника'' разогреет Вас на это писанье. Ведь читали все и скольким слова Ваши запали в душу! Делянов&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; всегда заговаривает об Вас. На этот раз я был победоносен. Я говорил ему, что Вы все пишете. «Ну что он там пишет!» сказал он морщась. «Как что пишет? Как что пишет? Написал ''Хозяина и раб[отника]!»'' отвечал я довольно строго, и рассказал ему анекдот об отце Валентине и Марье Николаевне&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Замолк Иван Давыдыч и не возразил ни слова, видимо удивленный.

Дай Бог Вам здоровья, бесценный Лев Николаевич! А мне моя трехмесячная прогулка начинает, видимо, приносить плоды: чувствую себя бодрым; грудь и горло так свободны, как давно не бывало. Понял я наконец бодрящую прелесть холодного дождя и ветра, о которой Вы говорите, рассказывая о Левине&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;.

Мое душевное почтение Софье Андреевне, Татьяне Львовне и Марье Львовне.

Сегодня был у меня Сергей Иванович: его опера идет на следующей неделе, и он ждет сюда и Софью Андреевну и Татьяну Львовну. Вот будет праздник! Жду большого успеха для оперы&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;.

Попову отвечаю вместе с этим письмом. Книга о Дрожжине может быть бесконечно трогательна, если ее написать как следует. Я даю ему советы, как поставить точки на i. Больше ведь ничего не нужно&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;.

Простите

{{right|Вашего всей душой любящего и неизменного&lt;br&gt;
Н. Страхова.}}

1895 9 окт. Спб.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Кожевников Владимир Александрович (1852—1917) — философ, последователь Н. Ф. Федорова.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; И. Д. Делянов — см. прим. 6 к Письму 440 Страхова к Толстому от 17 декабря 1894 г.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Мария Николаевна (1830—1912), сестра Толстого, в ту пору монахиня Шамординского монастыря, духовная дочь отца Валентина Александровича Амфитеатрова (ок. 1830—1908). В письме 31 марта 1895 г. Толстой назвал Валентина «очень умным священником» (ПСС, Т. 68, С. 79).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; В романе «Анна Каренина».

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; В Петербург по случаю первого представления оперы С. И. Танеева «Орестея» ездили Софья Андреевна, Татьяна Львовна и Михаил Львович Толстые.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Е. И. Попову 9 октября 1895 г. Страхов написал: «…Припоминая Вашу рукопись о Дрожжине, попробую вспомнить и тогдашние мои мысли. Мне вовсе не хотелось прочитать какого-нибудь изложения прежнего и нового направления, которым предавался Д[рожжин], а хотелось только видеть, ''кто, как'' и ''чем'' изменил его мысли. Это пункт самый важный и интересный, и я не нашел у Вас почти никаких подробностей. Если у Вас их нет, то на нет и суда нет; но Вам следует сказать несколько слов в том смысле, что „вот важная эпоха в жизни Д[рожжина], но, к сожалению, у нас нет писем, рассказов и т[ому] п[одобного] о том, как совершился этот перелом“. Затем само собою будет видно, каков Д[рожжин] был прежде, и каков стал потом. Общей характеристики двух направлений вовсе не нужно — это было бы отступление в сторону. Да эти направления в общих чертах всем известны; возьмите хоть мою статью ''Толки об Л. Н. Толстом.'' Но непременно нужно сказать, что „вот с этой минуты Д[рожжин] стал мыслить и действовать иначе и не изменял своих убеждений до конца жизни“. Одним словом, чтобы видно было, что Вы сознаете неполноту своего рассказа и даете читателям все, что можете, и что вы знаете, что именно даете. Книга Ваша будет очень интересна и трогательна, если Вы вообще будете упирать на главные точки и опустите все лишнее и безразличное. Но, разумеется, лучше дать больше, чем слишком мало. Вот все, что могу сказать Вам по памяти об Вашей рукописи. Извините, если мои советы так маловажны. От всей души желаю, чтобы работа Ваша спорилась, и чтобы она имела успех…» (ОР ГМТ).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Указания Страхова Е. И. Попов учел при втором издании книги «Жизнь и смерть Е. Н. Дрожжина», выпущенном В. Г. Чертковым в Англии в 1898 г.

=== 465. Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому ===
&lt;center&gt;''25-26 декабря 1895 г. Санкт-Петербург.''&lt;/center&gt;

{{right|25 дек. 1895. Спб.}}

Давно не писал Вам, бесценный Лев Николаевич, и причина тому одна: все время я нахожусь в дурном настроении духа, и мне стыдно было в этом признаться. Причин ведь никаких: легкие и желудок действуют преисправно, и никогда я не проводил зимы так спокойно в этом отношении. Но я готов жаловаться на свое здоровье и просить болезни, чтобы не томиться в своем равнодушии и холодности. Книги меня не занимают как прежде, а писать я не могу. Статью, которую я начал в госпитале и обдумывал в Ясной Поляне, я отложил. Затеял новую на Южном Берегу — и опять оставил. Думал написать большое предисловие к 3-й книжке ''Борьбы'' (Вы ее получили?)&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и ничего не написал. Наконец выбрал самую легкую тему для ''Вопросов философии'', — и не могу никак справиться. Все выходит неясно, неточно, — и слова складываются с величайшим трудом.

«Скажите мне», спрашивал меня до сих пор бурлящий и брызжущий Стасов, «правда ли, что наш Лев стал теперь добродушным ласковым старичком? Не хочу верить, это было бы так грустно!» Вы, конечно, знаете, что Стасов, этот добрейший человек, воображает себя свирепым и думает, что вообще свирепость — большая добродетель. Не помню, чтб я ему отвечал, но я вывел из его слов поучение, я подумал, что мне следует быть добродушным ласковым старичком, а не тоскливым сухим себялюбцем. И кажется, тоска меня учит; я больше чувствую позывов к доброте — я в ней иногда спасаюсь от своего малодушия.

Нужно вообще сказать, что Петербург теперь скучает до обморока. Какое удивительное зрелище! Россию колебали (или казалось, что колебали) с разных сторон беспокойные люди; она шаталась немножко, но потом вдруг упала и установилась на своем прежнем основании. Воцарилась неподвижность, духота, и воскресли все прежние дикие мысли и чувства. Что пишут! Иногда не хочется верить глазам, напр. фельетон в № 24 дек. ''Русского слова.'' Мы всё еще идем в сторону фанатизма, раболепства, мрака и молчания, и когда кончится этот поворот, далеко ли мы уйдем, одному Богу известно. Недавно попалось мне заглавие немецкого учебника для ''менонитских'' школ. Эта книга одобрена Ученым Комитетом, в котором я сижу. Вот, подумал я, для менонитов все можно, а для духоборцев — одно гонение и клевета.

Вы, Лев Николаевич, не знаете этого ужасного духа, или, по крайней мере, не знаете во всем его ужасе, во всей его силе. А я всегда его знал, всегда чувствовал, и потому боялся его затрогивать, оставлял в стороне. Деспотизм у нас в крови и стоит человеку почувствовать у себя власть или убеждение, он станет все ломать и готов на всякое насилие. Суворин, шутя и подсмеиваясь, припомнил, по случаю тверских дворян, что когда-то можно было жаловаться царю на воевод&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;; но это было давно, теперь мы стали так деликатны и чутки, что нас раздражает подобная дерзость. Недавно Буренин&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; написал, что Флексер&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, как жид, не имеет права и способностей судить о русской литературе. Вот уж куда пошло! А в прошлом мне особенно грустно и поучительно вспоминать о последнем фазисе Достоевского. Его патриотизм и церковный фанатизм доходили до болезненной щекотливости.

Но я заболтался. Вот Вам новости: Вл[адимир] Соловьев написал о самодержавии и о грехах католичества в декабре ''Вестн[ика] Европы.'' Но ''Вестник'' не все напечатал, было какое-то продолжение о самодержавии, не допущенное редакциею. Соловьев читал его в большом обществе у княгини Л. Г. Волконской и был осыпан восторженными похвалами. Положительно уверяют, что отношение к католичеству изменилось.

Мой сорокалетний юбилей, который выдумал Б. В. Никольский&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, ознаменовался пока статьею Шперка&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; (15 дек. Нов[ое] Вр[емя]) и несколькими письмами ко мне. Из них очень хотелось бы мне сообщить Вам письмо Антония Храповицкого&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; (нынче ректор Казанской Академии); он называет меня «христианином и старцем», но больше ничего не говорит о вере — должно быть, понимает. Хочу ответить ему.

Простите меня, бесценный Лев Николаевич. После записочки Татьяны Львовны, мы тут ничего об Вас не знаем. Все ли у Вас хорошо? Каково здоровье и состояние Софьи Андреевны? А знаете ли, кто ''мы?'' Во-первых я, во-вторых Веселитская, и только в-третьих Стасов.

{{right|От всей души неизменно Вам преданный&lt;br&gt;
Н. Страхов}}

26 дек. 1895 Спб.

P.S. Есть одно дело, которое я все откладываю уже целый год. Некто ''Берман'' (еврей) составил маленький сборник ''мыслей'' из Ваших сочинений. Не очень хорошо, но и не совсем плохо. Позволите ли издать его?&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; По моему суждению, сборничек никак не повредит, а может лишь помочь сбыту сочинений. Все хотел я просить Софью Андреевну, и все не приходилось, все жалко было утруждать ее. И теперь, очень прошу извинить меня.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Борьба с Западом в нашей литературе. Кн. 3» (СПб., Типография братьев Пантелеевых, 1896) сохранилась в Яснополянской библиотеке с дарственной надписью «Бесценному Льву Николаевичу Толстому от Н. Страхова».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Фельетон А. С. Суворина в «Новом времени», где упоминались события января 1895 г. — вступления на престол Николая II: земские деятели Тверской и других губерний обратились к молодому царю с петицией, выражая готовность принять участие во внутреннем управлении Россией. Император назвал это желание «бессмысленными мечтаниями». Страхов, конечно, не знал о начатой Толстым в мае этого года статье «Бессмысленные мечтания».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Буренин Виктор Петрович (1841—1926) — фельетонист «Нового времени».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Флексер Хаим Лейбович (1861—1926) — ведущий критик журнала «Северный вестник», писал под псевдонимом А. Волынский (см. прим. 1 к Письму 420 Страхова к Толстому от 12 сентября 1893 г.).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Никольский Борис Владимирович — автор первой биографии Страхова; вышла в Петербурге в 1896 г.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Шперк Федор Эдуардович (1872—1897) — автор нескольких философских брошюр, сотрудничал в «Новом времени».

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Антоний (в миру: Храповицкий Алексей Павлович) (1864—1934) — будущий митрополит Киевский и Галицкий (1917). Как церковный писатель полемизировал с Толстым.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Такая книга в печати не появилась.

=== 466. Л. Н. Толстой — Н. Н. Страхову&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
&lt;center&gt;''Середина января 1896'' г. ''Москва.''

Дорогой Николай Николаевич.&lt;/center&gt;

Благодарю вас за вашу книжку&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, еще более благодарю вас за ваше доброе письмо. Я виноват, что не писал вам, пожалуйста, простите меня. Очень уж время идет скоро и очень уж много отношений, так что ничего не успеваешь. А жить хорошо, и жизнь полна, и предстоящего дела в сотни лет не переделаешь, главное в себе; хоть бы сделаться вполне тем, что Стасов считает столь постыдным — добрым.

Письмо это передадут два молодые человека: студенты Русанов — сын моего друга&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, и Щеголев&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, его товарищ. Оба они вполне чистые, нравственные, не пьющие, не курящие, не знающие женщин и очень способные молодые люди. Они совершенно одиноки в Петербурге, и если они хоть раз в год побывают у вас, послушают вас, узнают вас, то это им будет полезно. Если же вы их случайно — я разумею, если они встретят у вас кого, — познакомите с какой-нибудь скромной семьей, то это для них было бы очень хорошо. Рекомендовать я их смело могу во всякую хорошую семью&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Вы, верно, увидите Черткова, и он вам расскажет про нас. Мы живем по-прежнему: многое нехорошо, т. е. тяжело мне, но я привыкаю и живу в своей работе, кот[орая] всё больше и больше манит меня. Может быть, вы увидите приехавшего с Чертк[овым] в Петербург англичанина Kenworthy&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, про к[оторого] я вам говорил, и кое-что его вы читали. Он очень серьезный, религиозный человек, и я бы очень желал, чтобы вы с ним познакомились.

На днях я, чтобы поверить свое суждение о Шекспире, смотрел Кор[оля] Лира и Гамлета&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, и если во мне было хоть какое-нибудь сомнение в справедливости моего отвращения к Ш[експиру], то сомнение это совсем исчезло. Какое грубое, безнравственное, пошлое и бессмысленное произведение — Гамлет. Всё основано на языческой мести, цель одна — собрать как можно больше эффектов, нет ни складу, ни ладу. Автор так был занят эффектами, что не позаботился даже о том, чтобы придать главному лицу какой-нибудь характер, и все решили, что это гениальное изображение бесхарактерного человека. Никогда я с такой очевидностью не понимал всю беспомощность в суждениях толпы, и как она может себя обманывать. Книгу вашу не перечел еще, как я делаю обыкновенно: когда прочту, напишу вам.

Прощайте пока, обнимаю вас. Я недели три и больше был болен инфлуэнцой и теперь только поправился.

{{right|Ваш Л. Толстой}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ''На конверте:''

У Торгового моста д. Стерлигова,

Николаю Николаевичу Страхову.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; См. прим. 1 к Письму 465 Страхова к Толстому от 25-26 декабря 1895 г.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Русанов Борис Гаврилович (р. 1876) — сын друга Толстого Гавриила Андреевича Русанова (1845—1907).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Щеголев Павел Елисеевич (1877—1931), впоследствии историк литературы, исследователь Пушкина.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Н. Н. Страхов умер 24 января 1896 г. Студенты пришли за несколько дней перед тем, но ни поговорить, ни передать письма не смогли. 11 февраля они известили об этом Толстого. Он уже знал о смерти Страхова. В дневнике 26 января — запись: «Я жив, но не живу. Страхов. Нынче узнал об его смерти» (ПСС, Т. 53, С. 78).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Кенворти Джон (John Coleman Kenworthy) — английский пастор и лектор, основатель Братского издательского товарищества, печатавшего сочинения Толстого, запрещенные в России. В конце декабря 1895 г. приезжал в Москву и несколько раз посетил Толстого.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; В московском театре «Эрмитаж» с участием итальянского трагика Эрнесто Росси (Ernesto Rossi) (1827—1896).

=== ХРОНОЛОГИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ ПИСЕМ ===
&lt;center&gt;ТОМ I

1870&lt;/center&gt;

1. Л. Н. Толстой, 19 марта

2. Н. Н. Страхов, 18 ноября

3. Л. Н. Толстой, 25 ноября

&lt;center&gt;1871&lt;/center&gt;

4. Н. Н. Страхов, 12 сентября

5. Л. Н. Толстой, 13 сентября

&lt;center&gt;1872&lt;/center&gt;

6. Л. Н. Толстой, 16…17 января

7. Л. Н. Толстой, 3 марта

8. Н. Н. Страхов, 10-11 марта

9. Л. Н. Толстой, 22, 25 марта

10. Л. Н. Толстой, 28 марта

11. Л. Н. Толстой, 8 апреля

12. Л. Н. Толстой, 14…15 апреля

13. Л. Н. Толстой, 19 мая

14. Л. Н. Толстой, 27 мая

15. Л. Н. Толстой, 5…6 июня

16. Л. Н. Толстой, 14 июня

17. Л. Н. Толстой, 19…20 июня

18. Л. Н. Толстой, 1…2 июля

19. Л. Н. Толстой, 8 июля

20. Л. Н. Толстой, 10 июля

21. Л. Н. Толстой, 29…30 июля

22. Л. Н. Толстой, 6…7 августа

23. Л. Н. Толстой, 10-12? августа

24. Л. Н. Толстой, 15…20? августа

25. Л. Н. Толстой, 22…25? августа

26. Л. Н. Толстой, 28 августа

27. Л. Н. Толстой, 15 сентября

28. Л. Н. Толстой, 23 сентября

29. Л. Н. Толстой, 29 сентября

30. Л. Н. Толстой, 30 сентября

31. Л. Н. Толстой, 1 октября

32. Л. Н. Толстой, 9…10 октября

33. Л. Н. Толстой, 15? октября

34. Л. Н. Толстой, середина октября

35. Л. Н. Толстой, 16…17 октября

36. Л. Н. Толстой, 20…21 октября

37. Л. Н. Толстой, 22…23 октября

38. Л. Н. Толстой, 26…27 октября

39. Л. Н. Толстой, 30 октября

40. Л. Н. Толстой, 30 октября

41. Л. Н. Толстой, октябрь

42. Н. Н. Страхов, 4 декабря

43. Л. Н. Толстой, 14 декабря

44. Л. Н. Толстой, 12 ноября, 17 декабря

&lt;center&gt;1873&lt;/center&gt;

45. Н. Н. Страхов, 8 января

46. Л. Н. Толстой, 1? марта

47. Н. Н. Страхов, 15 марта

48. Л. Н. Толстой, 25 марта

49. Л. Н. Толстой, 6…7 апреля

50. Н. Н. Страхов, 15 апреля

51. Л. Н. Толстой, 11 мая

52. Н. Н. Страхов, 17 мая

53. Л. Н. Толстой, 31 мая

54. Л. Н. Толстой, 22 июня

55. Л. Н. Толстой, 24 августа

56. Л. Н. Толстой, 3…4 сентября

57. Н. Н. Страхов, после 3-4 сентября

58. Л. Н. Толстой, 23…24 сентября

59. Л. Н. Толстой, 17 ноября

60. Н. Н. Страхов, 26 ноября

61. Л. Н. Толстой, 29…30 ноября

62. Н. Н. Страхов, 7 декабря

63. Л. Н. Толстой, 12…13 декабря

64. Л. Н. Толстой, 16…17 декабря

&lt;center&gt;1874&lt;/center&gt;

65. Л. Н. Толстой, 13 февраля

66. Н. Н. Страхов, 22 февраля

67. Л. Н. Толстой, 6 марта

68. Л. Н. Толстой, 18…19 апреля

69. Н. Н. Страхов, до 10 мая

70. Л. Н. Толстой, 10 мая

71. Л. Н. Толстой, 20 мая

72. Л. Н. Толстой, 25 мая…начало июня

73. Л. Н. Толстой, 19…20 июня

74. Н. Н. Страхов, 20 июня

75. Н. Н. Страхов, 23 июля

76. Л. Н. Толстой, 27 июля

77. Л. Н. Толстой, 30 августа

78. Л. Н. Толстой, 10 сентября

79. Н. Н. Страхов, 22 сентября

80. Л. Н. Толстой, 25…26 сентября

81. Л. Н. Толстой, 3…4 ноября

82. Н. Н. Страхов, 8 ноября

83. Л. Н. Толстой, 23 декабря

&lt;center&gt;1875&lt;/center&gt;

84. Н. Н. Страхов, 1 января

85. Н. Н. Страхов, 13 февраля

86. Л. Н. Толстой, 16 февраля

87. Л. Н. Толстой, 23…24 февраля

88. Л. Н. Толстой, 5…6 марта

89. Н. Н. Страхов, 21 марта

90. Л. Н. Толстой, 30…31 марта

91. Н. Н. Страхов, 22 апреля / 4 мая

92. Л. Н. Толстой, 5 мая

93. Л. Н. Толстой, 5 июня 212

94. Л. Н. Толстой, 24…25 июля

95. Л. Н. Толстой, 25 августа

96. Л. Н. Толстой, 6…7 сентября

97. Н. Н. Страхов, конец сентября-начало октября

98. Л. Н. Толстой, 26? октября

99. Н. Н. Страхов, 4 ноября

100. Л. Н. Толстой, 8…9 ноября

101. Н. Н. Страхов, 16, 23 ноября

102. Л. Н. Толстой, 30 ноября

103. Н. Н. Страхов, 25 декабря

&lt;center&gt;1876&lt;/center&gt;

104. Л. Н. Толстой, 1…2 января

105. Л. Н. Толстой, 24…25 января

106. Н. Н. Страхов, 5 февраля

107. Л. Н. Толстой, 14…15 февраля

108. Н. Н. Страхов, 5 марта

109. Л. Н. Толстой, 8…9 марта

110. Н. Н. Страхов, 20 марта

111. Н. Н. Страхов, 8 апреля

112. Л. Н. Толстой, 8…9 апреля

113. Л. Н. Толстой, 14? апреля

113а Н. Н. Страхов, после 14 апреля

114. Н. Н. Страхов, вторая половина апреля

115. Л. Н. Толстой, 23 и 26 апреля

116. Н. Н. Страхов, 8 мая

117. Л. Н. Толстой, 17…18 мая

118. Л. Н. Толстой, 7…8 июня

119. Л. Н. Толстой, 22…23 июня

120. Л. Н. Толстой, 31 июля

121. Н. Н. Страхов, 12 сентября

122. Л. Н. Толстой, 26…27 сентября

123. Н. Н. Страхов, 12 октября

124. Н. Н. Страхов, 4 ноября

125. Н. Н. Страхов, 9 ноября

126. Л. Н. Толстой, 12…13 ноября

127. Л. Н. Толстой, 17…18 ноября

128. Н. Н. Страхов, 28 ноября

129. Л. Н. Толстой, 5…6 декабря

&lt;center&gt;1877&lt;/center&gt;

130. Н. Н. Страхов, 3 января

131. Л. Н. Толстой, 11…12 января

132. Н. Н. Страхов, 16 января

133. Л. Н. Толстой, 25…26 января

134. Н. Н. Страхов, 29 января

135. Л. Н. Толстой, 3…4 февраля

136. Н. Н. Страхов, начало февраля

137. Н. Н. Страхов, 8 февраля

138. Н. Н. Страхов, 1 марта

139. Л. Н. Толстой, 5…6 марта

140. Н. Н. Страхов, 10 марта

141. Н. Н. Страхов, 16 марта

142. Л. Н. Толстой, 23…24 марта

143. Н. Н. Страхов, 4…5 апреля

144. Л. Н. Толстой, 4-5 апреля

145. Н. Н. Страхов, 21 апреля

146. Л. Н. Толстой, 21…22 апреля

147. Н. Н. Страхов, 7 мая

148. Н. Н. Страхов, 18 мая

149. Л. Н. Толстой, 21…22 мая

150. Н. Н. Страхов, 26 мая

151. Л. Н. Толстой, 28…29 мая

152. Л. Н. Толстой, 2 июня

153. Л. Н. Толстой, 10 июля

154. Н. Н. Страхов, 6 августа

155. Л. Н. Толстой, 10…11 августа

156. Н. Н. Страхов, 11 августа

157. Л. Н. Толстой, 15…16 августа

158. Н. Н. Страхов, 16-17 августа

159. Н. Н. Страхов, 25 августа

160. Л. Н. Толстой, 1…2 сентября

161. Н. Н. Страхов, 8 сентября

162. Л. Н. Толстой, 22…23 сентября

163. Н. Н. Страхов, 17 октября

164. Л. Н. Толстой, 18-19 октября

165. Л. Н. Толстой, 6 ноября

166. Н. Н. Страхов, 11 ноября

167. Л. Н. Толстой, И…12 ноября

168. Л. Н. Толстой, 26…27 ноября

169. Л. Н. Толстой, 10 декабря

170. Н. Н. Страхов, 12 декабря

171. Л. Н. Толстой, 17…18 декабря

172. Н. Н. Страхов, 24-27 декабря

&lt;center&gt;1878&lt;/center&gt;

173. Л. Н. Толстой, 3 января

174. Н. Н. Страхов, 20 января

175. Л. Н. Толстой, 27? января

176. Н. Н. Страхов, 3 февраля

177. Л. Н. Толстой, 7 февраля

178. Н. Н. Страхов, 11 февраля

179. Л. Н. Толстой, 28 февраля-1 марта

180. Н. Н. Страхов, 2 марта

181. Л. Н. Толстой, 14 марта

182. Н. Н. Страхов, 15 марта

183. Л. Н. Толстой, 16 марта

184. Н. Н. Страхов, 28 марта

185. Н. Н. Страхов, 2 апреля

186. Л. Н. Толстой, 8 апреля

187. Н. Н. Страхов, 9 апреля

188. Н. Н. Страхов, 11 апреля

189. Л. Н. Толстой, 17…18 апреля

190. Н. Н. Страхов, 25 апреля

191. Л. Н. Толстой, 5…6 мая

192. Н. Н. Страхов, 14 мая

193. Л. Н. Толстой, 23-24 мая

194. Н. Н. Страхов, до 29 мая

195. Л. Н. Толстой, 29 мая

196. Н. Н. Страхов, 3 июня

197. Л. Н. Толстой, 8…9 июня

198. Н. Н. Страхов, 30 июня-21 августа

199. Н. Н. Страхов, 29 августа

200. Л. Н. Толстой, 5 сентября

201. Н. Н. Страхов, 14 сентября

202. Н. Н. Страхов, 28 сентября

203. Н. Н. Страхов, 10-11 октября

204. Н. Н. Страхов, 24 октября

205. Л. Н. Толстой, 27 октября

206. Л. Н. Толстой, 9…10 ноября

207. Н. Н. Страхов, 21 ноября

208. Л. Н. Толстой, 22…23 ноября

209. Л. Н. Толстой, 27…28 ноября

210. Н. Н. Страхов, 2 декабря

211. Н. Н. Страхов, 20 декабря

&lt;center&gt;ТОМ II

1879&lt;/center&gt;

212. Н. Н. Страхов, 6 января

213. Л. Н. Толстой, 18…19 января

214. Н. Н. Страхов, 23 января

215. Н. Н. Страхов, начало февраля

216. Л. Н. Толстой, 13…14 февраля

217. Н. Н. Страхов, 15 февраля

218. Л. Н. Толстой, 28 февраля…1 марта

219. Н. Н. Страхов, 11 марта

220. Н. Н. Страхов, 20 марта

221. Л. Н. Толстой, 25 марта

222. Н. Н. Страхов, 11 апреля

223. Л. Н. Толстой, 16…17 апреля

224. Н. Н. Страхов, 17 апреля

225. Н. Н. Страхов, 30 апреля

226. Л. Н. Толстой, 1…2 мая

227. Н. Н. Страхов, начало мая

228. Л. Н. Толстой, 19…20 мая

229. Н. Н. Страхов, 30 мая

230. Л. Н. Толстой, 4-5 июня

231. Н. Н. Страхов, 13 июня

232. Н. Н. Страхов, 21 июля

233. Л. Н. Толстой, 27 июля

234. Н. Н. Страхов, 28 июля

235. Н. Н. Страхов, 2 августа

236. Н. Н. Страхов, 14 сентября

237. Л. Н. Толстой, 4 октября

238. Н. Н. Страхов, 16 октября

239. Н. Н. Страхов, 23 октября

240. Л. Н. Толстой, 1…2 ноября

241. Н. Н. Страхов, 17 ноября

242. Л. Н. Толстой, 19…22 ноября

243. Л. Н. Толстой, 22…23 ноября

244. Н. Н. Страхов, 1 декабря

245. Л. Н. Толстой, 11…12 декабря

&lt;center&gt;1880&lt;/center&gt;

246. Н. Н. Страхов, 8 января

247. Л. Н. Толстой, 16…17 января

248. Л. Н. Толстой, 3…4 февраля

249. Н. Н. Страхов, 14 февраля

250. Л. Н. Толстой, 1…2 марта

251. Н. Н. Страхов, 9 марта

252. Л. Н. и С. А. Толстые, 24…25 марта

253. Н. Н. Страхов, 25 марта

254. Н. Н. Страхов, 16 апреля

255. С. А. и Л. Н. Толстые, 18 апреля

256. Л. Н. Толстой, 4 мая

257. Н. Н. Страхов, 8 мая

258. Н. Н. Страхов, 30 июня

259. Л. Н. Толстой, 9…10 августа

260. Л. Н. Толстой, 1 сентября

261. Л. Н. Толстой, 25…26 сентября

262. Н. Н. Страхов, 2 ноября

263. Л. Н. Толстой, 15…16 ноября

264. Н. Н. Страхов, вторая половина ноября

265. Л. Н. Толстой, 29…30 ноября

266. Н. Н. Страхов, 25 декабря

267. Л. Н. Толстой, 29…30 декабря

&lt;center&gt;1881&lt;/center&gt;

268. Н. Н. Страхов, 3 февраля

269. Л. Н. Толстой, 5-7 февраля

270. Н. Н. Страхов, 6 марта

271. Л. Н. и С. А. Толстые, 16…17 марта

272. Л. Н. Толстой, 2…3 апреля

273. Н. Н. Страхов, 7 апреля

274. Л. Н. Толстой, 4…5 мая

275. Н. Н. Страхов, 4 мая

276. Н. Н. Страхов, 25 мая

277. Л. Н. Толстой, 27…28 мая

278. Л. Н. Толстой, 1…5? июня

279. Н. Н. Страхов, 12-13 июня

280. Л. Н. Толстой, 11…12 июля

281. Н. Н. Страхов, 22 июля

282. Н. Н. Страхов, 19 октября

283. Л. Н. Толстой, 24…25 ноября

284. Н. Н. Страхов, 26 ноября

285. Н. Н. Страхов, 29 ноября

&lt;center&gt;1882&lt;/center&gt;

286. Н. Н. Страхов, 6 февраля

287. Л. Н. Толстой, 13…14 марта

288. Н. Н. Страхов, 31 марта

289. Л. Н. Толстой, 2…3 апреля

290. Н. Н. Страхов, 21 апреля

291. Л. Н. Толстой, 9…10 июня

292. Н. Н. Страхов, 2 сентября

293. Л. Н. Толстой, 11 октября

294. С. А. и Л. Н. Толстые, 24 ноября

&lt;center&gt;1883&lt;/center&gt;

295. Н. Н. Страхов, 5 июня

296. Н. Н. Страхов, 6 июля

297. Л. Н. Толстой, 18…19 июля

298. Н. Н. Страхов, 16 августа

299. Л. Н. Толстой, 1…2 сентября

300. Н. Н. Страхов, 16 сентября

301. Н. Н. Страхов, 28 ноября

302. Л. Н. Толстой, 6 декабря

303. Н. Н. Страхов, 12 декабря

&lt;center&gt;1884&lt;/center&gt;

304. Л. Н. Толстой, 3? января

305. Н. Н. Страхов, 18 марта

306. Л. Н. Толстой, 27 марта

307. Н. Н. Страхов, 28 апреля

308. Н. Н. Страхов, 20 июня

309. Н. Н. Страхов, 1 ноября

310. Л. Н. Толстой, 27 ноября

311. Л. Н. Толстой, 1883…1884? гг.

&lt;center&gt;1885&lt;/center&gt;

312. Л. Н. Толстой, 30…31 марта

313. Н. Н. Страхов, 12 апреля

314. Л. Н. Толстой, 15…16 апреля

315. Н. Н. Страхов, 2…4 июня

316. Н. Н. Страхов, начало июля

317. Л. Н. Толстой, 4…5 июля

318. Н. Н. Страхов, 28 июля

319. Н. Н. Страхов, 26 октября

320. Л. Н. Толстой, начало декабря

321. Н. Н. Страхов, 8 декабря

&lt;center&gt;1886&lt;/center&gt;

322. Н. Н. Страхов, 22 февраля

323. Н. Н. Страхов, 6 марта

324. Н. Н. Страхов, 13 июня

325. Л. Н. и С. А. Толстые, 21 июня

326. Н. Н. Страхов, 21 июля

327. Н. Н. Страхов, 22 августа

328. Н. Н. Страхов, 23 сентября

329. Л. Н. Толстой, 18…19 октября

330. Н. Н. Страхов, 2 ноября

331. Л. Н. Толстой, 13…14 ноября

332. Н. Н. Страхов, 11 декабря

&lt;center&gt;1887&lt;/center&gt;

333. Н. Н. Страхов, 27 января

334. Н. Н. Страхов, февраль

335. Л. Н. Толстой, 25…26 февраля

336. Л. Н. Толстой, 2…3 марта

337. Н. Н. Страхов, 12 марта

338. Н. Н. Страхов, 14 апреля

339. Н. Н. Страхов, 25 апреля

340. Л. Н. и С. А. Толстые, 19 мая

341. Н. Н. Страхов, 20 мая

342. Н. Н. Страхов, 4 июня

343. Н. Н. Страхов, 27 июля

344. Н. Н. Страхов, 20 августа

345. Н. Н. Страхов, 13 сентября

346. Л. Н. Толстой, 15…16 октября

347. Н. Н. Страхов, октябрь-ноябрь

348. Н. Н. Страхов, 5 ноября

349. Л. Н. Толстой, 9…10 ноября

350. Н. Н. Страхов, 16 ноября

&lt;center&gt;1888&lt;/center&gt;

351. Л. Н. Толстой, 23…24 января

352. Н. Н. Страхов, 5 февраля

353. Л. Н. Толстой, 26 марта

354. Н. Н. Страхов, 6 апреля

355. Н. Н. Страхов, июнь

356. Л. Н. Толстой, 27…28 июня

357. Н. Н. Страхов, 17 июля

358. Н. Н. Страхов, 13 сентября

&lt;center&gt;1889&lt;/center&gt;

359. Н. Н. Страхов, 13 апреля

360. Л. Н. Толстой, 21 апреля

361. Н. Н. Страхов, 18 мая

362. Л. Н. Толстой, 28 мая

363. Н. Н. Страхов, 21 июня

364. Н. Н. Страхов, 24 июля

365. Л. Н. Толстой, 6 августа

366. Н. Н. Страхов, 13 августа

367. Н. Н. Страхов, 31 августа

368. Л. Н. Толстой, 12 сентября

369. Н. Н. Страхов, 16 сентября

370. Н. Н. Страхов, 27 сентября

371. Н. Н. Страхов, 6 ноября

372. Л. Н. Толстой, 17 ноября

&lt;center&gt;1890&lt;/center&gt;

373. Н. Н. Страхов, 24 апреля

374. Л. Н. Толстой, 17…18 мая

375. Н. Н. Страхов, 21 мая

376. Н. Н. Страхов, 24 июля

377. Л. Н. Толстой, 3…4 августа

378. Н. Н. Страхов, 22 августа

379. Л. Н. Толстой, 3 сентября

380. Н. Н. Страхов, 20 сентября

381. Н. Н. Страхов, 15 октября

382. Л. Н. Толстой, 18 октября

383. Л. Н. Толстой, 27…28 октября

384. Л. Н. Толстой, 3 декабря

385. Н. Н. Страхов, 3 декабря

&lt;center&gt;1891&lt;/center&gt;

386. Н. Н. Страхов, 2 января

387. Л. Н. Толстой, 7 января

388. Л. Н. Толстой, 25 января

389. Л. Н. Толстой, 6 февраля

390. Л. Н. Толстой, 17 февраля

391. Н. Н. Страхов, 21 февраля

392. Л. Н. Толстой, 25 марта

393. Н. Н. Страхов, 5 апреля

394. Л. Н. Толстой, 7 апреля

395. Н. Н. Страхов, 14 июня

396. Л. Н. Толстой, 6 июля

397. Л. Н. Толстой, 12 июля

398. Н. Н. Страхов, 13 июля

399. Н. Н. Страхов, 5 сентября

400. Н. Н. Страхов, 17 сентября

401. Н. Н. Страхов, 19 ''октября''

402. Л. Н. Толстой, 5 ноября

403. Н. Н. Страхов, 10 ноября

404. Л. Н. Толстой, 18…19 ноября

405. Н. Н. Страхов, 24 ноября

406. Л. Н. Толстой, 11 декабря

407. Н. Н. Страхов, 17 декабря

408. Н. Н. Страхов, 19 декабря

&lt;center&gt;1892&lt;/center&gt;

409. Н. Н. Страхов, 18 апреля

410. Л. Н. Толстой, 24 апреля

411. Н. Н. Страхов, 8 мая

412. Н. Н. Страхов, 24 августа

413. Л. Н. Толстой, 3 сентября

&lt;center&gt;1893&lt;/center&gt;

414. Л. Н. Толстой, 25 февраля

415. Н. Н. Страхов, 4 марта

416. Н. Н. Страхов, 29 июня

417. Л. Н. Толстой, 13 июля

418. Н. Н. Страхов, 1/13 августа

419. Н. Н. Страхов, 3/15 августа

420. Н. Н. Страхов, 12 сентября

421. Л. Н. Толстой, 25 сентября

422. Н. Н. Страхов, 30 сентября

423. Н. Н. Страхов, 29 октября

424. Л. Н. Толстой, 3 ноября

425. Н. Н. Страхов, 8 ноября

&lt;center&gt;1894&lt;/center&gt;

426. Н. Н. Страхов, 13 января

427. Л. Н. Толстой, 30 января

428. Н. Н. Страхов, 15 марта

429. Л. Н. Толстой, 16 марта

430. Н. Н. Страхов, 20 марта

431. Л. Н. и С. А. Толстые, 25 марта

432. Н. Н. Страхов, 27 мая

433. Л. Н. Толстой, 4…6 июня

434. Н. Н. Страхов, 18 августа

435. Л. Н. Толстой, 23 августа

436. Н. Н. Страхов, начало октября

437. Н. Н. Страхов, 14 октября

438. Л. Н. Толстой, 21 октября

439. Н. Н. Страхов, 29 октября

440. Н. Н. Страхов, 17 декабря

441. Н. Н. Страхов, конец декабря

&lt;center&gt;1895&lt;/center&gt;

442. Л. Н. Толстой, 14 января

443. Н. Н. Страхов, 25 января

444. Л. Н. Толстой, 27…28 января

445. Н. Н. Страхов, 29 января

446. Н. Н. Страхов, 3 февраля

447. Л. Н. Толстой, 14 февраля

448. Н. Н. Страхов, 21 февраля

449. Н. Н. Страхов, 2 марта

450. Л. Н. Толстой, 8 марта

451. Н. Н. Страхов, 27 марта

452. Л. Н. Толстой, 26 апреля

453. Н. Н. Страхов, 2 мая

454. Л. Н. Толстой, 5 мая

455. С. А. и Л. Н. Толстые, 25 мая

456. Н. Н. Страхов, 27 мая-6 июня

457. Л. Н. Толстой, 13 июня

458. Н. Н. Страхов, 16 июня

459. Н. Н. Страхов, 17 июня

460. Н. Н. Страхов, 28 июня

461. Н. Н. Страхов, 22 августа

462. Н. Н. Страхов, 16-20 сентября

463. Л. Н. Толстой, 5 октября

464. Н. Н. Страхов, 9 октября

465. Н. Н. Страхов, 25-26 декабря

&lt;center&gt;1896&lt;/center&gt;

466. Л. Н. Толстой, середина января

=== УКАЗАТЕЛЬ ПРОИЗВЕДЕНИЙ Л. Н. ТОЛСТОГО ===
&lt;center&gt;Зам. Данное название не обязательно находится на каждой странице, замененной тире.&lt;/center&gt;

«Азбука» I: XIII, XXXIV, XXXV, XXXVII, 17, 19, 24, 27, 31-48, 50-85, 89, 90, 94, 96, 102—104, 108, 109, 116—118, 122—124, 133, 134, 170, 179—183, 186, 191 198, 200, 202, 212, 220, 246, 248, 266, 311, 312—316, 321, 364, 442, 471, 484 II: 566, 571, 579, 660, 666, 710

«Альберт» I: 483

«Анна Каренина» I: XIII, XVI, XVII, XXII, XXV—XXVII, XXXV, XXXVIII, XXXIX, 5, 101, 103, 110, 112, 116, 122, 126, 134, 139, 147—153, 157—164, 167—199, 202—211, 215—220, 226, 227, 241, 244, 246, 250—253, 258—260, 264—273, 276, 278, 287, 291, 295—307, 311—326, 329—346, 349—359, 362—373, 376, 387—396, 404, 434—438, 472, 478, 484 II: 531, 532, 535, 549, 559, 691, 760, 1021

«Бессмысленные мечтания» II: 1027

«Бог правду видит, да не скоро скажет» I: 17, 18, 36, 54, 59

«Божеское и человеческое» II: 533

«В чем моя вера?» I: 649, 655, 659—664, 668—670, 688—692, 711, 765, 766

«Великий грех» II: 679

«Власть тьмы, или Коготок увяз — всей птичке пропасть» I: xli II: 721—734, 737, 739, 769, 770, 773, 807, 903, 907

«Война и мир» I: XVII, XX—XXV, XXXI, XXXV, XXXVII, 7-11, 14-17, 59, 65, 98, 102, 103, 111—129, 137, 138, 165, 171, 189, 203, 209, 259, 265, 268, 287, 290, 304, 471, 478, 497 II: 606, 619, 648, 747, 766, 926

«Вопросы истории» I: XXXIX

«Воскресение» I: 338 11:862, 1001, 1014, 1015, 1018—1021

«Где любовь, там и Бог» II: 687, 690, 692

«Грамматика для сельских школ» I: 164, 165, 188

«Два брата и золото» II: 687

«Два гусара» I: 483

«Два старика» II: 536, 687, 690, 692, 701

«Декабристы» I: 349, 406, 412, 413, 470, 492, 493 II: 1006, 1007

«Детство» I: 103, 168, 279, 471, 483 II: 618, 619, 776

«Для чего люди одурманиваются?» II: 975

«Единственное возможное решение земельного вопроса» II: 679

«Заключение к последнему отчету о помощи голодающим» 11: 923, 924

«Из воспоминаний о переписи» II: 694, 696

«Искания истинной веры» II: 547

«Исповедь» I: XXXV, XLVIII: 547, 688, 689, 929

«Исследование догматического богословия» II: 556, 558, 926

«К молодым людям» II: 767 «Кавказский пленник» I: 27-30, 44, 45, 78, 205, 411, 472

«Казаки» I: 103, 469, 483

«Календарь с пословицами на 1887 год» II: 725

«Корней Васильев» II: 536

«Краткое изложение Евангелия» I: XLIV II: 615, 626, 627, 650, 651

«Крейцерова соната» II: 754, 755, 802—814, 830, 832, 838, 840, 846, 851, 864, 926, 947, 949, 980

«Круг чтения» II: 637, 755

«Люцерн» I: XXIV, 483

«Моя жизнь» II: 540

«На каждый день» I: 5 II: 755

«Набег» I: 483 II: 714, 715

«Неделание» II: 923, 924, 929, 934

«Новая азбука» I: XXXV, 66, 188, 196, 197, 200, 201, 212, 246 II: 550, 551, 566, 568

«Новый суд в его приложении» I: 60, 61

«О будущей жизни вне времени и пространства» I: 230, 239

«О Гоголе» II: 767

«О голоде» II: 889, 891, 899, 900

«О душе и жизни ее вне известной и понятной нам жизни» I: 250—252, 256—260

«О жизни» II: 737, 740, 741, 745, 752—756, 759—767, 775, 776

«О значении христианской религии» I: 216, 230, 239

«О народном образовании» I. XXXVII, 164—168, 176—178, 183—187, 191,200,203, 204, 218, 241, 246, 248

«О науке и искусстве» II: 861, 862

«О разуме и религии» II: 998, 999

«О спиритизме» (замысел статьи)

I: 243, 244 «О средствах помощи населению, пострадавшему от неурожая» II: 899, 900

«О царствовании императора Александра II» I: 349

«Об искусстве» II: 791

«Об отношениях между полами» II: 841—844

«Отец Сергий» II: 862, 1001

«Отрочество» I: 279, 483 II: 776

«Отчет об употреблении пожертвованных денег с 1 января 1893 г.» II: 934, 935

«Охота пуще неволи» I: 24, 56

«Педагогические статьи» I: 160, 180, 181

«Первая ступень» II: 876, 878, 903, 907

«Письмо к Георгу фон Гижицкому» II: 937, 939

«Письмо к крестьянину о земле» II: 679

«Письмо к М. А. Энгельгардту» II: 693, 695

«Плоды просвещения» II: 814, 815

«Поликушка» I: 483

«Послесловие к «Крейцеровой сонате» II: 864

«Правила для педагогических курсов» I: 184

«Предисловие к сочинению Т. М. Бондарева «Трудолюбие и тунеядство, или Торжество земледельца» II. 767, 768

«Предисловие к сочинениям Гюи де Мопасана» II: 958, 959, 965

«Путь жизни» II: 637, 755

«Религия и нравственность» II: 963, 964

Роман из времени Петра I I: 8, 20, 64, 96, 108, 110, 191

Роман из эпохи XVIII века I: 302, 349, 518

«Роман русского помещика» I: 483

«Рубка леса» I: 483

«Русские книги для чтения» I: 66, 180, 186, 312, 314, 484 II: 550, 551, 710

«Свечка, или как добрый мужик пересилил злого приказчика» I: 690—692

«Севастополь в августе 1855 г.» I: 483

«Севастополь в декабре» I: 471, 483

«Севастополь в мае» I: 483

«Севастопольские рассказы» II: 776

«Семейное счастье» I: 290, 294, 483

«Сказка об Иване-дураке и его двух братьях: Семене-воине и Тарасе-брюхане, и немой сестре Маланье, и о старом дьяволе и трех чертенятах» I: XL II: 693—695

«Славянские книги для чтения» I: 66

«Смерть Ивана Ильича» II: 707, 708, 814, 846, 980, 983

«Собеседники» I: 389, 390

«Соединение и перевод четырех Евангелий» И: 561, 568, 577, 589, 614, 615, 670, 898—901, 907

«Страшный вопрос» II: 883, 885

«Так что же нам делать?» I: 5 II: 678, 679, 686—689, 771

«Три смерти» I: 471, 483

«Три старца» II: 536, 782, 783

«Труждающиеся и обремененные» I: 493 II: 501, 506

«Упустишь огонь — не потушишь» II: 687, 690, 692

«Утро помещика» I: 483

«Учение двенадцати апостолов» II: 686, 687

«Франсуаза» I: 5

«Хозяин и работник» I: XXXV, XLII, XLIII II: 976—987, 995—997, 1006, 1007, 1021

«Христианское учение» II: 968

«Христианство и патриотизм» II: 937, 939

«Царство Божие внутри вас, или Христианство не как мистическое учение, а как новое жизнепонимание» II: 788, 795, 834, 852, 853, 913—917, 920, 923—927, 934, 948, 949, 993

«Церковь и государство» II: 550

«Чем люди живы» I: XXII II: 536, 620, 626, 627, 687, 690, 814

«Что можно и чего нельзя делать христианину» II: 550

«Юность» I: 483 II: 776, 915

«Ясная Поляна», журнал, издававшийся Толстым в 1862-63 гг. I: 53, 160, 162, 169—170, 181, 308

=== INDEX OF TRANSLATED TITLES OF TOLSTOY’S WORKS ===
&lt;center&gt;N.B. A given name will not necessarily occur on every page replaced by a dash. ''See Cyrillic index for occurrences in the letters and annotations.''&lt;/center&gt;

Anna Karenina ''[Anna Karenina'' / Анна Каренина) I: XIII, XVI, XVII, XXII, XXV—XXVII, XXXV, XXXVIII, XXXIX

Confession, A ''[Ispoved /'' Исповедь] I: XXXV, XLVI

Gospel in brief, The ''[Kratkoe izlozhenie Evangelija /'' Краткое изложение Евангелия] I: XLIV

Issues of history ''[Voprosy istorii /'' Вопросы истории] I: XXXIX

Lucerne ''[Ljutsern /'' Люцерн] 1: XXIV

Master and man ''[Khozjain i rabotnik /'' Хозяин и работник] I:XXXV, XLII, XLIII

New primer, A ''[Novaja azbuka /'' Новая азбука] I: XXXV

On public education ''[O narodnom obrazovanii /'' О народном образовании] I: XXXVII

Power of darkness, The ''[Vlast' t’my /'' Власть тьмы] I. XLI

Primer, A ''[Azbuka I'' Азбука] I: XIII, xxxiv, XXXV, XXXVII

Story-legend about Ivan the Fool…, The ''[Skazka ob Ivane-durake''… / Сказка об Иване-дураке…] I: xl

War and peace ''[Vojna i mir /'' Война и мир] I: XVII, XX—XXV, XXXI, XXXV, XXXVII

What people live by ''[Chem ljudi zhivy /'' Чем люди живы] I: XXII

=== УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН ===
&lt;center&gt;Зам. Данная фамилия не обязательно находится на каждой странице, замененной тире. ''Звездочкой (*) обозначены имена, которые встречаются во вступительной статье на англ. яз. — см. далее латинский указатель (нач. на стр. 1074).''&lt;/center&gt;

=== А ===
Абаза A.A. II: 533

Абамелик-Лазарев С. С. I: 488

Абдул-Азиз (султан) I: 370

Абросимова В. Н. II: 900

Аввакум Петрович I: 417, 418, 443

Аверкиев Д. В. (Averkiev D.V.)* I: 94, 95, 153, 155, 198, 199, 220, 223, 467, 468

Аверкиева C.B. II: 539

Аверроэс ''(в ориг.:'' Ибн Рушд) II: 564, 565

Авраам ''(библ.)'' I: 399

Аврелий М. — ''см.'' Марк Аврелий

Авсеенко В. Г. I: 22, 24, 36, 160, 162, 227, 229, 247, 248, 265, 266, 289, 290, 293, 295 311, 312

Агеев П. — ''см.'' Парфений

Аксаков А. Н. I: 191, 278, 279

Аксаков И. С. (Aksakov I.S.)* I: 457, 460 II: 560, 600—602, 609, 614, 646, 647, 668, 686, 688, 692, 701, 703, 736, 782, 783

Аксаков К. С. II: 783

Аксаков Н. П. II: 919, 921

Аксаков С. Т. II: 782, 783

Аксакова ''(ур.'' Тютчева) А.Ф. (Aksakova А.F)* I: 460 II: 782, 783

Александр I (имп.) II: 520

Александр II (имп.) I: 325, 326, 349, 368, 369, 416, 422 II: 496, 500, 511, 533, 548, 549, 560, 595, 597, 601, 609, 661, 662, 850, 927, 928, 975

Александр III (имп.) II: 496, 560, 596—600, 603, 604, 614, 630, 728, 738, 863, 864, 867, 897, 968—973

Александра Иосифовна (вел. кн.) II: 509

Александров А. А. II: 762, 763, 958, 959

Александров Н. А. I: 19, 20, 21

Алексеев В. И. I: 389, 390, 412 II: 585, 588, 593, 600, 601, 607, 616, 641

Алексеев П. С. II: 974, 975

Алексей Михайлович (царь) I: 443

Алексей о. (Лавров-Платонов А. Ф.) II: 534

Алеша (крестьянский мальчик) I: 82

Альфьери В. (Alfieri V.) I: 325

Амвросий о. (Гренков А. М.) I: 355—358, 377, 394

Амвросий о. (Ключарев А. И.) II: 850, 851

Амели (Amélie) (знакомая А. А. Фета) II: 646

Амфитеатров В. А. — ''см.'' Валентин

о. Ангел Силезский ''(наст. фам.:'' Шеффлер И. [Scheffler J.]) II: 756, 758

Аничков Н. М. II: 872—874

Анненков Г. С. (Ю.С.) II: 789, 790

Анненков П. В. I: 102, 106, 108, 215, 216

Анненкова (жена Э. де Вогюэ) II: 675

Антокольский М. М. I: 208—210 II: 741

Антоний о. (Храповицкий А. П.) II: 876, 878, 1011, 1026, 1027

Антоний св. (St-Antoine) I: 248, 249

Антонович М. А. II: 520, 536, 537, 606, 607

Антропов Л. Н. I: 278, 280

Анфантен Б. (Enfantin В.) II: 781, 783

Апухтин А. Н. I: 25, 149

Арбузов С. П. I: 97, 99, 348, 349 II: 615

Аристов В. I: 155, 443

Аристотель II: 954

Арнольд Г. (Arnold G.) II: 794—799, 828, 833, 834

Арочка — ''см.'' Голохвастова В. П.

Арриан II: 548, 638

Аруэ Ф. (Arouet F.) — ''см.'' Вольтер

Архангельская Т. Н. II: 504

Астафьев П. Е. II: 836, 837, 916, 917

Афанасьев М. И: 884, 885

=== Б ===
Баадер Ф. фон (Baader F. von) II: 756, 758

Бабаев Э. Г. I: 242, 336, 364 II: 776

Бабиков П. I: 245

Базар С. (Bazard S.) II: 781, 783

Базунов А. Ф. I: 98, 100

Бакон Ф. — ''см.'' Бэкон Ф.

Бакунин М. А. II: 743, 744

Бакунин П. А. II: 731, 742—745, 789

Бакунины (семья) II: 744

Баллу А. (Ballou А.) II: 822

Бальзак О. (Balzac Н. de) I: 319, 320

Баранов П. И. II: 513

Баранова А. И. — ''см.'' Суворина А. И.

Барсов Е. В. II: 530, 532

Барсуков Н. П. II: 499, 500

Барт А. (Barth А.) II: 712

Бартенев П. И. I: 105, 444

Бассевич Г. Ф. I: 444, 445

Батюшков Ф. Д. II: 950

Батюшкова К. Н. II: 973

Бахметьева С. А. — ''см.'' Толстая С. А.

Бахметьева С. П. — ''см.'' Хитрово С. П.

Бедекер К. (Baedeker К.) I: 208, 210

Безобразов В. П. I: 98, 100, 326

Безобразова С. П. I: 326

Бекетов А. Н. II: 855, 856

Бекон Ф. — ''см.'' Бэкон Ф.

Белинский В. Г. (Belinskij V.G.)* II: 755

Белов С. В. II: 520

Белоголовый Н. А. I: 334

Белодубровский Е. Б. II: 520

Беляев А. М. I: 169, 170, 179, 180

Беляев А. П. I: 415, 434

Берг Ф. Н. I: 223, 224, 473, 474 II: 765, 810, 811, 831

Бергень А. (Bergaigne А.) II: 712

Берман Л. II: 1026

Бернар К. (Bernard С.) II: 984—987

Берне Э. (Burns E.) II: 842

Берс А. Е. I: 484—486 II: 497

Берс В. А. II: 526, 588

Берс Л. А. II: 505, 526, 538, 539, 572, 573, 586, 588, 622, 623, 721, 723

Берс П. А. I: 60, 61, 73, 74, 77-79, 97-105, 108, 109, 116, 118, 198—203, 212 II: 492—495, 548, 549

Берс Софья А. — ''см.'' Толстая С.А.

Берс Степан А. I: 56, 124, 201, 304, 305, 348, 349, 353, 356, 362, 389, 390, 398, 403, 404, 411, 417, 418, 441, 450—453, 459, 460

Берс Т. А. — ''см.'' Кузминская Т. А.

Берхгольц Ф. В. I: 444

Бессонов П. А. I: 39, 42

Бестужев А. Ф. I: 418

Бестужев М. А. I: 417, 418

Бестужевы (семья) I: 418

Бестужев-Рюмин К. Н. I: 450 II: 508, 509, 536, 537, 582, 830

Бетховен Л. фон (Beethoven L. von) II: 838

Беэр Н. А. — ''см.'' Ржевская Н. А.

Бибиков А. Н. I: 173

Бил С. (Beal S.) II: 716, 717

Бирюков П. И. (Birjukov P.I.)* II: 600, 725, 790, 907, 908, 935, 941, 942

Бисмарк О. фон (Bismarck О. von) I: 333, 334, 349

Бистром Р. Г. II: 514, 515

Благосветлов Г. Е. I: 3 II: 606, 608

Блудов Д. Н. II: 881

Боборыкин П. Д. (Boborykin P.D.)* I: 153, 155, 172, 278, 280 II: 530, 532, 626, 627

Богданов М. В. I: 363, 365

Богданович М. И. II: 494—496

Боголюбов (Емельянов) А.С. I: 421, 422

Богомолец А. А. II: 764

Богомолец А. М. II: 763, 764, 841, 842, 845, 847, 850

Богомолец ''(ур.'' Присецкая) С.Н. II: 763, 764, 841, 842

Бокль Г. (Buckle Н.) II: 564, 565

Болдырев — ''см.'' Бондарев Т. М.

Болотов А. Т. I: 443, 445

Бондарев Т. М. II: 703, 704, 767

Борисов П. И. II: 720

Боссюэ Ж. (Bossuet J.) II: 867, 868

Боткин В. П. I: 302

Боткин М. П. I: 302

Боткин С. П. I: 301—308 II: 490, 499, 500, 738

Боткина М. П. — ''см.'' Фет-Шеншина М. П.

Брежская А. Л. II: 497

Бровкович А. И. — ''см.'' Никанор

о. Бруно Дж. (Bruno G.) II: 678—681

Брюллов А. П. I: 300

Бувье де ла Мотт Гион Ж. — ''см.'' Гион Ж.

Бугаев К. Н. II: 504

Будда (Гаутаме С.) II: 698, 699, 711—713, 716, 717, 773, 774, 915

Буланже П. (Boulanger P.) II: 637

Буланова О. К. I: 448

Булгаков М. П. — ''см.'' Макарий о. (Булгаков)

Бульвер-Литтон Э. (Bulwer-Litton E.) I: 160, 162, 360

Бунаков Н. Ф. I: 179, 181, 186 II: 781

Бунге Г. фон (Bunge G. von) II: 804, 805

Буняковский В. Я. I: 89-91, 167, 284

Буренин В. П. ''(псевд.:'' «Z», «Top») I: 36, 312, 314, 330 II: 536, 710, 711, 889, 1026, 1027

Буриньон А. (Bourignon А.) II: 828, 832

Бурмистров А. С. I: 99

Бурсов Б. — ''см.'' Bursov В.

Буслаев Ф. И. I: 39, 42

Буташевич-Петрашевский М. В. I: 7

Бутлеров А. М. I: 24, 25, 191, 243, 245, 313 II: 693—699, 712, 713

Бутлерова ''(ур.'' Глумилина) Н.М. I: 279, 280

Бутягина ''(ур.'' Руднева) В.Д. II: 1011

Бычков А. Ф. I: 271, 368, 419, 420, 464, 479 II: 494, 496

Бьёрнсон Б. (Bjørnson В.) II: 876, 878, 886

Бэкон P. (Bacon R.) II: 866, 868

Бэкон Ф. (Bacon F.) I: 139, 244, 245, 248, 330 II: 694, 696

Бэн А. (Bain А.) I: 247, 248

Бэр К. фон (Baer K. von) I: 140

Бюрнуф Эжен (Burnouf Eugène) I: 239, 382 II: 711

Бюрнуф Эмиль (Burnouf Emile) I: 237, 239, 379, 382—385

Бюхнер Л. (Büchner L.) I: 241, 242

=== В ===
Вагнер Н. П. I: 191, 243, 245, 313 II: 738

Вагнер P. (Wagner R.)* I: 192 II: 670, 671, 787, 919, 933, 935

Вакульская А. И. — ''см.'' Валуева А. И.

Валентин о. (Амфитеатров В. А.) II: 1021

Валуев П. А. I: 332, 334 II: 773

Валуева А. И. I: 334

Валуева М. П. I: 332, 334

Вальбор Г. (Valbort G.) I: 350

Ваничка — ''см.'' Толстой Ив. Л.

Васильев А. А. II: 940

Васильев А.B. II: 919, 921

Васильева А.B. — ''см.'' Ганзен А.В.

Вашро Э. (Vacherot É.) II: 779, 780

Введенский А. И. II: 820, 821

Вебер Г. (Weber G.) II: 753, 755

Вебер Х. Ф. I: 443, 445

Вейнберг П. И. II: 507, 508

Венгеров C.A. I: 312 II: 626, 627

Вергилий М. (Vergilius М.) II: 750

Верн Ж. (Verne J.) I: 132, 133

Вернадский В. И. I: 437

Вернадский И. В. I: 436, 437, 442

Веселитская-Божидарович Л. И. (Veselitskaja-Bozhidarovich L.I.)* ''(псевд.:'' Микулич В.) II: 930, 948, 950, 953, 983, 992—995, 1006—1009, 1026

Веселовский А. И. II: 504

Веселовский К. С. I: 158

Вестерлунд Д. (Westerlund D.) II: 924

Вестерлунд Э. (Westerlund E.) II: 924

Викторов П. П. II: 650, 651

Викторова Ф. А. (Зинаида Николаевна) I: 185, 187

Виллерс У. (Willers U.) II: 573

Вилло Г. (Willot G.) II: 924

Вио Л. (Viaud L.) — ''см.'' Лоти П.

Висковатов П. А. II: 652, 654

Витте С. Ю. II: 894, 895

Виттенберг С. Я. II: 533

Владимир Александрович (вел. кн.) I: 415

Владиславлев М. И. I: 396 II: 820, 821

Владиславлева М. М.'' — см.'' Достоевская М. М.

Вогюэ E. (Vogué E.) II: 674, 675, 758, 772, 773, 849, 851

Войткевич СР. I: 343

Вокс (Vox, ''псевд.) — см.'' Говоруха-Отрок Ю. Н.

Волкова М. А. II: 497

Волконская ''(у р.'' Трубецкая) Е.Д. I:482

Волконская Л. Г. II: 1026

Волконская М. Н. — ''см.'' Толстая М. Н.

Волконская ''(ур.'' Раевская) М.Н. I: 451, 452

Волконский М. С. I: 451

Волконский Н.С I: 482

Волконский С. Г. I: 451, 452

Волынский А. Л. ''(наст. фам.:'' Флексер Х. Л.) II: 849, 851, 914, 929, 1026, 1027

Вольтер (Voltaire, ''наст. фам.:'' Аруэ Ф.) II: 694, 696, 830

Вольф К. (Wolff К.) I: 24, 25

Вольф М. О. I: 10, 11, 434—436, 442 II: 572

Воронцова-Дашкова И. И. — ''см.'' Паскевич-Ериванская И. И.

Воскобойников Н. Н. I: 189, 191, 278

Вриений о. II: 687

Вроцкий Н. А. ''(псевд.) — см.'' Навроцкий А. А.

Вундт В. (Wundt W.) I: 226 II: 929, 930

Вырубов Г. Н. II: 863, 864

Вышнеградская А. А. — ''см.'' Vyshnegradskaja А.А.

Вышнеградские (Vyshnegradskie)* (семья) I: 202, 204 II: 990, 991

Вышнеградский А. И. II: 990, 991

Вышнеградский И. А. (Vyshnegradskij I.А.)* I: 202, 204 II: 622, 623, 830, 883, 892, 894, 895, 911, 973, 986—991

Вышнеградский Павел А. — ''см.'' Vyshnegradskij Pavel А.

Вышнеградский Петр А. — ''см.'' Vyshnegradskij Petr А.

Вяземский П. А. I: 332, 334

=== Г ===
Гагарин (князь) II: 513

Гайдебуров П. А. II: 804—806, 841, 900

Галкин-Врасский М. Н. II: 765

Гальперин-Каминский И. Д. II: 945—947, 951, 967

Гамильтон У. (Hamilton W.) I: 463, 465

Гамма ''(псевд.) — см.'' Градовский Г. К.

Ганзен ''(ур.'' Васильева) А.B. II: 876, 878

Ганзен П. Г. (Hansen P.) II: 876, 878, 890, 974, 975

Гапгуд И. — ''см.'' Хэпгуд И.

Гартман Э. (Hartman E.) I: 99, 100, 154, 188, 419, 466

Гаршин В. М. II: 919, 921

Гатцук А. А. II: 677, 771

Гаузрат А. (Hausrath А.) II: 828, 830

Гаусс К. (Gauss К.) I: 284, 286

Гаутаме С. — ''см.'' Будда

Гацисский А. С. I: 165

Ге Н. Н. Н: 843, 846—848, 857, 858, 953—956

Ге П. Н. Н: 956

Гегель Ф. (Hegel F.)* I: 88, 93, 94, 139, 189, 190, 232, 239, 240, 256, 257, 263, 382, 426, 464 II: 521, 724, 742, 753, 756, 757, 942, 960, 984

Гейкинг Г. Э. I: 426

Гейне Г. (Heine Н.) I: 358

Гейне В. К. ''(псевд.:'' Фрей В.) I: 412

Гексли Т. (Huxley Т.) II: 931, 933, 964

Гельмгольц Г. фон (Helmholtz Н. von) I: 316, 317 II: 944

Георгиевский А. И. I: 212, 320, 457, 459, 464, 478 II: 670

Гербель Н. В. I: 287, 288, 329

Гервинус Г. (Gervinus G.) II: 830, 832

Герд Я. К. I: 420

Геродот (Herodotus) I: 44, 55, 74

Герцен А. И. I: 3, 134, 138, 139, 140, 191 II: 629, 755, 825

Гёте И. фон (Goethe J. von) I: 131, 184 II: 589, 797, 799, 823, 953

Гиероглифов А. С. (Gieroglifov А.S.)* I: 14, 16

Гижицкий Г. фон (Gizycki G. von) II: 939

Гизелер И. (Gieseler J.) Н: 548, 549

Гинцбург Г. Е. II: 773, 774

Гион Ж. (Guyon/Guion J.) I: 394, 396 II: 564, 697, 828—832, 942—944

Гиппократ II: 664—666

Гихтель И. (Gichtel J.) II: 797, 799

Глазунов И. И. I: 10, 11, 434, 436, 442

Глинка М. И. I: 21, 192

Глинка Н. О. Н: 972, 973

Глумилина Н. М. — ''см.'' Бутлерова Н. М.

Гнедич П. П. II: 868

Говоруха-Отрок Ю. Н. ''(псевд.:'' Николаев Ю., Vox) II: 874—876, 883, 885, 890, 891, 948, 949, 958, 959

Гоголь Н. В. (Gogol' N.V.)* I: 19, 21, 247, 312, 335, 351, 355, 357 II: 754—757, 767, 786

Голенищев-Кутузов А. А. I: 448 II: 701, 702, 798, 799, 962—966

Голенищев-Кутузов П. В. I: 448

Голицын В. В. I: 443

Голицын Д. П. (Муравлин) II: 838, 840

Головачёв А. А. I: 356, 358

Головин В. И. II: 507, 508

Голохвастов П. Д. (Golokhvastov P.D.)* I: 189, 191, 287—290, 298, 392, 398, 442, 445, 457, 459, 473 II: 520, 530, 532, 559, 560

Голохвастова В. П. (Арочка) I: 457, 459, 474

Голохвастова О. А. I: 287, 288, 289, 290, 296, 299, 302, 396, 445, 457, 474 II: 530, 532, 773, 877

Голохвастовы (семья) I: 176, 293, 298, 301, 302, 442, 459 II: 516, 530, 594

Гольцапфель Э. (Holzapfel E.) II: 812

Гончаров И. А. I: 149, 153, 154, 426, 427 II: 553, 773, 877—879

Горбунов-Посадов И. И. II: 956

Гордон П. (Gordon P.) I: 443, 445

Горецкий В. Г. I: 32

Городецкий Н. И. — ''см.'' Платон

о. Горчаков А. И. II: 492, 493, 503

Горчаков А. М. I: 422, 458, 460 II: 492, 493

Горчаков А. Н. II: 492, 493, 502, 503

Горчаков В. Н. II: 492—496, 501—506, 510, 517

Горчаков М. Д. I: 483

Горчаков М. И. I: 395, 396

Горчаков М. Н. II: 492, 493, 503

Горчаков Н. И. II: 492, 493, 503

Горчакова В. Н. II: 495

Горчакова Е. В. ''(в замуж.:'' Уварова, Перовская) II: 492, 493, 499

Горчакова Е. С. II: 501

Горчакова П. Н. II: 493, 495

Горчаковы (семья) II: 492, 499, 503

Готше И. (Gotzsche J.) II: 803

Гоффман Э. (Hoffmann E.) I: 82

Градовский А. Д. I: 478, 479 II: 691, 692

Градовский Г. К. ''(псевд.:'' Гамма) I: 95, 134, 140, 410, 411

Гренков А. М. — ''см.'' Амвросий о. (Гренков)

Грессер Н. А. II: 848

Грибоедов А. С. II: 491, 497

Григорович Д. В. II: 937—940

Григорович Н. И. II: 499, 500, 792

Григорьев А. А. (Grigor’ev А.А.)* I: 14, 16, 223, 224, 244—252, 255, 258—260, 265, 268, 289, 290, 293, 296 II: 490, 491, 805—808

Григорьев В. В. I: 134, 140, 224, 304, 315, 333, 334 II: 539

Григорьев Д. П. II: 765

Григорьевы (семья) I: 313, 315 II: 538, 539

Гризбах И. (Griesbach J.) II: 571, 572, 655, 660, 674, 710

Грингмут В. А. II: 883—885

Гриневицкий И. И. II: 601, 927, 928

Громека М. С. (Gromeka М.S.)* II: 548, 549, 553

Громова (Громова-Опульская) Л.Д. (Gromova L.D.)* I: 301 II: 672

Грот К. Я. — ''см.'' Grot K.Ja.

Грот Н. Я. (Grot N.Ja.)* II: 678—681, 688, 731, 733, 740, 745, 746, 753, 754, 836, 855, 856, 868, 876, 883, 885, 891—893, 921, 968

Грот Я. К. II: 919, 921

Губернатис А. де (Gubernatis А. de) I: 325, 326

Гудзий Н. К. I: 103

Гуральник У. — ''см.'' Gural’nik U.

Гуревич Л. Я. II: 978, 984—987

Гусев А. Ф. II: 903, 908

Гусев Н. Н. (Gusev N.N.)* I: 4, 5, 16, 45, 312, 357 II: 900

Гюго В. (Hugo V.) I: 223, 331 II: 594, 629

=== Д ===
Давид ''(библ.)'' II: 870

д’Аламбер Ж. (d’Alembert J.) II: 866, 868

Даль В. И. I: 71, 366—370 II: 571, 572

Данилевская В. Н. II: 747, 748, 880

Данилевская ''(ур.'' Межакова) О.А. (Danilevskaja О.А.)* I: 82, 84 II: 678—681, 684, 706—710, 737, 740, 747, 748, 769, 815, 820, 821, 880, 903, 908, 1014, 1016

Данилевские (семья) I: 95, 134 II: 684, 975

Данилевский Г. П. I: 134, 140, 149, 153, 155 II: 705

Данилевский Н. Я. (Danilevskij N.Ja.)* I: 7, 24, 26, 82-84, 88, 138, 139, 161—163, 202—205, 224, 241, 307, 311, 313, 328, 368—371, 437, 466 II: 520, 628, 665, 666, 678—684, 692, 693, 698—702, 706—709, 720, 728, 737, 739, 743, 745, 759, 765, 770, 771, 777, 778, 784—786, 789, 806—808, 811—815, 833—838, 847, 850, 880, 911, 950, 954, 966, 967, 975, 1016, 1017

Дарвин Ч. (Darwin Ch.)* I: 19, 20, 23, 24, 93, 106, 125, 134, 138, 140, 151, 280, 466 II: 520, 665, 666, 693, 707, 719, 720, 727, 728, 737, 739, 767, 769, 784—789, 807, 817, 819, 830, 921, 931, 963, 964

Дарвин Э. (Darwin E.) I: 280

Дармстетер Дж. (Darmsteter J.) II: 890, 891

Декарт P. (Descartes R.) I: 232, 236, 239, 256, 258 II: 828, 943

Дельвиг А. А. II: 517

Делянов И. Д. I: 271, 382, 384, 478 II: 531, 533, 663, 781, 783, 857, 865, 872—874, 972—975, 1021

Джелаледдин Руми II: 920, 922

Джордж Г. (George Н.) II: 678, 679

Дидро Д. (Diderot D.) II: 861—869

Диккенс Ч. (Dickens Ch.) I: 304, 319, 320

Диллон Э. (Dillon E.) II: 900

Диоген II: 912

Дитерихс А. К. — ''см.'' Черткова А. К.

Дмитриев Ф. М. I: 258

Дмитрий Иванович (вел. кн.) I: 281

Дмитрий Ростовский о. I: 73, 74, 464

Добровольский В. А. I: 90

Добродеев С. I: 3

Добролюбов Н. А. I: 479 II: 606, 608, 831

Добротворский И. М. II: 564, 565

Доде А. (Daudet А.) II: 967

Дозе Ф. И. II: 531

Долинин А. С. — ''см.'' Dolinin А.S.

Донское А. А. (Donskov А.А.)* I: 301, 418

Достоевская ''(ур.'' Сниткина) А.Г. I: 12, 418 II: 530, 532, 539, 592, 686, 688, 975

Достоевская Л. Ф. II: 530, 532, 686, 687

Достоевский М. М. I: 140 II: 821

Достоевский Ф. М. (Dostoevsky F.M.)* I: 10-13, 25, 83, 84, 94, 95, 126, 127, 140, 149, 153—156, 161, 185, 187, 223, 265, 266, 296, 304, 305, 311, 328, 329, 336, 357, 396, 418, 463 II: 502, 504, 507, 530, 539, 578, 579, 591—593, 603, 604, 616, 628, 644, 647—655, 659, 660, 665, 705, 768, 770, 772, 821, 910, 913, 954

Достоевский Ф. Ф. II: 530, 532, 686, 687

Дрентельн А. Р. II: 495

Дрепер Дж. (Draper J.) II: 564, 565

Дрожжин E.Н. II: 1018, 1021, 1022

Дубровин Н. Ф. II: 494—496

Дурново И. Н. II: 841, 842, 884, 885

Дьяков А. А. ''(псевд.:'' Незлобии / Житель) II: 536, 537

Дьяков Д. А. I: 337, 338, 343, 350

Дюбуа-Реймон Э. (Dubois-Reymond Е.) I: 107, 109, 316

Дюжикова А. М. I: 290

Дюма А., сын (Dumas А., fils) II: 923, 924, 929, 930

Дюпен А. (Dupin А.) — ''см.'' Санд Ж.

Дюринг Е. (Dühring E.) I: 144, 145

=== Е ===
Евтушевский В. А. I: 179, 181, 186 II: 781

Езоп — ''см.'' Эзоп

Екатерина I (имп.) I: 444

Елагин В. А. I: 39, 42

Елачич А. Ф. II: 705

Елизавета Алексеевна (имп.) I: 444

Елисеев Г. З. I: 166 II: 606, 608

Емельянов А. С. — ''см.'' Боголюбов А. С.

Ергольская Т. А. I: 482

Ермолова М. Н. II: 489, 491

Ефрем Сирин (Сириянин) I: 362 II: 869—872

=== Ж ===
Жаклар А.B. — ''см.'' Корвин-Круковская А.В.

Жанэ П. (Janet P.) II: 772, 774

Жданов В. А. I: 103

Желябов А. И. II: 600

Жемчужников Ал-р М. II: 510

Жемчужников Ал. М. II: 510

Жемчужников В. М. II: 510

Житель ''(псевд.) — см.'' Дьяков А. А.

Жоли М. (Joly М.) II: 653, 654, 660

Жуковский В. А. II: 567

Жульен С. (Julien S.) I: 394, 397

=== З ===
Забелин И. Е. I: 443, 445

Завадовская С. П. — ''см.'' Козловская С. П.

Загоскин М. Н. I: 102

Загуляев М. А. I: 209, 210

Зайончковский П. А. I: 334

Заменгоф Л. (Zamenhof L.) II: 998, 999

Замятин Д. Н. II: 533

Занд Ж. — ''см.'' Санд Ж.

Засулич В. И. I: 410, 421, 422, 425

Захарьин Г. А. II: 534

Зверевы (семья) I: 224

Звонарев С. В. I: 3

Зедделер (барон) I: 444

Зеленецкий Д. А. II: 857, 859, 865, 871—874

Зинаида Николаевна — ''см.'' Викторова Ф. А.

Зиновьев А. А. II: 978, 979

Зиновьев Н. А. II: 978

Зола (Золя) Э. (Zola É.) I: 332 II: 737, 739, 803, 824, 919, 922—924, 965, 967

Зубов (граф) I: 332

Зубова (графиня) I: 332

Зуров А. Е. I: 457, 459

=== И ===
Ибн Рушд — ''см.'' Аверроэс Ибсен X. (Ibsen Н.) II: 876, 878

Ивакин И. М. II: 577, 578, 751

Иван Грозный (царь) II: 679

Иванов И. И. I: 305

Иванцов-Платонов А. М. II: 687—689, 751

Ивашев В. П. I: 444—448

Игнатьев Н. П. II: 626, 627

Ильин Н. Д. II: 848

Иоанн (Креститель) I: 459

Иосаф (Горленко) II: 527, 528

Иосиф ''(библ.)'' I: 57, 62

Иосиф Волоколамский (Волоцкой) I: 46, 47, 52, 62

Иост А. И. II: 647, 648

Исаак Сирин (Сириянин) I: 376, 377, 394 II: 869, 872

Исаева ''(ур.'' Констант) М.Д. I: 266

Исаков Я. А. I: 10, 11

Иславин К. А. I: 20, 99, 298, 299, 388

Иславина Л. А. I: 486

Исленьев А. М. I: 486

Истомин В. К. I: 268, 269 II: 595, 972, 973

Ишутин Н. А. II: 928

=== К ===
К.P. — ''см.'' Константин Константинович (вел. кн.)

Каблиц И. И. ''(псевд.:'' Юзов) II: 919, 921

Кавелин К. Д. I: 458—461, 464 II: 929

Кавелин Л. А. (о. Леонид) II: 534

Кавос А. К. I: 299, 300 II: 739

Казерио И. (Caserio J.) II: 963

Калачов Н. В. II: 499—502

Калигула II: 912

Калмыков Д. А. II: 695

Калмыкова ''(ур.'' Чернова) А.М. II: 693—696, 833, 836

Кант И. (Kant I.)* I: 228—232, 235, 239, 250, 261, 285, 316, 385, 390, 392, 396, 437, 446 II: 753—756, 763, 867, 913, 943

Капнист П. А. II: 872, 873

Каракозов Д. В. II: 511, 928

Карамзин А. Н. I: 288—290, 474

Карамзин В. Н. I: 445

Карамзин Н. М. (Karamzin N.М.)* I: 21, 25, 27, 288 II: 541, 755

Карамзины (семья) I: 334, 473

Кареев Н.И. П. 807, 808

Каринский М. И. II: 508, 509

Карл Великий (Karl der Große) I: 444

Карлейл Т. (Carlyle T.) I: 369, 370 II: 927, 928

Карно Ф. (Carnot F.) II: 963

Карпюк Г. В. I: 32

Катерина (прислуга) II: 779, 780

Катерина Ивановна (тетя Страхова) — ''см.'' Katerina Ivanovna

Катков М. Н. I: 102, 103, 118, 119, 130, 164, 188—191, 212, 216, 219, 220, 269, 278, 279, 287, 297, 299, 305, 313, 314, 335—338, 345, 346, 351, 352, 355, 467, 468, 474 II: 537, 652, 654, 724, 747, 748, 749, 790, 810, 927

Каткова В. М. ''(в замуж.:'' Шаховская) I: 467, 468

Катулл (Catullus) II: 684, 685

Кауфман М. П. фон I: 359, 360 II: 892, 893

Качалов Н. В. (описка) — ''см.'' Калачов Н. В.

Кашеварова-Руднева В. А. II: 536

Кашкин Д. Е. I: 397

Кашпирев В. В. I: 6-8, 22-24, 35, 77, 98, 411

Кашпирева С. С. I: 24, 98, 410, 411, 437 II: 492, 592

Кашпиревы (семья) I: 224, 411

Кедров К. В. II. 857, 858

Кейзер А. I: 274

Келлер Г. Ф. (граф) II: 1020

Кенворти Дж. (Kenworthy J.) II: 1028, 1029

Кеннан Дж. (Kennan G.) II: 828, 831

Кёппен Ф. (Koppen F.) I: 394, 397 II: 712

Кетчер Н. Х. I: 468

Ким P. (Kim R.) II: 672

Кингслей Ч. (Kingsley Ch.) II: 686—689, 692, 701

Киреев А. А. II: 508, 509

Киреев Н. А. II: 508, 509

Киреева О. А. — ''см.'' Новикова О. А.

Киреевский И. В. I: 42, 443

Киреевский П. В. I: 42

Киркегор С. — ''см.'' Кьеркегор С.

Климент о. I: 376, 377

Климов Ф. Д. I: 123, 124

Ключарев А. И. — ''см.'' Амвросий о. (Ключарев)

Ключевский В. О. II: 972—974

Клюшников (Ключников) В.П. I: 8 II: 782, 783

Ковалевская ''(ур.'' Корвин-Круковская) С.В. I: 266, 329, 330, 351, 352, 356, 358

Ковалевский М. Е. II: 533

Ковальский И. М. I: 426

Коган Бернштейн Л. М. II: 783

Кожанчиков Д. Е. I: 10, 12

Кожевников В. А. II: 1020, 1021

Козлов А. А. II: 1006, 1007

Козловская ''(ур.'' Завадовская) С.П. I: 486

Колодкевич Н. Н. II: 629

Колридж С. (Coleridge S.) II: 839, 840, 843, 845

Колумб X. (Columbus С.) II: 738

Комаров В. В. I: 281

Комаров Т. Н. I: 129, 131

Кони А. Ф. I: 131, 422 II: 809, 811, 973, 975, 998, 1002

Констан А. (Constant А.) — ''см.'' Леви Э.

Констант М. Д. — ''см.'' Исаева М. Д.

Константин Константинович (вел. кн., ''псевд.:'' К.P.) II: 749, 779, 787, 918—921, 972

Константин Николаевич (вел. кн.) I: 161, 163, 403, 404 II: 509

Конт О. (Comte А.) I: 3, 241, 242 II: 863, 864

Конфуций (Кун-фу-цзы, Confucius) II: 637, 669

Коперник Н. (Copernicus)* I: 125

Коптева (знакомая Страхова) I: 329

Корвин-Круковская ''(в замуж.:'' Жаклар) А.B. I: 266

Корвин-Круковская С. В. — ''см.'' Ковалевская С. В.

Коркунова М. М. — ''см.'' Манасеина М. М.

Корнилов И. П. I: 224

Коровин В. И. II: 928

Короленко В. Г. II: 919, 922

Корф М. А. I: 379, 380

Корф Н. А. I: 179, 180

Корш В. Ф. I: 190, 192

Корш Е. В. I: 352 II: 791

Коссович К. А. I: 224, 315 II: 507, 539

Коссовичи (семья) I: 313, 315 II: 538, 539

Котларевский М. М. I: 426

Котошихин Г. К. I: 443, 445

Коялович М. О. II: 600, 601, 877

Кравчинский С. М. — ''см.'' Степняк-Кравчинский С. М.

Краевский А. А. I: 149, 166, 210, 308 II: 489, 491

Крамской И. Н. I: 129, 130, 404, 414, 416 II: 497, 640

Кранихфельд В. — ''см.'' Kranikhfel’d V.

Крестовский В. В. I: 172, 173, 247, 248

Криз Ф. (Kries F.) II: 882

Кристи И. И. II: 759, 761

Кропоткин П. А. I: 391, 422 II: 928

Кропотов Д. А. II: 496, 497

Крылов И. А. I: 156, 398, 401, 403

Куглер Ф. (Kugler F.) II: 791

Кузминская В. А. II: 845, 882, 888, 892—896, 941, 942

Кузминская Е. М. ''(в замуж.:'' Фукс) II: 600

Кузминская М. А. — ''см.'' Эрдели М. А.

Кузминская ''(ур.'' Берс) Т.А. (Kuzminskaja T.А.)* I: 99, 116, 117, 173, 218, 297, 350, 357, 362, 411, 453, 462—465 II: 514, 516, 521, 561, 614, 644, 645, 650, 651, 693, 695, 710, 711, 717, 773, 774, 802, 804, 807—810, 814, 838, 845, 846, 867, 868, 877, 884—889, 941, 942, 953—956, 992, 993

Кузминские (семья) I: 176, 274 II: 660, 672, 675, 696, 727, 753, 755, 803, 809, 813, 884, 886, 952, 954

Кузминский А. А. II: 671, 672

Кузминский А. М. II: 505, 560, 600, 643, 650, 651, 671, 695, 710, 711, 714, 779, 802—806, 841, 842, 954, 1002, 1003

Кузминский Д. А. II: 774

Куинджи А. И. I: 414, 416 II: 584, 585

Кулиш П. А. II: 757

Куманина ''(ур.'' Нечаева) А.Ф. I: 12

Курно А. (Cournot А.) I: 353, 364

Курочкин Н. С. I: 21

Кусков П. А. I: 287, 288 II: 947—949

Кусковы (семья) II: 538, 947, 948

Кутузов А. А. — ''см.'' Голенищев-Кутузов А. А.

Кутузов М. И. I: 8 II: 672

Кьеркегор (Киркегор) С. (Kierkegaard S.) II: 799, 800—803, 815, 876, 878 Кюхельбекер В. К. I: 414—417

=== Л ===
Лавров М. Н. I: 118, 119, 180, 182 II: 532

Лавров-Платонов А. Ф. — ''см.'' Алексей о.

Лавровская Е. А. ''(в замуж.:'' Цертелева) I: 421, 422

Ладыжников И. П. II: 600

Лазич М. К. I: 401

Лазурский В. Ф. (Lazurskij V.F.)* II: 959

Лакруа П. (Lacroix P.) I: 379, 380

Ламанский В. И. I: 332, 334 II: 579, 789

Ламене Г. (Lammenais G.) II: 587, 588

Ланге Ф. (Lange F.) II: 588, 604, 613

Ланская ''(ур.'' Одоевская) В.И. II: 497

Ланский Л. Р. II: 651

Лао-Цзы (Лао-дзе, Ли Эр, Lao-Tsea, Lao-Tseu) I: 388, 390, 394, 397 II: 671—674, 939

Ларош Г. А. I: 315

Лебедева Т. И. II: 629

Леви Э. (Levi E., ''наст. фам.:'' Констан А.) I: 359, 360

Левицкий К. В. I: 368, 369

Лейбниц Г. (Leibniz G.) I: 470 II: 866

Лейтенант С. — ''см.'' Случевский К. К.

Лейтон P. (Leighton R.) II: 840, 843, 844

Леман О. И. I: 43

Леонид о. — ''см.'' Кавелин Л. А.

Леонтьев И. Л. ''(псевд.:'' Щеглов И.) II: 489, 490

Леонтьев К. Н. (Leont’ev К.N.)* I: 357 II: 670, 671, 763, 838, 839

Леонтьев П. М. I: 187

Лермонтов М. Ю. I: 19, 21, 239, 394, 472 II: 491, 654, 890, 916, 917

Лесевич В. В. II: 768, 770

Лесков Н. С. ''(псевд.:'' М. Стебницкий) I: 8

Лефорт Ф. (Lefort F.) I: 108, 443—445

Ли Эр — ''см.'' Лао-Цзы

Лиард Л. (Liard L.) I: 353

Лизогуб Д. А. II: 533

Линней К. (Linney К.) I: 147, 148

Липенская Н. И. — ''см.'' Lipenskaja N.I.

Литтре Э. (Littré É.) II: 863, 864

Лихтенберг Г. (Lichtenberg G.) II: 874, 875, 882

Лобачевский Н. И. I: 284, 286

Локк Дж. (Locke J.) I: 139

Лопатин Л. М. II: 874—876

Лопе де Вега Ф. Карпьо (Lope de Vega F. Carpio) II: 491

Лопухин А. П. I: 289, 290

Лопухин И. В. II: 830

Лорис-Меликов М. Т. I: 368, 370, 410 II: 500, 559

Лоти П. (Loti P., ''наст. фам.:'' Вио Л. [Viaud L.]) II: 824, 825

Лотце Г. (Lotze G.) I: 368, 369

Лукьянович Н. А. I: 382, 383

Лунин М. С. I: 452

Льюис Г. (Lewis G.) I: 242

Любимов П. М. II: 748

=== М ===
Магомет (Mahomet, Mohammed) II: 669

Майков А. А. II: 880

Майков А. Н. (Majkov А.N.)* I: 20-25, 83, 84, 94-100, 154, 156, 170, 179, 180,223, 279, 280, 285, 368, 463 II: 490, 566, 567, 592, 627, 719, 736, 738, 827, 830, 839, 880, 881, 898, 970, 971, 1003

Майков В. А. II: 830, 880

Майков Л. Н. I: 224, 225, 330 II: 972, 973

Майков Н. А. I: 84

Майкова А. А. I: 329, 330

Майкова ''(ур.'' Штеммер) А.И. II: 880

Майкова Е. П. I: 84

Майндорф Р. Ф. — ''см.'' Мейендорф Р. Ф.

Макарий Египетский II: 797, 799

Макарий о. (Булгаков М. П.) I: 41, 42, 46, 54, 73, 74, 277, 403, 464 II: 534, 535, 765

Макарий о. (Сушкин) II: 795—799, 800, 926

Макарова А. Н. — ''см.'' Энгельгардт Анна Н.

Макарова О.E. I: 131

Макарти (McCarthy) (гувернантка) I: 274

Макиавелли Н. (Machiavelli N.) I: 349, 350

Маликов А. К. I: 390, 412, 425

Маликова Е. А. I: 390

Маликова К. С. — ''см.'' Пругавина К. С.

Маллеолус Т. (Malleolus Т.) — ''см.'' Фома Кемпийский

Мальцов И. С. II: 679

Мамонтов А. И. I: 321

Мамуна (граф) II: 972

Манасеина ''(ур.'' Коркунова) М.М. (Manacéïne М. de) II: 965, 966

Мария Александровна (вел. кн.) I: 157, 416

Мария Магдалина ''(библ.)'' I: 5

Мария Федоровна (имп.) I: 444 II: 497, 799

Марк Аврелий (Marcus Aurelius) I: 467, 468 II: 653, 654

Маркевич Б. М. II: 553, 554

Марков В. В. I: 229

Марков Е. Л. I: 96, 307, 308, 327, 329, 387, 478, 479

Маркс А. Ф. I: 338, 474

Мартынов Н. Г. I: 10, 12

Марфа и Мария ''(библ.)'' I: 222 II: 561, 690

Масанов И. Ф. I: 312

Масарик T. (Masaryk T.) II: 735, 740, 743

Матвеев П. А. I: 288, 355, 357

Матченко И. П. (Matchenko LP.)* I: 465 II: 524, 525, 574, 575, 815, 868, 921

Матченко О. Д. II: 524, 525, 574, 575, 1013, 1014

Матченко (семья) II: 527

Медведев С. ''(в монашестве:'' Сильвестр) I: 443

Медведева Н. М. II: 489, 491

Медоуз Т. (Meadows Т.) II: 671

Межакова О. А. — ''см.'' Данилевская О. А.

Мезенцов Н. В. I: 459 II: 600

Мейендорф Р. Ф. II: 976, 977

Мейендорфы (семья) II: 980

Мелкова А. С. I: 350

Менделеев Д. И. I: 107, 109 II: 535, 559, 739, 785

Мендельсон Г. (Mendelssohn Н.) II: 577

Меньшиков М.О. П. 992, 993

Метенье О. (Metenier О.) II: 770

Мещерский В. П. I: 24, 25, 95, 149, 150, 203, 296, 328 II: 692, 701, 849

Микулич В. ''(псевд.) — см.'' Веселитская-Божидарович Л. И.

Миллер О. Ф. (Miller О.F.)* I: 363, 365 II: 668, 669

Милль Дж. (Mill J.) I: 1-4, 134, 138, 241, 242, 284, 466 II: 629, 769, 889

Мильтопеус А. Н. — ''см.'' Сниткина А. Н.

Милюков П. Н. II: 923, 924

Милютин В. А. I: 358

Милютин Д. А. I: 60, 61, 356, 358, 366—370

Минаев И. П. I: 319, 327 II: 579, 654, 736, 738, 773

Минковский В. Л. I: 90

Минор Л. С. II: 663, 664

Минор С. А. II: 641

Миропольский С. И. I: 180, 181

Михайлов А. Д. I: 438 II: 629

Михайлов Т. М. II: 600

Михайловский Н. К. I: 134, 139, 168 II: 620, 621

Мицкевич А. (Mickiewicz А.) I: 224

Мишле Ж. (Michelet J.) I: 2, 5

Модзалевский Б. — ''см.'' Modzalevskij В.

Моисей ''(библ.)'' I: 399

Молинари Г. де (Molinari G. de) I: 25

Монахов И. И. I: 290

Монталамбер Ш. (Montalembert Ch.) II: 781, 783

Монтень М. де (Montaigne М. de) I: 146, 148 II: 816, 817

Мопассан Г. де (Maupassant G. de) II: 958, 959, 965—967, 980

Мопертюи П. (Maupertuis P.) II: 866, 868

Mop T. (More T.) II: 694, 696

Мордовцев Д. Л. I: 364, 365

Морозов В.С. I: 53

Морозов Н. А. I: 438 II: 629

Морриер P. (Morrier R.) II: 773, 774

Мультановский П. Я. II: 1002, 1003

Мунк С. (Munk S.) II: 772, 774

Муравлин — ''см.'' Голицын Д. П.

Муравьев А. М. I: 452

Муравьев А. Н. I: 464

Муравьев М. Н. II: 497

Муравьев Н. М. I: 452

Муравьев-Апостол М. И. I: 434, 452

Муравьев-Апостол С. И. I: 452

Муратова К. Д. — ''см.'' Muratova К.D.

Мусоргский М. П. I: 153

Мухтар-паша I: 368, 370

Мюллер М. (Müller М.) I: 237, 239, 379, 383—385 II: 713, 855, 856, 872

Мюссе А. (Musset А.) I: 265, 266

=== Н ===
Набоков Д. Н. II: 533

Навроцкий А. А. ''(псевд.:'' Н. А. Вроцкий) I: 470 II: 489, 490

Нагорнов Н. М. I: 197, 212, 286 II: 550, 551, 566—568

Нагорный Н. М. — ''см.'' Нагорнов Н. М.

Надеин М. П. I: 180, 198, 200, 220, 246, 248, 286, 321

Назаревский А. А. I: 103

Назимов М. А. I: 451

Наполеон I I: 165, 430, 431

Наполеон III II: 928

Неандер А. (Neander А.) II: 548, 549

Незлобин ''(псевд.) — см.'' Дьяков А. А.

Некрасов Н. А. (Nekrasov N.А.)* I: 21, 102, 103, 149, 153, 155, 166, 168, 176, 177, 185, 187, 191, 332, 334, 389, 391—398, 403, 414, 416, 479

Неплюев И. И. I: 444

Непокойчицкий А. А. I: 356, 358

Нерон I: 325

Несторий (патриарх Константинопольский) II: 548

Нестеров А. Н. II: 506, 511, 513, 517

Нехлюдов Н. I: 242

Нечаев С. Г. I: 305

Нечаева А. Ф. — ''см.'' Куманина А. Ф.

Нечаева В.С. I: 140

Никанор (Бровкович) о. II: 830, 832, 838, 849—851

Никитенко А.B. I: 98, 100, 126, 128, 149, 160, 162, 187

Никитин (изобретатель) II: 622, 623

Никитин П. ''(псевд.) — см.'' Ткачев П. Н.

Никифорова Т. Г. (Nikiforova T.G.)* I: 301

Никодим ''(библ.)'' II: 637

Никодим (Святогорец) II: 869

Николаев (книготорговец) I: 321

Николаев Ю. ''(псевд) — см.'' Говоруха-Отрок Ю. Н.

Николаева Т. Н. — ''см.'' Розанова Т. В.

Николай I (имп.) I: 163, 215, 216, 358, 378, 380, 404, 413, 417, 418, 444, 447—449 II: 493

Николай II (имп.) II: 972, 973, 1027

Николай Александрович (вел. кн.) II: 897

Николай Николаевич (вел. кн.) мл. I: 358

Николай Николаевич (вел. кн.) ст. I: 356—359, 369, 457, 459

Николев И. II: 503

Николь П. (Nicole P.) II: 941, 942

Никольский Б. В. (Nikol’skij B.V.)* II: 1026, 1027

Николюкин А. Н. II: 770

Никон о. I: 459 II: 530, 532

Новиков А. М. II: 812, 815

Новикова ''(ур.'' Киреева) О.А. II: 509

Нотович О. К. (И.К.) II: 536, 537, 879

Ньютон И. (Newton I.) I: 144—147, 231, 470 II: 719

=== О ===
Оболенская Е. В. I: 357

Оболенские (семья) I: 355, 358

Оболенский (князь, знакомый Страхова) II: 774

Оболенский Д. А. I: 358, 414, 416 II: 492, 493

Оболенский Д. Д. I: 130

Оболенский Л. Д. I: 46, 47, 79, 97, 99

Обручев Н. Н. I: 359, 360, 368, 371

Огарев Н. П. I: 438

Одоевская В. И. — ''см.'' Ланская В. И.

Олеариус А. (Olearius А.) I: 443, 445

Олсуфьев А.B. II: 920, 1001

Олсуфьевы (семья) II: 976, 1000, 1001

Ольденбургская Е. М. I: 403, 404

Ольденбургский А. П. I: 404

Омиров II: 883

Опочинин Е. И. II: 628

Орлов А. И. II: 755, 767

Орлов В. Ф. II: 816, 817

Орсини Ф. (Orsini F.) II: 927, 928

Ортсман Ф. II: 950

Осинский В. А. II: 533, 611, 612

Остен-Сакен А. И. I: 482

Островский А. Н. (Ostrovskij А.N.)* I: 149, 191, 198, 199, 479 II: 491, 726—730

Остроумов М. А. II: 759, 761

О’Ше В. (О’Shea W.) II: 848

О’Ше К. (О’Shea К.) II: 848

=== П ===
Павел (апостол) I: 426

Павлов II: 513

Павловский И. Я. II: 554, 770

Пажес Э. (Pages É.) II: 771, 774

Пакин Л. П. II: 975

Панаев И. И. I: 415

Пантелеев Л. Ф. II: 648

Пантелеевы II: 720, 954, 1027

Паркер T. (Parker Th.) II: 678, 679

Парнелл Ч. (Parnell Ch.) II: 846, 848

Парфений (Агеев П., игумен) I: 366, 367, 417—419, 425, 431, 434

Паскаль Б. (Pascal В.) I: 259, 260 II: 754, 757, 919, 922, 941, 942

Паскевич-Ериванская И. И. ''(псевд.:'' Паскевич И.) I: 289, 290 II: 728

Пастернак Б. Л. I: 162

Патти К. (Patti C.) I: 149, 150

Пейн (Пэн) T. (Paine Т.) II: 861, 862

Перовская Е. В. — ''см.'' Горчакова Е. В.

Перовская С. Л. II: 600

Перовский Л. А. II: 492, 493

Перфильева А. С. II: 497

Пестель П. И. I: 452

Петр I Великий (имп.) I: 27, 42, 89, 110, 269, 442—445, 457, 459, 470, 482 II: 506, 518

Петр II (имп.) I: 220

Петров П. Н. II: 494, 495, 499, 500, 894, 895

Петров Ф. I: 42

Петрович — ''см.'' Щеголенков В. П.

Петровский А. — ''см.'' Petrovskij А.

Петровский С. А. II: 900

Пиксанов Н. К. — ''см.'' Piksanov N.К.

Пимен о. I: 349, 350

Пинаро (описка) — ''см.'' Шапиро К. А.

Пирогов Н. И. I: 302

Пирумова Н. М. II: 744

Писарев Д. И. II: 1010, 1011

Писемская ''(ур.'' Свиньина) Е.П. I: 278, 280

Писемский А. Ф. (Pisemskij А.F.)* I: 25, 132, 133, 156, 278, 280 II: 726, 729, 910

Писемский Н. А. I: 154, 156

Платон (Plato)* I: 7, 16, 232, 240, 316, 317 II: 691—694, 712, 713, 732, 757, 794, 796, 911, 934, 935, 942

Платон о. (Городецкий Н. И.) II: 766

Плейер (Pleier) (австр. посланник) I: 444

Плеханов Г. В. I: 396, 438

Плещеев А. Н. I: 21

Плохово К. Н. II: 503

Победоносцев К. П. I: 25 II: 596—599, 604, 614, 701

Погодин М. П. I: 8, 25 II: 755, 786

Подбельский П. П. II: 783

Покровский М. П. II: 647, 648

Полевой П. Н. I: 85 II: 638, 641

Поленов М. В. II: 533

Поливанов Л. И. II: 752

Полонский Я. П. (Polonskij Ja.P.)* I: 21, 154, 156, 187, 203, 204, 223, 289, 293, 294, 321, 322, 327, 467 II: 504, 668, 736—738, 792, 823, 824, 949, 980

Полунин А. И. I: 278, 280

Пономарев С. И. II: 588

Попов А. Н. I: 379, 380

Попов Е. И. II: 513, 939, 1018, 1022

Попов М. В. I: 444

Порецкий А. У. I: 296, 329

Порфирий (Успенский К.) II: 661

Поссельт М. Ф. I: 106, 108, 443, 445

Потехин А. А. I: 331 II: 504, 729, 730

Потье Г. (Pauthier G.) II: 669

Прахов М. В. I: 356, 358 II: 496, 498, 760

Преображенский В. П. II: 935

Пресансе Э. (Pressensé E.) II: 653—655, 659

Присецкая С. Н. — ''см.'' Богомолец С. Н.

Проскуряковы (семья) II: 538

Пругавин А. С. II: 617, 619

Пругавина К.С ''(в замуж.:'' Маликова) I: 412

Прудон П. (Proudhon P.) I: 382—385

Прутков К. — ''см.'' Prutkov К.

Пуарэ П. (Poiret P.) II: 828, 830, 832

Пугачев Е. И. I: 443

Пузин Н. П. I: 109

Пушкин А. С. (Pushkin А.S.)* I: 16, 19, 21, 26, 27, 90, 101, 102, 106, 108, 111, 113, 123, 128, 153—158, 161, 164, 173,210, 211, 245, 312, 324, 334, 351, 380, 394, 396, 441, 445, 464, 465, 470, 472 II: 493, 530, 537, 570, 578, 579, 617, 755, 774, 786, 813, 815, 868, 927, 973

Пыпин А. Н. I: 157, 158, 451 II: 520, 661, 773, 810, 811

Пэн Т. — ''см.''Пейн Т.

=== Р ===
Радаев (сектант) II: 564

Радлов Э. Л. — ''см.'' Radlov È.L.

Раевская М. Н. — ''см.'' Волконская М. Н.

Раевский И. И. II: 882, 885

Растопчина Е. П. I: 288

Рафаэль I: 209

Рачинская М. К. ''(в замуж.:'' Толстая) II: 1000, 1001, 1004, 1005, 1008

Рачинский К. А. II: 1001

Рачинский С. А. I: 140 II: 617, 619, 638, 921

Рей Ж. (Rey J.) I: 390, 391

Рейс Э. (Reuss Е.) II: 568, 569

Рейфильд Д. I: 131

Ренан Э. (Renan E.)* I: 3, 23, 24, 134, 138, 140, 208, 209, 248, 279, 364, 365, 379, 382—385, 429—433, 447, 450, 464 II: 632, 669, 691, 692, 772, 852, 853, 872, 890, 891, 914—917

Репин И. Е. I: 414, 415 II: 640, 641, 678—681, 686, 687, 757, 759—765, 773, 785, 787, 810

Рёссель Ф. И. I: 482

Ретивцев В. Н. — ''см.'' Хрисанф

о. Рёттгер Э. (Röttger E) II: 617, 619

Ржевская ''(ур.'' Беэр) Н.А. II: 678, 680

Ржевский В. К. II: 678, 680

Рибо T. (Ribot T.) II: 753, 755, 772

Рид T. (Reid T.) I: 368, 370

Риман Г. (Riemann G.) I: 284, 286

Рис Ф. Ф. I: 17, 19, 31, 33, 35, 46, 48, 341, 345, 346, 376

Рождествин А. С. II: 907, 908

Розанов В. В. (Rozanov V.V.)* II: 744, 769, 770, 792, 793, 808, 827—831, 836, 838, 843, 859, 860, 910—912, 919, 921, 923, 926, 941, 942, 953—955, 978, 1006, 1010, 1011, 1015

Розанова Т. В. (Николаева Т. Н.) II: 1011

Розен А. Г. II: 999

Розенблюм Л. М. II: 654

Розенкранц И. (Rosenkranz J.) II: 863, 864

Романов И. Ф. ''(псевд.:'' Рцы) II: 919, 921

Роскина Н. А. I: 131

Росси К. И. I: 300

Росси Э. (Rossi E.) I: 324, 325, 419 II: 1029

Рубинштейн Н. Г. I: 358

Руднева В. Д. — ''см.'' Бутягина В. Д.

Руми — ''см.'' Джелаледдин Руми

Румпель Т. I: 368, 369

Румянцев М. Н. II: 710, 711

Русанов Б. Г. II: 1028, 1029

Русанов Г. А. II: 1028, 1029

Руссо Ж.-Ж. (Rousseau J.-J.)* II: 652, 909, 912

Рушд И. — ''см.'' Аверроэс И.

Рцы ''(псевд.) — см.'' Романов И. Ф.

Рыбников П. Н. I: 443

Рысаков Н. И. II: 600

Рюккерт Ф. (Rùckert F.) II: 847, 848, 920, 922, 950, 954, 967

=== С ===
Сабанеев Л. П. I: 106, 109

Сабуров А. А. II: 573, 603, 605, 781, 783

Савина М. Г. I: 290

Савонарола Дж. (Savonarola G.) II: 957, 959

Савченко М. И. — ''см.'' Savchenko М.I.

Садовников Д. Н. II: 571, 573

Сазонов Н. Ф. II: 884, 886

Салаев Ф. И. I: 61, 65, 434 II: 556

Салаевы (семья) I: 435 II: 556

Салиас Е. А. I: 153, 155, 190, 192, 247, 248

Салиас де Турнемир Е. В. — ''см.'' Тур Е.

Салтыков-Щедрин М. Е. I: 149, 153, 155, 166, 332, 472 II: 502, 504, 621

Самарин П. Ф. I: 272, 273 II: 505, 819, 821

Самарин Ю. Ф. (Samarin Ju.F.)* I: 157, 158, 205, 206, 258, 272, 273, 396

Самусь Д. И. I: 171—173 Санд Ж. (Sand G., ''наст. фам.:'' Дюпен А.) I: 265, 266

Санин И. — см. Иосиф Волоколамский

Сарсе Ф. (Sarcé F.) I: 25

Сведенборг Э. (Swedenborg E.) II: 564, 565

Сведомский П. А. II: 646, 647

Светилин А. Е. II: 508, 509

Свинцов В. И. II: 654

Свиньина Е. П. — см. Писемская Е. П.

Свистунов П. Н. I: 434

Свистунова М. П. II: 497

Свифт Дж. (Swift J.) II: 696

Семевский М. И. I: 105, 414, 415, 417, 458, 460 II: 499, 767, 768

Семенкович В. Н. II: 1020

Семенковичи (семья) II: 958

Семенов Н. П. I: 224, 335, 343, 344 II: 492, 493, 502, 508, 520, 666, 718, 789, 845, 847, 866, 872, 885, 892, 893, 898

Семенов-Тян-Шанский П. П. I: 224 II: 883, 885

Семенова М. Н. II: 866

Семенова С. Г. II: 628, 633

Семеновы (семья) II: 866

Семирадски Г. И. (Semiradzki Н.) I: 324, 325

Сен-Симон К. (St-Simon С.) II: 783

Сен-Тома П. (St-Thomas P.) I: 482

Сент-Илер Ж. (St-Hilaire J.) II: 716, 717

Сент-Илер К. К. I: 179, 180, 186 II: 520

Сергеенко П. А. (Sergeenko P.А.)* II: 573

Сергей Александрович (вел. кн.) II: 972, 973

Серов А. Н. I: 192, 270, 271

Сеченов И. М. I: 20, 222, 257, 258, 458 II: 863, 864

Сильвестр о. — ''см.'' Медведев С.

Скатов Н. — ''см.'' Skatov N.

Скивский И. — ''см.'' Skivskij I.

Скобелев М. Д. I: 359, 360

Скотт В. (Scott W.) II: 729, 730, 898

Случевский К. К. (отец) I: 209, 210, 223 II: 491, 502, 539

Случевский К. К. (сын) II: 502, 504

Смирнов Е. (историк) II: 828, 833, 834

Смирнова СИ. I: 155

Смит X. (Smith Н.) II: 710, 711

Снегирёв В. Ф. I: 812

Снегирёв И. М. I: 366, 367

Сниткина А. Г. — ''см.'' Достоевская А. Г.

Сниткина ''(ур.'' Мильтопеус) А.Н. II: 688

Соковнин Н. А. I: 200, 201

Соколов А. А. I: 216

Соколов Н. А. I: 318, 319

Сокольников (фотограф) II: 517

Сократ I: 16, 439 II: 712, 713, 732, 741

Соловьев А.К. П. 511, 512, 533

Соловьев В.С. (Solov’ev V.S.)* I: 188, 189, 215—220, 278—280, 320—329, 335—339, 353, 357—360, 376, 377, 383—389, 403, 417—421, 425, 426, 429, 433, 436, 466 II: 502, 508, 509, 566, 567, 579, 584, 585, 594, 595, 598—600, 604, 626—628, 632, 633, 664, 665, 670, 671, 690, 733, 736, 738, 740, 745, 749, 750, 756, 758, 768, 770—775, 778—786, 793, 798, 807, 810, 811, 819, 827—830, 833—838, 841, 845, 847, 873—876, 883—889, 899, 903, 907, 920, 950, 953—955, 958, 971, 1005, 1010, 1011, 1026

Соловьев И. Г. I: 58, 59, 118, 119, 130, 218, 345, 419, 420, 434

Соловьев С. М. I: 278, 280

Соловьев Т. П. II: 919, 921

Сопегина Е. II: 935, 936

Сорокин Б. — ''см.'' Sorokin В.

София Алексеевна (царевна) I: 443

Спенсер Г. (Spencer Н.)* I: 24, 25, 244, 245 II: 564, 565, 830, 861—863

Спиноза Б. I: 154, 156, 232 II: 756, 913, 943

Срезневский И. И. I: 160, 162, 319, 320

Станкевич А.B. I: 438

Станкевич Н. В. I: 438

Стасов А.B. II: 511

Стасов В. В. (Stasov V.V.)* I: 203, 204, 270, 271, 295, 311, 314, 319, 329, 335, 336, 351, 395, 397, 403, 404, 414—419, 442—445, 448, 452, 464, 466 II: 494—497, 502, 511, 512, 536, 550, 551, 558—560, 585, 614, 622, 623, 640, 664, 665, 752, 758, 761—763, 848, 929, 930, 937, 938, 966, 967, 1023, 1026, 1028

Стасов Д. В. II: 511, 512

Стасов Н. В. II: 551

Стасовы (семья) II: 511, 512

Стасюлевич М. М. (Stasjulevich М.М.)* I: 105, 189, 191, 351, 437, 462, 469—473, 476, 478, 487 II: 489, 510, 513, 517, 536, 579, 651, 705, 760, 768, 770, 773

Стахеев (сын Д. И. Стахеева) II: 874

Стахеев Д. И. (Stakheev D.I.)* I: 187, 202, 203, 286, 388, 473 II: 490, 531, 605, 701, 737, 866, 872, 874, 877, 948, 950

Стахеева Л. К. II: 605, 866, 868, 877, 879

Стахеевы (семья) I: 382, 388 II: 603, 613

Стахович А. А. II: 728—730, 828, 831

Стаховичи (семья) II: 835

Стебницкий М. ''(псевд.) — см.'' Лесков Н. С.

Стелловский Ф. Т. I: 10, 12

Степанова Г. В. I: 315

Степняк-Кравчинский С. М. I*. 438, 459 II: 600

Столпянский Н. П. I: 179, 180

Страус Д. — ''см.'' Штраус Д.

Страхов Н. Н. (харьковский) II: 944

Страхов Н. П. — ''см.'' Strakhov N.Р.

Строганова Т. I: 443

Стромилова (жена В. Н. Горчакова) II: 492

Стэд В. (Stead W.) II: 786, 787, 792

Суворин А. С. I: 131, 253, 262, 436, 437, 442 II: 490, 497, 587, 588, 711, 867, 868, 1026, 1027

Суворина А. И. I: 129, 131

Суворов А.B. I: 8 II: 493

Суслова А. П. I: 266

Суханов Н. Е. II: 629, 630

Сухово-Кобылин А.B. I: 155

Сухотин С. М. I: 411

Сушкин — ''см.'' Макарий о. (Сушкин)

Сытин И. Д. II: 686, 687

Сютаев В. К. II: 618, 619

=== Т ===
Табачков (солдат) II: 531

Танеев С. И. II: 1014, 1015, 1021, 1022

Таннери Ж. (Tannery J.) I: 314

Таннери П. (Tannery P.) I: 313, 314

Тергукасов А. А. I: 368, 370

Тиблен Н. I: 242

Тимирязев К. А. II: 737, 739, 743, 745, 757—759, 762—765, 784, 785, 789, 793—798, 804—807, 810—813, 821, 931, 964

Тимрот Е. А. I: 46, 47

Тихонравов Н. С. I: 418

Тишендорф Л. (Tischendorf L.) II: 571, 572, 577, 579, 660, 661, 705

Ткачев П. Н. ''(псевд.:'' Никитин П.) I: 437, 438

Тобиас К. (Tobias К.) I: 317

Толстая А. А. (Tolstaja А.А.)* I: 59, 415, 416 II: 493, 495, 626, 728, 810—816, 820, 821, 841, 867, 868, 869, 873, 945, 946, 949

Толстая А. Л. II: 672, 883, 884

Толстая В. В. I: 197

Толстая Е. В. I: 47

Толстая М. К. — ''см.'' Рачинская М. К.

Толстая М.Л. П. 491, 640, 882—885, 901, 902, 914, 937, 938, 951, 952, 969, 992, 995, 998, 1009, 1018, 1020

Толстая М. Н. (сестра Л. Н. Толстого) I: 357, 482 II: 493, 1021

Толстая ''(ур.'' Волконская) («Волховская») М.Н. I: 482

Толстая С. А. ''(ур.'' Бахметьева) I: 325, 326 II: 584, 585, 600, 601

Толстая CA. (Tolstaja S.А.)* ''(ур.'' Берс) I: 11, 44, 48, 99, 117, 124, 173, 196, 197, 218, 275, 297, 301—308, 326, 337, 357, 362, 379—381, 386—388, 401, 411, 427, 434, 456, 463, 465, 469, 476, 477, 480, 481, 484—487 II: 491, 493, 505, 514—517, 549, 550, 562, 566, 568, 571, 573, 593, 596, 599, 601, 617, 622, 637, 640, 641, 650, 651, 665, 666, 672, 678, 679, 686—689, 692, 702, 710—721, 730, 737, 740, 741, 745, 751, 752, 761—763, 766, 773, 785, 786, 794, 796, 806, 826, 833, 834, 844, 861—867, 883, 885, 890, 891, 916, 917, 935, 943, 946, 951, 954—957, 966, 984—992, 995, 998, 1000—1003, 1006, 1007, 1010, 1016, 1022, 1026, 1027

Толстая Т. Л. I: 11, 20, 183, 184, 197, 389, 390 II: 640, 641, 799—803, 815, 838, 839, 882—885, 914, 946, 949—952, 959, 966, 969, 974, 1001, 1008, 1022, 1026

Толстой А. И. I: 482

Толстой А. К. I: 149, 325, 326 II: 510, 585, 601

Толстой Ал. Л II: 618, 622, 623, 641

Толстой Анд. Л. I: 381, 386—389, 447 II: 641, 763, 790, 812, 883, 884

Толстой Д. А. I: 60, 61, 158, 192, 346, 347 II: 554, 573

Толстой Д. Н. I: 482, 483

Толстой И. А. I: 482 II: 492—495 Толстой

Ив. Л. (Ваничка) ШШ: 773, 774, 883, 884, 938, 975, 988, 989, 1000, 1001, 1016

Толстой Ил. Л. (Tolstoy II’ja L.)* 1:20, 197, 411,437,438 II: 518, 640, 641, 646, 647, 752, 883, 885

Толстой И. П. I: 482 II: 518

Толстой Л. Л. II: 572, 752, 883, 885, 914—917, 923, 924, 946, 949—955, 966, 974, 980, 991, 992

Толстой М. Л. II: 550, 640, 641, 752, 763, 812, 883, 884, 1000, 1001, 1022

Толстой Н. В. I: 99, 282 II: 491

Толстой Н. И. I: 482, 485, 486

Толстой Н. Л. I: 197

Толстой Н. Н. I: 133, 482, 483 II: 989

Толстой Н. А. I: 482 II: 518

Толстой П. Л. I: 37, 132, 133, 140

Толстой С. Л. (Tolstoy S.L.)* I: 20, 59, 85, 101, 108, 109, 133, 197, 302, 331, 349, 437, 438, 462, 473 II: 504, 518, 521, 527, 528, 588, 692, 796, 798, 806, 826, 843, 883, 885, 991, 1000—1005, 1008, 1011

Толстой С. Н. I: 99, 482, 483 II: 493, 613, 614, 924

Томасий X. (Thomasius С.) II: 797, 799

Тор — ''см.'' Буренин В. П.

Тотлебен Э. И. I: 368, 369

Трегубов И. М. II: 998, 999

Трепов Ф. Ф. I: 421, 422, 459

Третьяков П. М. I: 129, 130, 403, 404, 416 II: 497, 646, 648, 848, 956

Троицкий И. Е. II: 548, 549

Троицкий М. М. I: 138, 139, 278, 280

Трубецкая Е. Д. — ''см.'' Волконская Е. Д.

Трубецкой С. Н. II: 824, 825, 958, 959

Тур Е. (Салиас де Турнемир Е. В., ''у р.'' Сухово-Кобылина) I: 155

Тургенев И. С. (Turgenev IS.)* I: 10, 12, 149, 158, 171—173, 187,216, 249, 260, 265, 295—298, 304—308, 314—317, 328—332, 422, 462, 464, 467—470, 473, 475, 479 II: 502, 504, 507, 553, 554, 570, 572, 591, 649—655, 660, 661, 675, 691—693, 705, 758, 762, 927, 928

Тургенев H.C. II: 570

Турчанинов А. Н. II: 533

Тютчев Ф. И. I: 14-16, 157, 158, 437, 460

Тютчева А. Ф. — ''см.'' Аксакова А. Ф.

Тютчева Е. Ф. I: 157, 158

Тэн И. (Taine Н.) I: 16, 209, 210, 464 IL 691, 692, 916, 917, 954, 965

=== У ===
Уайт А. (White А.) II: 949

Уваров А. С. I: 391 II: 499

Уваров Д. П. II: 492, 493

Уварова Е. В. — ''см.'' Горчакова Е. В.

Уильямс X. (Williams Н.) II: 878

Уоллес А. (Wallace А.) I: 279, 280 II: 830

Урусов Л. Д. II: 502, 504, 600—604, 616, 679, 684

Урусов С. Н. II: 533

Урусов С. С. (Urusov S.S.)* II: 945

Урусова В. Д. II: 686, 687, 702

Урусова С. С. I: 24, 90

Усов С. А. I: 106, 109 II: 719, 720

Устрялов Н. Г. I: 442

Ухтомский Э. Э. II: 938, 939, 940, 1003

Ушинский К. Д. I: 160, 162, 272, 273 II: 950

Уэвель В. (Whewell W.) I: 247, 248 II: 519, 520

=== Ф ===
Фадеев P.А. I: 279, 281, 366

Фаминцын А. С. II: 784—789

Фаррар Ф. (Farrar F.) II: 839, 840, 843

Федоров Д. Ф. I: 10, 12

Федоров М. П. II: 710, 711

Федоров Н. Ф. II: 617, 618, 627, 628, 633, 646, 647, 751, 752, 1021

Фейербах Л. (Feuerbach L.) II: 984

Фенелон Ф. (Fenelon F.) II: 867—869, 872

Фену Н. О. I: 434, 435, 436, 442

Феоктистов Е. М. II: 898, 900

Феоктистова С. А. II: 980

Ферриер Дж. (Ferner J.) I: 328, 330

Фет А. А. (Fet А.А.)* ''(наст. фам.:'' Шеншин) I: 16, 44, 73, 74, 130, 133, 222, 275—277, 291, 292, 302, 343, 349, 350, 353, 356, 359—362, 383—386, 389, 392, 398, 401, 437, 442, 447, 450, 453, 456, 467, 468, 479, 487 II: 489—496, 516, 518, 522—529, 536, 557, 559, 565, 574, 575, 579, 582, 585—589, 604, 614, 626, 627, 632, 644—648, 665—668, 684, 685, 701, 702, 708, 713, 718, 719, 725, 733, 736, 748, 750, 762, 784—789, 792, 823—827, 849, 859, 860, 880,883-885,915-921,933, 935, 941, 948, 949, 952—954, 959, 960, 1020

Фет-Шеншина ''(ур.'' Боткина) М.П. I: 302 II: 490, 644, 826, 920, 942, 946—952, 959

Фигнер В. Н. I: 438

Филёвский И. И. II: 907, 908

Филиппов Т. И. I: 25, 296 II: 508, 919

Филон Александрийский (Иудей) II: 589—592, 602

Философова Н. Н. II: 888

Философовы (семья) II: 887

Фихте И. (Fichte J.) I: 232, 239, 256, 328, 330 II: 564, 565, 742, 753, 756, 758, 867, 942—944

Фишер К. (Fischer К.) I: 328, 330 II: 756, 758, 933—937

Фишер Ф. (Vischer F.) II: 859, 860

Флексер Х. Л. — ''см.'' Волынский А. Л.

Флобер Г. (Flaubert G.) I: 246, 248, 330, 331, 332, 464

Фома Кемпийский (Thomas a Kempis, Хемеркен/Хемерлейн T., Haemerken /Haemerlein Т., ''лат.:'' Маллеолус Т. Malleolus Т.) II: 797

Фортунато С. В. II: 511

Фрауэнштедт X. (Frauenstädt С.) I: 190, 192

Фрауэнштедт Ю. (Frauenstädt J.) II: 862, 902

Фрей В. ''(псевд.) — см.'' Гейне В. К.

Фроленко А. Д. II: 629

Фрост Дж. (Frost G.) II: 831

Фуко М. (Foucaux М.) II: 717

Фукс Е. М. — ''см.'' Кузминская Е. М.

Фукс Э. Я. II: 600

Фурье Ш. (Fourier Ch.) I: 7

=== X ===
Х.Х. ''(псевд.) — см.'' Энгельгарт М. А.

Халтурин С. Н. II: 928

Хельчицкий П. (Chelcicky P.) II: 735, 788—790, 833, 834

Хемеркен/Хемерлейн Т. — ''см.'' Фома Кемпийский

Хирт Г. (Hirt Н.) II: 862

Хирьяков А. М. (Khir’jakov А.М.)* II: 919, 921

Хирьяков М. Н. II: 919, 921

Хирьякова Е. Д. — ''см.'' Khir’jakova Е.D.

Хитрово С. П. I: 325, 326

Хованский А. И. (князь) I: 442

Хомяков А. С. I: 98, 99, 100, 386

Хомяков Д. А. I: 386 II: 534

Храповицкий А. П. — ''см.'' Антоний

о. Хрисанф о. (Ретивцев В. Н.) I: 383, 384

Христос Иисус (Christ Jesus)* I: 2, 5, 379, 380, 397, 399, 406, 414, 429, 430, 433, 436 II: 546, 597, 634, 639, 670, 674, 691, 701, 716, 778, 799, 816, 839, 885, 886, 913, 935, 939, 969

Хрущов И. П. II: 626

Хэпгуд И. (Hapgood I.) II: 775, 776

=== Ц ===
Цейдлер П. М. I: 160, 162, 369

Целлер Э. (Zeller E.) I: 98-100

Цёллнер И. (Zöllner J.) I: 316, 317

Цертелев Д. Н. I: 325, 326, 421, 422, 426 II: 508, 538, 751, 824, 825, 828, 835

Цертелева Е. А. — см. Лавровская Е. А.

Цингер В. Я. I: 361—365

Цион И. Ф. I: 186, 187

Цицерон (Чичеро) I: 464

=== Ч ===
Чаев Н. А. I: 247, 248, 278, 280

Чайковский М. И. II: 937, 938

Чайковский Н. В. I: 390, 412

Чайковский П. И. I: 422 II: 937, 938

Чалмерс Дж. (Чьалмерс Й.) II: 938—940

Черкасский В. А. I: 349, 350

Чернова А. М. — см. Калмыкова А. М.

Черноглазов В. Г. II: 533

Чернышевский Н. Г. I: 438 II: 606, 607, 608

Черняев М. Г. I: 281, 349

Чертков В. Г. (Chertkov V.G.)* II: 679, 687, 695, 703, 725, 728, 730, 919, 921,951, 952, 957, 959, 962, 966, 975, 980, 995, 1001, 1014, 1022, 1028

Черткова А. К. (ур. Дитерихс) II: 703, 951, 952

Чертковы (семья) II: 952

Чехов А. П. II: 919, 922

Чингис-Хан II: 825

Чичерин Б. Н. I: 389, 390

=== Ш ===
Шапиро К. А. II: 507, 510, 517

Шарапов С. Ф. II: 767

Шаслер М. (Schasler М.) II: 858, 859

Шатилов И. Н. I: 164, 165

Шаховская В. М. — см. Каткова В. М.

Шаховский Л. В. I: 467, 468

Шекспир В. (Shakespeare W.) I: 162, 288, 325, 335 II: 729, 730,

Шеллинг Ф. (Schelling F.) I: 232, 239, 256, 382, 383, 394, 396 II: 724, 742, 753, 756

Шенрок В. И. II: 757, 758

Шеншин А. А. — ''см.'' Фет А. А.

Шеншин П. А. I: 277, 282

Шеншина М. П. — ''см.'' Фет-Шеншина М. П.

Шереметьевский В. П. II: 1005, 1010

Шерр И. (Scherr J.) I: 3

Шестаков И. А. I: 346, 347, 363, 366, 374—376 II: 531

Шестакова (вдова И. А. Шестакова) II: 531, 587

Шеффлер И. (Scheffler J.) — ''см.'' Ангел Силезский

Шидловский Б. В. I: 467, 468

Шишкин И. И. I: 414, 415 II: 868

Шлоссер Ф. (Schlosser F.) II: 830, 832

Шмидт М. А. II: 957, 959

Шопенгауэр А. (Schopenhauer А.)* I: 4, 15, 16, 23, 24, 92-94, 99, 100, 112, 189—192, 232, 233, 240, 256, 257, 263, 326, 368, 382, 386, 387, 394, 419, 446 II: 519, 525, 529, 543, 564, 565, 571, 579, 582, 584, 588—590, 678, 698, 753, 754—758, 789, 823, 861, 862, 867, 899, 902, 917, 929, 932—935, 963, 986

Шпажинский И. В. II: 532

Шпенер Ф. (Spener F.) II: 797, 799

Шперк Ф. Э. II: 1026, 1027

Штакеншнейдер А. А. I: 314 II: 539

Штакеншнейдер А. И. II: 539

Штакеншнейдер Е. А. (Shtakenschnejder E.А.)* I: 314 II: 539

Штакеншнейдеры (семья) I: 313 II: 538, 539

Штейн В. (Stein W.) II: 755

Штекер А. (Stocker А.) II: 673—675

Штелин Я. Я. I: 443, 445

Штеммер А. И. — ''см.'' Майкова А. И.

Штендеман Г. Ф. II: 499, 500, 511

Штраус Д. (Strauss D.) I: 3, 379—385

Шувалов П. А. (граф) I: 95

Шувалова (графиня) II: 728

Шульгин Н. И. I: 156

=== Щ ===
Щеглов И. ''(псевд.) — см.'' Леонтьев И. Л.

Щеголев П. Е. II: 1028, 1029

Щеголенков (Щеголенок) В.П. II: 536, 550, 551

Щепкин М. С. II: 491

Щербакова М. И. (Shcherbakova М.I.)* I: 487 II: 928

Щербальский П. К. I: 443 II: 647, 648

Щербатов М. М. (князь) I: 443, 445

=== Э ===
Эверлинг С. Н. I: 418 Эзоп Nosop)* I: 43, 55, 71-74

Экгарт И. (Eckhart J.) II: 756, 758

Элпидин М. (Elpidine М.) II: 695, 900, 924

Эмерсон P. (Emerson R.) I: 370 II: 686—689, 692, 701

Энгельгардт Ал-р Н. I: 479 II: 695

Энгельгардт Анна Н. I: 478, 479

Энгельгардт М. А. (Èngel’gart М.А.)* ''(псевд.: XX.)'' II: 693, 695

Энгельс Ф. (Engels F.) I: 145

Эпиктет (Epictetus) II: 638, 639, 796

Эрдели И. Е. II: 1015

Эрдели ''(ур.''Кузминская) М.А. II: 841, 842, 849, 851, 891, 895, 896, 1013, 1015

=== Ю ===
Юзов ''(псевд.) — см.'' Каблиц И. И.

Юм Д. (Hume D.) I: 191, 244—250 II: 753, 755

Юргенсон П. II: 826

Юрьев С. А. I: 17, 39 II: 489—491, 502, 531, 532, 594, 603, 622, 623, 627, 632, 633, 641, 650, 651, 784—786

Юшкова П. И. I: 99, 482

=== Я ===
Ягн Н. Н. I: 61

Ягужинский П. И. II: 513

Языков Н. М. II: 754, 755

Якушкин И. Д. I: 452

Янсон Ю. Э. I: 364—366

Ярошенко Н. А. I: 414, 415

Ясинский И. И. II: 654

Яшин (изобретатель) II: 622, 623

=== INDEX OF NAMES IN THE LATIN ALPHABET ===
&lt;center&gt;N.B. А given name will not necessarily occur on every page replaced by a dash. ''The pages indicated below are mostly from the introductory essay in English. An asterisk (*) indicates names which appear not only in the Introduction but also in the letters and/or annotations (see Cyrillic index above).''&lt;/center&gt;

=== A ===
Аesop (Эзоп)* I: XL

Aksakov I.S. (Аксаков И. С.)* I: XXXV, XXXVI, XLIV, 1

Aksakova А.F. (Аксакова А. Ф.)* I: XXXVI

Alembert J. d' — ''see'' д’Алембер Ж.

Alfieri V. — ''see'' Алфьери В.

Amélie — ''see'' Амели

Arnold G. — ''see'' Арнольд Г.

Arouet F. — ''see'' Аруэ Ф.

Averkiev D.V. (Аверкиев Д. В.)* I: XXXV

=== В ===
Baader F. von — ''see'' Баадер Ф. фон

Bacon F. — ''see'' Бэкон Ф.

Bacon R. — ''see'' Бэкон Р.

Baedeker К. — ''see'' Бедекер К.

Baer К. von — ''see'' Бэр К.

фон Bain А. — ''see'' Бэн А.

Ballou А. — ''see'' Баллу А.

Balzac Н. de — ''see'' Бальзак О.

Barthe А. — ''see'' Барт А.

Bazard S. — ''see'' Базар С.

Beal S. — ''see'' Бил С.

Beethoven L. — ''see'' Бетховен Л. фон

Belinskij V.G. (Белинский В. Г.)* I: XXIV

Bergaigne А. — ''see'' Бергень А.

Bernard С. — ''see'' Бернар К.

Birjukov P.I. (Бирюков П. И.)* I: XXVIII, XXIX

Bismarck О. von — ''see'' Бисмарк О. фон

Bjørnson В. — ''see'' Бьёрнсон Б.

Boborykin P.D. (Боборыкин П. Д.)* I: XXXVI

Bossuet J. — ''see'' Боссюэ Ж.

Boulanger P. — ''see'' Буланже П.

Bourignon А. — ''see'' Буриньон А.

Bruno G. — ''see'' Бруно Дж.

Büchner L. — ''see'' Бюхнер Л.

Buckle Н. — ''see'' Бокль Г.

Bulwer-Litton E. — ''see'' Бульвер-Литтон Э.

Bunge G. von — ''see'' Бунге Г. фон

Burnouf Emile — ''see'' Бюрнуф Эмиль

Burnouf Eugène — ''see'' Бюрнуф Эжен

Burns E. — ''see'' Берне Э.

Bursov В. (Бурсов Б.) I: XVI, XIX

=== C ===
Carlyle T. — ''see'' Карлейл Т.

Carnot F. — ''see'' Карно Ф.

Caserio J. — ''see'' Касерио И.

Catullus — ''see'' Катулл

Chalmers J. — ''see'' Чалмерс Дж.

Chelcicki P. — ''see'' Хельчицкий

Chernyshevskij N.G. (Чернышевский Н. Г.)* I: XIII

Chertkov V.G. (Чертков В. Г.)* I: XXVIII, XXXVI

Christ Jesus (Христос Иисус)* I: XX, XXI, XLIV, XLV

Christian R. I: XX, XXVIII

Cicero — ''see'' Цицерон

Columbus С. — ''see'' Колумб X.

Compte А. — ''see'' Конт О.

Confucius — ''see'' Конфуций

Constant А. — ''see'' Констан А.

Copernicus N. (Коперник Н.)* I: XXXIX

Cournot А. — ''see''Курно А.

=== D ===
Danilevskaja О.А. (Данилевская О. А.)* I: XXXVI

Danilevskij N.Ja. (Данилевский Н. Я.)* I: XIII, XIX, XXX, XXXVIII, XLIX-LXII

Darmsteter J. — ''see'' Дармстетер Дж.

Darwin Ch. (Дарвин 4.)* I: XIX, XXX

Darwin E. — ''see'' Дарвин Э.

Daudet А. — ''see'' Доде А.

Descartes R. — ''see'' Декарт Р.

Dickens Ch. — ''see'' Диккенс Ч.

Diderot D. — ''see'' Дидро Д.

Dillon E. — ''see'' Диллон Э.

Dolinin А.S. (Долинин А. С.) I: XIX, XIX

Donskov А.А. (Донсков А. А.)* I: XVIII, XXIX, XXXVI, LVII

Dostoevsky F.М.(Достоевский Ф. М.)* I: XIII—XIX, XXII, XXVI, XXX, XXXV, XLVIII, L, LIX

Draper J. — ''see'' Дрепер Дж.

Dubois-Reymond E. — ''see'' Дюбуа-Реймон Э.

Dtihring E. — ''see'' Дюринг Е.

Dumas А., fils — ''see'' Дюма А., сын

Dupin А. — ''see''Санд Ж.

=== E ===
Eckhart J. — ''see'' Экгарт Й.

Elpidine М. — ''see'' Элпидин М.

Emerson R. — ''see'' Эмерсон Р.

Enfantin B. — ''see'' Анфантен В.

Èngel’gart М.А. ''(pseud.'' Kh.Kh.) (Энгельгардт М. А.)* I: XL

Engels F. — ''see'' Энгельс Ф.

Epictetus — ''see''Эпиктет

=== F ===
Farrar F. — ''see'' Фаррар Ф.

Fenelon F. — ''see'' Фенелон Ф.

Ferrier J. — ''see'' Ферриер Дж.

Fet ''(real name:'' Shenshin) А.А. (Фет А. А.)* I: XIII, XXVIII, XXX, XXXV, XXXVI, L

Feuerbach L. — ''see'' Фейербах Л.

Fichte J. — ''see'' Фихте И.

Fischer К. — ''see'' Фишер К.

Flaubert G. — ''see'' Флобер Г.

Foucaux М. — ''see'' Фуко М.

Fourier Ch. — ''see'' Фурье Ш.

Frauenstädt С. — ''see'' Фрауэнштедт X.

Frauenstädt J. — ''see'' Фрауэнштедт Ю.

Frost G. — ''see''Фрост Дж.

=== G ===
Gauss К. — ''see'' Гаусс К.

George Н. — ''see'' Джордж Г.

Gerstein L. I: XVI

GervinusG. — ''see'' Гервинус Г.

Gichtel J. — ''see'' Гихтель И.

Gieroglifov А.S. (Гиероглифов А. С.)* I: XXXIV

Gieseler J. — ''see'' Гизелер И.

Gizycki G. von — ''see'' Гижицкий Г. фон

Goethe J. von — ''see'' Гёте И. фон

Gogol' N.V. (Гоголь Н. В.)* I: XIII, XVI, XX

Golokhvastov P.D. (Голохвастов П. Д.)* I: XXXVI

Gordon P. — ''see'' Гордон П.

Gotzsche J. — ''see'' Готше И.

Griesbach J. — ''see'' Гризбах И.

Grigor’ev А.А. I: XIII, XIX, XIX, XXIII—XXV, XXX

Gromeka М.S. (Громека М. С.)* I: XXXVI

Gromova (Opul’skaja) L.D. (Громова Л. Д.)* I: XXXV, XXXVI

Grot K.Ja. (Грот К. Я.) I: XIX

Grot N.Ja. (Грот Н. Я.)* I: XIX

Gubernatis А. de — ''see'' Губернатис А. де

Gural’nik U. (Гуральник У.) I: XVI

Gusev N.N. (Гусев Н. Н.)* I: XXIX, XXXI

Guyon (Guion) J. — ''see''Гион Ж.

=== Н ===
Hœmerken (Hœmerlein) T. — ''see'' Фома Кемпийский

Hamilton W. — ''see'' Гамильтон У.

Hansen P. — ''see'' Ганзен П. Г.

Hapgood I. — ''see'' Хэпгуд И.

Hartman E. — ''see'' Гартман Е.

Hausrath А. — ''see'' Гаузрат А.

Hegel F. (Гегель Ф.)* I: XXI

Heine Н. — ''see'' Гейне Г.

Helmholtz Н. von — ''see'' Гельмгольц Г. фон

Herodotus — ''see'' Геродот

Hirt Н. — ''see'' Хирт Г.

Hoffman E. — ''see'' Гоффман Э.

Holzapfel E. — ''see'' Гольцапфель Э.

Hugo V. — ''see'' Гюго В.

Hume D. — ''see'' Юм Д.

Huxley T. — ''see''Гексли Т.

=== I ===
Ibsen Н. — ''see''Ибсен X.

=== J ===
Janet P. — ''see'' Жанэ П.

Joly М. — ''see'' Жоли М.

Julien S. — ''see''Жульен С.

=== К ===
Kant I. (Кант И.)* I: XXI

Karamzin N.М. (Карамзин Н. М.)* I: XXX

Karl der Große — ''see'' Карл Великий

Katerina Ivanovna (Катерина Ивановна) (Strakhov’s aunt) I: LVII

Kennan G. — ''see'' Кеннан Дж.

Kenworthy J. — ''see'' Кенворти Дж.

Kh.Kh. — ''see'' ÈngePgart М.А.

Khir’jakov А.М. (Хирьяков А. М.)* I: XXVIII

Khir’jakova E.D. (Хирьякова Е. Д.) I: XXVIII

Kierkegaard S. — ''see'' Кьеркегор С.

Kim R. — ''see'' Ким Р.

Kingsley Ch. — ''see'' Кингслей Ч.

Koppen F. — ''see'' Кеппен Ф.

Kranikhfel’d V. (Кранихфельд В.) I: XVI, XIX, XXXVI

Kries F. — ''see'' Криз Ф.

Kugler F. — ''see'' Куглер Ф.

Kuzminskaja T.А. (Куэминская T.А.)* I: XXXVI

=== L ===
Lacroix P. — ''see'' Лакруа П.

Lammenais G. — ''see'' Ламене Г.

Lange F. — ''see'' Ланге Ф.

Lao-Tsea, Lao-Tseu — ''see'' Лао-Цзы

Lazurskij V.F. (Лазурский В. Ф.)* I: XVI, XIX

Lefort F. — ''see'' Лефорт Ф.

Leibniz G. — ''see'' Лейбниц Г.

Leighton R. — ''see'' Лейтон Р.

Leont’ev К.N. (Леонтьев К. Н.)* I: XXXVI

Levi E. — ''see'' Леви Э.

Lewis G. — ''see'' Льюис Г.

Liard L. — ''see'' Лиард Л.

Lichtenberg G. — ''see'' Лихтенберг Г.

Linney К. — ''see'' Линней К.

Lipenskaja N.I. (Липенская Н. И.) I: XXXVI

Littré É. — ''see'' Литтре Э.

Locke J. — ''see'' Локк Дж.

Lope de Vega F. Carpio — ''see'' Лопе де Вега Ф. Карпио

Loti Р. — ''see'' Лоти П. Lotze G. — ''see''Лотце Г.

=== М ===
Machiavelli N. — ''see'' Макиавелли Н.

Mahomet (Mohammed) — ''see'' Магомет

Majkov А.N. (Майков А. Н.)* I: XIX

Malleolus T. — ''see'' Фома Кемпийский

Manacéine М. de — ''see'' Манасеина М. М.

Masaryk T. — ''see'' Масарик Т.

Matchenko LP. (Матченко И. П.)* I: LVII

Maupassant G. de — ''see'' Мопассан Г. де

Maupertuis P. — ''see'' Мопертюи П.

McCarthy — ''see'' Макарти

Meadows T. — ''see'' Медоуз Т.

Mendelssohn Н. — ''see'' Мендельсон Г.

Metenier О. — ''see'' Метенье О.

Michelet J. — ''see'' Мишле Ж.

Mickiewicz А. — ''see'' Мицкевич А.

Mikulich V. — ''see'' Veselitskaja-Bozhidarovich L.I.

Mill J. — ''see'' Милль Дж.

Miller О.F. (Миллер О. Ф.)* I: XXXVI

Modzalevskij В. (Модзалевский Б.) I: XXIX, XXXIV

Molinari G. de — ''see'' Молинари Г. де

Montaigne М. de — ''see'' Монтень М. де

Montalembert Ch. — ''see'' Монталамбер Ш.

More T. — ''see'' Mop T.

Morrier R. — ''see'' Морриер Р.

Müller М. — ''see'' Мюллер М.

Munk S. — ''see'' Мунк С.

Muratova К.D. (Муратова К. Д.) I: XIX

Musset А. — ''see''Мюссе А.

=== N ===
Neander А. — ''see'' Неандер А.

Nekrasov N.А. (Некрасов Н. А.)* I: XIX, XXXVII

Newton I. — ''see'' Ньютон И.

Nicole P. — ''see'' Николь П.

Nikiforova T.G. (Никифорова Т. Г.)* I: XXXV

Nikol’skij B.V. (Никольский Б. В.)* I: XIX, XVII, XXI, LVII, LXI

=== О ===
Olearius А. — ''see'' Олеариус А.

Opul’skaja L.D. — ''see'' Gromova L.D.

Orsini F. — ''see'' Орсини Ф.

Orwin D. I: XVI

О’Shea K. — ''see'' Оше К.

О’Shea W. — ''see'' Оше В.

Ostrovskij А.N. (Островский А. Н.)* I: XIII, XX, XLI

=== P ===
Pages É. — ''see'' Пажес Э.

Paine T. — ''see'' Пейн Т.

Parker Th. — ''see'' Паркер Т.

Parnell Ch. — ''see'' Парнелл Ч.

Pascal B. — ''see'' Паскаль Б.

Patti С. — ''see'' Патти К.

Pauthier G. — ''see'' Потье Г.

Petrovskij А. (Петровский А.) I: XXIX

Piksanov N.К. (Пиксанов Н. К.) I: XIX

Pisemskij А.F. (Писемский А. Ф.)* I: XLIX

Plato (Платон)* I: 1

Pleier — ''see'' Плейер

Poiret P. — ''see'' Пуарэ П.

Polonskij Ja.P. (Полонский Я. П.)* I: XXXVI

Pressensé E. — ''see'' Пресансе Э.

Proudhon P. — ''see'' Прудон П.

Prutkov К. (Прутков К.) I: XVIII

Pushkin А.S. (Пушкин А. С.)* I: XVI, XXI—XXIV, XXX, XXXVI

=== R ===
Radlov È.L. (Радлов Э. Л.) I: XIX, XXXVI

Reid T. — ''see'' Рид Т.

Renan E. (Ренан Э.)* I: XXX

Reuss E. — ''see'' Рейс Э.

Rey J. — ''see'' Рей Ж.

Ribot T. — ''see'' Рибо Т.

Riemann G. — ''see'' Риман Г.

Rosenkranz J. — ''see'' Розенкранц И.

Rossi E. — ''see'' Росси Э.

Röttger E. — ''see'' Рёттгер Э.

Rousseau J.-J. (Руссо Ж.-Ж.)* I: XLVIII

Rozanov V.V. (Розанов В. В.)* I: XIII, XIX, XXX, XLVIII

Rückert F. — ''see''Рюккерт Ф.

=== S ===
St-Hilaire J. — ''see'' Сент-Илер Ж.

St-Simon С. — ''see'' Сен-Симон К.

St-Thomas P. — ''see'' Сен-Тома П.

Samarin Ju.F. (Самарин Ю. Ф.)* I: XXVIII

Sand G. — ''see'' Санд Ж. Sarcé F. — ''see'' Сарсе Ф.

Savchenko М.I. (Савченко М. И.) I: LVII

Savonarola G. — ''see'' Савонарола Дж.

Schasler M. — ''see'' Шаслер М.

Scheffler J. — ''see'' Ангел Силезский

Schelling F. — ''see'' Шеллинг Ф.

Scherr J. — ''see'' Шерр И.

Schlosser F. — ''see'' Шлоссер Ф.

Schopenhauer А. (Шопенгауэр А.)* I: XXI

Scott W. — ''see'' Скотт В.

Semiradzki Н. — ''see'' Семирадский Г. И.

Sergeenko P.А. (Сергеенко П. А.)* I: XIX, XXIX

Shakespeare W. — ''see'' Шекспир В.

Shcherbakova М.I. (Щербакова М. И.)* I: XXI, LVII

Shenshin А.А. — ''see'' Fet А.А.

Shtakenschnejder E.А. (Штакеншнейдер E.А.)* I: XXXVI

Skatov N. (Скатов Н.) I: XVI, XIX

Skivskij I. (Скивский И.) I: XXXVI

Smith Н. — ''see'' Смит X. Solov’ev V.S. (Соловьев В.С.)* I: XIII, XIX, XXI, XXX

Sorokin В. (Сорокин Б.) I: XVI, XIX, XX

Spencer Н. (Спенсер Г.)* I: XXX

Spener F. — ''see'' Шпенер Ф.

Stakheev D.I. (Стахеев Д. И.)* I: LXI

Stasjulevich М.М. (Стасюлевич М. М.)* I: XXXV

Stasov V.V. (Стасов В. В.)* I: XXXVIII

Stead W. — ''see'' Стэд В.

Stein W. — ''see'' Штейн В.

Stöcker А. — ''see'' Штекер А.

Strakhov N.P. (Страхов Н. П.) I: LVII

Strauss D. — ''see'' Штраус Д.

Swedenborg E. — ''see'' Сведенборг Э.

Swift J. — ''see''Свифт Дж.

=== T ===
Taine Н. — ''see'' Тэн И.

Tannery J. — ''see'' Таннери Ж.

Tannery P. — ''see'' Таннери П.

Thomas a Kempis — ''see'' Фома Кемпийский

Thomasius С. — ''see'' Томасий Х.

Tischendorf L. — ''see'' Тишендорф Л.

Tobias К. — ''see'' Тобиас К.

Tolstaja А.А. (Толстая А. А.)* I: XIX, XXXVI

Tolstaja S.А. (Толстая C.A.)* I: XIII, XVIII, XX, XXIX, XXXVI

Tolstoy Il’уа L. (Толстой И. Л.)* I: XVII

Tolstoy S.L. (Толстой С. Л.)* I: XXI

Turgenev I.S. (Тургенев И. С.)* I: XVI, XXII, XXVI, XXXV, 1

Turner С. I: XVI, XLVI

=== U ===
Urusov S.S. (Урусов С. С.)* I: XIX

=== V ===
Vacherot E. — ''see'' Вашро Э.

Valbort G. — ''see'' Вальбор Г.

Vergilius М. — ''see'' Вергилий М.

Verne J. — ''see'' Верн Ж.

Veselitskaja-Bozhidarovich L.I. (Веселитская-Божидарович Л. И.)* ''(pseud.'' Mikulich V.) Г. XXXVI

Viaud L. ''(pseud.) — see'' Лоти П.

Vischer F. — ''see'' Фишер Ф.

Vogué E. — ''see'' Вогюэ Е.

Voltaire ''(pseud.) — see'' Аруэ Ф.

Vox ''(pseud.) — see'' Говоруха-Отрок Ю. Н.

Vyshnegradskaja А.А. (Вышнеградская А. А.) Г. XXXVI

Vyshnegradskie (Вышнеградские)* (family) I: lxi

Vyshnegradskij I.А. (Вышнеградский И. А.)* I. XXXVI

Vyshnegradskij Pavel А. (Вышнеградский Павел А.) I: XXXVI

Vyshnegradskij Petr А. (Вышнеградский Петр А.) I. XXXVI

=== W ===
Wagner R. (Вагнер P.)* I: LXI, LXII

Wallace А. — ''see'' Уоллес А. Weber G. — ''see'' Вебер Г.

Westerlund D. — ''see'' Вестерлунд Д.

Westerlund E. — ''see'' Вестерлунд Э.

Whewell W. — ''see'' Уэвель В.

White А. — ''see'' Уайт А.

Willers U. — ''see'' Виллерс У.

Williams Н. — ''see'' Уильямс X.

Willot G. — ''see'' Вилло Г.

Wolff К. — ''see'' Вольф К.

Woodsworth J. I: XVIII, XXIX

Wundt W. — ''see''Вундт В.

=== Z ===
Z ''(pseud.) — see'' Буренин В. П.

Zamenhof L. — ''see'' Заменгоф Л.

Zeller E. — ''see'' Целлер Э.

Zola E. — ''see'' Зола Э.

Zöllner J. — ''see'' Цёллнер И

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-заголовками]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Переписки]]
[[Категория:Эпистолярий]]
[[Категория:Николай Николаевич Страхов]]
[[Категория:Литература 1896 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Николаевич Страхов]]
[[Категория:Литература о Льве Николаевиче Толстом]]</text>
      <sha1>ldhljw2oh4wgk2539fi8xrt9p06e2ic</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Письмо А. Х. Бенкендорфу по поводу закрытия журнала «Европеец» (Вяземский)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1015008</id>
    <revision>
      <id>5743333</id>
      <parentid>5591070</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:05Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Письмо А. X. Бенкендорфу по поводу закрытия журнала «Европеец» (Вяземский)]] в [[Письмо А. Х. Бенкендорфу по поводу закрытия журнала «Европеец» (Вяземский)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5591070</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="22395" sha1="ht3ahj3moz2xrf1ur2x3wubad2c8pcg" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Петр Андреевич Вяземский
| НАЗВАНИЕ              = Письмо А. Х. Бенкендорфу по поводу закрытия журнала &quot;Европеец&quot;
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1832
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/w/wjazemskij_p_a/text_1832_pismo_a_h_benkendorfu.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== Письмо [http://az.lib.ru/b/benkendorf_a_h/ А. Х. Бенкендорфу] по поводу закрытия журнала «Европеец» ===
Генерал, соблаговолите снисходительно уделить минуту внимания моему письму. Я начинаю с просьбы извинить меня за шаг, который вам может показаться неуместным, однако я осмеливаюсь его сделать, подчиняясь голосу моей совести и полностью доверяя прямоте и честности ваших чувств. Поверьте мне, что это вступление не является простой вежливостью. В глубине души я ценю вас как человека, которому свойственны благие намерения, человека беспристрастного и доступного истине, по крайней мере, искренности; человека, который может заблуждаться, но повинуясь при этом лишь внутреннему голосу своей совести.

Речь идет о журнале «Европеец», который, по слухам в обществе, недавно запрещен. Генерал, я рассматриваю эту меру как несправедливую и, во всяком случае, несовместимую с интересами правительства. Я с исключительным вниманием прочитал и перечитал статьи, содержащиеся в первом номере, и, положа руку на сердце, удостоверяю, что никакое недоброжелательное намерение, никакой ниспровергающий принцип мною не были обнаружены под покровом слов, которые, следуя известному изречению Лабрюера, являются лишь «искусством скрывать мысли». Внутреннее убеждение, которое я почерпнул из чтения этих статей, доказывает, по крайней мере, что смысл этих произведений не является явно злонамеренным. Если бы смысл этих статей был таков, он меня поразил бы, как любого другого, а если бы у меня осталось подобное впечатление, то я не предпринял бы защиту их. Моя честность и мой здравый смысл мне запретили бы это, несмотря на доброжелательность, с которой я отношусь к редактору этого журнала и ко всей его семье. Следовательно, лишь истолкование, исходящее из предвзятого мнения или, по крайней мере, предубежденного, может побудить нас счесть достойным порицания то, в чем другой читатель, нисколько не предубежденный, не увидит никакого недоброжелательного или злонамеренного намека, причем от подобного предвзятого мнения нас зачастую не спасает ни наиболее просвещенный ум, ни самое искреннее чистосердечие. Известное изречение гласит: «Дайте мне четыре строчки, написанные кем-либо, и я найду в них повод для обвинения».

Любая фраза способна вызвать подозрение. Речь идет о большей или меньшей подозрительности или недоверчивости лица, которое читает или слушает данную фразу, и я считаю своим долгом, хотя это и не является моей обязанностью, выразить вам мои сомнения и мое убеждение; &lt;когда&gt; мысли выражены без обиняков, то нет повода к расхождению во мнениях: тогда смысл слов можно установить и понять. Но во всех случаях, когда слово не может служить поводом к обвинению, возможны различные истолкования речи, которые меняются в зависимости от взгляда на вещи. Разрешите мне сказать вам, что лишь при предвзятом отношении к автору и под влиянием недоброжелательного мнения, возникшего в результате зловредных нашептываний, можно найти в указанном издании дух ненависти и скрытый смысл, заслуживающий обвинения.

Я знаю лично редактора журнала: это молодой человек, нравственность, чувства и принципы которого достойны уважения, со всех точек зрения достойны уважения. Он не &lt;только&gt; сын, добросовестно исполняющий свои семейные обязанности, он не менее добросовестно относится к своим обязанностям подданного и гражданина, и никакая мысль о ниспровержении порядка, никакое намерение, враждебное по отношению к обществу, не могло бы иметь доступ к его чувствительной и благородной душе. Он мне часто говорил о своих журнальных планах, и никогда никакие политические виды, никакая скрытая цель не толкали его на это предприятие. В результате основательного изучения немецкой литературы он почерпнул в ней туманность выражений, ту метафизическую окраску, которая безусловно придала его словам скрытый смысл, который сочли возможным в них увидеть. Но само изучение немецкой философии, предпочтение, оказываемое ей перед всеми другими, направление ума скорее метафизическое, нежели позитивное, которое является результатом этих занятий, служит гарантией, что политика и страсти, которые она разжигает, совершенно чужды и диаметрально противоположны его наклонностям и устремлениям. Это кабинетный ученый, вдумчивый человек, вовсе не человек действия, не человек нового, но ум пылкий и беспокойный. Главными чертами его характера являются чрезвычайная мягкость и сильная застенчивость, обе черты, также несовместимые с намерением, в котором его могли бы заподозрить. Все, что я здесь излагаю, Генерал, исходит из основательного знания этого лица. Я осмеливаюсь вам ответить, что он невиновен ни в поступке, ни в намерении &lt;3 нрзб&gt;. Соблаговолите принять во внимание, что он молод, что наказание, которое его постигло, сурово, что оно ломает его карьеру почти в первый момент вступления в общество, что, сознавая правоту своего намерения, он видит себя под тяжестью серьезного и приводящего в уныние обвинения. Обстоятельства ставят его в ложное положение по отношению к правительству и обществу; впечатления, полученные в молодости, глубоко врезываются в душу.

Примите его под свою защиту, Генерал, чтобы отвести удар, который должен его настигнуть, или же, если самый удар неотвратим, по крайней мере, смягчите его последствия. Действуя таким образом, Генерал, вы поступите в духе справедливости и правительства. Подобный поступок будет соответствовать месту, которое вы занимаете и которое обязывает к примиряющему, покровительственному образу действий. Я сам долго находился под тяжестью подобного обвинения, я знаю, как портит характер ложное положение, в которое нас часто ставят посторонние обстоятельства или первый шаг, первое потрясение; я знаю, насколько все это придает что-то упрямое, что-то жесткое чувствам и мнениям. Спасите молодого человека, достойного вашего покровительства, от этого состояния, тягостного для него и противоречащего интересам общественного блага, поскольку это состояние вредит гармонии, которая должна существовать между властью и личностью, и разрешите мне под конец письма затронуть еще данный вопрос с точки зрения интереса правительства. При наличии цензуры автор какого-либо сочинения не может считаться ответственным за него, разве только если существует доказуемый сговор между писателем и цензором и если совершенное ими преступление, так сказать, кидается в глаза. В данном случае дело так не обстоит. Как бы ни был суров приговор, произнесенный над автором, последний не совершал ничего противного закону, не позволил себе нападок на предметы, которым каждый должен оказывать уважение. Следовательно, в настоящее время он не подлежит обвинению, так как цензура разрешила его сочинение. Если можно быть наказанным за действие, одобренное законом, то это ослабит безграничное доверие, которое следует питать к законности.

Запрещение журнала является покушением на собственность. Издание журнала влечет за собой неизбежные затраты; редактор несет ответственность перед подписчиками, которые заплатили деньги вперед в силу имеющегося, так сказать, контракта между ними и редактором. При запрещении журнала редактор теряет капитал, который он пустил в оборот, и не выполняет свои обязательства по отношению к подписчикам, которые внесли ему свои деньги. Публика не всегда может быть осведомлена о запрещении журнала правительством и может обвинять редактора в непорядочности и нечестном ведении дел.

Правительство же располагает средствами для пресечения тех злоупотреблений, которые оно обнаруживает. Запрещение является мерой окончательной, которую следует применять только в случаях повторного преступного деяния или совершенно очевидного нарушения законов.

В наше время правительство должно быть, с одной стороны, сильным и непреклонным, с другой стороны, настолько же справедливым и умеренным в проявлениях своей власти. Меры воздействия являются предметом размышлений, и всякая суровость, если она не продиктована настоятельной необходимостью и не имеет священного отпечатка закона, является не только несправедливостью, но и ошибкой. Я подвожу итог сказанному: речь идет как о вопросе совести, так и о рассмотрении вопроса с точки зрения правительства. Что касается первого, то я свидетельствую, что редактор журнала лично неповинен в преступных намерениях, в которых его обвиняют.

В отношении второго: 1. Решения подобного рода несовместимы с наличием цензуры, и, следовательно, они не могут соответствовать пожеланиям правительства, которое должно не только властвовать, но и путем законности своих решений заставить замолчать всех тех, кто наиболее заинтересован в том, чтобы жаловаться на суровость мер, принятых правительством.

2. Принимая во внимание малое количество наших писателей и недостаток движения нашей литературы, в то время как число читателей увеличивается и потребность в чтении растет все более и более, всякое покушение на право опубликования своих мыслей соответственно с существующим законом является весьма чувствительным покушением, имеющим далеко идущие последствия, и результат его совершенно противоположен результату, к которому стремится правительство, т. е. успокоению умов и предупреждению злоупотреблений. Всякое запрещение газеты, журнала, который читался бы лишь определенным кругом читателей, становится делом, занимающим всех, и предметом общих разговоров.

3. Наши литераторы, как и публика вообще, полагают, что наша цензура очень строга, что цензоры чрезвычайно трусливы и мелочны и, следовательно, всякая мера, принятая правительством и усугубляющая строгость цензуры, носит характер пристрастия.

И 4. В этом случае, в частности, все те читатели данного журнала, с которыми мне случилось беседовать, отнюдь не разделяют того впечатления, которое этот журнал произвел на правительство, считают этот журнал совершенно безвредным и приписывают досадное истолкование статей, в нем содержащихся, какому-либо злонамеренному обвинению лично автора его врагами, которых он приобрел, опубликовав несколько лет тому назад весьма резкие критические статьи против некоторых наших журналистов.

Заканчивая письмо, я еще раз прошу вас простить мне смелость, с которой я злоупотребляю вашим доверием и вашим временем. Что касается меня, то я сознаюсь, что мне было необходимо высказать мысли, тяготившие мой ум, и я предпочел изложить мои сетования вам, нежели рисковать распространением их в обществе. Смею думать, что вы ни в коем случае не будете на меня в обиде за мою исповедь, и я даже льщу себя надеждой, что она, может быть, пойдет в какой-то мере на пользу, хотя бы для того, Генерал, чтобы дать вам лишний раз доказательство того уважения и того доверия, с которым относятся к вам, а также доказательство откровенности, с которой вам излагают свои мысли, даже в том случае, когда они возможно, противоречат вашим. Это также доказательство преданности правительству и тем, кто облечен его доверием.

''Впервые опубликовано: Гиллельсон М. И. Неизвестные публицистические выступления П. А. Вяземского и И. В. Киреевского // Русская литература. 1966. № 4. С. 121—123.''

''Исходник: http://dugward.ru/library/vyazemskiy/vyazemskiy_pismo_a_h_benkendorfu.html''

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с внешними ссылками]]
[[Категория:Публицистика 1832 года]]
[[Категория:Переписки]]
[[Категория:Эпистолярий]]
[[Категория:Пётр Андреевич Вяземский]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Петр Андреевич Вяземский]]</text>
      <sha1>ht3ahj3moz2xrf1ur2x3wubad2c8pcg</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Пётр Федорович Басманов. — Марина Мнишек. Две драмы из эпохи смутного времени. Барона Н. Е. Врангеля/РМ 1886 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1015117</id>
    <revision>
      <id>5743321</id>
      <parentid>5511746</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:53Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Петр Федорович Басманов.- Марина Мнишек. Две драмы из эпохи смутного времени. Барона H. Е. Врангеля. Спб., 1886 г (Врангель)/ДО]] в [[Пётр Федорович Басманов. — Марина Мнишек. Две драмы из эпохи смутного времени. Барона Н. Е. Врангеля/РМ 1886 (ДО)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5511746</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="11569" sha1="nho16fazw8c66nsf42r2id0cs9o785m" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Егорович Врангель
| НАЗВАНИЕ              = Петр Федорович Басманов.- Марина Мнишек. Две драмы из эпохи смутного времени. Барона Н. Е. Врангеля. Спб., 1886 г
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1886
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Русская мысль|Русская мысль]]», № VII, 1886.  [http://az.lib.ru/w/wrangelx_n_e/text_1886_basmanov_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
'''Петръ Ѳедоровичъ Басмановъ. — Марина Мнишекъ. Двѣ драмы изъ эпохи смутнаго времени. Барона Н. Е. Врангеля'''. Спб., 1886 г. Попытокъ писать драмы изъ смутнаго времени самозванщины было у насъ немало, но всѣ онѣ кончались болѣе или менѣе неудачно, за исключеніемъ трагедіи Пушкина ''Борись Годуновъ'' и трилогіи гр. Ал. Толстаго. Самою же неудачной изъ всѣхъ, какія мы припомнимъ, слѣдуетъ признать попытку барона Н. Б. Врангеля. Обѣ его вышеназванныя драмы для сцены не годятся, въ литературномъ хе отношеніи онѣ ниже всякой критики. Ни въ той, ни въ другой нѣтъ ни одного настоящаго характера, нѣтъ даже серьезныхъ драматическихъ положеній, не говоря уже о томъ, что авторъ безъ всякой нужды перевираетъ исторію или, вѣрнѣе, плохо ее знаетъ, а что и почерпнулъ изъ учебниковъ, того не понимаетъ. Басмановъ у него оказывается рыцаремъ чести, какимъ-то русскимъ ройялистомъ, на манеръ д’Артаньяна въ ''Виконтѣ де-Бражелонъ.'' Басмановъ, невѣдомо зачѣмъ, влюбленъ въ Ксенію Борисовну Годунову, а Ксенія влюблена въ него; но и эта выдумка не даетъ никакого повода къ драмѣ. Баронъ Врангель не имѣетъ даже ни малѣйшаго представленія о наружности героевъ своихъ драмъ; такъ, Ксенія говоритъ Басманову въ четвертомъ дѣйствіи: «Да у меня-ль коса не золотиста и не бѣла лицомъ а?» Ни капельки не золотиста, смѣемъ въ томъ завѣрить г. Врангеля со словъ лѣтописца, приводимыхъ Н. И. Костомаровымъ въ его очеркѣ: ''Ксенія Борисовна Годунова'', напечатанномъ въ ''Историческомъ Вѣстникѣ'' (№ 1, 1884 г.). «Отроковица чюднаго домышлеиня зѣлною красотою лѣпа, бѣла и лицомъ румяна, очи имѣя черны велики… бровми союзна… власы имѣя черны велики, аки трубы по плечамъ лежаху», — читаемъ мы въ названной статьѣ И. И. Костомарова.

Изъ Марины Мнишекъ можно, конечно, сдѣлать героиню трагедіи, и даже не одной, а нѣсколькихъ трагедій, и для этого нѣтъ необходимости стѣсняться историческою достовѣрностью; къ тому же, мы и не имѣемъ безспорно точныхъ данныхъ, чтобы составить себѣ безошибочное понятіе о характерѣ знаменитой польской панны. Баронъ Врангель начинаетъ свою драму съ пріѣзда Марины въ Тушино, гдѣ она воображаетъ встрѣтить своего перваго мужа, спасшагося отъ смерти. Тутъ Марина узнаетъ, что ее ждетъ завѣдомый обманщикъ, воръ и «уродъ» собою. Сначала она не хочетъ признать въ немъ Димитрія, потомъ склоняется на дружные уговоры Рожинскаго, Юрія Мнишка и іезуитскаго патера и при народѣ бросается на шею тушинскому вору. Второй актъ — бѣгство изъ Тушина; въ третьемъ — смерть «вора» въ Калугѣ — Марина сходится съ Заруцкимъ; въ четвертомъ и послѣднемъ актѣ Марина въ тюрьмѣ ухаживаетъ за своимъ пятилѣтнимъ сыномъ, котораго отъ нея уводятъ обманомъ и казнятъ; узнавши объ этомъ, Марина «падаетъ мертвая»… Г. Врангель умудрился самыя драматическія положенія такъ изобразить, что въ нихъ не осталось признака драмы, а есть только пустые разговоры, напыщенные, нелѣпые, написанные такимъ языкомъ, какимъ никто не говорилъ и не могъ говорить. Вотъ обращикъ рѣчи Марины, обращенной къ Рожинскому: «Довольно! Пощадите! Что за ''глупство!'' Такимъ ужаснымъ тономъ, изъ гроба, вы говорите, что я вновь, какъ въ дѣтствѣ, пустую сказку принимаю къ сердцу». Въ другомъ мѣстѣ Марина восклицаетъ: «Обманщикъ! Воръ! ''Нехоже'' мнѣ, царицѣ, съ ворами быть. И оставаться здѣсь дольше не могу. Прощай, князь». Рожинскій: «Дудки! Ни съ мѣста! Коль добромъ не хочешь ты, я силою тебя заставлю! Ладно! Запляшешь у меня, ''бабенка!'' Голодомъ тебя я изведу! И жилы изъ тебя всѣ вытяну я пыткой!» Восклицательныхъ знаковъ много, смысла же ровно никакого. Въ ''Басмановѣ'' языкъ еще вычурнѣе, еще замѣтнѣе усилія автора поддѣлаться подъ стихи, даже съ риѳмами для довершенія безобразія. Басмановъ говоритъ Ксеніи: «Ты взгляни! Въ небесахъ, высоко, высоко заблистала звѣзда… и примѣтить ее не могли мы при свѣтѣ… настала пора и среди ночи сіяетъ она… Было въ сердцѣ темнѣй этой ''ночи.'' Было въ немъ такъ темно, было въ немъ такъ мертво, что и жить уже не было ''мочи.'' Ты молвила слово — и сталъ снова, надежда вернулась и горя ужь ''нѣтъ!'' Да! Горе минуетъ. Настанетъ пора! Настанутъ блаженныя ''ночи!'' И буду ласкать и лелѣять тебя, лобзать твои чудныя ''очи!'' И прошлое горе, ненастные ''дни'', какъ сонь, безвозвратно минуютъ ''они».'' Стиховъ, все-таки, не выходитъ, а какъ проза — это никуда не годится; такою риѳмованною прозой говорятъ только лакеи и мастеровые, начитавшіеся ''пѣсенникъ.''

Изъ Ксеніи и изъ Марины можно было сдѣлать героинь драмы двоякимъ образомъ, благодаря неточности опредѣленія ихъ характера самою исторіей. Обѣихъ можно было изобразить слабыми, любящими, милыми и нѣжными женщинами, сдѣлавшимися жертвами безжалостной политической интриги въ рукахъ честолюбцевъ. Можно было, наоборотъ, представить ихъ одаренными большою силой характера, добивающимися своихъ собственныхъ цѣлей и обрывающимися въ моментъ достиженія этихъ цѣлей. Въ томъ и другомъ случаѣ было бы мѣсто борьбѣ между страстями и долгомъ, т.-е. былъ бы матеріалъ для драмы. Ничѣмъ этимъ баронъ Врангель не умѣлъ воспользоваться: нѣтъ ни драмы, ни характеровъ; это два очень скучныхъ и плохо написанныхъ упражненія въ лицахъ съ историческими именами.


[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Николай Егорович Врангель]]
[[Категория:Литература 1886 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Егорович Врангель]]
[[Категория:Смутное время]]
[[Категория:Публикации в журнале «Русская мысль»]]</text>
      <sha1>nho16fazw8c66nsf42r2id0cs9o785m</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Концерт Д. М. Леоновой (Стасов)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1015209</id>
    <revision>
      <id>5743288</id>
      <parentid>5591118</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:17Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Концерт Д. M. Леоновой (Стасов)]] в [[Концерт Д. М. Леоновой (Стасов)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5591118</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="21538" sha1="9xhw29ccv3v2msmdfh12ovtih1mdqxy" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Владимир Васильевич Стасов
| НАЗВАНИЕ              = Концерт Д. М. Леоновой
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1879
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/s/stasow_w_w/text_1879_consert_leonovoy.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== Концерт Д. М. Леоновой ===
В. В. Стасов. Избранные сочинения в трех томах

Том первый. Живопись. Скульптура. Музыка

''Редколлегия: Е. Д. Стасова, С. К. Исаков'',

''М. В. Доброклонский, А. Н. Дмитриев, Е. В. Астафьев''

Государственное издательство «Искусство», Москва, 1952


Концерт этот состоится во вторник, 13 марта, но мне случилось быть сегодня на репетиции, и я скажу, что кто любит русскую музыкальную школу, кто способен понимать талантливость и значение новых русских музыкальных произведений, хорошо сделает, если пойдет в этот концерт. Кроме двух пьес, весь концерт составлен из произведений исключительно русских, да еще каких: все даровитых и интересных! Это будет, значит, еще один новый громовый отпор тем молодцам, что так ловко распорядились прошлым летом на всемирной выставке, набрали три вороха плохих вещей, при самой умеренной дозе важного и истинно хорошего, и точно присягу дали убедить Европу, что в последнее время нет у нас вовсе ни талантливых музыкантов, ни талантливых сочинений, хоть шаром покати. Однако посмотрите, сколько тут, в концерте Д. М. Леоновой, набралось истинно прекрасного, в самом деле нашего, и, однако, не слыханного и не виданного прошлым летом в Париже. Сначала увертюра Ц. А. Кюи к «Кавказскому пленнику», вещь чрезвычайно талантливая и изящная, инструментованная прелестно, точь-в-точь à la Балакирев; увертюра самого Балакирева «Король Лир», конечно, потому и не исполняемая в концертах музыкального общества, что в ней сидит громадное дарование и гораздо приличнее, разумеется, играть там невесть какую бездарщину всяких чехов и немцев; «Сербская фантазия» Н. А. Римского-Корсакова — сочинение горячее, живое, чудесно-красивое, как все создаваемое этим автором, и блестящим образом инструментованное; наконец, — «Малороссийский казачок» Даргомыжского, который хотя и был сыгран в Париже, но как несчастно исковеркан! Вот это по части инструментальных вещей. По части певческих: великолепная «Сказка про царевну Ладу», из «Псковитянки», которую, бывало, всегда так чудесно исполняла на сцене Д. М. Леонова; песнь раскольницы Марфы из оперы «Хованщина» М. П. Мусоргского — одно из лучших созданий этого автора за последнее время; несколько романсов Глинки и гг. Балакирева и Мусоргского, баллада «Застонало сине море» из «Рогнеды» Серова и, наконец, еще молитва с хором «В минуту жизни трудную» Глинки, полную инструментованную партитуру которой сам автор подарил 23 года тому назад Д. М. Леоновой навеки в полную собственность. Иностранных пьес, как я уже сказал, — две, и обе капитальные: романс Нищей Фидесы из «Пророка» Мейербера, и «Лесной царь» Франце Шуберта, чудесно инструментованный Листом. Обе эти вещи Д. М. Леонова исполняет истинно отлично, и в особенности меня поразило то глубоко драматическое выражение, с каким она произносит последние слова баллады Шуберта: «…в его объятьях ''ребенок был — мертв!!!».'' Я сто раз слыхал эту балладу и у нас, и за границей, и должен признаться, ни у кого никогда не слыхал подобного выражения. Что касается до исполнения остальных вещей, голосовых сочинений собственно русской школы, не может не быть тут много хорошего, отличного, когда вспомнишь, что Д. М. Леонова, при прекрасном даровании своем, много лет пользовалась советами и указанием самих Глинки и Даргомыжского, а в последние годы — всех новых русских композиторов.

Наша публика всегда любила эту артистку, особливо когда она исполняла характерные национальные типы и национальные наши музыкальные сочинения. Наверное, она встретит ее с симпатией и теперь, когда она воротилась из музыкальных путешествий по Японии, Китаю, Северной Америке и по многим краям Европы, где старалась познакомить с русскою музыкою и русскою талантливостью тысячи людей. Не надо забыть еще и того, что Д. М. Леонову ''не пускают'' на театр, как многих других даровитых артистов. Так пусть хоть публика будет к ней добра.

''1879 г''.

=== Комментарии ===
&lt;center&gt;''Общие замечания''&lt;/center&gt;

Все статьи и исследования, написанные Стасовым до 1886 года включительно, даются по его единственному прижизненному «Собранию сочинений» (три тома, 1894, СПб., и четвертый дополнительный том, 1906, СПб.). Работы, опубликованные в период с 1887 по 1906 год, воспроизводятся с последних прижизненных изданий (брошюры, книги) или с первого (газеты, журналы), если оно является единственным. В комментариях к каждой статье указывается, где и когда она была впервые опубликована. Если текст дается с другого издания, сделаны соответствующие оговорки.

Отклонения от точной передачи текста с избранного для публикации прижизненного стасовского издания допущены лишь в целях исправления явных опечаток.

В тех случаях, когда в стасовском тексте при цитировании писем, дневников и прочих материалов, принадлежащих разным лицам, обнаруживалось расхождение с подлинником, то вне зависимости от причин этого (напр., неразборчивость почерка автора цитируемого документа или цитирование стихотворения на память) изменений в текст Стасова не вносилось и в комментариях эти случаи не оговариваются. Унификация различного рода подстрочных примечаний от имени Стасова и редакций его прижизненного «Собрания сочинений» 1894 года и дополнительного IV тома 1906 года осуществлялась на основе следующих принципов:

а) Примечания, данные в прижизненном издании «Собрания сочинений» Стасова с пометкой «В. С.» («Владимир Стасов»), воспроизводятся с таким же обозначением.

б) Из примечаний, данных в «Собрании сочинений» с пометкой «Ред.» («Редакция») и вообще без всяких указаний, выведены и поставлены под знак «В. С.» те, которые идут от первого лица и явно принадлежат Стасову.

в) Все остальные примечания сочтены принадлежащими редакциям изданий 1894 и 1906 годов и даются без каких-либо оговорок.

г) В том случае, когда в прижизненном издании в подстрочном примечании за подписью «В. С.» расшифровываются имена и фамилии, отмеченные в основном тексте инициалами, эта расшифровка включается в основной текст в прямых скобках. В остальных случаях расшифровка остается в подстрочнике и дается с пометкой «В. С.», т. е. как в издании, принятом за основу, или без всякой пометки, что означает принадлежность ее редакции прижизненного издания.

д) Никаких примечаний от редакции нашего издания (издательства «Искусство») в подстрочнике к тексту Стасова не дается.

В комментариях, в целях унификации ссылок на источники, приняты следующие обозначения:

а) Указания на соответствующий том «Собрания сочинений» Стасова 1894 года даются обозначением — «Собр. соч.», с указанием тома римской цифрой (по типу: «Собр. соч.», т. I).

б) Указание на соответствующий том нашего издания дается арабской цифрой (по типу: «см. т. 1»)

в) Для указаний на источники, наиболее часто упоминаемые, приняты следующие условные обозначения:

И. Н. Крамской. Письма, т. II, Изогиз, 1937 — «I»

И. Е. Репин и В. В. Стасов. Переписка, т. I, «Искусство», 1948 — «II»

И. Е. Репин и В. В. Стасов. Переписка, т. II, «Искусство», 1949 — «III»

И. Е. Репин и В. В. Стасов. Переписка, т. III, «Искусство», 1950 — «IV»

Указание на страницы данных изданий дается арабской цифрой по типу: «I, 14».

&lt;center&gt;''Концерт Д. М. Леоновой''&lt;/center&gt;

Статья напечатана впервые в 1879 году («Новое время», 12 марта, № 1090).

В ряде своих работ Стасов разоблачает различных реакционных критиков, беззастенчиво использующих музыкальную рекламу для своих низких целей. Подобной деятельности Стасов противопоставляет высокоидейную пропаганду через печать значительных явлений художественной жизни. К такого рода выступлениям относится и статья «Концерт Д. М. Леоновой».

Дарья Михайловна Леонова (1835—1896) была выдающейся певицей русской национальной реалистической школы. По словам современников, обладала задушевным и звонким контральто значительного диапазона. Глинка считал ее «самородным русским талантом» и особо ценил ее исполнение русских песен. Мусоргский называл ее «необыкновенным человеком» и считал, что в ней есть «энергия, мощь, коренная глубина чувства, все, неизбежно увлекающее и приковывающее». Римский-Корсаков говорил, что «в вещах драматических и комических она бывала часто неподражаема» (письмо М. И. Глинки к К. А. Булгакову от 23 июня 1855 года — см. «Полное собрание писем М. И. Глинки», изданное Ник. Финдейзеном, СПб. [1907], стр. 447; письмо М. П. Мусоргского к М. И. Федоровой и П. А. и С. П. Наумовым от 30 июля 1879 года см. в сборнике «М. П. Мусоргский. Письма и документы», собранные и подготовленные к печати А. Н. Римским-Корсаковым, М. —Л., 1932, письмо № 216, стр. 383; Н. А. Римский-Корсаков. «Летопись моей музыкальной жизни», изд. 5-е, стр. 187, М., 1935).

В конце 1850-х годов Д. М. Леонова вместе с О. А. Петровым стояла во главе русской оперной труппы, особенно выделяясь в характерных ролях. Прослужив в Мариинском театре 22 года, она покинула сцену, занявшись концертной деятельностью. Она выступала во многих русских городах, в частности на Урале и в Сибири, гастролировала в Вене, Париже, пела в Китае, Японии, Америке. В 1879 году вместе с Мусоргским совершила большую концертную поездку по Волге, Украине, Крыму и центральной части России. К концу жизни занялась педагогикой, основала в Петербурге вокальные курсы, пригласив концертмейстером Мусоргского. После его смерти продолжала заниматься преподаванием в Петербурге и одно время в Москве. Исполнительская деятельность Леоновой, творчески воспитанной Глинкой, Даргомыжским, Мусоргским и другими выдающимися русскими композиторами, разучивавшими с ней партии своих опер, имела огромное значение в деле пропаганды русского творчества, в частности произведений молодой русской музыкальной школы, не только в России, но и за границей; отсюда и отношение к ней Стасова, и забота его о том, чтобы предстоящий концерт Леоновой не прошел при пустом зале.

В статье поднят вопрос о концертном репертуаре. Стасов уже не раз выступал с критикой существующих программ, подчеркивая, что центральное место в них должны занимать произведения Глинки, Даргомыжского, композиторов «могучей кучки»; в статье о Леоновой он дает как бы образец подобной программы.

Говоря о русских концертах на всемирной парижской выставке, Стасов имеет в виду концерты 1878 года, проходившие в зале дворца Трокадеро под управлением Н. Г. Рубинштейна. Стасов не раз выступал с критикой этих концертов, упрекая И. Г. Рубинштейна в неправильном построении программ, в которых из русских были представлены сочинения Чайковского, А. Рубинштейна, Варламова, Гурилева, Бортнянского и почти отсутствовали произведения композиторов «могучей кучки»; не нравилось Стасову и дирижирование Н. Г. Рубинштейна (см. его статьи «Русский концерт» и «Второй русский концерт» в «Письмах из чужих краев» и «Последние два русских концерта в Париже» — т. I и Собр. соч., 1894, т. III).

{{right|М. П. Блинова}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Владимир Васильевич Стасов]]
[[Категория:Литература 1879 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Владимир Васильевич Стасов]]</text>
      <sha1>9xhw29ccv3v2msmdfh12ovtih1mdqxy</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Критические опыты. Н. К. Михайловского/РМ 1887 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1015516</id>
    <revision>
      <id>5743289</id>
      <parentid>5531899</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:18Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Критические опыты. H. К. Михайловского. Спб., 1887 г./РМ 1887 (ДО)]] в [[Критические опыты. Н. К. Михайловского/РМ 1887 (ДО)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5531899</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5526" sha1="4jlkdhltmb36ib9g2a93ir9zy9m4hri" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Константинович Михайловский
| НАЗВАНИЕ              = Критические опыты. Н. К. Михайловского. Спб., 1887 г
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1887
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Русская мысль|Русская Мысль]]», кн. III, 1887.  [http://az.lib.ru/m/mihajlowskij_n_k/text_1887_krit_opyty_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
'''Критическіе опыты. Н. К. Михайловскаго'''. Спб., 1887 г. Цѣна 1 руб. Въ этомъ сборникѣ г. Михайловскій помѣстилъ двѣ статьи: ''Десницу и шуйцу гр. Льва Толстаго'', впервые напечатанную въ ''Отечественныхъ Запискахъ'' 1875 года, и ''Десять лѣтъ спустя'', написанную по поводу новаго изданія сочиненій знаменитаго автора ''Войны и мира''. Сопоставленіе двухъ названныхъ статей очень интересно и показываетъ, что г. Михайловскій уже десять лѣтъ тому назадъ высказалъ нѣсколько вполнѣ основательныхъ замѣчаній по поводу мнѣній, съ такою настойчивостью защищаемыхъ прославленнымъ художникомъ. Съ нѣкоторыми взглядами самого г. Михайловскаго мы не можемъ согласиться, но разногласія эти касаются второстепенныхъ вопросовъ. Отмѣтимъ здѣсь только одно мнѣніе, которое мы не рѣшимся признать правильнымъ ни при какихъ поясненіяхъ и оговоркахъ. Г. Михайловскій говоритъ (стр. 94): «''Возможность'' развитія, болѣе широкаго и глубокаго, чѣмъ какимъ вы обладаете сами, вы отнимете, если вамъ удастся подсунуть народу Пушкина вмѣсто ''Ваньки-Клюшничка'' и Бетховена вмѣсто ''Внизъ по матушкѣ по Волгѣ'', вы оберете мужика въ духовномъ отношеніи, прямо сказать — ограбите его, — ограбите даже въ томъ случаѣ, если вамъ удастся всучить мужику именно такіе свои перлы и адаманты, какъ Пушкинъ и Бетховенъ». Въ январской книжкѣ ''Сѣвернаго Вѣстника'' за нынѣшній годъ, по поводу пятидесятилѣтія со дня смерти Пушкина, г. Михайловскій самъ сочувственно говоритъ о томъ, что теперь сочиненія великаго поэта стали общимъ достояніемъ. Что могло бы быть печальнѣе того положенія, при которомъ доступное народу изданіе Пушкина являлось бы грабежомъ народа въ духовномъ отношеніи!

Книжка г. Михайловскаго можетъ послужить весьма полезнымъ пособіемъ для каждаго, кто пожелаетъ вполнѣ сознательно отнестись къ нравственнымъ сентенціямъ и публицистическимъ соображеніямъ величайшаго изъ современныхъ нашихъ романистовъ.


[[Категория:Публикации в журнале «Русская мысль»]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Николай Константинович Михайловский]]
[[Категория:Литература 1887 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Константинович Михайловский]]</text>
      <sha1>4jlkdhltmb36ib9g2a93ir9zy9m4hri</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Стихотворение, произнесенное на могиле Н. К. Михайловскаго 30 января (Горбунов)/РБ 1904 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1015529</id>
    <revision>
      <id>5743283</id>
      <parentid>5657150</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:12Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[К. Горбунов. Стихотворение, произнесенное автором на могиле H. K. Михайловскаго 30 января (Михайловский)/ДО]] в [[Стихотворение, произнесенное на могиле Н. К. Михайловскаго 30 января (Горбунов)/РБ 1904 (ДО)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5657150</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3911" sha1="1qv1lgb03xh35v8eg0bh0bfswv58fqn" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Константинович Михайловский
| НАЗВАНИЕ              = К. Горбунов. Стихотворение, произнесенное автором на могиле Н. К. Михайловскаго 30 января
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1904
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/m/mihajlowskij_n_k/text_1904_gorbunov_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== Стихотвореніе К. Горбунова, &lt;br&gt;произнесенное авторомъ на могилѣ Н. К. Михайловскаго 30 января. ===
Прощай, учитель нашъ! Прощай, борецъ,

Поднявшій высоко свое надъ нами знамя,

Во храмѣ Истины, какъ вѣрный жрецъ,

Всю жизнь поддерживавшій пламя!

Прощай, прощай, народа вѣрный другъ!

Ты умеръ, но живетъ твое святое дѣло:

Твоихъ учениковъ растетъ могучій кругъ, —

Впередъ они глядятъ, какъ ты училъ ихъ, смѣло.

Впередъ они идутъ, — туда, гдѣ лучъ зари

Блисталъ тебѣ наградой и привѣтомъ

И озарялъ отраднымъ, дивнымъ свѣтомъ

Свободы, равенства и братства алтари!

Впередъ они идутъ! Когда-жъ въ пути ихъ день

Затмится тучами печали иль сомнѣнья,

Тогда, спѣша, съ улыбкой ободренья

Къ нимъ подойдетъ твоя, учитель, тѣнь

И глянетъ имъ въ глаза, — и жизни жаркой кровью

По жиламъ ихъ огонь священный пробѣжитъ,

Сердца исполнятся могучею любовью,

И дружный кличъ «впередъ!» отважно прозвучитъ.

Прощай, учитель нашъ! Прощай, борецъ,

Поднявшій высоко свое надъ нами знамя,

Во храмѣ Истины, какъ вѣрный жрецъ,

Всю жизнь поддерживавшій пламя!..

{{right|''«Русское Богатство»'', ''№ 2, 1904''}}


[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Поэзия 1904 года]]
[[Категория:Николай Константинович Михайловский]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Константинович Михайловский]]</text>
      <sha1>1qv1lgb03xh35v8eg0bh0bfswv58fqn</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Полное собрание сочинений Н. К. Михайловского. Том X/С 1913 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1015533</id>
    <revision>
      <id>5743345</id>
      <parentid>5533215</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:17Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Полное собрание сочинений H. К. Михайловского. Том десятый (Михайловский)/ДО]] в [[Полное собрание сочинений Н. К. Михайловского. Том X/С 1913 (ДО)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5533215</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="9697" sha1="oc564cgava17l1kycwa1nay7xv2lbnb" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Константинович Михайловский
| НАЗВАНИЕ              = Полное собрание сочинений Н. К. Михайловского. Том десятый
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1913
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Современник|Современникъ]]». Кн. II, 1913.  [http://az.lib.ru/m/mihajlowskij_n_k/text_1913_pss_tom_10_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
'''Полное собраніе сочиненій Н. К. Михайловскаго. Томъ десятый'''. Подъ редакціей и съ примѣчаніями Е. Е. Колосова. Изданіе Н. Н. Михайловскаго. ОПБ. 1913. Стр. LXXII+1154. Ц. 2 р.

Выпуская изданіе своихъ сочиненій, Михайловскій многое не включилъ (въ него: однѣ работы казались ему незначительными, незаслуживающими перепечатки, другія, по его мнѣнію, требовали исправленій, передѣлки. Занятый спѣшной, текущей журнальной работой, Михайловскій не могъ выбрать времени для переработки нѣкоторыхъ старыхъ трудовъ, и они такъ и остались невключенными въ изданіе его сочиненій. Кромѣ того, цѣлый рядъ статей, напечатанныхъ въ нелегальныхъ органахъ, не могъ быть помѣщенъ въ виду тогдашнихъ цензурныхъ условій.

Михайловскій былъ слишкомъ строгимъ судьей Своихъ произведеній; многія изъ неудовлетворявшихъ его работъ или казавшихся ему незначительными, не заслуживающими перепечатки представляютъ цѣнный матеріалъ для характеристики его взглядовъ, для изученія его литературно-общественной дѣятельности. Еще болѣе цѣнны въ этомъ отношеніи помѣщенныя въ нелегальныхъ органахъ статьи, которыя не могли быть включены въ изданіе сочиненій по тогдашнимъ цензурнымъ условіямъ: въ этихъ статьяхъ Михайловскому не приходилось не договаривать мыслей, онъ могъ свободно выражать свои взгляды, проводить свои идеи. Такія статьи, какъ «Политическія письма соціалиста» или написанныя по поводу суда надъ В. Засуличъ, занимаютъ видное мѣсто среди написаннаго Михайловскимъ, имѣютъ громадное значеніе для его характеристики, для выясненія его роли въ нашей политической жизни.

Въ виду всего этого, нельзя не привѣтствовать выхода десятаго тома сочиненій Михайловскаго, гдѣ собраны его работы, не включенныя въ прежнее изданіе. Михайловскимъ не было составлено полнаго списка своихъ работъ, и редактору 10 тома Е. Е. Колосову пришлось прежде всего установить литературное. наслѣдство, оставленное писателемъ. Е. Е. Колосовъ съ большой любовью, знаніемъ дѣла, тщательностью выполнилъ эту нелегкую задачу, потративъ много труда на собираніе матеріала и установленіе принадлежности перу Михайловскаго многихъ неподписанныхъ имъ статей. Это требовало преодолѣнія цѣлаго ряда препятствій, продолжительныхъ и сложныхъ библіографическихъ изысканій. Насколько трудна была работа редактора, ясно видно по его цѣннымъ библіографическимъ замѣткамъ, помѣщеннымъ въ книгѣ. Къ опредѣленію принадлежности Михайловскому тѣхъ или иныхъ статей Е. Е. Колосовъ отнесся съ большой критической осторожностью, проявивъ много находчивости. Несмотря на всѣ старанія редактора, наконецъ, на то, что помощь въ этомъ ему оказали такія близкія къ Михайловскому лица, какъ Н. Ѳ. Анненскій и Н. С. Русановъ, которому принадлежитъ Общая редакція, всего литературнаго наслѣдства, оставленнаго Михайловскимъ, всего, написаннаго имъ установить и разыскать не удалось.

Не ограничивая своей задачи собираніемъ написаннаго критикомъ, Е. Е. Колосовъ немало потрудился надъ составленіемъ приложеннаго къ книгѣ указателя литературы о Михайловскомъ. Хотя этотъ перечень не абсолютно полонъ, не исчерпываетъ всего написаннаго о немъ, онъ является цѣннымъ трудомъ, значительно облегчающимъ изученіе Михайловскаго. Весьма полезенъ также помѣщенный въ 10 тоннѣ предметный указатель, помогающій оріентироваться въ сочиненіяхъ Михайловскаго. Очень жаль, что редактору пришлось отказаться отъ мысли приложить къ изданію полный именной указатель, тѣмъ болѣе, что онъ, по словамъ Е. Е. Колосова, уже сдѣланъ. Примѣчанія его нельзя признать достаточными, они слишкомъ кратки.

Кромѣ указаннаго, въ 10 томѣ помѣщена вступительная статья Н. С. Русанова, которой дана попытка подвести итоги, дать оцѣнку работамъ, впервые включеннымъ въ изданіе сочиненій Михайловскаго.

Хотя, какъ уже отмѣчено, Е. Е. Колосову не удалось установить, всего литературнаго наслѣдства, оставленнаго Михайловскимъ, собрать все имъ написанное, но и то, что сдѣлано редакторомъ, должно быть поставлено ему въ большую заслугу. Имъ собранъ громадный, цѣнный, матеріалъ, заложенъ прочный фундаментъ для изученія міровоззрѣнія и дѣятельности Михайловскаго.

{{right|'''А. Ф—въ.'''}}


[[Категория:Импорт/lib.ru/Возможна ошибка указания автора]]
[[Категория:Публикации в журнале «Современник»]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Николай Константинович Михайловский]]
[[Категория:Литература 1913 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Константинович Михайловский]]</text>
      <sha1>oc564cgava17l1kycwa1nay7xv2lbnb</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Paris anécdote par. A. Privat d'Anglemont (Михайловский)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1015580</id>
    <revision>
      <id>5743270</id>
      <parentid>5532553</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:58Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Paris anécdote par. А. Privat d'Anglemont (Михайловский)/ДО]] в [[Paris anécdote par. A. Privat d'Anglemont (Михайловский)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5532553</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="7914" sha1="i6itc0t38dueoo715ljz44trnb2aq9n" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Виктор Михайлович Михайловский
| НАЗВАНИЕ              = Paris anécdote par. А. Privat d'Anglemont
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1884
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Русская мысль|Русская Мысль]]», № 11, 1884.  [http://az.lib.ru/m/mihajlowskij_w_m/text_1884_paris_anecdote_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
''Paris anécdote par. А. Privat d’Anglemont.'' Книжка эта составлена изъ фельетоновъ, выбранныхъ изъ газеты ''Siècle'', если намъ не измѣняетъ память. Разсказы д’Англемона знакомятъ насъ съ чрезвычайно интересными сторонами парижской жизни, совершенно незнакомыми русскимъ и даже самимъ парижанамъ, или ихъ огромнѣйшему большинству. Это тоже «копошащійся Парижъ», только авторъ изображаетъ не тѣ части его населенія, о которыхъ говоритъ Пьеръ Веронъ въ своей книгѣ ''Paris qui grouille.'' Д’Англемонъ сразу вводитъ читателя въ цѣлый міръ, хорошо изученный авторомъ и публикѣ столь же мало извѣстный, какъ жизнь столицы Тибета. Въ особенности интересны очерки ''les Industries inconnues'' (неизвѣстные промыслы). Тутъ мы встрѣчаемся съ цѣлыми фабриками — чего бы вы думали? — пѣтушьихъ гребешковъ для соуса, муравьиныхъ яицъ для корма птицамъ, хлѣбовъ и пряниковъ, изготовленныхъ изъ хлѣбныхъ кусковъ, остающихся въ трактирахъ; авторъ ведетъ насъ въ кухмистерскія, перерабатывающія для своихъ кліентовъ объѣдки блюдъ изъ тѣхъ же трактировъ… и мало ли куда еще заходитъ самъ открыватель «неизвѣстныхъ промысловъ» и заводитъ съ собою читателя, — именно заводитъ, такъ живы и увлекательны его описанія. Такой-то, — авторъ называетъ имя, указываетъ мѣсто жительства, если хотите, можете провѣрить, — такой-то пришелъ въ Парижъ съ тремя алтынами, былъ тряпичникомъ, копался въ уличномъ сору и думалъ, думалъ и выдумалъ «неизвѣстный до него промыселъ», взялся за него и теперь живетъ въ собственномъ домѣ, получаетъ десятки тысячъ франковъ дохода, сталъ библіоманомъ… Или вотъ, напримѣръ: виконтъ X., рыцарь безъ страха и безъ копѣйки, служилъ солдатомъ. Возлюбленная одного изъ офицеровъ, дѣвица, произвела на свѣтъ ребенка. Отцу почему-то неудобно было признать дитя своимъ (такого рода усыновленія допускаются французскимъ закономъ) и онъ обратился къ виконту. Тотъ согласился. Не все ли ему равно? Понадобилась та же услуга еще кому-то, виконтъ готовъ оказать таковую и этому; ему, все-таки, кое-что перепадаетъ безъ хлопотъ. Кончилась военная служба виконта, пріѣхалъ онъ въ Парижъ и по чьей-то рекомендаціи заявился въ меріи отцомъ. Слухъ объ этомъ распространился, и скоро всѣ дамы «квартала Бреда», оказывавшіяся въ необходимости заявлять меріи о приращеніе населенія Франціи, пожелали быть матерями &quot;виконтовъ? а для г. виконта X. открылся новый, прибыльной промыселъ ходить въ мерію и удостовѣрять, что таковымъ приращеніемъ Франція обязана ему. Жилось виконту пречудесно, но только до поры до времени. Неожиданное наслѣдство дало ему возможность «оставить дѣла — же retirer ties affaires». Тутъ-то и ждала расплата. Провѣдавши о наслѣдствѣ, нѣсколько сотъ виконтовъ и виконтессъ поспѣшило заявить свои легально-неотразимыя права на отеческую нѣжность и попеченія ихъ законнаго родителя. Выпутался ли виконтъ и выпутается ли изъ столь затруднительнаго положенія, пока неизвѣстно. Это, конечно, юмористическая часть книги Д’Англенона; но, рядомъ съ этимъ и другими юмористическими эпизодами, въ ней есть и очень много серьезнаго, въ высшей степени любопытнаго и поучительнаго. Отрывки изъ этой книги или. вѣрнѣе, нѣкоторыя изъ вошедшихъ въ нее статей были переведены на русскій языкъ нѣсколько лѣтъ тому назадъ, когда онѣ печатались во французской газетѣ.


[[Категория:Публикации в журнале «Русская мысль»]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Виктор Михайлович Михайловский]]
[[Категория:Литература 1884 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Виктор Михайлович Михайловский]]</text>
      <sha1>i6itc0t38dueoo715ljz44trnb2aq9n</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Стихотворения Н. М. Минского/РМ 1887 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1015763</id>
    <revision>
      <id>5743381</id>
      <parentid>5514764</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:53Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Стихотворения H. М. Минского. Спб., 1887 г (Минский)/ДО]] в [[Стихотворения Н. М. Минского/РМ 1887 (ДО)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5514764</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="8619" sha1="qo7arudb55wtyox1g6qtflelx83puw7" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Максимович Минский
| НАЗВАНИЕ              = Стихотворения Н. М. Минского. Спб., 1887 г
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1887
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Русская мысль|Русская Мысль]]», кн. XI, 1887.  [http://az.lib.ru/m/minskij_n_m/text_1887_stihotvoreniya_minskogo_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
'''Стихотворенія Н. М. Минскаго'''. Спб., 1887 г. Цѣна 1 руб. 50 коп. Собраніе стихотвореній даетъ возможность подвести итогъ поэтическо-литературной дѣятельности писателя за извѣстный періодъ времени. Самыя раннія изъ произведеній г. Минскаго помѣчены 1877 годомъ, послѣднія относятся почти къ настоящему времени, такъ какъ подъ ними выставленъ 1887 годъ. Тѣмъ не менѣе, мы думаемъ, что дока еще нельзя подводить полнаго и настоящаго итога даже за эти десять лѣтъ, такъ какъ нѣкоторыя стихотворенія не вошли въ это изданіе. Это обстоятельство не можетъ, однако же, помѣшать составить и теперь уже представленіе о талантѣ автора и о силѣ его произведеній, проникнутыхъ гуманными идеями, любовью къ родинѣ и народу… Правда, это любовь горожанина, интеллигента, горячо преданнаго народу, но любящаго его скорѣе отвлеченною любовью гуманности, чѣмъ любовью сына и брата. Это нерѣдко высказывается самимъ авторомъ, какъ, напримѣръ, въ стихотвореніи, озаглавленнымъ ''Деревня'':

Я вижу вновь тебя, таинственный народъ,

О комъ такъ горячо въ столицѣ мы шумѣли.

Какъ прежде, жизнь твоя — увы — полна невзгодъ,

И нищеты ярмо безъ ропота и цѣли

Ты все еще влачишь, насмѣшливъ и угрюмъ.

Та-жь вѣра дѣтская и тотъ же древній умъ;

Жизнь не страшитъ тебя и гробъ тебѣ не страшенъ

Подъ сѣнію креста, вблизи родимыхъ пашенъ.

Загадкой страшною встаешь ты предо мной,

Зловѣщей, какъ миражъ среди степи безводной.

Кто лучше: я иль ты? Подъ внѣшней тишиной

Теченья тайныя и дно души народной

Кто можетъ разглядѣть? О, какъ постигнуть мнѣ,

Что скрыто у тебя въ душевной глубинѣ?

Какъ мысль твою прочесть въ твоемъ покорномъ взорѣ?

Какъ море, теменъ ты, — могучъ ли ты, какъ море?

Тебя порой отъ сна будили, въ руки мечъ

Влагали и вели, — куда? — ты самъ не вѣдалъ.

Покорно ты вставалъ… Не разъ средь грозныхъ сѣчь,

Дрожа, сраженный врагъ всю мощь твою извѣдалъ.

Какъ левъ безстрашный, ты добычу добывалъ,

Какъ заяцъ робкій, ты при дележѣ молчалъ…

О, кто-жь ты, наконецъ: герой великодушный,

Иль годный къ битвѣ конь, арапнику послушный?

Мы хотѣли указать только на это стихотвореніе, привести изъ него нѣсколько стиховъ, и не воздержались — выписали его сполна, — такъ оно цѣльно и характерно. И авторъ не разъ въ той или иной формѣ возвращается къ тѣмъ же вопросамъ, Онъ несомнѣнно любитъ народъ, видитъ его «невзгоды» и скорби, сочувствуетъ ему и самъ душою скорбитъ за него; но съ нимъ онъ скорбѣть не можетъ: отъ него онъ далекъ. Онъ силится «разглядѣть», что таится «въ душевной глубинѣ» народа, прочесть мысль народа въ его «покорномъ взорѣ», — и остается въ недоумѣніи передъ неразрѣшимою, «страшною загадкой». Въ этомъ-то, именно, и заключается слабость передъ русскимъ народомъ сильнаго своею европейскою цивилизаціей космополита-горожанина столичнаго. Нельзя ни разглядѣть, ни понять души народной, — надо носить ее въ себѣ. Везъ этого какъ бы гуманна и возвышенна ни была мысль поэта, какъ бы симпатичны ни были его произведенія и какъ бы ни были звучны его стихи, творчество останется безпочвеннымъ, не сольется съ творчествомъ народнымъ, отъ звуковъ его лиры не дрогнутъ русскія сердца, хотя умъ и признаетъ его талантъ, возвышенность его гуманныхъ идей… Вотъ пока, — не итогъ всей литературной дѣятельности г. Минскаго, а лишь результатъ того впечатлѣнія, которое производитъ на насъ только что вышедшій томъ его произведеній, несомнѣнно, блещущихъ сильнымъ и звучнымъ стихомъ, всегда правильнымъ и гибкимъ, образцомъ чему и доказательствомъ можетъ служить приведенное нами стихотвореніе.

Книга издана прекрасно во всѣхъ отношеніяхъ, и цѣна за нее назначена не высокая.


[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Николай Максимович Минский]]
[[Категория:Литература 1887 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Максимович Минский]]
[[Категория:Публикации в журнале «Русская мысль»]]</text>
      <sha1>qo7arudb55wtyox1g6qtflelx83puw7</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>При свете совести. Н. М. Минского/РМ 1890 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1015764</id>
    <revision>
      <id>5743354</id>
      <parentid>5512762</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:26Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[При свете совести. H. М. Минского (Минский)/ДО]] в [[При свете совести. Н. М. Минского/РМ 1890 (ДО)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5512762</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="17060" sha1="j3rpfi8dyk8j6cnxhm34r294b8t11xv" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Максимович Минский
| НАЗВАНИЕ              = При свете совести. Н. М. Минского
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1890
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Русская мысль|Русская мысль]]», кн. VI, 1890.  [http://az.lib.ru/m/minskij_n_m/text_1890_pri_svete_sovesti_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
'''При свѣтѣ совѣсти. Н. М. Минскаго'''. Спб., 1890 г. Ц. 1 р. 25 к. ''Мысли и мечты о цѣли жизни'' г. Манскаго — интересная книга. Авторъ ставить въ ней такія задачи, которыя мучительно возникаютъ у многихъ людей. На рѣшеніе этихъ задачъ г. Минскій положилъ не мало ума и остроумія; но найденное имъ рѣшеніе удовлетворитъ не многихъ, если только кого-либо удовлетворитъ. «Бѣда, — говоритъ г. Минскій, — если творецъ системы (философской) обладаетъ живою фантазіей и образнымъ слогомъ! Тогда его мысль совсѣмъ стала рабой своихъ рабовъ; чуть только она рождается, на нее, беззащитную, со всѣхъ сторонъ нападаютъ образы, сравненія, берутъ ее въ плѣнъ и влекутъ по прямому направленію, оглушая своимъ звономъ». Нѣчто подобное случилось и съ г. Минскимъ.

«Вѣра въ верховную цѣль жизни, — говорить онъ, — такъ же необходима для души, какъ воздухъ дли тѣла. Конечно, воздухомъ сытъ не будешь, но разрѣдите вокругъ человѣка атмосферу, и никакая пища, ему въ прокъ не пойдетъ». То же самое происходитъ и въ мірѣ нравственномъ: каждый занятъ своимъ практическимъ дѣломъ, но отымете у человѣка идеальную атмосферу — вѣру въ цѣлесообразность міра, и душа поражается неизлечимымъ недугомъ&quot;.

Отыскиванію ''таинственнаго начала жизни'' посвященъ трудъ г. Минскаго. Авторъ проходитъ въ ней опять тотъ путь сомнѣній и ихъ разрѣшеній, который онъ лично пережилъ. Послѣдуемъ за нимъ по этому пути.

«Каждый любитъ только себя, потому что любить можно лишь одно г бытіе или, вѣрнѣе, чувство бытія, сознаніе жизни, благодатной ''мистически-отрадной'' жизни, равно какъ ненавидѣть можно лишь небытіе». Любить ближняго безкорыстною любовью нельзя, потому что самолюбіе (любовь къ себѣ) есть верховное начало, неизмѣнный законъ, управляющій всѣми движеніями души. Это самолюбіе заставляетъ человѣка, стремиться къ первенствованію надъ другими. «Блаженство превосходства и мука униженія такъ сильны, что только ими вызванные поступки носятъ въ общежитіи названіе самолюбивыхъ». Поэтому и равенство «не иллюзія лишь въ томъ отношеніи, что всякій человѣкъ имѣетъ равное право стремиться къ первенству надъ другими. Паріи, сегодня приниженные и безсильные, завтра воспрянутъ и осуществятъ свое прирожденное право, ибо и парій — такой же самолюбецъ, какъ Тамерланъ или Наполеонъ». Человѣку, — остроумно замѣчаетъ г. Минскій, — необходимо общество, какъ путнику необходимъ верблюдъ въ пустынѣ, чтобъ осѣдлать и взобраться на его хребетъ.

Остроумныя выходки и красивыя картины и сравненія нерѣдко встрѣчаются въ книгѣ г. Минскаго. Иной разъ онѣ скрываютъ слабость дѣйствительныхъ доказательствъ и противорѣчій мысли, на которыя мы укажемъ въ концѣ нашего отзыва.

Естественно, что природа человѣка, какъ ее рисуетъ г. Минскій, обусловливаетъ мрачное изображеніе всего человѣчества, всей его исторіи и грядущей судьбы. Совѣсть, — по мнѣнію автора, — рождаясь отъ присущаго душѣ ужаса небытія, находится въ непримиримомъ противорѣчіи съ разумомъ, который утверждаетъ, что нѣтъ ни вѣчнаго, ни полнаго бытія. Но доказательства разума неотразимы, и совѣсти остается одно лишь недовольство жизнью. «Мечта о любви къ людямъ похоронена рядомъ съ мечтою о вѣчной жизни». Но совѣсть не примиряется съ этимъ, она «ищетъ въ жизни высшую правду, самоотверженную любовь, безкорыстное добро, стремится къ верховной конечной цѣли, жаждетъ какого-то полнаго, вѣчнаго бытія». Но «не будь намъ врождено понятіе о вѣчной, цѣлесообразной правдѣ, совѣсть не могла бы ее искать, да еще съ такою страстностью, съ такою тоской. А такъ какъ въ нашей жизни этой правды совершенно нѣтъ, то она должна, обрѣтаться гдѣ-нибудь внѣ нашей души, внѣ земной жизни». Эту внѣжизненную правду г. Минскій называетъ ''святыней.'' «Безъ врожденной идеи, — утверждаетъ онъ далѣе, — о конечной цѣли или, что одно» и то же, о вѣчномъ бытіи мы не могли бы знать, что земная жизнь, безцѣльна или что земныя цѣли призрачны&quot;.

Но, въ концѣ-концовъ, г. Минскій приходитъ къ слѣдующему глубочайшему противорѣчію: «Міръ стремится къ единому Абсолюту, — слѣдовательно, внѣ міра существуетъ Абсолютъ; міръ, стремящійся къ единому Абсолюту, существуетъ, — слѣдовательно, Абсолюта единаго нѣтъ».

Въ двухъ первыхъ частяхъ своего труда самъ г. Минскій видитъ «нѣчто недосказанное для ума и жестокое для сердца. Къ чему безцѣльно отравлять душу ближняго словами безысходной печали и неразрѣшимыхъ сомнѣній?» Г. Минскому, кажется, однако, что онъ нашелъ вѣрный я благополучный выходъ. Выходъ этотъ — ученіе о ''мэонахъ'' ({{lang|grc|Μηων}} — несуществующій). Измѣряя пространство и тѣла, мы приходимъ къ понятіямъ ''вселенной'' и ''атома.'' Безконечность первой и недѣлимость втораго противорѣчатъ всему существующему, и, однако, безъ этихъ понятій мы обойтись не можемъ. Это и суть жзоны пространственные, какъ вѣчность и мгновеніе — мэоны времени. Мэономъ же называетъ г. Минскій свободную первопричину и верховную цѣль міра: «свободная первопричина это такая, которая, съ одной стороны, дѣйствуетъ безъ предшествующаго мотива, а, съ другой, подчиняемая своему свободному желанію, т.-е. предшествующему мотиву. Точно также конечная цѣль предполагаетъ развитіе безконечнымъ и оконченнымъ. Тѣмъ не менѣе, только это абсолютное нѣчто кажется душѣ отраднымъ, желаннымъ и священнымъ». Въ концѣ своего анализа г. Минскій признаетъ, что «въ центрѣ всѣхъ мэоновъ таится понятіе о единомъ», такъ что единственнымъ мэономъ это единое и является, а всѣ остальные мэоны оказываются лже-мэонами и разжаловываются въ аттрибуты единаго: единое въ пространствѣ даетъ вселенную и атомъ, единое во времени — вѣчность и мгновеніе, и т. д.

Но какая же радость отъ этого мэона человѣчеству? «Мэоны суть понятія о чемъ-то совершенно несуществующемъ», — говоритъ г. Минскій. «Какъ только возмужалый разумъ понялъ, — говоритъ авторъ далѣе, — что мэоны недостижимы, ужасъ всеобщей безцѣльности сталъ угрожать душѣ, какъ нравственная чума». Для г. Минскаго, въ красивыхъ метафорахъ, въ сравненіяхъ и образахъ, которые иногда возвышаются до поэзіи, — ученіе о мэонахъ примиряетъ оптимизмъ и пессимизмъ, и это примиреніе, этотъ ''гимнъ смерти'', — по выраженію самого автора, — кончается восклицаніями: «да будутъ они благословенны, страданія несовершеннаго міра! ''Да будетъ благословенно отсутствіе любви, истины, свободы'»'' Если мы сочувственно соглашаемся съ первою мыслью, то съ негодованіемъ отвергаемъ вторую. Вся наша жизнь именно и красна неустанною борьбой и приближеніемъ къ истинѣ, любви и свободѣ, — пусть будутъ мэонами ихъ абсолютныя воплощенія.

Г. Минскій считаетъ ''доказаннымъ'', что намъ врождено понятіе о безсмертномъ, единомъ, праведномъ; признаки этой святыни «не сразу раскрываются сознанію, а медленно, постепенно, и по мѣрѣ того какъ они выясняются, совершенствуется образъ святыни и содержаніе верховной цѣли». Неправильно, стало быть, утверждать, что намъ врождено готовое понятіе. Съ другой стороны, г. Минскій думаетъ, что «при исканіи правды исторія мало чему научитъ». Но тогда зачѣмъ устанавливать преемственныя ступени развитія человѣчества, какъ это дѣлаетъ самъ авторъ?

На стр. 137 книги г. Минскаго сказано, что мы обладаемъ двумя истинами, убивающими другъ друга. Это противорѣчитъ логикѣ. А на стр. 140 самъ авторъ признаетъ, что разумъ изъ двухъ противуположныхъ мнѣній о томъ же предметѣ можетъ признать истиннымъ только одно.

Не будемъ останавливаться на критикѣ утилитаріанизма, представленной г. Минскимъ. Въ ней нѣтъ ничего новаго, кромѣ нѣсколькихъ выходокъ, которымъ лучше бы не появляться въ книгѣ. Книга эта, повторяемъ, написана талантливо, но художникъ въ ней гораздо сильнѣе мыслителя. Лучшая глава въ сочиненіи — фантастическій сонъ — п''ослѣдній судъ.'' Но и въ другихъ главахъ встрѣчаются вѣрныя мысли, злыя и проницательныя замѣчанія, одѣтыя въ красивую форму. Даже ученіе о мэонахъ заключаетъ въ себѣ долю истины, потому что и въ мірѣ нравственномъ можно допустить идеи, соотвѣтствующія ''атому'', которымъ оперируютъ физико-математическія науки. Но ученіе это въ сочиненій г. Минскаго получило неправильную постановку и перемѣшалось съ мистическими представленіями. Изъ него отнюдь не вытекаетъ того мнимаго примиренія, на которомъ неожиданно успокоивается г. Минскій.


[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Николай Максимович Минский]]
[[Категория:Литература 1890 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Максимович Минский]]
[[Категория:Публикации в журнале «Русская мысль»]]</text>
      <sha1>j3rpfi8dyk8j6cnxhm34r294b8t11xv</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Письма к Н. М. Орлову (Полонский)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1015988</id>
    <revision>
      <id>5743326</id>
      <parentid>5511856</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:58Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Письма к H. М. Орлову (Полонский)/ДО]] в [[Письма к Н. М. Орлову (Полонский)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5511856</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="133500" sha1="5ngurgbsyyar5p50t20p6m96f8rnsmt" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Яков Петрович Полонский
| НАЗВАНИЕ              = Письма к Н. М. Орлову
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1847
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/p/polonskij_j_p/text_1847_pisma_k_orlovu_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;НОВЫЕ ПРОПИЛЕИ&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Под редакціей М. О. ГЕРШЕНЗОНА&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Том I.&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;1923&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;Москва — Петроград&lt;/center&gt;

=== Письма Я. П. Полонскаго къ Н. М. Орлову. ===
Въ 1-мъ том «Русскихъ Пропилей» были сообщены свѣдѣнія о московскомъ студенческомъ кружкѣ начала 1840-хъ, годовъ, къ которому принадлежали Полонскій и Н. М. Орловъ. Кромѣ нихъ, членами кружка были Аполлонъ Григорьевъ и Фетъ, кн. В. А. Черкасскій, А. В. Новосильцевъ, К. Д. Кавелинъ, С. М. Соловьевъ и др., все юноши изъ зажиточныхъ семействъ, серьезно настроенные, серьезно учившіеся и мыслящіе, въ будущемъ видные дѣятели на различныхъ поприщахъ. По нравственному складу, по умственнымъ интересамъ и характеру самой дружбы этотъ кружокъ глубоко разнился отъ предшествовавшихъ ему кружковъ Станкевича-Бѣлинскаго и Герцена-Огарева. Его внутренняя жизнь еще совершенно не изучена; ее до нѣкоторой степени освѣщаютъ печатаемыя здѣсь письма Полонскаго вмѣстѣ съ помѣщенной въ 1-мъ томѣ «Русскихъ Пропилей» философской «запиской» Н. М. Орлова къ Аполлону Григорьеву. Эти два современныхъ документа, да позднія старческія воспоминанія Фета и Полонскаго объ ихъ студенческихъ годахъ, — вотъ все, что мы имѣемъ въ исторіи того кружка. Излишне говорить о цѣнности этихъ писемъ для біографіи самого Полонскаго.

Н. М. Орловъ, сынъ извѣстнаго молодого генерала Отечественной войны, декабриста, пріятеля Пушкина въ Кишиневѣ, Мих. Ѳед. Орлова, и Екатерины Пик. Раевской, дочери Ник. Ник. Раевскаго, сестры Пушкинскаго «Демона» А. Н. Раевскаго, былъ годомъ моложе Полонскаго (онъ родился въ 1821 г., Полонскій — въ 1820-мъ, въ Рязани), но кончилъ университетъ, по философскому, т.-е. историко-филологическому факультету, раньше его, въ 1842 году. Полонскій, въ своихъ студенческихъ воспоминаніяхъ, напечатанныхъ въ ежемѣсячныхъ книжкахъ «Нивы» за 1898 г., декабрь, такъ разсказываетъ о своемъ знакомствѣ съ Орловымъ. «Вскорѣ послѣ этого не совсѣмъ пріятнаго для меня событія (когда проф. И. И. Давыдовъ съ каѳедры, въ аудиторіи, прочиталъ и разобралъ стихотвореніе Полонскаго „Душа“, данное ему на просмотръ) въ мою комнату вошелъ рослый красавецъ студентъ, нѣкто Орловъ. Это былъ единственный сынъ всѣмъ тогда извѣстнаго {{lang|grc|Μ}}. Ѳ. Орлова, за свое знакомство и дружбу съ декабристами осужденнаго жить въ Москвѣ безвыѣздно, того самаго Орлова, который 25-ти лѣтъ былъ уже генераломъ и участвовалъ въ бородинскомъ бою, которому въ 1814 году Парижъ передалъ городскіе ключи, и братъ котораго, графъ Алексѣй Орловъ, былъ такимъ близкимъ человѣкомъ императору Николаю. Вошедшаго ко мнѣ студента я видѣлъ уже на публичной лекціи Погодина стоящимъ у двери, такъ какъ всѣ мѣста были заняты публикой, и, не зная его фамиліи, невольно любовался имъ. Думалъ ли я, что этотъ самый Орловъ первый посѣтитъ меня и пригласитъ къ себѣ на квартиру съ тѣмъ, чтобы представить меня отцу и матери (урожденной Раевской), которые, прочтя мое стихотвореніе „Душа“, сами пожелали со мною познакомиться? Съ тѣхъ поръ въ домѣ у Орловыхъ я сталъ какъ бы домашнимъ человѣкомъ, т.-е. могъ приходить во всякое Время и даже ночевать у ихъ сына на постланномъ для меня диванѣ. Старикъ Орловъ такъ полюбилъ меня, что не разъ по вечерамъ, когда я прощался съ нимъ, благословлялъ меня» Вся тогдашняя московская знать, вся московская интеллигенція, какъ бы льнула къ изгнаннику Орлову; его обаятельная личность всѣхъ къ себѣ привлекала; когда-то, будучи военнымъ, онъ старался въ полку Своемъ уничтожить наказаніе палками. Не даромъ же и Пушкинъ почтилъ его своимъ посланіемъ. Можете вообразить сами, какъ это расширило кругъ моего знакомства. Тамъ, въ этомъ домѣ, впервые встрѣтилъ я и Хомякова и профессора Грановскаго, только что пріѣхавшаго изъ Германіи, и Чаадаева, и даже молодого Ив. Сер. Тургенева, который, прочитавъ въ записной книжкѣ моего пріятеля Ник. Мих. Орлова, какое-то мое стихотвореніе, назвалъ его маленькимъ поэтическимъ перломъ&quot;. — Эти имена упоминаются и въ печатаемыхъ здѣсь письмахъ. Для уясненія послѣднихъ необходимо еще привести небольшой отрывокъ изъ 3-й главы Воспоминаній Полонскаго: «Въ началѣ одного лѣта отправился я на вакансіи въ Волоколамскій уѣздъ (Моск. губ.) въ село Лотошино, къ князю В» И. Мещерскому, по рекомендаціи Орлова, учить грамматикѣ младшихъ сыновей его: Ивана, — Николая и Бориса. Князь Мещерскій и княгиня· Наталья Борисовна; жена его, и единственная дочь, княжна Елена, принадлежали къ самому высшему московскому обществу. Въ зимнее время жили они въ собственномъ домѣ, близъ Страстного монастыря; много гостей и родственниковъ, пріѣзжавшихъ изъ Петербурга, посѣщало ихъ гостиную. Мещерскіе были сродни Карамзинымъ, и молодые Карамзины, сыновья знаменитаго историка, останавливались у нихъ во флигелѣ. Въ ихъ усадьбѣ засталъ я гувернера и учителя нѣмецкаго языка И. Б. Клепфера, еще далеко не стараго нѣмца, воспитаннаго на нѣмецкихъ классикахъ Шиллерѣ и Гёте&quot;. Полонскій довольно долго прожилъ у Мещерскихъ въ Москвѣ репетиторомъ; о нихъ и его отношеніяхъ съ ними много говорится въ письмахъ. Въ молодую княжну Елену, какъ видно будетъ ниже, былъ безнадёжно влюбленъ Н. М. Орловъ.

==== I. ====

&lt;center&gt;Другъ Николай. —&lt;/center&gt;

Гдѣ ты? въ Питерѣ, или въ Москвѣ или въ Крыму или Богъ вѣдаетъ жъ какихъ странахъ. Грѣхъ тебѣ написать такое короткое письмо. Я не писалъ къ тебѣ потому что былъ внѣ всякаго сообщенія съ городомъ. Блуждалъ по разнымъ мѣстамъ — и наконецъ, усѣлся въ поэтической двухаршинной съ вершкомъ каморѣ съ маленькимъ окошечкомъ безъ стекла — и лежа, то на одномъ, то на другомъ боку, какъ нѣкогда Михалковъ, мечтаю… Душа Орловъ, гдѣ ты въ самомъ делѣ? гдѣ вы всѣ? за чѣмъ не пишешь, гдѣ была послѣдняя сходка ваша, въ какихъ благословенныхъ мѣстахъ? и въ какомъ расположеніи духа въ веселомъ или грустномъ запивали вы свое минувшее студенчество… — Ты вѣрно посылалъ его къ черту. — Скучна тебѣ казалась эта четырехлѣтняя дорога — дорога, по которой шли мы какою-то разрозненной толпой, всякой запѣвая себѣ подъ носъ свою особенную пѣсню. — Какъ бы то ни было не знаю какъ тебѣ — а мнѣ грустно, братъ!.. Увижусь ли съ тобою — чувствую, что заплакалъ бы отъ радости при первомъ свиданьи.

Напрасно ты упрекаешь меня что не оставилъ тебѣ адреса — я помню, что записалъ у тебя на клочкѣ бумаги. Ты зовешь меня въ Крымъ и пишешь, чтобъ я пріѣхалъ къ пятому числу, а я нынче только получилъ твое письмо а нынче 8-е августа. Я ужъ полтора месяца какъ не видалъ Рязани, и твое письмо тамъ пролежало. — Да и можно ли мнѣ ѣхать въ Крымъ, когда вѣрно первое сентября начнутся лекціи. Повѣрь, если мнѣ самому не хотѣлось скорѣй збросить этотъ школьническій мундиръ студента, я бы поѣздилъ съ тобою этотъ годъ, — но дѣлать нечего, мы должны растатся. — Прощай! Если — не застану тебя въ Москвѣ, пиши ко мнѣ въ Москву, я пришлю тебѣ свой адресъ. Видился ли съ Е—ой&lt;ref&gt;[Княжной Еленой Мещерской.]&lt;/ref&gt;. затихла ли буря или еще свирѣпствуетъ? — Цѣлую тебя и остаюсь тебя любящій

{{right|''Яковъ Полонскій.''}}

Твоей маминькѣ, сестрицѣ и m-r Эвенсу&lt;ref&gt;[Мать Н. М. Орлова Екат. Ник., рожд. Раевская; его сестра — Анна Михайловна, позднѣе — княгиня Яшвиль; Эвенсъ — его воспитатель, англичанинъ.]&lt;/ref&gt; свидѣтельствуй мое нижайшее почтенье. —

NB. Стиховъ (если они тебя сколько-нибудь интересуютъ) я. написалъ довольно.. — Выписываю тебѣ тѣ, которыя ближе къ тебѣ по чувству — особливо конецъ.

Блаженствуя тебя любилъ я,

Любилъ какъ могъ —

Всю душу пламенно излилъ я

У милыхъ ногъ. —

Твоей любви какъ дара Бога,

Томясь, я ждалъ —

Ты знала все — все какъ я много

Любя страдалъ. —

И что жъ? Высокія страданья

Горда и зла

На смѣхъ толпы, на порицанья

Ты предала.

Теперь пускай душа згараетъ

Въ огнѣ страстей;

Но не услышитъ, не узнаетъ

Ни кто объ ней.

Приличій свѣта не нарушу

Повѣрь; ни чѣмъ

Не выскажу живую душу

Ни передъ кѣмъ. —

Я безъ отвѣта, безъ участья,

Могу любить, —

И'' если нѣтъ для сердца счастья'' —

''Знать такъ и быть!..''

'' Я. Полонскій.''

Я еще не успѣлъ поправить хорошенько этихъ стиховъ и прошу твоего пріятельскаго снисхожденья, то-есть не всѣмъ читать. Или лучше сказать никому.

''Данковъ. Село Ягодное.''

''8 авг. 1842.''

==== II. ====
&lt;center&gt;Любезной другъ&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;Николай!&lt;/center&gt;

Я въ Москвѣ, и не вижу тебя — это для меня такъ странно, такъ странно,· что если бы на каждомъ шагу мнѣ не говорили, что тебя нѣтъ, что ты за тридевять земель, въ какомъ-то Крыму, на какихъ-то Днѣпровскихъ порогахъ, я бы до сихъ поръ искалъ тебя во всѣхъ закоулкахъ Москвы — и каждый бы день заходилъ къ достохвальному ''Ликѣ'', чтобы спрашивать — не было ли тебя тамъ и готовятъ ли тебѣ въ подарокъ букетъ, цвѣтовъ? —

Получилъ ли ты мое письмо, которое я тебѣ отправилъ въ Москву, будучи еще въ Данковѣ?

Я на 4-омъ курсѣ, здоровье мое слава Богу поправилось, читаю довольно дѣльныхъ книгъ, и пишу неослабно; — Я жѣлалъ бы тебѣ переслать, мое стихотворенье ''Страшный судъ'', которое совершенно въ твоемъ вкусѣ — т.-е. торжественно, гдѣ я представляю всѣ народы, возникающія одинъ за другимъ въ дрѣвнемъ своемъ величіи, — Написана еще одна деревенская повѣсть, о ''томъ, что Варфалемей разсказывалъ бранчивой ключницѣ наканунѣ святой недѣли'' стихами. Но все это въ другое время, теперь поспѣшу окончить.

Нынче я обѣдаю у твоей маминьки и она была такъ добра, что позволила мнѣ у ней же писать къ тебѣ. Повѣся голову, тревожимый грустными воспоминаніями, прохожу мимо вашего дома. — Врядъ ли позабуду я.... ну да что объ этомъ толковать, — говорятъ ты пріятно проводишь время, наслаждаешься природою. — Дай Богъ! Мещерскіе здѣсь, Ваничка принятъ въ университетъ, Борисъ съ Сергѣемъ уѣхали въ Петербургъ. — Александръ также въ Петербургѣ. — Княжна велѣла тебѣ кланятся, если я буду писать. — Александръ Карамзинъ прикатилъ вчера въ Мосьву и остановился у Мещерскихъ! — Новосильцева не виделъ, у Левашеца щеки дѣлаются еще румянѣе, а у князя Черкаскаго носъ болѣе и болѣе завастривается… Прощай.

Пиши пожалуйсто все и обо всемъ. — Неужели въ душѣ твоей нѣтъ новыхъ впѣчатлѣній? Неужели потребность дѣлиться: ими тебя оставила? Прощай. Остаюсь.

{{right|Вѣчно такимъ же,&lt;br&gt;
''Яковъ Полонскій.''}}

''1842, сентября 6.''

==== III. ====

&lt;center&gt;Цвѣти яко роза!&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;Другъ! Орловъ!..&lt;/center&gt;

Страшно голова болитъ, а я збираюсь писать къ тебѣ. — Потому что завтрашній день твоя маминька отправляется. — Что сказать тебѣ новаго? Все это время, мнѣ казалось, что не исписать мнѣ и цѣлой дѣсти всѣхъ новостей если бы яхотѣлъ ихъ писать къ тебѣ, — а теперь мнѣ кажется что ровно нѣтъ ни одной порядочнѣй новости. — Ты теперь служишь царю и отечеству — поздравляю! — Хорошо ли сидитъ на тебѣ юнкерской мундиръ? — и вообще какаво идетъ твоя служба? — Часто ли вспоминаешь свой университетской·бытъ, и ''не многочисленный'' кругъ твоихъ товарищей?!. Всѣ твои знакомые помнятъ о тебѣ и надоѣли мнѣ разспросами гдѣ ты? ^что ты? какъ ты? и какимъ манеромъ ты? и почему ты? и для чего ты? и т. д.

Съ чего начну — начну съ Мещерскихъ. — Я попрежнему, бываю у нихъ очень часто, хоть и не даю уроковъ. — Княжна все нездорова, съ ней дѣлаются страшныя истерическія припадки, — доктора, совѣтуютъ ѣхать за границу и вѣсной князь съ нею вѣроятно отправится, К-на Софья Ивановна живетъ у нихъ въ домѣ. — Все ихъ семейство ко мнѣ очень ласково и любезно со мною. — Не помню какъ-то вечеромъ былъ разговоръ о тебѣ. К. С. И. не очень тебя жалуетъ, твои кой-какія промахи не забыты — …я съ жаромъ заступался за тебя, и твою довѣрчивость, — а иногда и неумѣстную откровенность, пояснялъ твоимъ добрымъ, и еще не охлажденнымъ въ опытѣ жизни, сердцемъ. К. Ея. замѣтила одно, повторяю слова ее — ''Вообще Орловъ очень мало думаетъ'' сказала она и весь вечеръ молчала. — Я самъ имѣю маленькую причину сердиться на тебя, — мнѣ повторяютъ, многія мои секреты и разсказываютъ анекдоты на мой сщетъ, увѣряя, что все разсказано было тобой. — Но прошлое да будетъ прошлымъ — протягиваю къ тебѣ мою руку и крѣпко жму ее. —

''Ховрины''&lt;ref&gt;[Марія Дмитріевна Ховрина, извѣстная московская дама, съ которою хороши были Станкевичъ, И. С. Тургеневъ и др., жила въ концѣ 30-хъ и началѣ 40-хъ годовъ въ Римѣ со своей: молоденькой дочерью, красавицей Шушу (Александра Ник., позднѣе, въ замужествѣ, Вахметева, 1824—1901, извѣстная религіозная писательница); тамъ ихъ домъ былъ, ради Шушу? притягательнымъ пунктомъ для русской молодежи.).]&lt;/ref&gt;. — Бѣдные Ховрины! — они лишились сына. Бѣдная Шушу, какъ она похудѣла отъ печали — я боюсь за нее — кажется чахотка ихъ. семейная болезнь. — М. Д. приказывала тебѣ нѣсколько разъ кланяться и напомнить тебѣ обѣщаніе писать къ ней. — Вообще объ нихъ ты можешь, узнать отъ Маминьки.

Былъ я у Брокка&lt;ref&gt;[Броккъ, извѣстный въ Москвѣ акушеръ, былъ домашнимъ врачомъ Орловыхъ (братъ, министра финансовъ).]&lt;/ref&gt; — Броккъ тебя любитъ, какъ роднаго сына, и страшно о тебѣ безпокоится. — Оk въ высшей степени скоръ, самонадѣянь не много, и очень часто не обдумываешь словъ своихъ. Онъ боится что&quot; тебя не поймутъ твои новыя товарищи, съ которыми будучи и накороткой ногѣ, необходимо тонкое обращеніе — и будутъ смѣятся.

Онъ просилъ меня написать къ тебѣ отъ него — нѣсколько словъ, именно — Будь Орловымъ — а не Р.&lt;ref&gt;Не кажи этаго письма.&lt;/ref&gt;&lt;ref&gt;[Т.-е. — не Раевскимъ.]&lt;/ref&gt; — вотъ главное начало, изъ коюраго выводи, что хочешь, Былъ раза два у ''Седергольма'' {[Викторъ Седергольмъ, студентъ-медикъ, товарищъ Орлова, и Полонскаго. Его отецъ — извѣстный пасторъ въ Москвѣ, 1789—1867. {{lang|grc|Μ}}. Ѳ. Орловъ ум. 19 марта 1842 г.]} и мирюсь съ нимъ. Добрый и умный Малой — я сперва не зналъ его. Его отецъ написалъ понемѣцки стихи на смерть твоего отца я ихъ.перевелъ, да нѣтъ ихъ у меня подъ, рукою, къ тому же не въ силахъ переписывать, и сонъ, и головная боль одолѣваютъ — пришлю когда-нибудь&lt;ref&gt;[См. ниже.]&lt;/ref&gt;.

О Михалковѣ ни слуху ни духу.

Хожу въ университетъ и среди товарищей не нахожу товарища — всѣмъ говорю ''Вы'' — и очень спокоенъ — даже пересталъ жѣлать лучшаго.

Если тебя интересуютъ, мои поетическія успѣхи, безъ лишней скромности, какъ пріятелю говорю тебѣ — нынѣшній годъ я ушелъ далеко. Крѣпко началъ заниматься исторіею и затѣеваю многое, благослови на cчасливое окончаніе. — Альманахъ ''Подземные Ключи''&lt;ref&gt;[Студенческій альманахъ, изданный товарищемъ Полонскаго, кн. Н. Мансыревымъ (ценз. помѣта — 1 октября 1842 г.), гдѣ было помѣщено 10 стихотвореній Полонскаго и его-же драматическій отрывокъ «Ханизаро»; см. «Русск. Пропилеи», т. I, стр. 365 и д.]&lt;/ref&gt; печатается — пришлю къ новому году. Въ слѣдующемъ No Отеч. Записокъ прочти мое стихотвореніе ''жалко'' и'' смѣшно.'' —

Тургеневъ&lt;ref&gt;[Ив. Серг.]&lt;/ref&gt; заграницей.....

Другой Тургеневъ, Алек. Иванов.&lt;ref&gt;[О своемъ знакомствѣ съ А. И. Тургеневымъ Полонскій разсказываетъ въ своихъ студенческихъ воспоминаніяхъ, «Нива», ежемѣсячныя книжки, 1808, декабрь, стр. 658.]&lt;/ref&gt;, здѣсь — я познакомился съ этимъ европейскимъ человѣкомъ — и ''пріятелемъ Королей. Павловъ''&lt;ref&gt;[Ник. Филипп. Павловъ, авторъ «Трехъ повѣстей», мужъ Каролины Павловой.]&lt;/ref&gt; въ ужасной на тебя претензіи, что ты не заѣхалъ къ нему проститься!!....

Катерина Николаев. Давыдова въ томъ же тебя упрекаетъ.

Прощай — рѣшительно не-могу писать. Цѣлую тебя и остаюсь

Твой другъ

{{right|''Яковъ Полонскій''.}}

''1842. 14 октября.''

Пиши пожалусто чаще и подробнѣе, прямо въ домъ Мещерскихъ: на имя Ивана Васильевича — для передачи.

Еще прощай! 1000 разъ прощай — и помни меня.

==== IV. ====

&lt;center&gt;Другъ душа моя Орловъ.&lt;/center&gt;

Прости мнѣ, что такъ давно я не писалъ къ тебѣ, — а збирался писать никакой день, почти каждой часъ. — Благодарю тебя за твои дружелюбныя письма — радъ дѣлить съ тобою твои мечты, твои воспоминанья — и если возможно, лучшія твой надѣжды. —

Знаешь ли, гдѣ я живу теперь — подъ одною кровлею съ твоей богиней&lt;ref&gt;[Кн. Еленой Мещерской.]&lt;/ref&gt; и не въ качествѣ учителя — меня просилъ самъ князь жить съ ваничкой — онъ думалъ, что при мнѣ онъ меньше будетъ разгуливать. Куда къ черту! почти каждой день — пососѣдству съ моей комнатой раздаются громкія студенческія пѣсни — стучатъ еспадроны и рапиры — и Ваня, вырвавшись на волю, гуляетъ на всю ивановскую — не по нашему, — а по Михалковски, — пустился на вся тяжкая — выросъ — вставилъ новыя зубы, я ему чертъ не братъ. — Жаль только, что пустая голова — сердце доброе — или лучше сказать мягкое; но въ душѣ никакихъ стремленій, никакихъ благородныхъ порывовъ! — Борисъ женится на Княжнѣ З. Оболенской — счастливъ по горло — влюбленъ по уши — 20 числа января свадьба — пожалусто поздравь его! — а къ стати — Поздравляю и тебя съ празниками прошедшими и наступившимъ новымъ годомъ. — Цѣлую тебя. — Поздравь за меня Маминьку, сестрицу и Евенса. —

О Княжне Е. буду писать подъ конецъ, чтобъ твои мысли были до тѣхъ поръ спокойны, а то ты, пожалуй, обо всемъ остальномъ и непозаботишься — напримѣръ и неподумаешь пожалѣть, что я не такъ здоровъ. — Зубная боль — желчь и еще чертъ знаетъ что такое, чего я не пойму право. — Не знаю — Хандра ли дѣлаетъ меня больнымъ или болезнь наводитъ хандру? — Конечно въ перспективѣ безцвѣтныхъ, мрачныхъ дней, и для меня мелькаютъ дни полныя блеску и жизни, — когда я бодръ, когда я счастливъ, когда я могу ровно ни о чемъ недумать, т.-е. способнѣе думать, чѣмъ въ тѣ дни, когда голова трещитъ, а сердце болезненно стучится въ грудь, какъ нищій въ дверь вельможи. Не хочу описывать тебѣ тысячу разныхъ мелочныхъ обстоятельствъ, которыя встрѣчались мнѣ то въ прекрасное утро, то въ прекрасный вечеръ; — Въ нихъ мало интереснаго для тебя душа Орловъ. — Скажу только что я не совсѣмъ собой доволенъ — меня часто мучитъ и то къ чему бы я долженъ быть совѣршенно хладнокровнымъ. Въ душѣ безпрестанное движеніе. — Естли тяжелая дума отуманитъ голову — ищу разсѣянья. Если совершенно спокоенъ — ищу новыхъ тревогъ боюсь въ минутной усталости духа подозрѣвать совершенное его безсилие — и мѣняюсь какъ Московская Погода, — а на лицѣ все неизмѣнно и спокойно — пусть думаютъ, что я неспособенъ ни глубоко мыслить, и глубоко чувствовать! — тѣмъ лучше.

Ты жалуешься на насъ, что.наши письма пусты, — дружище! Что жъ дѣлать — вѣть и въ свѣтѣ довольно пустоты. Только право и твои письма не слишкомъ богаты содержаніемъ — все вертится въ нихъ около двухъ главныхъ предложеній. — 1-ое — Мнѣ скучной грустно! — 2-е — что княжна Е?! я все еще люблю ее! На первое отвѣчаю тебѣ, что въ нашъ вѣкъ вѣздѣ скучно и грустно — на второе погожу отвѣчать — изволько прочесть, любезный, преждѣ эту страницу. — Терпи казакъ атаманъ будешь!

Писалъ я къ Новосильцеву — отвѣта нѣтъ. — Вѣрно, омѣдвѣдился въ деревнѣ и будетъ всю зиму сосать лапу, — а намъ ни строчки ненапишетъ, пока нерастаетъ снѣгъ.&lt;ref&gt;Новосильцевъ пріѣхалъ и сейчасъ былъ у меня. Января 11-го.&lt;/ref&gt;

Княжны Софьи Ив. здѣсь нѣтъ. — Князь Василій постарался всѣхъ лишнихъ спровадить вовремя. Княж. З. уѣхала наканунѣ помолвки, — Марья Александровна такъ же уѣхала! (со слезами.на глазахъ). Она бы невынесла присудствія соперницы. — Я однажды видѣлъ ихъ всѣхъ троихъ вмѣстѣ — въ кабинетѣ княжны — У! какая безмолвная, — но глазамъ моимъ понятная, разыгрывалась драма!.. Мнѣ было и весело и грустно.

Слѣдуя пунктуально твоему приказанію я не передалъ K.. Е. твоего поклона, — которой заключался въ первомъ письмѣ твоемъ. — Меня спросила; Софья Ивановна что ты пишешь — я сказалъ что тебѣ очень скучно тамъ, что ты совершенно одинокъ и что (употребля твою фразу) въ цѣломъ городѣ нѣтъ ничего кромѣ тыквъ, арбузовъ и жидовъ. поэтому ничего нѣтъ пудреннаго, что тебѣ скучно — Какъ ты думаешь, какой былъ отвѣтъ ея. Посовѣтуйте: ему полониться за жидовками — это будетъ гораздо лучше, чѣмъ скучать. — Княжна передъ обѣдомъ подошла ко мнѣ и спросила, вы получили письмо, отъ Орл.? Я сказалъ ''да'' и ни слова ''болѣе.''

{{---|width=6em}}

Но теперь совсѣмъ другое — я съ кн. Е. говорю иногда по цѣлымъ часамъ — и сколько могу замѣтить — это ей нисколько не надоедаетъ. — Княжны С. Иван. нѣтъ давнымъ давно — и я чувству, что дышу не много легче — хоть она и кричитъ всѣмъ, что меня очень любитъ. — Ея мысли, ея чувства — мишура, мишура, мишура!.. —

Буду писать тебѣ чистыя факты — изъ нихъ суди и выводи что хочешь —

Никакая Гегелевская философія не годится когда дѣло идетъ о женщинѣ. Ботъ тебѣ отрывки, которыя всѣ будутъ начинаться съ слова — однажды — (когда были эти однажды) я право не помню —

1) Однажды я былъ у Оболенскихъ — тамъ были Трубецкія — Княж. Е. и Leon Gagarin — Гагаринъ сидѣлъ подлѣ княжны — (мы играли въ секретари, то есть писали вопросы и отвѣты) Т. не сводилъ съ нея глазъ. — Его вопросъ брошенный въ шляпу попался княжнѣ, — не помню въ чемъ состоялъ онъ, — но отвѣтъ княжны: былъ слѣдующій: — ''я бы жѣлала чтобы, меня ненавидѣли''. — Князь Леонъ почти вездѣ гдѣ Княжна. — Въ этотъ же вечеръ на вопросъ его Comment portez-vous? я отвѣчалъ: — Mieux que Vous. — Онъ сказалъ: C’est méchant! и только. —

''2)'' Однажды Князь Bac. не обѣдалъ дома — я, Княжна, Мад Фрошь — и&lt;sup&gt;:&lt;/sup&gt; Француск: учит. ''Пето'' составляли весь столъ — разговоръ зашелъ о тебѣ — Княжна меня спросила ''религіозный ли ты человѣкъ?'' — я зная ее взглядъ на вѣщи, сталъ увѣрять ее, что ты истинной ''христіанинъ'', что я это знаю, потому что съ тобой говѣлъ и пріобщался. — Княжна сказала мнѣ: — ''Тамъ вѣроятно'', ''онъ изъ моды притворялся сумлѣвающимся''. — Меня этими словами такъ и обдало, какъ холодною водою — Я отвѣчалъ, что человѣка часто посѣщаютъ минуты сомнѣнія, что кто не испыталъ ихъ и т. далѣе. За этимъ же обѣдомъ — разговоръ склонился на то, какъ надо понимать любовь. —

3) Однажды, по утру (это было недавно по, полученіи втораго и послѣдняго твоего письма) я пилъ чай. — Княжна была нездорова и ужъ дней пять не сходила съ вѣрху — Мадамъ Фрошъ подошла ко мнѣ и спросила: ''что къ вамъ пишетъ Орловъ'', ''Княжна приказала узнать отъ васъ!'' — На лице ея была препренепонятная улыбка. — Я просилъ ее сказать К., что ты ей свидѣтельствуешь въ каждомъ письмѣ свое нижайшее почтеніе.

Обыкновенныя посѣтители, гостиной здѣсь изъ мужчинъ слѣдующія: Баронъ Мейндорфъ&lt;ref&gt;(Ужасно глупъ).&lt;/ref&gt;, Алек. Ив. Тургеневъ, Князь Трубецкой, Росетть&lt;ref&gt;Кажется ты его не знаешь, а жаль.&lt;/ref&gt;, — и еще какой то Князь Гагаринъ — не Леонъ, а другой какой-то извѣстный въ Москвѣ подъ именемъ ''Путешественника'' — Юченьне дуренъ собой — говорунъ ужастной — русскаго слова не дождешься — свѣтской человѣкъ до Nec pins ultra. 4) Однажды Жанъ наклонясь шепнулъ мнѣ про этого Гагар.: путешественника: Каковъ женихъ моей сестры? — Я отвѣчалъ ему что никуда не годится. — Только Жанъ кажется вретъ — ужастно — и это его собственная фантазія. — Впрочемъ княжна принемъ какъ-то очень мило краснѣетъ… —

5) Вотъ тебѣ еще разговоръ мой третьяго дни съ Княжной при утренней встрѣчѣ:

Я. — Видѣли вы Алманахъ ''Утренняя Заря?''

К. Е. Видѣла.

Я. Читали?

К. Е. Нѣтъ.

Я. Что вы скажете про картину ''Поцѣлуй.'' Замѣтили ли вы сколько борьбы на лицѣ этой дѣвушкѣ — она хочетъ сердиться и не можетъ сердиться. —

K. Е. — Да, — очень мило — мнѣ нравится — Отчего вы вчера такъ рано ушли?

Я. Отъ того, что ваши мысли были заняты чѣмъ-то необыкновеннымъ Вы были ужастно разсѣянны.

К. Е. Какъ такъ?

Я. Вы говорили одно, а думали о другомъ.

K Е. (смѣется) — Ни когда со мной этого небываетъ (немного погодя). А вы видѣли въ моемъ альбомѣ картинку ''Поцѣлуй?''

Я. Нѣтъ не видалъ.

К. Е. Пойдемте я вамъ покажу ее.

Мы пошли въ кабинетъ.

Княжна достала свой альбомъ — полчаса искала и нашла — помнишь — Фаустъ цѣлуетъ Маргариту, — а Мефистофель подсматриваетъ. Я сказалъ, что я знаю однаго человѣка, которой ужастно лицемъ похожъ на этаго Мефистофеля.

Кто? — я его знаю? —

Знаете!

Кто? скажите ради Бога — не думаете ли вы что на меня вашъ отвѣтъ здѣлаетъ впечатлѣніе.

На Князя Ливина!

Княжна засмѣялась, и призналась мнѣ, что я правъ, — что удивительное сходство. —

Далѣе разговоръ о Римѣ — о картинахъ Евенса и т.

Ея комната преображается въ Спальню — здѣсь будетъ Борисъ… Ея комната уже со вчерашняго дня на верху — и врятъ ли я тамъ буду.

Изъ всего мною написаннаго выводи, что хочешь — только ради Бога не проболтайся кому-нибудь, что я пишу тебѣ по дружбѣ. — Ну что если это письмо когда нибудь К. Ея. будетъ читать. — О если это будетъ быть можетъ она проститъ меня. — Пиніи чаще. — Будь здоровъ веселъ счастливъ и помни твоего друга

{{right|''Як. Полонскаго.''}}

Брокка давно не видалъ. —

Прощай — я нездоровъ — желчь. — Статья твоего отца о ''капитуляціи Парижа''&lt;ref&gt;[Напечатана въ «Утренней Зарѣ» на 1843 г.]&lt;/ref&gt; превосходна. — Стиховъ своихъ писать не гдѣ и нѣкогда. —

''1843. января 8''.

Разбирай мое письмо какъ хочешь. — Хомяковъ разбираетъ и не такія каракулы на етрускомъ языкѣ.

Въ любви я постояненъ, какъ и ты.

Лѣтомъ кажет. Борисъ съ молодою женой и Княжной ѣдутъ въ Ревель. Вотъ тебѣ стихотвореніе небольшое, — которое я послалъ еще къ тебѣ лѣтомъ но ты его неполучилъ.

Посылаю вторично, потому это стихотвореніе нравится К..

=== Перемѣна. ===
Блаженствуя тебя любилъ я —

Любилъ какъ могъ —

Всю душу пламенно излилъ я

У милыхъ ногъ.

{{***}}

И что жъ! святыя упованья,

Горда и зла,

На смѣхъ толпы, на порицанья

Ты предала.

{{***}}

Теперь пускай душа сгараетъ

Въ огнѣ сгастей;

Но не услышитъ, не узнаетъ

Никто объ ней…

{{***}}

Приличій свѣта не нарушу,

Повѣрь ничѣмъ,

Не выскажу живую душу,

Ни передъ кѣмъ.

{{***}}

Я безъ отвѣта, безъ участья,

Могу любить. —

И если нѣтъ для сердца счастья —

Знать такъ и быть!

'' Я. Полонскій.''

Подземныя Ключи — вышли — только я еще не видалъ ихъ — пришлю. — Новосильцевъ пополнѣлъ въ деревнѣ. Служить нигдѣ не хочетъ. — это кажется его твердое намѣренье. — Если онъ можетъ жить безъ службы — по моему хорошо дѣлаетъ. — Ты пишешь · что твои товарищи народъ доброй, но грубой — часто эту грубость я предпочиталъ — свѣтской утонченности. Никакія полновѣсныя фразы вѣроятно несмутятъ ни тебя ни меня! — На твоемъ мѣстѣ я бы сталъ передъ ними казаться такимъ же грубымъ — въ товариществѣ все должно быть уравнено — и отъ этаго никто небудетъ хуже — ни ты ни они.

Я учусь по-англійски и успѣваю.

==== V. ====

{{right|''1843. 28 февр''

Милой другъ мой Орловъ!}}

Нынѣшній день получилъ я отъ тебя твое письмо, адресованное и: мое имя. — Изъ него ясно, что ты не получилъ письма моего, писаннаго къ тебѣ еще на святкахъ которое я отдалъ Винтеру, а онъ хотѣлъ отдать Александру Никол. Раевскому вмѣстѣ съ своимъ письмомъ для пересылки. — Изъ того письма если тебѣ суждено когда-либо получить его ты ясно усмотришь мои обстоятельства. — Я живу у Мещерскихъ и теперь откровенно скажу дорого бы далъ что-бы нежить у нихъ. Во время свадьбы Бориса я былъ боленъ зубами и желчью. — Благодарю Бога, что именно въ это время я былъ боленъ — я бы не могъ хладнокровно сносить глупую спѣзь, этотъ пошлой этикетъ который простирался до того, что К. В. Клепперъ — единствен. умный человѣкъ въ домѣ другъ княгини покойной — воспитатель всѣхъ дѣтей — не былъ приглашенъ къ обѣду — и долженъ былъ уѣхать, что бъ не обѣдать въ два часа утра вмѣстѣ съ экономкой!!!…

Теперь я рѣдко бываю внизу — Борисъ женатъ, мои отношенія съ нимъ&quot; кончены — я ему говорю ''Ваше Сіятельство'' и онъ не сердится!!! Жена его княгиня что бы мнѣ тебѣ сказать про нее — кажется очень доброе существо — и только — ни полслова не льзя больше прибавить — ума ея до сихъ поръ я· не замѣтилъ.

Княжна Е — по обыкновенію то очень любезна…то ни говоритъ ни слова. — Князь Василій — глядитъ на насъ грѣшныхъ съ высоты своего величія — Ваничка — это такая пустая, пошлая душа: ни одной мысли, ни однаго истинно благороднаго чувства, — Если я занимаюсь, его единственное удовольствіе мѣшать мнѣ — до тѣхъ поръ пока я не разругаю его всѣми возможными ругательными возгласами — но все это ровно для него· ничего не значитъ — онъ такъ увѣренъ въ своемъ умѣ — что считаетъ, величайшею глупостью что нибудь читать — или говорить о чемъ нибудь сурьзномъ. Ни науки ни искуства не составляютъ для него ровно никакого интереса — лошади, кнутья, ружья, изъ которыхъ не стрѣляетъ, шашка, которой разрубилъ себѣ бокъ, — и преферансъ, — вотъ его единственныя занятія.

Мнѣ здѣсь душно, — какъ въ тюрьмѣ — меня бы давно не было въ этомъ домѣ если бы не ''Клепферъ''. —

Благодарю тебя, добрый другъ мой, — за твое предложеніе — я до тѣхъ поръ не приму его пока крайняя необходимость незаставитъ меня прибѣгнуть — къ твоей помощи. — Быть можетъ при выходѣ изъ Университета — но не теперь — я захочу записаться въ концелярію къ Синявину — и вѣроятно буду въ Москвѣ ждать твоего пріѣзда. — Пріѣжжай, другъ Орловъ. Тогда смотря по обстоятельствамъ твои дѣла могутъ пойти иначе… я весь къ твоимъ услугамъ — Если на Крымскомъ полуостровѣ — гдѣ нибудь въ приморскомъ городѣ ты найдешь для меня мѣсто — я буду весьма тебѣ благодаренъ. — Москва мнѣ страшно надоѣла. Я желалъ вдали отъ нее вздохнуть свободнѣе посреди такой раскошной природы.. Но одесской климатъ говорятъ ужастно вреденъ для груди — отсовѣтуй Матушкѣ твоей жить тамъ. — Я слышалъ она въ Италіи — про это ты непишешь мнѣ ни пол—слова. —

Если будешь писать незабудь написать отъ меня — нижайшѣе почтеніе — всѣмъ и сестрицѣ и Эвенсу.

Очень радъ, что ты доволенъ своею службою. — Дай Богъ тебѣ всякаго счастія и благополучія — Съ Новосильцевымъ я видѣлся — онъ показался въ Москвѣ и пропалъ — говорятъ опять уѣхалъ въ деревню. — Всѣ твои письма онъ читалъ у меня — и дѣлалъ на нихъ свои разныя замѣчанья. —

Прощай душа Орловъ! — Жди отъ меня другаго письма со стихами. —

{{right|Остаюсь&lt;br&gt;
Твой другъ&lt;br&gt;
''Яковъ Полонскій''.}}

==== VI. ====

{{right|''15 марта 1843 года''.

Другъ Николай!}}

Вчерашній день присылаетъ за мной твой дядя Алек. Николаевичъ&lt;ref&gt;[Раевскій.]&lt;/ref&gt;. — Прихожу — онъ мнѣ говоритъ, что къ нему отъ тебя есть препорученье, что ты пишешь, что долженъ мнѣ 170 рублей. — Я прямо ему отвѣчалъ что ты врешь — и что я больше тебѣ долженъ нежели ты мнѣ — и потому не могу взять денегъ — Ал. Никол. пристально мнѣ — говоритъ, что я долженъ имѣть съ тобой счеты, а не онъ что я могу послѣ заплатить тебѣ, когда ты пріѣдешь — и я долженъ былъ принять съ твердымъ намѣреньемъ заплатить тебѣ. Я тебѣ долженъ милой мой Орловъ ровно 175 рублей. Они мнѣ были нужны потому что я вчера съѣхалъ на квартиру отъ Мещерскихъ. — Ванька Мещерскій до вчерашняго дня&quot;.не вѣрилъ этому — и улыбался когда я говорилъ ему что намѣренъ съѣхать — повторяя притомъ пословицу — ''скоморохъ попу не товарищъ.'' Всѣ были очень удивлены моимъ поступкомъ. — Въ домѣ всѣ отъ послѣдняго мальчишки до Кат. Карловны Фронтъ меня любятъ безъ памяти. — Я расцаловался съ Борисомъ и сказалъ что съѣжжаю для того только — чтобъ во время экзаменовъ не мѣшать другъ другу приготовляться — и что такъ какъ у меня есть урокъ, то далеко къ нимъ ѣздить. — Добрая Княжна Е. простилась со мной какъ другъ — протянула мнѣ руку которую я поцѣловалъ и за тебя и за себя съ жаромъ. Вотъ ее слова: —

За чѣмъ вы такъ мало съ нами пожили? Яковъ Петровичъ пожалусто приходите къ намъ чаще — каждую недѣлю непремѣнно обѣдать — мы всѣ такъ были ради что вы у насъ гостили. — Разумѣется на эти милыя слова я отвѣчалъ увѣреніемъ въ моей преданности ко всему ея семѣйству и къ ней въ особенности. — Прости меня душа Орловъ, — всегда желалъ дѣйствовать сколько могъ въ твою пользу, я не упустилъ случая представить ей твой благородный поступокъ, который такъ много говоритъ въ пользу твоего сердца. —

Вотъ еще новость. Почёмъ Алек. Николаичь знаетъ о твоихъ сердечныхъ обстоятельствахъ. — Я такъ былъ этимъ удивленъ…

Въ послѣднее время я отыскалъ въ Москвѣ столько тайныхъ моихъ враговъ и недоброжелателей — что ужаснулся. Кажется я ни кому зла не здѣлалъ. — Куда уйти отъ клеветы!… Если я выду изъ Университета и Ратынской&lt;ref&gt;[Сосѣдъ Полонскаго по меблированнымъ комнатамъ у какой-то нѣмки, «большой охотникъ до стиховъ».]&lt;/ref&gt; войдетъ ко мнѣ въ комнату я дамъ ему плюху или прикажу выгнать его. — Долго описывать тебѣ разныя мои похожденія! — Если получу ''Москвитянина'' вырву оттуда мои стихи кот. ты незнаешь и пришлю къ тебѣ. — ''Подземные ключи'' не стоитъ присылать проза ужастно гадка. — Въ отечественныхъ запискахъ исключаютъ меня изъ Подземной Литтературы. — Вылизываютъ ''сердце'' — и изкажаютъ его ужаснымъ образомъ. —

Прощай. Цѣлую тебя и остаюсь

{{right|Твой другъ навсегда&lt;br&gt;
''Я. Полонскій.''}}

Маменькѣ твоей, сестрицѣ, Евенсу мое почтенье, — если ты будешь писать къ нимъ.

&lt;center&gt;VII.&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;)&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;) [Начало письма не сохранилось.]&lt;/center&gt;

Седергольмъ здѣлался настоящій докторъ — за три версты видно что идетъ лекарь — отпустилъ себѣ, маленькія бакенбарды — взялъ въ руки трость и разхаживаетъ. — Я недоволенъ имъ — онъ главная причина — отчего я не дописалъ письма къ тебѣ въ отвѣтъ на твое огромное посланіе. — Это посланіе или исповѣдь и теперь у него — хотѣлъ прислать и не прислалъ. — Ну, душа Орловъ, я такъ былъ не доволенъ твоею исповѣдью, что не могъ писать отвѣтъ къ тебѣ равнодушно — Если хочешь я тебѣ повторю его. —

Слушай сначала

вообрази что теперь ''20-е марта'' и что я пишу къ тебѣ. —

&lt;center&gt;Другъ Николай!&lt;/center&gt;

''Пусти меня говоритъ по-Русски!''

Читаю и перечитываю твою исповѣдь. — Боже мой, что за разладъ? сколько не постижимыхъ противорѣчій — однимъ словомъ, что за странная исповѣдь! — Если ты писалъ ее для того что бъ ''напомнить ею о себѣ друзьямъ. своимъ'' то мы и безъ того тебя помнимъ. — Если жъ для того ''чтобъ'' я'' показалъ ее княжнѣ'' Е., то пока я называюсь твоимъ другомъ или пока еще не сошелъ съ ума я ни за что этаго не здѣ лаю — Непонятной ты человѣкъ!: Хочетъ искать ''состраданія!'' — по моему такъ лучше ненависть, чѣмъ состраданіе. — Да и можетъ ли дѣвушка любить человѣка, который въ глазахъ ея достоинъ сожалѣнія. — Если и есть такія дѣвушки то ужь вѣрно не княжна..

(я нарочно подчеркиваю твои слова) —

Пишу тебѣ откровенно, слушай.

Твоя исповѣдь докажетъ Княжнѣ, что ты все еще такой же какъ былъ и прежде, Ховрина читала ей письмо твое — она сама мнѣ объ этомъ говорила — и прибавила, что ты еще такой же ребенокъ.

Ты пишешь что ''новое чувство'' въ тебѣ возникло и это чувство ''Гордость которую'' я'' пойму'' и'' униженіе котораго причина также будетъ мнѣ понятна.'' — Извини Орловъ — не совсѣмъ понимаю. — Самъ же ты черезъ нѣсколько строкъ говоришь — ''какъ ограничился кругъ моихъ помышленій! какъ обѣднялъ'' я'' духовно!'' — неужели эта духовная бѣдность есть причина твоей гордости? но ты продолжаешь: ''какъ ни бѣденъ въ всѣхъ отношеніяхъ мой внутренній миръ я ставлю его и въ нравственномъ, и религіозномъ, и въ филосов. отношеніи выше всего на свѣтѣ.''

Вотъ слова твои

Извини, это уже не гордость а просто самолюбіе, которое любитъ свои доморощенныя убѣжденія и какъ бы они не были ложны не захочетъ съ ними растаться. — Явись сама истинна яркая какъ Божій день, оно зажмуритъ глаза, и оттолкнетъ истину. — Это ''идолопоклонство'' которое создало себѣ кумиръ — и этотъ кумиръ твое ''Я'', твои убѣжденія. Ты самъ безотчетно сознаешь это и вотъ почему въ своемъ письмѣ безпрестанно просишь насъ чтобъ мы ''не приняли слова твои за гордость.''

Ты пишешь ''что мы'' (т. е. я, Новосильцевъ и Седергольмъ) ''не созданы для свѣта'' и'' что намъ было бы гораздо лучше если бы онъ насъ ненавидѣлъ'' и'' нами гнушался''. — Хорошо же ты понимаешь ''Новосильцева'' — что касается до меня то я хоть и не свѣтской, человѣкъ — хоть и понимаю всю мишурность свѣта, однако не дойду до такой крайности чтобъ пожѣлать чтобъ мною ''гнушались.''

Еслибъ слова твои вытекли изъ глубины твоего потрясеннаго духа, если бы они были выраженіемъ твоихъ убежденій основанныхъ на опытѣ жизни, о тогдабъ слова твои имѣли бы смыслъ и значеніе — и ты черезъ нѣсколько строкъ не написалъ бы мнѣ что ''радуешься что'' я'' живу у Мещерскихъ потому что могу набраться мыслей образованнаго свѣта?'' скажи мнѣ ради Бога что это за ''мысли образованнаго свѣта!!'' Хотѣлъ было поставить вопросительной знакъ и ставлю удивительной! —

Неужели ты къ этому письму ''приготовлялся 6 мѣсяцевъ'' — Невѣрю попробуй написать снова твою исповѣдь, бьюсь объ закладъ ты напишешь совсѣмъ другое, такъ что и не узнаешь своей прежней исповѣди. А отъ чего? отъ того что по твоимъ же словамъ судя, твои ''мысли безтолковы'' твои ''чувства безъотчетны'' — однимъ словомъ хаосъ и въ головѣ и въ сердцѣ. —

Боже избави, тебя другъ! если это продолжится. — Тогда конецъ твоему развитію — а кто нейдетъ впередъ, тотъ идетъ назадъ. —

Кладу голову на руку и думаю, отъ чего бы происходило это оцѣпенѣніе, это болѣзненное ''сжиманіе груди.'' Весь этотъ ''хаосъ чувствъ'' и'' мыслей'' — я понимаю грусть, самую глубокую, самую страшную у тебя на это есть причины — Но какъ понять эту внутренную дизгармонію этотъ душевной безпорядокъ, если не утвердиться на той мысли что ты еще слабъ какъ дитя. — Такъ слабъ, что готовъ отдать себя подъ покровительство даже Марьи Дм. Ховр.!

И что за причина этаго лихорадочнаго состоянія души твоей —

Мнѣ кажется я попалъ на истинную причину.

Твои мысли, твои чувства обращены не на видимой миръ — а на свой невидимой внутренній миръ — въ которомъ живётъ не дѣйствительность — а фантасмагорія. — Предметъ твоихъ мыслей это твое я о которомъ ты ужастно какъ много хлопочешь.

Природа, люди — ихъ нравы — ихъ великія и смѣшныя стороны, жъ будто не стоятъ твоего вниманія. Вникни въ себя — ты убѣдишься самъ что ты ''егоистъ'' хоть и христіанинъ. —

Есть множество родовъ егоизмовъ. Я причисляю тебя къ тому разряду* которыя будучи одарены любящимъ сердцемъ и прекрастною душею досадуютъ на примѣръ за чѣмъ такой то мой другъ — не таковъ какимъ бы я жѣлалъ его видѣть, за чѣмъ любовь такого то ко мнѣ не проявилась въ томъ то и въ томъ то — или проявилась не такъ сильно — однимъ словомъ у тебя всегда на первомъ планѣ является желаніе быть любимымъ — а ужъ на второмъ планѣ желаніе отвѣчать ''за любовь любовью'' — А не хочешь ли такъ — я люблю — и довольно съ меня. Если меня любятъ ''спасибо'' — если не любятъ — такъ и быть, не хочу ни отъ кого никакихъ требованій, никакихъ изьявленій. — Тебѣ всегда было досадно, зачѣмъ не раздѣляютъ съ тобой твоихъ вѣрованій — твоихъ убѣжденій — неправдали? — Напримѣръ — Тургеневъ Иванъ и ты. — Вы столкнулись и отскочили другъ отъ друга — отъ чего? отъ того что ты думаешь такъ, а онъ иначе — ты дружбу понимаешь такъ легко что протянулъ руку, да сказалъ будемъ друзьями — вотъ и друзья — а онъ — дружбу понимаетъ иначе — Вотъ почему вы и не сошлись какъ бы должно было ожидать по началу вашего знакомства. —

О самолюбіе!..

Я хотѣлъ было все письмо твое разанатомировать до конца и показать въ немъ тысячу не лѣностей, но у меня теперь только первый листъ, остальныя у Седергольма. — Седергольмъ — такъ же недоволенъ твоею исповѣдью увѣряетъ меня что ты просто набиралъ слова чтобъ только что-нибудь написать — или писалъ въ бреду. —

И ты хотѣлъ, чтобъ это письмо прочла княжна? А почему тебѣ непремѣнно хотѣлось чтобъ княжна его читала. — Не значитъ ли это, что ты вполнѣ былъ доволенъ письмомъ твоимъ — ты думалъ что этимъ ты ставить себя выше ''всѣхъ блестящихъ мотыльковъ свѣта.'' —

О самолюбіе!

Если все, что я написалъ здѣсь ложно — и ты со мной не согласенъ — пиши ко мнѣ что я вру, я ни мало не разсержусь — и буду благодаренъ тебѣ за откровенность. —

Прощай — не брани меня. —

Писалъ бы больше да такая жара что едва едва перо держится въ рукахъ — Прощай — Целую тебя и остаюсь твой другъ

{{right|''Я. Полонскій.''}}

''1845. Іюня 1''.

Дядюшкѣ, — Матушкѣ, — Сестрицѣ, — Г. Евенсу мое нижайшее почтеніе.

==== VIII. ====

О подними свое чело,

Не вѣрь тяжелымъ сновидѣньямъ,

Не предавайся сожалѣньямъ,

О томъ, что было и прошло.

О томъ что спитъ въ сырыхъ могилахъ,

Чего мы воротить не въ силахъ…

Зачѣмъ такъ рано погребать,

Невозмужалыя надѣжды,

И съ простодушіемъ невѣжды

Во всеуслышанье роптать!

Что бъ жизнь была тебѣ понятна

Иди впередъ — и не возвратно.

Не бойся душу предавать

Потоку чувствъ и мыслей новыхъ

Своимъ стремленіемъ готовыхъ

Тебя невольно увлекать

Туда — гдѣ впереди такъ много

Сокровищъ спрятано у Бога.

Для созерцающихъ очей

И для внимающаго слуха,

Доступенъ свѣтлый образъ Духа,

И внятенъ смыслъ его рѣчей —

Глаголъ въ пустынѣ вопіющій

Неумолкаемо зовущій!..

Вотъ стихи написанныя въ то время когда я думалъ о тебѣ другъ Орловъ — сидя въ деревнѣ. — Прости меня за долгое молчаніе и ради Бога не перетолкуй его въ дурную сторону — я все такой же слѣдовательно не могъ разлюбить тебя. — Посылаю тебѣ вырванные листы изъ той большей тетради, которую я посылалъ къ тебѣ съ студентомъ Уманцемъ&lt;ref&gt;[Студентъ математическаго факультета, Игнатій Уманець; съ нимъ Полонскій былъ очень близокъ подъ конецъ университетскаго курса: они вмѣстѣ читали. О немъ подробно — въ Студ. восп. Полонскаго, стр. 671—672.]&lt;/ref&gt; ещё въ началѣ іюня и на сихъ дняхъ получилъ ее обратно. — Я пріѣхалъ въ Москву не болѣе какъ недѣли полторы — я все находился въ кругу моего ''бѣднаго несчастнаго'' семейства въ Рязани. — Николай! мы оба братъ несчастны. — Только чуть ли во мнѣ не больше твердости переносить удары судьбы — Боже мой! Если бы ты зналъ, какія про меня сплетни ходятъ но Москвѣ — Если бы ты зналъ, какъ все вооружено противъ меня!.. и притомъ ужастный денежный недостатокъ, представь я пріѣхалъ въ Москву съ 25 рублями въ карманѣ. Съ университетомъ я еще не раздѣлался. — Меня прижалъ Крыловъ единственнымъ образомъ.

К. Елена все еще за Границей веселиться — 3дѣлай милость перестань пылать къ ней рыцарскою любовью — Я боюсь, что ''потребность любви'' ты принялъ за ''истинную любовь'' — Я увѣренъ что княжна считаетъ себя выше тебя — и что ты еще долженъ вырости чтобъ быть ее достойнымъ — я это заключаю изъ словъ ея, стало быть она тебя не любитъ ибо любовь есть стремленіе къ предмету, который я считаю въ тысячу разъ себя прекраснѣе и совѣршеннѣе, въ этомъ то и заключается пріятность любви — ибо человѣку пріятнѣе думать что онъ поднимается въ вѣрхъ, нежели опускается къ низу. — А Кн. Е—ва если и будетъ когда-нибудь отвѣчать тебѣ — я боюсь — что въ ея головѣ будетъ вертѣться мысль будто она ''снизошла'' къ тебѣ, а не ''возвысилась'' до тебя. — Посуди самъ, не оскорбитъ ли это твоей гордости!.

Седергольма еще не видѣлъ почти никого невидѣлъ. —

Цѣлую тебя сотню разъ — пиши ко мнѣ прямо черезъ Брокка, который обитаетъ въ Скатертномъ переулкѣ въ домѣ ''Корда.'' Я не очень здоровъ и боюсь чахотки — Прощай

{{right|Остаюсь твой другъ&lt;br&gt;
попрежнему&lt;br&gt;
''Яковъ Полонскій.''}}

''1843. Ноября 18 дня.''

Кривцевъ&lt;ref&gt;[Ник. Ив. Кривцовъ, ум. 81 августа 1843 г. Его единственная дочь, Софья, позднѣе выша замужъ за Помпея Ник. Батюшкова. На ея двоюродной сестрѣ, дочери Павла Ив. Кривцова Ольгѣ Пвл., въ 1857 г. Женился Ник. Мих. Орловъ.]&lt;/ref&gt; отецъ Софи умеръ нынче лѣтомъ.

==== IX. ====

&lt;center&gt;Здравствуй другъ Николай. —&lt;/center&gt;

Давно я съ тобой не бѣседовалъ! — Какъ ты поживаешь что ты дѣлаешь — Здоровъ ли ты, скоро ли пріѣдешь въ Москву? Чертъ тебя знаетъ, — Ты также давно не писалъ — Не даромъ Черкаскій велѣлъ мнѣ написать къ тебѣ. что ты ''сукинъ сынъ''. —

Если тебя интересуетъ попрежнему моя особа. Не знаю что и написать, тебѣ. — Слишкомъ будетъ долга Исторія если тебѣ описывать мои обстоятельства. — Скажу только обстоятельства гнетутъ меня, — но душевная бодрость ни на минуту меня не оставила. — Я чувствую что крѣпну съ каждымъ часомъ — Ты не узнаешь меня Орловъ, когда мы встрѣтимся. — Я еще въ. университетѣ. Хожу по утрамъ на лекціи въ чужёмъ короткорукавомъ сертучишкѣ и въ изорванной фуражкѣ какъ точно вырвавшійся изъ кабака. — Забулдыкой эдакимъ — пробираюсь въ университетѣ сквозь толпу незнакомыхъ мнѣ студентовъ товарищей — Ни кому не подаю руку, никому не кланяюсь — забиваюсь на задняю скомѣйку, высиживаю положенные часы и отправляюсь домой. — За обѣдомъ смѣшу до слезъ Серафиму Федоровну&lt;ref&gt;[Полонскій жилъ въ это время у сестры упомянутаго выше д-ра Брока, Генріетты Ѳедоровны въ подвальной комнатѣ, платя, какъ онъ расказываетъ въ своихъ Воспоминаніяхъ. 15 руб. ассигн. за столъ и квартиру. Серафима была ея воспитанница.]&lt;/ref&gt; — спорю и вру всякой вздоръ съ Генріетой Федоровной — не позволяя себѣ ни малѣйшей откровенности — притворяясь то веселымъ, когда на душѣ грустно и невесело — то холоднымъ и безчувственнымъ, когда въ душѣ цѣлый адъ. — Цѣлая бездна страсти. — Меня называютъ скрытнымъ. — Я очень радъ что меня не понимаютъ — Вечеромъ я перемѣняю роль одѣваюсь во фракъ, надѣваю желтые перчатки — шарфъ — и о студенческой фурашкѣ помину нѣтъ, — Со мной встрѣчаются Субъ-Инспектора — (я въ статскомъ платьѣ) они подаютъ мнѣ руку, говорятъ о томъ времени когда я былъ еще студентомъ — Никто изъ нихъ и не предполагаетъ что я студентъ… я очень радъ — и оставляю ихъ въ этомъ пріятномъ для меня заблужденіи стараясь избѣгать ихъ какъ можно ловчѣе въ университетѣ. — Большая часть моихъ знакомыхъ находится въ тайкомъ же пріятномъ для меня заблужденіи. — Впрочемъ я рѣдко гдѣ бываю — у ''Павловой''&lt;ref&gt;[Каролина Карловна, поэтесса.]&lt;/ref&gt; былъ одинъ разъ и то утромъ. Чертъ возми ея литературные глупые вечера! — У ''Аксакова'' у ''Самарина''&lt;ref&gt;[К. С. Аксаковъ и Ю. Ѳ. Самаринъ]&lt;/ref&gt; ниразу — ''(Аксаковъ существо пренелѣпоеI)'' — Единственный домъ гдѣ я иногда обѣдаю это Шепингъ&lt;ref&gt;[Баронесса Шеппингъ, жена Пушкинскаго Шеппинга, имѣла тогда въ Москвѣ салонъ, который посѣщали многіе литераторы.]&lt;/ref&gt;. — Съ гордостью сознаюсь, что въ это время я успѣлъ обогатиться кой-какими познаніями, и что жажда положительнаго знанія начинаетъ меня мучить. — Я много прочелъ — Горизонтъ мой разширился.

Послѣднее письмо твое на меня навѣяло грустное чувство — Чертъ тебя возьми съ твоими совѣтами — Неужели наши глупыя споры о томъ, о семъ, о третьемъ — о Богѣ, о природѣ и о народѣ ты принималъ за философію! — Это было больше ничего какъ необходимое въ наши лѣта пересыпанье изъ ''пустого въ порожнее.'' — Ты какъ будто совѣтуешь мнѣ остановиться и для личной пользы нейти впередъ. — Нѣтъ братъ, далеко я ушелъ впередъ — и… что бы ни было — не ворочусь. — Нездѣлашь ты меня ортодоксомъ, ни за какія коврижки —

{{---|width=10em}}

Я читалъ твое письмо Броку — когда ты совѣтуешь мнѣ лизать ж… К—ва&lt;ref&gt;[Никита Ив. Крыловъ, проф. римскаго права и деканъ юридическаго факультета, недавно женатый на красавицѣ Любови Ѳед. Кортъ, сестрѣ Евг. Ѳ. — Полонскій былъ очень «слабъ по римскому праву, см. его Воспоминанія».]&lt;/ref&gt;, онъ разхохотался — и сказалъ чтобъ я написалъ къ тебѣ, что лизать ж… M-me К—вой гораздо пріятнѣе! Чудной человѣкъ этотъ Брокъ, чѣмъ -больше я узнаю его, тѣмъ больше люблю и уважаю. —

О моихъ тайнахъ, въ которыхъ замѣшаны личности слишкомъ дорогія мнѣ, я ни слова — Что ни говори Орловъ, а ты ужастный болтушка — твоя нескромность въ Москвѣ вошла въ пословицу. — Ты и мы кой-чѣмъ едва-едва не насолилъ — ну да это дѣло прошлое!

Я скажу тебѣ, что меня всего ужаснѣе мучитъ, и безпокоитъ, и терзаетъ — Пріѣхалъ я въ Москву съ 15-ью рублями въ корманѣ — въ одной дорожной венгеркѣ, я просто пропадалъ. Платья никакого, за квартеру платить нечего. Но я ждалъ денегъ — за рекрута мужика мнѣ должны были 300 рублей. — Къ рожеству по полученіи оброка въ Рязанѣ, я ждалъ что опекунъ дядя мой поможетъ мнѣ и пришлетъ мнѣ мою долю. — Въ ожиданіи этихъ денегъ я отправился къ ''Евенсу'', который только что пріѣхать, просить у него совѣта что мнѣ дѣлать. — Доброй старикъ, самъ имѣя нужду въ деньгахъ далъ мнѣ 200 рублей — я обѣщалъ заплатить ему. — Теперь слушай, другъ Орловъ узнавши что мужики Тверской Губерніи збираются въ рязань съ оброкомъ — я думалъ что они заѣдутъ ко мнѣ, и хотѣлъ поступить рѣшительно; а именно взять у нихъ денегъ, столько сколько приходится на мою часть и отправить, — но они проѣхали Москву, и ко мнѣ не заѣхали. — Я пишу къ Дядѣ; умоляю его прислать ко мнѣ хоть 200 рублей — Ко мнѣ пишетъ братъ, что дядя, по полученіи моего письма, разсѣрдился на меня, началъ бранить и ругать меня — и не хочетъ посылать ни копейки. — (Увы, видно ему нужнѣе деньги для того чтобъ выдать замужъ третью племянницу своей гадкой любовницы — ). Этотъ человѣкъ получаетъ съ своей деревни 10.000 годового дохода, живетъ умеренно, на своемъ хлебѣ, въ своемъ домѣ, и ничего не остается — куда идутъ деньги ни кто не знаетъ. Неужели на одно вино можно истратить 10.000? — Я бы могъ жаловаться въ опеку, — но есть особа, которая отъ души жѣлаетъ, чтобъ я это здѣлалъ чтобъ уговорить дядю лишить меня наслѣдства — какъ человѣка ''неблагодарнаго'' и тому подобное.. — не хочу здѣлать ей этаго удовольствія. —

Должныя мнѣ 300 рублей за рекрута, также не получаются — пришли мужики — упали мнѣ въ ноги и говорятъ — ''что хочешь дѣлай, раньше будущихъ святокъ заплатить не можемъ! — обнуждались!'' — Я разругалъ ихъ и выгналъ въ зашей — тѣмъ дѣло и кончилось.

У отца просить совѣстно, — и грустно, — въ мои лѣта я жѣталъ бы самъ посылать ему — Онъ же ничего не щадитъ что бъ воспитывать сестру мою — платитъ фортапьянному учителю. — Мнѣ найти уроки и получать за это деньги теперь нѣтъ никакой возможности — скоро экзаменъ — на плечахъ 7-мь юридическихъ предметовъ — все время разчитано математически. —

Боже мой! — Всякой разъ когда я встрѣчаю ''Эвенса'' я краснѣю, у меня поварачивается сердце и я не имѣю духа приносить ему оправданія. —

Вотъ какъ другу — я разкрылъ перёдъ тобой картину судьбы моей. — Я гордъ въ душѣ — и неспособенъ играть роль ''Лазаря'' — и клянусь, я написалъ тебѣ все это, не съ тѣмъ что бъ просить тебя — ты помогъ мнѣ разъ и я это помню и ни когда не забуду. — Авось сама судьба надомной сжалиться! Чтобъ ни было со мной! — я знаю что со мной останутся гордость, благородство — и сознаніе своихъ достоинствъ. —

Къ прискорбію моему у меня умеръ лучшій изъ моихъ братьевъ ''Александръ.'' Чистая, святая и благородная душа! Онъ былъ уже боленъ, когда я пришелъ проститься съ нимъ — Онъ умолялъ меня чтобъ я взялъ его въ Москву — ''Братъ Любезной!'' говорилъ онъ мнѣ, я'' буду слугой тебѣ'', ''только вырви меня изъ этаго омута — или'' я'' умру'' — и онъ — умеръ безъ меня..

Еслибъ было время, я бы описалъ тебѣ его чудную, святую великую кончину, съ какимъ спокойствіемъ перешелъ онъ въ вѣчность! — Какимъ твердымъ голосомъ прощался онъ со всѣми, — сознаваясь что ему жить не зачѣмъ — и что въ жизни онъ не зналъ ни одной счастливой минуты! Ему ужь было 16 лѣтъ — онъ хотѣлъ готовиться къ университету, и бездна была у него способностей. — Всѣ остальныя мои братья не стоютъ. Его волоса. Увы! одинъ другаго глупѣе! по крайней мѣрѣ мнѣ такъ кажется, дай богъ что бъ я ошибался. —

Но довольно, довольно объ этомъ, я готовъ залиться слезами! —

{{---|width=6em}}

Кавелинъ на прошедшей недѣлѣ, за(щи)щалъ свою дисертацию&lt;ref&gt;[К. Д. Кавелинъ защищалъ диссертацію (объ основныхъ началахъ русскаго судоустройства) 24 февраля 1844 г. Этимъ и датируется настоящее письмо Полонскаго — начало марта.]&lt;/ref&gt;. Черкаский возражалъ превосходно, — Григорьевъ&lt;ref&gt;[Аполлонъ.]&lt;/ref&gt; съ прошедшаго воскресенья не существуетъ въ ''Москвѣ'' — не существуетъ для моей осиротѣвшей дружбы. — Этотъ страдалецъ не ужился съ своей долей — и тайно отъ отца и матери — въ сопровожденіи нѣкоторыхъ друзей своихъ — вышелъ, изъ дому, сѣлъ въ дилижансъ и уѣхалъ. — Онъ былъ секретаремъ Университетскаго Совѣта получалъ жалованья 2200 рублей но это жалованье брали у него отецъ и, мать — у него не было ни копейки, онъ взялъ тайно отпускъ, — заложилъ всѣ свои вещи — за 200 рублей — сжегъ свой дневникъ, написалъ къ. отцу письмо и велѣлъ его отдать на другой день отъѣзда.· — Когда онъ выходилъ изъ комнаты его спросили — Григорьевъ! что ты чувствуешь выходя изъ этой комнаты гдѣ ты провелъ 20 лѣтъ, гдѣ протекла вся твоя молодость. — Онъ отвѣчалъ гордо: — Я ''ничего нечувствую — чувствую одно только гордое сознаніе, что съ этой минуты'' я'' дѣлаю ь человѣкомъ самостоятельнымъ'' и'' свою волю не подчиняю ничьей волѣ.'' Таковъ былъ отвѣтъ его. — Вѣроятно на такой поступокъ понудили его обстоятельства — ему одному только извѣстныя. Это осмѣлиться судить его! — Прощай Григорьевъ. Прощай великая, нудная, страдальческая душа! — Я понимаю тебя, прощай. Страшно! не ужели все прекрасное должно погибнуть —

Прощай и ты Орловъ! — Цѣлую тебя заочно жму твою руку, и остаюсь твой другъ. —

{{right|''Яковъ Полонскій.''}}

Я не пишу тебѣ ни о чудакѣ Новосильцевѣ, ни о Жихаревѣ&lt;ref&gt;[Студентъ-товарищъ].&lt;/ref&gt;, потому что мѣста нѣтъ.

Княжна Е.... скучаетъ за границей. —

Вывшая княжна Оболенская кажется просто ''глупа'', — да и когда жъ бывали умны Оболенскія!

Если будешь писать къ маменькѣ и сестрицѣ, свидѣтельствуй имъ мое почтенье. — Если можно, — пусть твоя мать напишетъ за меня къ Крылову и попроситъ меня выпустить. — Но впрочемъ… чертъ возми! пусть будетъ, что будетъ. —

Пиши ко мнѣ ради Бога. —

==== X. ====

&lt;center&gt;Другъ Николай. —&lt;/center&gt;

Дни два тому назадъ я былъ во Всесвятскомъ и обѣдалъ у твоей тетушки Раевской вмѣстѣ съ твоей сестрой и Маминькой. — Нынче ночевалъ въ Сокольникахъ у Виктора&lt;ref&gt;[Зедергольмъ.]&lt;/ref&gt; (его вчера было рожденье) послѣ обѣда надѣюсь вмѣстѣ съ нимъ отправится навѣстить твою матушку и отвести наши письма, которыя мы пишемъ сію минуту, наблюдая глубокое молчаніе. —

Ради Бога другъ Орловъ, выкинь изъ головы твоей нелѣпую мысль, что я забылъ тебя, и тому подобное.. Если я давно не пишу къ тебѣ — изъ этаго ровно ничего не слѣдуетъ; — а если что нибудь и слѣдуетъ, такъ это то, что я ''лѣньтяй'' и больше ничего, ровно ничего не слѣдуетъ. — Когда мы встрѣчаемся — ''мы'', понимаешь кого и кого я здѣсь разумѣю. Первое ''нате'' восклицаніе и первый вопросъ: ну что Орловъ? нѣтъ ли вѣсточки? Когда онъ, чертъ, пріѣдитъ въ Москву. — Какъ его дѣла? и тому подобное. — Значитъ ли что мы тебя забыли. — Только въ минуты хандры можетъ взбрести тебѣ на умъ такая нелѣпица.

Я вышелъ изъ университета Дѣйствительнымъ — Поздравь братъ. — Скажу еще тебѣ новость — въ нынѣшнемъ мѣсяцѣ печатаю книжечку своихъ стихотворѣній&lt;ref&gt;[«Гаммы». Починъ изданія этой книжки принадлежалъ Н. М. Щепкину, сыну знаменитаго актера, жившему у Шеппинговъ въ качествѣ воспитателя ихъ единственнаго сына.]&lt;/ref&gt;. — Подписку на нихъ дѣлала добрая M-me Шепингъ — и денегъ оказывается достаточно для изданья. — Теперь моя тетрадь въ цензурѣ у Николая Крылова — боюсь, что многое не пропуститъ — особенно стихотвореніе ''къ демону'', гдѣ есть слѣдующія стихи. — Наприм.

… И вотъ среди мятежныхъ думъ,

Среди мучительныхъ сомнѣній,

Установился шаткій умъ,

И жаждетъ ''новыхъ откровеній.''

И еслибъ вновь, о демонъ мой

Тебя нечаянно я встрѣтилъ,

Я бъ на поклонъ холодный твой

Поклономъ дружескимъ отвѣтилъ, —

Весь міръ открытъ моимъ очамъ,

Я снова гордъ, могучъ, спокоенъ,

Пускай разрушенъ прежній храмъ —

О чемъ жалѣть — когда построенъ

Другой, — не на холмѣ гробовъ,

Не ''изъ разбросанныхъ обломковъ''

''Той вѣтхой храмины отцовъ''

''Гдѣ стало тѣсно для потомковъ''.

или конецъ —

О нѣтъ, съ могуществомъ своимъ

Безсильный, уходи къ другимъ,.

И ''разбивай одни преданья'',

''Остатки формъ безъ содержанья.''

Останавливаясь на словѣ ''содержанье'' я смѣло могу сказать что съ тѣхъ поръ какъ мы съ тобой растались — и душа моя, и стихи мои обогатились содержаніемъ. — Извини, что выписалъ только два отрывка, а не посылаю цѣлаго стихотворѣнія — оно братъ очень длинно — бумаги мало. — Лучше поговорю о томъ что тебя интересуетъ въ 1000 разъ больше всевозможныхъ стиховъ а именно. Скажу нѣсколько словъ о К. Еленѣ. Она еще за границей — и я слышалъ (не кляни меня за это извѣстіе) — я слышалъ отъ Шепингъ что она намѣревается ''тамъ'' навсегда остаться. — Быть можетъ это сущій вздоръ. — Впрочемъ если это такъ — это довольно понятно. — Въ. Россіи, особливо въ Москвѣ, мало людей, которыя бы были въ состояніи вполнѣ понимать и цѣнить её — она здѣсь связана каждую минуту, — тамъ никто не будетъ, осуждать её если она выскажетъ свои, убѣжденія, и будетъ съ ними согласовать свои поступки.

Въ К. Еленѣ я допускалъ одну только слабость — а это именно, недостатокъ энергіи. — Ея положеніе, свѣтъ — родные, все это вмѣстѣ налагало на нее тяжкія оковы, которыхъ она не въ силахъ была збросить. — Все· что она думала, все оставалось въ ней, её душа вѣчно была затворена — Она боялась казаться странной и соглашалась съ другими будучи внутренно увѣренна совершенно въ противномъ. Ты Орловъ, — велъ себя совсѣмъ иначе, и вотъ отъ чего не имѣлъ успѣха. — Ты не имѣлъ въ то время ни однаго глубокаго, убѣжденія — и между тѣмъ безпрестанно· силился себя высказывать. — Ты не умѣлъ подобно ей, сосредоточиваться въ самомъ себѣ, и міръ души твоей со дѣлать для всѣхъ тайной. — Ты (прости за откровенность), ты не много фанфаронилъ своимъ воспитаніемъ, и своими мыслями. Тебѣ хотѣлось чтобъ всякая мимолетная мысль твоя кричала на цѣлое общество. — Ты часто казался ''страненъ.'' А К. Ел. всё готова простить кромѣ ''странности'' (я не думаю ее хвалить за это) — я такъ же страненъ какъ и ты, — только готовъ и самому себѣ въ этомъ, признаваться и другимъ, — а ты, — ты не счадилъ странности другихъ, людей, стало быть не сознавалъ себя страннымъ.

Эту страницу сейчасъ я прочелъ Седергольму — и спросилъ его, справѣдливо ли мое замѣчаніе, онъ вполнѣ со мною согласенъ. —

Ты спросишь что стало съ моей любовью&lt;ref&gt;[О своей влюбленности въ нѣкую Полонскую, однофамилицу, Полонскій разсказываетъ, въ Воспом., стр. 685.]&lt;/ref&gt;. — Её давно нѣтъ въ моемъ сердцѣ — она не стоила любви моей. — Къ тому же строго разсматривая самого себя, я готовъ сознаваться что моя любовь была ничто иное какъ неугомонный бредъ воображенія, безъ всякаго участія сердца — Мнѣ. сладко было тревожиться — я былъ ребенокъ. — Судя по себѣ, — я подозрѣваю, что и для тебя не настало еще время любить истинно, — а истинная любовь не можетъ быть безъ взаимности. — Любовь безъ взаимности смѣшна· — L’Amour ridicule est une faiblesse avissante. —

Главное что ослѣпляетъ насъ, это самолюбіе — и ложное понятіе о чести, о постоянствѣ — о вѣрности. — Другъ Орловъ, можно ''безпрестанно заставлять себя'' думать объ одномъ и томъ же предметѣ, и думать по неволѣ, думать потому что думается. Въ первомъ случаѣ ''любить'' значитъ. ''любить'', какъ сказалъ Пушкинъ, Съ ''тяжелымъ напряженьемъ'' — значитъ, добровольно наложить на себя оковы и что всего постыднѣе хвастаться этими оковами. — Повѣрь Орловъ, я считаю того человѣка несравненно, выше, которому стоитъ пожать плечами чтобъ освободиться навсегда, отъ того бремени которое лежитъ на немъ. — Здѣсь я вижу силу характера — у такихъ людей ни когда ни одно чувство не переходитъ въ приторную сантиментальность, — эти люди часто падаютъ, — но умѣютъ воставать съ прежними силами, съ прежними надѣждами — съ тою же энергіею. — Кто богатъ внутреннимъ содержаніемъ — тому ничего не значутъ потери — одинъ бѣднякъ плачетъ и вздыхаетъ о каждой утратѣ. —

Ты можетъ быть совершенно не согласенъ со мною — и думаешь совсѣмъ иначе, — въ такомъ случаѣ Ради Бога душа Орловъ не думай что этими строками я хочу навязать на тебя свое убежденіе — я даже не думаю учить тебя — я только хочу показать тебѣ образъ моихъ мыслей, которыя ты можешь отвергнуть по своему расмотренію. — Пріѣжжай другъ скорѣй въ Москву — мы всѣ ждемъ тебя съ нетерпѣніемъ. — Черкаскій въ деревнѣ; онъ тебѣ кланяется. Новосильцевъ пріѣжжалъ сюда зимой, не пропускалъ ни одного бала — и игралъ роль Гостиннаго Героя. — Этотъ человѣкъ — загадка… Но прости! нѣтъ бумаги — цѣлую тебя и остаюсь

{{right|Твой искреній другъ&lt;br&gt;
''Я. Полонскій.''}}

''4 Іюля 1844.''

==== XI. ====

&lt;center&gt;Другъ Николай!&lt;/center&gt;

Въ Москвѣ ли ты? или опять воротился въ свою трущёбу? — Какъ идутъ дѣла твои — весело ли ты проводить время? или грустишь по старому? — Пишитъ ли къ тебѣ твоя Матушка? Здорова ли она? — Напиши ко мнѣ пожалуста. — Адресъ мой можешь узнать у Уманца, если только вы познакомились.

Я живу здѣсь вмѣстѣ съ Бакунинымъ&lt;ref&gt;[Письмо писано изъ Одессы, куда Полонскій по окончаніи университета уѣхалъ съ братомъ своего товарища Уманца, таможеннымъ чиновникомъ. А. А. Бакунинъ былъ доцентомъ Одесскаго Лицея.]&lt;/ref&gt; и нашелъ въ немъ добраго и умнаго товарища, главное, не мѣшаемъ другъ другу. — Занимаемся каждый своимъ дѣломъ и потомъ сходимся повѣрять другъ другу плоды трудовъ своихъ — Никогда еще моя голова мое сердце всѣ мои способности, такъ быстро, такъ сильно неработали. — Не какъ въ Москвѣ, я сижу здѣсь дома, по цѣлымъ днямъ, до часу ночи — Знакомыхъ у меня много, но я выхожу рѣдко — 2-го Января былъ на балѣ у Графа&lt;ref&gt;[Воронцова.]&lt;/ref&gt;. — Наканунѣ его отъѣзда въ Петербургъ — 4 Января утромъ былъ у Графини и отдалъ ей письмо отъ Гр-ни Шуазель. — Она приняла меня со всею любезностью, кот. ей одной такъ свойственна — спрашивала меня про Графиню Ш. но я откровенно сказалъ, что я ее не знаю, и получилъ письмо передъ отъѣздомъ изъ Москвы черезъ человѣка. — Графиня пригласила меня на свои понедѣльники — но я еще ни разу не былъ на этихъ понедѣльникахъ. — Какъ твои денежныя дѣла? не хватаетъ по 100 рублей на мѣсяцъ, или хватаетъ? Попробовалъ бы ты быть на моемъ мѣстѣ! — Поцѣлуй за меня друга Виктора Седергольма. —

Побратски мы съ тобой растались, надѣюсь что по братски и встрѣтимся. — Увѣренъ что моя откровенность съ тобою въ Болтошкѣ&lt;ref&gt;[Имѣніе Раевскихъ; въ Малороссіи; очевидно Полонскій, тамъ гостилъ у Н. М. Орлова.]&lt;/ref&gt; не будетъ имѣть дурныхъ послѣдствій. Въ твоихъ рукахъ моя совѣсть, въ моихъ рукахъ твое честное слово и дружба. —

Напиши ко мнѣ познакомился ли ты съ Ан. Никол. Змѣевой — или по крайнѣй мѣрѣ что слышно про нее. — Бѣдная женщина! Жива ли она! Мнѣ становится грустно, когда я объ ней думаю. Не всякой пойметъ ее такъ, какъ я понималъ ее. — Въ ней самые недостатки имѣютъ свое достоинство Страшно, и клеветой, и насмѣшками и презрѣніемъ. общество наказываетъ тѣхъ, которыя съ благороднымъ основаніемъ востаютъ противъ него и съ гордымъ чувствомъ своего собственнаго, неподдѣльнаго достоинства, начинаютъ бороться съ нимъ — Немного въ свѣтѣ такихъ исключеній — и какъ прекрасны эти исключенія!!

Если она жива еще и ты бываешь у ней, поклонись ей отъ меня и попроси писать ко мнѣ. —

Еслижъ ты бываешь у Уманца — поцѣлуй его за меня. Мы жили съ нимъ такъ какъ и Фурьеристамъ не выдумать; не знаю отъ чего онъ не пишетъ ко мнѣ! — и даже не высылаетъ мнѣ моего аттестата безъ котораго я не могу начать моей службы —

Мое здоровье, не слишкомъ хорошо. Докторъ Видинскій другъ и пріятель П. Г. Рѣдкина — совѣтуетъ мнѣ съ весной лечиться радикальнымъ образомъ и брать морскія ванны, въ моемъ несчастномъ тѣлѣ обнаруживается присудствіе золотужныхъ неблагонамѣренныхъ соковъ, которые появляются какими то пятнами. —

Поздравь меня, я постоянно учусь по англійски — и уже начинаю не много понимать глаголы. —

Графъ назначенъ Намѣстникомъ на Кавказѣ — Вся Одесса въ волненіи — всё здѣшнее, народонаселеніе двиниться за нимъ, какъ за Конновожатымъ. Одесса опустѣетъ, — и врятъ ли я останусь здѣсь. — Хочется быть на Кавказѣ, и увидеть природу лицомъ къ лицу. — Прости!

Свидѣтельствуя мое почтеніе К. Мещерскимъ, Евенсу, Черкаскому, Брокку, Кавелину, Эмину и Т. Н. Грановскому.

{{right|Остаюсь&lt;br&gt;
твой другъ&lt;br&gt;
''Я. Полонскій.''}}

1844&lt;ref&gt;[Явная описка вмѣсто 1845.]&lt;/ref&gt;. Января 10 дня.

Его Высокоблагородію Милостивому Государю

{{right|Николаю Михаиловичу Орлову}}

Въ Москвѣ въ домѣ Г. Раевскаго, на Дмитровкѣ.

==== XII. ====

&lt;center&gt;Любезный другъ&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;Николай Михайловичъ&lt;/center&gt;

Поздравляю тебя съ пріѣздомъ ''особъ'' дорогихъ твоему сердцу. — Я неждалъ ихъ, недумалъ даже чтобъ когда нибудь мнѣ довелось видѣть ихъ. — Вдругъ третьяго дня прохожу по Соборной площади: слышу, Гуттмансталь кричитъ въ окошко: «Катерина

Николаевна пріѣхала и остановилась въ Парижской Гостинницѣ» — Благодарю Бога за радость, которую я почувствовалъ въ глубинѣ души своей, увидавши добрую мать лвою. — Вчера я обѣдалъ съ ними. Нынче -они ѣдутъ. —

Не хочу пропустить удобнаго случая писать къ тебѣ — и попѣнять за твое долгое молчаніе. — Не ты ли далъ мнѣ слово писать ко мнѣ, о твоихъ Московскихъ и Петербургскихъ похожденіяхъ? — но ты забылъ русскую пословицу что ''старый другъ'', ''лучше новыхъ двухъ''.

Съ Москвой я веду постоянную переписку — Получаю письма отъ Кавелина, Эмина — и чаще всего отъ Уманца — Кавелинъ женится на M-le Коршъ. — Уманецъ уѣхалъ куда то въ деревню, что Орловъ? ошибся ли я въ тѣхъ людяхъ о которыхъ я говорилъ тебѣ въ Болтошкѣ — въ Уманцѣ, въ Аннѣ Николаевнѣ и другихъ. —

Анна Николаевна — кланяется тебѣ: — Она все здѣсь — и была нѣсколько разъ очень, очень больна — Финансы не позволяютъ ей ѣхать жить въ Крымъ, гдѣ очень дорого — Въ умственномъ же своемъ развитіи она далеко подвинулась — Мы видимся почти каждый день. — Всѣ тѣ, кого я ни познакомилъ съ ней, полюбили ее искренно — и такимъ образомъ и здѣсь составился вокругъ нее не большой кружекъ на который она имѣетъ вліяніе, — не столько умственно, сколько нравственно, потому что при всей свободѣ ея личной жизни, никто неосмѣливается подумать объ ней что либо дурное. —

Слышалъ я другъ Орловъ, что ты въ послѣднее мое съ тобой свиданіе нашелъ меня ''Гордымъ.'' Я очень радъ, что ты правъ въ этомъ случаѣ — Да я ужасно гордъ! — что же дѣлать! — Если бъ нѣкоторые изъ друзей моихъ имѣли по больше гордости они не попадали бы въ просакъ, — непріятный для самолюбія! —

Будь здоровъ, будь веселъ — и твердъ. Смотри на жизнь какъ хочешь, только смотри съ одной, какой нибудь точки зрѣнія. — Или плюй на неё — или благословляй её, поклоняйся ей какъ божеству, которое влечетъ тебя! — Главное перестань. бороться, перестань сомнѣваться. — Долгая борьба показываетъ слабость характера — сильной духъ не можетъ стоять между двухъ противоречіи — онъ здѣлается или чертомъ или Ангеломъ — но никакъ не будетъ — тѣмъ и другимъ въ одно и тоже время, то есть ни чертомъ ни ангеломъ. —

Прощай! Желаю тебѣ успѣха на маневрахъ! — Поцѣлуй лишній разъ ручку у твоей Маменьки за меня! — 3дѣлай милость! — остаюсь

{{right|Любящій тебя другъ&lt;br&gt;
''Я. Полонскій.''}}

''1845 годъ — Августа 8 дня.''

==== XIII. ====

Посланіе къ нѣкоему ''безсребренному старцу'', отправляющемуся на казенный счетъ изучать Монголовъ на мѣстѣ

Отечество наше богато,

Въ немъ всякій деньгу зашибетъ,

Обильно сребра въ немъ и злата:

Понятно, что ты патріотъ…

Но странно, о старецъ маститый,

Ты вздумалъ Москву покидать,

И градъ, стариной знаменитый,

На степи Монголовъ мѣнять…

Повѣрь мнѣ — ты ѣдешь безплодно,

Свой край покидая родной,

Въ пустыни Сибири холодной

Въ предѣлы Орды золотой,

Исторію нашей Россіи

Довелъ ты до ига Татаръ,

И вспомнивъ шатанья былыя,

Ты прежній почувствовалъ жаръ

Поѣздить опять изъ разчета

На счетъ тороватой казны;

Узнать вишь припала охота

Характеръ монгольской страны!

Не ѣзди, — и смѣло прогоны

Ты можешь въ карманъ положить,

Татарщину всю безъ препоны

Ты можешь въ Москвѣ изучить:

Пусть дикія рѣчи Островскій

Хвастливо тебѣ говоритъ,

Молчитъ многодумно Садовскій

Иль шутъ Рамазановъ кричитъ.

Григорьевъ пусть смертнымъ въ забаву

Серьезныя пишетъ статьи,

И Тертій пусть Богу во сладу

Гремитъ псалмопѣнья свои;

Да главное, чтобъ неуклонно

Ты свой «Москвитянинъ» читалъ,

И скажутъ, что ты всесторонне

На мѣстѣ Татаръ изучалъ…

''Козьма Демьяновъ''

''Эльдорадо. 1854.''

==== XIV. ====

=== На святой недѣлѣ. ===
Вчера священники служили въ ризахъ черныхъ;

Горѣли свѣчи; изъ кадильницъ дымъ

Вставалъ столбомъ; и съ пѣньемъ гробовымъ

Сливался гласъ молитвъ покорныхъ.

И язвы Господа, который распятъ былъ,

Толпа лобзала грѣшными устами;

А я, одну тебя скорбя искалъ глазами

Въ дыму бряцающихъ кадилъ.

И видѣлъ я, какъ жарко ты молилась,

Какъ вѣры чистый лучь въ глазахъ твоихъ сіялъ:

Твоя душа на небо возносилась;

Я на землѣ по ней какъ грѣшникъ тосковалъ.

Сегодня свѣтлый день и церковь торжествуя

Поетъ: ''Христосъ воскресъ!'' колокола звучатъ;

Весной дыша и празднично ликуя

Толпы по улицамъ шумятъ,

Въ веселыхъ маскахъ ходятъ лицемѣры,

Готовы цаловать меня враги мои,

А мнѣ — я, чувствую, какъ мало свѣта вѣры,

Безъ теплаго луча твоей любви.

Но гдѣ же ты? зову, молю, хоть мимо

Пройди, о геній чистый мой!

Мнѣ кротко улыбнись улыбкой херувима

Иль какъ дитя посмѣйся надо мной!

Слегка руки моей коснись твоей рукою,

Наполни душу мнѣ предчувствіемъ небесъ,

Чтобъ могъ я радостно, воскреснувши душою,

Произнести: ''Воистину воскресъ''!

''Я. Полонскій.''

''1856 г.''

==== XV. ====

Вотъ тебѣ друг мой Николай — въ оплату за дружескую откровенность, стихотворный отрывокъ изъ моего стихотворнаго дневника: —

Щадя глупцовъ, до срока запирая

Отъ нихъ свой умъ на потайной замокъ,

И, стало быть, нигдѣ умомъ не щеголяя,

Для многихъ я остался ''не далекъ.''

Что за бѣда — вѣдь глупость не порокъ!

И право, прибѣгать я радъ къ ея покрову;

Такъ на примѣръ; за чѣмъ мнѣ говорить Орлову

Что онъ отъ истины, какъ отъ звѣзды, ''далёкъ.''

Пусть буду для него я просто добрымъ малымъ,

Для умниковъ — пустымъ, — для свѣта — одичалымъ —

Ему, какъ и другимъ — (я это долженъ знать)

Къ уму Полонскаго ключа не подобрать…

{{---|width=6em}}

Я въ темномъ уголкѣ сижу, не на примѣтѣ…

Сижу, молчу, смотрю, что дѣлается въ свѣтѣ, —

И радъ, что иногда считаюсь простякомъ, —

За то, что не хочу трезвонить языкомъ…

Нѣтъ нѣтъ — лукавый свѣтъ меня не приневолитъ

Ни каламбурить, ни острить,

Я не остеръ; — но — и топоръ не колетъ,

А только рубитъ тамъ, гдѣ надобно рубить…

Вотъ тебѣ, душа моя, откровенность за откровенность. Вторично поздравляю тебя съ новомъ годомъ, и при желаньѣ тебѣ всяческихъ благъ, прошу тебя по прежнему считать меня ''не далекимъ'' и попрежнему любить меня такъ и я тебя люблю.

Прощай до свиданья.

{{right|Остаюсь&lt;br&gt;
твой другъ&lt;br&gt;
''Я. Полонскій.''}}

''1 Января 1857 г. СПБ'', —

Упомянутое въ письмѣ № 3 стихотвореніе пастора Зедергольма на смерть {{lang|grc|Μ}}. Ф. Орлова и переводъ его, сдѣланный Полонскимъ, сохранились, оба на одномъ листѣ; нѣмецкій текстъ писанъ самимъ Зедергольмомъ, русскій — самимъ Полонскимъ, каллиграфическій, — и листъ этотъ вклеенъ въ семейный альбомъ. Надъ русскимъ текстомъ рукою Зедергольма написано: Uebersetzung (von Polonski); внизу чьей-то рукою написано: Par le Pasteur Siederholm. Приводимъ оба текста:

=== Michael Orlof. ===
Gott grüss dich, Ritter, treu und bieder

Verweile und mir Rede steh!

Mich freut’s, dass in der Wüste wieder

Einmal ich einen Menschen seh!

Doch sag', wo ziehst du hin so elig?

Manch' edles Auge weint nach dir.

«In dieser Oede, sag', was weil’ich

«So thatenlos noch länger hier?

«Ich ziehe hin, wo neue Bahnen

«Dem Flug des Geistes auf sich thun,

«Wo volle Wahrheit wird dem Ahnen,

«Dort tausche Wirken ich um Ruh.

Die Schmerzen sind nun Traumgesichte,

«Erwache nun, und sie vergehn,

«Des Leid, es wohnt nicht in dem Lichte,

«Leb' wohl! Es giebt ein Wiedersehn».

So ziehe in Frieden denn von hinnen,

Du warst so wacker und so rein,

Von aussen Ritter und von innen,

Nie werden wir vergessen dein.

Es ist des Erdenlebens Sitte:

Das Beste wird entrückt im Nu,

Der, Herrlichste in unsrer Mitte,

Der, Michael Orloff, warst du.

{{---|width=6em}}

О доблестный рыцарь, прими мой привѣтъ!

Останься со мною, и дай мнѣ отвѣтъ.

Я радъ, человѣка встрѣчая въ пустынѣ,

Мнѣ было бы жалъ съ нимъ растаться отъ нынѣ.

Скажи жъ мнѣ, куда ты направилъ свой путь,

Крестомъ уложивъ свои руки на грудь?

Ужели не знаешь, что цѣлыя ночи

И цѣлые дни по тебѣ плачутъ очи.

Зачѣмъ же мнѣ медлить въ долинѣ земной!

Вольнѣй и быстрѣй тамъ полетъ будетъ мой.

И все что искалъ я, лишь тамъ обрѣту я.

Дѣлами благими покой замѣню я.

Земныя же скорби одинъ только сонъ,

Проснусь — и мгновенно разсѣится онъ.

А тамъ нѣтъ ни горя, ни слезъ, ни рыданья,

Прощай! за могилою будетъ свиданье.

Итакъ до свиданья! Иди, жъ, Богъ съ тобой,

Возвышенный сердцемъ, прехрабрый душой!

Иди, мы въ разлукѣ тебя не забудемъ

И сами себя въ ней оплакивать будемъ.

Ты въ мірѣ былъ лучшій изъ Божьихъ сыновъ;

Тебя мы любили, Михайло Орловъ!

Увы! на землѣ есть законъ неизмѣнный:

Прекрасное рокъ похищаетъ мгновенно.

''1842.''


{{примечания|title=}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Переписки]]
[[Категория:Эпистолярий]]
[[Категория:Яков Петрович Полонский]]
[[Категория:Литература 1847 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Яков Петрович Полонский]]</text>
      <sha1>5ngurgbsyyar5p50t20p6m96f8rnsmt</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>М. А. Бакунин о правде и нравственности в революции (Драгоманов)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1016215</id>
    <revision>
      <id>5743265</id>
      <parentid>5343185</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:53Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[M. A. Бакунин о правде и нравственности в революции (Драгоманов)]] в [[М. А. Бакунин о правде и нравственности в революции (Драгоманов)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5343185</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="11290" sha1="blgk76fm0ipi8viow2szghi2mca6e9w" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Михаил Петрович Драгоманов
| НАЗВАНИЕ              = М. А. Бакунин о правде и нравственности в революции
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = ?
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 1882
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/d/dragomanow_m_p/text_1882_bakunin.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== [M. П. ДРАГОМАНОВ] ===

=== М. А. Бакунин о правде и нравственности в революции ===
М. А. Бакунин: pro et contra, антология.

СПб.: Издательство РХГА, 2015. — (Русский Путь).

Личность Бакунина оставила по себе заметный след на революционном федерально-социальном движении в Европе, особенно в странах романских и славянских. А между тем мы до сих пор не имеем ни сколько-нибудь полной биографии его, ни даже верной характеристики. Это обстоятельство имеет между прочим ту невыгоду, что оно позволяет всякому толковать о Бакунине вкривь и вкось и пользоваться его именем и отрывками из его сочинений для разных субъективных целей. Последнее делают особенно императорские прокуроры в России, а также публицисты враждебных федеральному социализму направлений от консерваторов и до социалистов-централистов.

В прошлом году появилась книга известного бельгийского публициста Эмиля де Лавеле (de Laveley) о «Современном социализме» (Le socialisme contemporain), в которой целая глава посвящена Бакунину, как «апостолу всеобщего разрушения». Между прочим этому «апостолу» вменяются совершенно иезуитские идеи о дозволенности всех средств для целей революции. В числе доказательств такого вменения бельгийский публицист цитирует отрывки из «Революционного катехизиса», читанного во время Нечаевского процесса&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и будто бы писанного Бакуниным, с словами вроде следующих: «революционер презирает и ненавидит теперешнюю нравственность. Для него все нравственно, и все безнравственно и преступно, что ее задерживает… В обществе революционер должен показывать себя не тем, что он есть» и т. п.

Из русских газет узнаем мы, что книга Лавеле переводится и на русский язык&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Таким образом, представления о Бакунине, распространяемые преимущественно царскими прокурорами, найдут себе поддержку в России и в книге публициста, известного за человека либерального и даже сочувственно относящегося к общинной собственности.

Ввиду этого, мы считаем небесполезным привести две выдержки из писаний Бакунина, одного печатного, а другого рукописного, из коих последнее передано нам лицом, состоявшим с ним в последнее время его жизни в близких отношениях.

На странице 13 прибавления А к книге «Государственность и анархия» (в 1873 г.) Бакунин говорит:

«Народа никогда и ни под каким предлогом и для какой бы то ни было цели обманывать не следует. Это было бы не только преступно, но и в видах достижения революционного дела вредно; вредно уже потому, что всякий обман по существу своему близорук, мелок, тесен, всегда шит белыми и гнилыми нитками, вследствие чего непременно обрывается и раскрывается, и для самой революционной молодежи самое ложное, самопроизвольное, само дурное и народу противное направление. Человек силен только тогда, когда он весь стоит на своей правде, когда он говорит и действует сообразно своим глубочайшим убеждениям. Тогда в каком бы положении он ни был, он всегда знает, что ему надо говорить и делать. Он может пасть, но осрамиться и осрамить своего дела не может. Если мы будем стремиться к освобождению народа путем лжи, мы непременно запутаемся, собьемся с пути, потеряем из виду самую цель, и если будем иметь хотя какое-нибудь влияние на народ, собьем с пути и самый народ, т. е. будем действовать в смысле и на пользу реакции».

В письме к одному русскому революционеру, одно время стоявшему близко к Бакунину, последний писал между прочим:

«В сношениях с людьми новыми, с которыми ты найдешь возможным и полезным связаться, постарайся внести столько правды, искренности и сердца, сколько твоя природа позволит… на иезуитском мошенничестве ничего живого, крепкого не построишь… революционная деятельность, ради самого успеха своего дела, должна искать опоры не в подлых и низких страстях… без высшего, разумеется, человеческого идеала, никогда революция не восторжествует…»

=== КОММЕНТАРИИ ===
Впервые: Вольное слово. Женева, 1882. № 26, 18/6 февраля. С. 2-3. Печатается по этому изданию.

''Драгоманов Михаил Петрович'' (1841—1895) — украинский публицист, историк, общественный деятель. Активный деятель киевской громады. В 1876 г. эмигрировал в Швейцарию. С 1878 г. издавал в Женеве сборник «Громада» на украинском языке, затем совместно с С. Подолинским и М. Павликом — журнал «Громада», а также сочинения А. Герцена, Т. Шевченко, Панаса Мирного и др. С 1889 г. — профессор Софийского университета.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ''[Нечаевский процесс'' — первый в России гласный политический процесс. Проходил в Петербургской судебной палате 1/13 июля — 11/23 сентября 1871 г. Наряду с членами заговорщицкой организации «Народная расправа», созданной С. Г. Нечаевым (скрылся до процесса за границу), к следствию были привлечены лица, не разделявшие его взглядов и активно боровшиеся с ним. По делу проходили 152 человек, из них преданы суду 87, перед судом предстали 77 человек (несколько человек умерли до суда, некоторые были отпущены на поруки и скрылись). Главным обвинением было участие в «антиправительственном заговоре».]

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; [На русском языке: ''Лавеле Э. Л. В. де.'' Современный социализм / Пер. с фр. под ред. М. А. Антоновича. Санкт-Петербург: А. Ф. Зандрок, 1882. [4], 385 с.]

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Публицистика 1882 года]]
[[Категория:Михаил Петрович Драгоманов]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Михаил Петрович Драгоманов]]
[[Категория:Бакунин]]</text>
      <sha1>blgk76fm0ipi8viow2szghi2mca6e9w</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Общая реторика. Н. Кошанского. Изд. 7-е (Белинский)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1016723</id>
    <revision>
      <id>5743307</id>
      <parentid>5306572</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:37Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Общая реторика. H. Кошанского. Издание седьмое (Белинский)]] в [[Общая реторика. Н. Кошанского. Изд. 7-е (Белинский)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5306572</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="8076" sha1="ncg0jxkq6r2q0w771n9jf7lh7iw3ycw" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Виссарион Григорьевич Белинский
| НАЗВАНИЕ              = Общая реторика. H. Кошанского. Издание седьмое
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1840
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/b/belinskij_w_g/text_1840_obshchaya_retorika.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
В. Г. Белинский. Полное собрание сочинений.

Том 4. Статьи и рецензии (1840—1841).

М., Издательство Академии Наук СССР, 1954

'''77. Общая реторика. H. Кошанского.''' Издание седьмое. Санкт-Петербург. В типографии Министерства внутренних дел. 1840. В 8-ю д. л. 130 стр.&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;

Вот «Реторика» г. Кошанского совсем другое дело: если она дожила до седьмого издания, то по самой простой причине, — потому что она очень обстоятельно учит ''«изобретать мысли».'' Как человеку быть без мыслей? — Невозможно! Где же взять их? — Надо ''изобретать…'' Следственно, «Реторика» г. Кошанского необходима всем и каждому и потому расходится тысячами экземпляров. Этого мало: она учит еще ''«располагать и выражать мысли».'' Например, хоть нынче и никто не сочиняет «описаний», но если бы вам пришел каприз, по воспоминанию о старине или школе, сочинить какое-нибудь описание, — возьмите в руки «Реторику» г. Кошанского — и дело в шляпе; пусть даже не будет у вас в голове никакой мысли: для начала (если оно затрудняет вас) «Реторика» вам скажет, что начинают 1) ''обращением к предмету'', хотя бы он был далек или бездушен; 2) ''временем'' дня или года: явлением зари, солнца, весною, летом и т. д.; 3) ''местом:'' описанием горы, холма, рощи и пр.; 4) ''случайностями:'' прогулкою, путешествием и т. п. Для средины (если она вас затрудняет) — источники изобретения: герой, благотворение, надежда, город, сад, деревня, добродетель, порок, пирамиды и пр. Если вы не знаете, чем завострить свое «описание», — она вам даст целые три способа: 1) обращаться к предмету, прибавляя собственные чувствования, прекрасные желания; 2) если «описание» напоминает о близком подобии или противном, то оканчивать уподобляемым, или главным противного предмета, или близким применением; 3) оканчивать «описания» нравственною, занимательною мыслию или высокою и разительною истиной. Видите ли? Вам стоит только заучить наизусть «Реторику», — и вы будете знатным сочинителем! Вы скажете мне в возраженье, что, выдолбив «Реторику», научитесь писать только по-школьному, общими местами, которые не годятся ни для простого письма, ни для ученого рассуждения, ни для журнальной статьи, ни для поэтической фантазии: отвечаю вам на это, что «Реторики» для того и пишутся, чтоб учить писать не для жизни, не для общества, а для школы — и это уж, право, не моя вина: не я выдумал «реторику». Впрочем, погодите, я сочиняю «реторику» на совершенно новых основаниях: я определяю ее не так, как делали это в старину, во время Тредьяковского и Сумарокова — «наукою изобретать и располагать мысли», а «наукою убивать способности, уничтожать развитие и делать педантов». Не знаю, понравится ли вам моя «реторика», но я уверен, что вы не откажете мне хоть в откровенности и в том, что я прямо указываю на свою цель…

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. «Отеч. записки» 1840, т. XIII, № 12 (ценз. разр. около 14/XII), отд. VI, стр. 59—60. Без подписи.

Белинский вел систематическую борьбу с пережитками класси­цизма в теории словесности. Он придавал большое значение крити­ке учебных руководств, подобных «Общей реторике» Кошанского (см. письма Белинского к В. П. Боткину от 1/III 1841 г., ИАН, т. XII).

Учебникам Н. Кошанского посвящено несколько рецензий Белин­ского: «Общая реторика, изд. шестое» (ИАН, т. III); «Общая реторика, изд. седьмое» (ИАН, т. VI); «Общая реторика, изд. девя­тое» (ИАН, т. VIII); «Частная реторика, изд. шестое» (ИАН, т. IX).

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Виссарион Григорьевич Белинский]]
[[Категория:Литература 1840 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Виссарион Григорьевич Белинский]]</text>
      <sha1>ncg0jxkq6r2q0w771n9jf7lh7iw3ycw</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Колосья. В. М. Сноп первый (Белинский)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1016802</id>
    <revision>
      <id>5743287</id>
      <parentid>5350297</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:16Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Колосья. В. M. Сноп первый (Белинский)]] в [[Колосья. В. М. Сноп первый (Белинский)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5350297</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="17126" sha1="ar8kr4lrbt27gcoru0ncc4c18ytnz23" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Виссарион Григорьевич Белинский
| НАЗВАНИЕ              = Колосья. В. М. Сноп первый
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1842
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/b/belinskij_w_g/text_1842_kolosya.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
В. Г. Белинский. Полное собрание сочинений.

Том 6. Статьи и рецензии (1842—1843).

М., Издательство Академии Наук СССР, 1955

'''94. Колосья.''' В. М. Сноп первый. Санкт-Петербург. 1842 (сентябрь). В типографии Санкт-Петербургской городской полиции. В 32-ю д. л. 54 стр.&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;

Удивительно, до какой степени способна ухищряться наша книжная промышленность! Прочтя в одной газете объявление об этой книжонке с поименованием заключающихся в ней статей, мы сами подумали было, что она должна быть нечто вроде альманаха, который, судя по множеству статей, как бы коротки они ни были, мог состоять листов из десяти печатных. То же самое, верно, подумали и многие читатели, особенно провинциальные, — из чего и бился неизвестный сочинитель… Ловок, нечего сказать! Но мы предупреждаем читателей, что это книжонка в 32-ю д. л., в 54 странички, следовательно, не заключающая в себе и ''одного'' печатного листа, хотя и состоящая более, нежели из ''сорока'' статеек. Каковы же должны быть эти статьи, и что в них? — Статьи (если только их можно назвать статьями) очень пусты по содержанию и очень плохи по изложению. Но это еще не последнее их достоинство; лучше всего в них, как и в ''идее'' самой книжки, то, что их сочинитель с успехом идет по следам г. Булгарина, сочинителя «Комаров». Мало того, что вся эта книжка есть явное подражание «Комарам» г. Булгарина, которые в свою очередь суть жалкое подражание остроумным «Осам» Альфонса Kappa, — в ней перепечатаны даже некоторые статейки из «Комаров», так же, как перепечатано много подобного вздору из разных старых журналов и газет. Оригинальные же, неперепечатанные статейки, принадлежащие самому неизвестному сочинителю, так и дышат меркантильным духом. Например, в одной из них он с жаром нападает на издания тетрадями, par livraisons,&lt;ref&gt;выпусками ''(франц.). — Ред.''&lt;/ref&gt; предостерегая от их искушения ту самую публику, которую он сам стремится искусить своими тощими колосьями, каким-то странным образом связанными ''в сноп!'' Но чем навлекли на себя его гонение ливрезонные издания — трудно понять. Издания эти, напротив, очень полезны, когда дело идет о хороших и дорогих книгах, ибо и недостаточным людям дают возможность, без отягощения, как бы незаметно, приобретать важные сочинения. Жаль только, что у нас издают ливрезонами не важные по содержанию, а только красивые по наружности книги: вот против этого можно было бы вооружиться! Но и тут не без исключения: «Шекспир» г. Кетчера издается ''почти'' ливрезонами; сюда же должно отнести полезную книгу Дефо, издаваемую г. Корсаковым, книгу, в которой и роскошь издания полезна, ибо эта книга издается для детей. «Робинзон Крузо» Дефо, выходящий в шести ливрезонах, по отношению к красивости издания, гораздо легче для покупки, нежели плохая книжонка Камне,&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; посредственно переведенная и на дурной серой бумаге изданная, с двумя картинками, а между тем стоящая ''два рубля серебром…'' «Робинзон», издаваемый г. Корсаковым, дороже целыми тремя рублями, но зато он по объему впятеро больше «Робинзона» Кампе, и в нем не ''две'', а ''двести'' картинок, да, вдобавок, он и издан великолепно, роскошно. Где ж тут вред? Мы видим только пользу!

В одной из статеек, не перепечатанных, но принадлежащих собственному изобретению собирателя «Колосьев», этот собиратель нападает на журналы, в которых статьи печатаются без подписи имен писавших их. Какая детская нападка!&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Как будто дело не в статье, а в имени, которое под ней подписано! Давно бы, кажется, пора нашей литературе выйти из пеленок, а нашим литераторам отстать от ребяческого удовольствия видеть свое имя под всякою своею статьею и статейкою! Только в дрянных газетах ненарушимо соблюдается правило под всякою рецензиею (даже о каком-нибудь давно вышедшем альбоме с крадеными стихотворениями и разным вздором) подписывать полные имена или заглавные буквы имен.&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Наш собиратель приписывает обыкновение не подписывать имен Под мелочными рецензиями самолюбивому расчету редакторов, желающих присвоивать себе чужие труды! «Не посвященные в таинства журнального механизма (говорит он) ''изумляются'', как редактор журнала успел в течение месяца перечитать столько книг, обсудить их и написать обо всех мнение. Да, в самом деле удивительно!» — Мало ли что удивительно на свете! Но кто же может думать, что один литератор может сам и один писать о книгах различного содержания — и о романах, и о хозяйственных, и о медицинских, о которых его журнал ежемесячно отдаст отчет публике. Всем сколько-нибудь образованным людям известно, что у каждого редактора есть сотрудники по разным частям.

По словам собирателя «Колосьев», когда редактора спрашивают, кто написал такую-то прекрасную статью, — он отвечает: ''я'', а когда о той же статье спрашивают его, кто написал такую вздорную статью, — он отвечает: «Мой сотрудник; я не хотел печатать статьи, да пристает — безотвязный такой — надоел ужасно… и я для того только напечатал статью, чтоб отвязаться от него». Хорош же редактор, сам сознающийся что печатает глупости в своем журнале по каким-то особым причинам! Собирателю «Колосьев» можно, конечно, на слово поверить, что такие редакторы бывают на свете; он не может не знать их: судя по ''идее'' и тону его книжки, нельзя не заметить, что он довольно обращался с ними, и сам, при случае, может быть очень недурным редактором в этом роде…

Да и как в самом деле не поверить возможности существования редакторов, которые не только не стыдятся присвоивать себе чужие статьи, но не стыдятся еще ругать сочинения, печатаемые в их собственном журнале, — как не поверить возможности существования таких редакторов, когда часто случается видеть, как иные сотрудники перебегают из одного журнала в другой, ссорятся с новыми своими патронами, перед которыми вчера еще печатно ползали и изгибались, потом мирятся с ними, потом снова перебраниваются?.. Эти «почтеннейшие», как видно, люди незлопамятные и всегда готовы, пожимая после приятельской потасовки руки друг другу, спрашивать один другого:

&lt;center&gt;Ведь, кажется, у нас по полной оплеухе?..&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;&lt;/center&gt;

Между такими людьми, в таком «почтеннейшем» обществе — каких редакторов и каких сотрудников не бывает!..

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. «Отеч. записки» 1842, т. XXV, № 11 (ценз. разр. 31/X), отд. VI, стр. 25—27. Без подписи.

Составитель сборника «Колосья» — В. С. Межевич (1814—1849), известный петербургский журналист 1830—1840-х годов. В 1834—1836 гг. Межевич был сотрудником «Телескопа» и «Молвы». С этого времени и возникают между Белинским и Межевичем довольно близ­кие отношения, которые резко изменились к худшему с тех пор, как беспринципный Межевич, по определению Белинского, «душою и телом предался Полевому, Гречу и Булгарину» (см. письмо к М. А. Языкову от 16/IV 1840 г., ИАН, т. XI). В № 1 «Репертуара русского театра» на 1841 г., под псевдонимом Л. Л., Межевич поме­стил статью «Шекспир, русские переводчики и русские критики». Беря в ней под защиту Полевого, Межевич нападал на Белинского и «Отеч. записки» за их неодобрительный отзыв о принадлежавшем Полевому переводе «Гамлета» Шекспира. Ответом на эти нападки Межевича была статья Белинского «Журналистика» (см. ИАН, т. IV, № 96).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Белинскому было известно, что изданный в 1842 г. анонимный пере­вод «Робинзон Крузе» Кампе принадлежал Межевичу.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. В указанной Белинским «статейке» Межевич писал: «В некоторых толстых журналах наших принято за правило — не подписывать под критическими статьями имени их автора или авторов» («Колосья», стр. 42). Несомненно, что Межевич имел здесь в виду не только редак­тора «Отеч. записок» Краевского, но и главного их сотрудника — Белинского. Незадолго до этого с подобного же рода обвинением против «Отеч. записок» и Белинского выступал С. П. Шевырев («Москвитянин» 1842, № 1, «Взгляд на современное направление русской литературы»).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Намек на Межевича, помещавшего в «Сев. пчеле» рецензии за подписями Л. Л., М., В. M., M — ч, Мжвч, и в частности на поме­щенную им в названной газете за подписью М. рецензию на «Альбом избранных стихотворений» штабс-капитана Милюкова. Ср. ИАН, т. V, № 71.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Неточная цитата из комедии Княжнина «Чудаки» (д. IV, явл. XII). У Княжнина: «И помнится, у нас по полной оплеухе». Белинский берет эту цитату из статьи Пушкина 1831 г. «Несколько слов о мизинце г. Булгарина и о прочем», где она приводится с такого же рода неточностью.


{{примечания|title=}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Виссарион Григорьевич Белинский]]
[[Категория:Литература 1842 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Виссарион Григорьевич Белинский]]</text>
      <sha1>ar8kr4lrbt27gcoru0ncc4c18ytnz23</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Общая реторика Н. Кошанского. Изд. 7-е (Белинский)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1016819</id>
    <revision>
      <id>5743308</id>
      <parentid>5350300</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:38Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Общая реторика H. Кошанского. Издание седьмое (Белинский)]] в [[Общая реторика Н. Кошанского. Изд. 7-е (Белинский)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5350300</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="10163" sha1="jg4rubh1dv7w6fy3jp7ug92lqwrefb2" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Виссарион Григорьевич Белинский
| НАЗВАНИЕ              = Общая реторика H. Кошанского. Издание седьмое
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1842
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/b/belinskij_w_g/text_1842_obschaya_retorika.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
В. Г. Белинский. Полное собрание сочинений.

Том 6. Статьи и рецензии (1842—1843).

М., Издательство Академии Наук СССР, 1955

93. '''Общая реторика H. Кошанского.''' Издание седьмое. Санкт-Петербург. В тип. императорской Академии Наук. 1842. В 8-ю д. л. 118 стр.&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;

«Словесные науки (говорит сочинитель этой реторики) делятся на три главные части: ''грамматику, реторику, поэзию'' (?!..) и граничат с ''эстетикою'' (??!!). Все они рассматривают ''дар слова, силы его'' и ''действия;'' но каждая имеет ''свой'' предмет, ''свою'' цель, ''свои'' пределы. Каждая, как наука, имеет свою ''теорию'' и, как искусство, свою ''практику.''

Доселе мы думали, что ''поэзия'' есть искусство и что нет на свете науки, которая называлась бы ''поэзиею'', но г. Кошанский

открыл нам глаза. Благодаря ему, мы теперь внаем, что есть, наука, называемая ''поэзиею.'' Впрочем, открытие г. Кошанского только вполовину ново: и до него знали все, что есть что-то вроде науки, называемое ''пиитикою;'' стало быть, г. Кошанскому принадлежит только честь переименования ''пиитики'' в ''поэзию.'' Но что значат его слова, что словесные науки, т. е. грамматика, реторика и поэзия, ''граничат с эстетикою? И.'' что такое разумеет он под «эстетикою»? — «В эстетике (говорит он) хранятся ''мечтательные начала'' не только словесных наук, но и. всех искусств изящных». Итак, эстетика, по определению г. Кошанского, есть кладовая, в которой хранятся ''мечтательные начала'' всех изящных искусств! Чего же лучше?

«Грамматика, занимаясь словами, рассматривает их 1) порознь ''(этимология)'', 2) в связи ''(синтаксис)'', 3) в начертании ''(орфография)'', 4) в произношении ''(просодия). — Поэзия'', как преимущественный орган чувствований, выражает их 1) в лице самого поэта ''(лирическая)'', 2) в других лицах, поэтом созданных ''(драматическая)»''.

Как много сказано в немногих словах! Во-первых, мы узнаём, что поэзия есть преимущественный орган чувствований; потом, что ''лирическая'' поэзия выражает чувствования в лице самого-поэта, ''драматическая'' — в других лицах, созданных поэтом, а ''эпическая'' ничего не выражает, почему г. Кошанский и неупомянул о ней… Но далее — ''«Реторика'', имея предметов мысли, показывает: 1) откуда они почерпаются ''(изобретение)'', как приводятся в порядок ''(расположение)'', 3) как излагаются ''(выражение мыслей).'' Итак…

Реторика (вообще) есть наука ''изобретать, располагать'' и ''выражать'' мысли и (в особенности) руководство к познанию всех прозаических сочинений».

Удивительная наука — эта реторика г. Кошанского! Человек, например, ограничен от природы, или просто глуп, ничему не учился, ни о чем не думал и между тем хочет быть сочинителем; вы думаете, не быть ему сочинителем, нельзя ему быть сочинителем? Ошибаетесь: ему стоит только выучить наизусть реторику г. Кошанского — и он будет знатным сочинителем. Что за нужда, что у него нет мыслей! Г-н Кошанский научит его ''изобретать'' мысли, и притом самым простым образом: именно по вопросам: quis? quid? ubi? quibus auxiliis? cur? quomodo? quando?&lt;ref&gt;Кто? что? где? с помощью чего? почему? каким образом? когда? ''(Латин.). — Ред.''&lt;/ref&gt; А уж если мысли ''изобретены'', то выучиться ''располагать'' и ''выражать'' их — сущие пустяки!..

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. «Отеч. записки» 1842, т. XXV, № 11 (ценз. разр. 31/X), отд. VI, стр. 24—25. Без подписи.

Суровое осуждение догматизма и педантизма школьных риторик и пиитик являлось органической частью борьбы Белинского за реалистические искусство и литературу.

«Общая реторика» преподавателя Царскосельского лицея Н. Ф. Кошанского, изданная впервые в 1829 г., за два года до смерти ее автора (1831 г.), продержалась в качестве учебного пособия до середины века (последнее, десятое, издание ее вышло в 1849 г.). Еще в 1848 г. П. А. Плетнев называл ее «дельной, умной, хотя и очень педантской книгой». Книге этой, не говоря уже о многочисленных мимоходом сделанных упоминаниях о ней, Белинский посвятил четыре специальных рецензии. Первая из них написана в 1839 г. (см. ИАН. т. III, № 102), вторая — в 1840 г. (см. ИАН, т. IV, № 77). Настоящая рецензия — третья по времени появления. Непосредственным поводом к ее написанию послужил выход «Общей реторики» Кошанского в новом, седьмом издании. Четвертая и наиболее развернутая рецензия Белинского на эту книгу была написана в 1845 г. (см. ИАН, т. VIII). «Все реторики, сколько мы ни знаем их на русском языке, — утверждал в этой рецензии критик, — нелепы и пошлы; но реторика г. Кошанского перещеголяла их всех». Помимо четырех перечисленных выше рецензий, Белинскому принадлежит также и отзыв о «Частной реторике» Кошанского (см. ИАН, т. IX).


{{примечания|title=}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Виссарион Григорьевич Белинский]]
[[Категория:Литература 1842 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Виссарион Григорьевич Белинский]]</text>
      <sha1>jg4rubh1dv7w6fy3jp7ug92lqwrefb2</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Рассказ П. М. Автора повести: Муж под башмаком и прочая. Средство выдавать дочерей замуж (Белинский)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1016884</id>
    <revision>
      <id>5743361</id>
      <parentid>5343252</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:33Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Рассказ П. M. Автора повести: Муж под башмаком и прочая. Средство выдавать дочерей замуж (Белинский)]] в [[Рассказ П. М. Автора повести: Муж под башмаком и прочая. Средство выдавать дочерей замуж (Белинский)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5343252</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="10057" sha1="ltaoe7064141hr9ac9hcs4d9b676idq" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Виссарион Григорьевич Белинский
| НАЗВАНИЕ              = Рассказ П. М. Автора повести: Муж под башмаком и прочая. Средство выдавать дочерей замуж
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1843
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/b/belinskij_w_g/text_1843_rasskaz_p_m.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
В. Г. Белинский. Полное собрание сочинений.

Том 7. Статьи и рецензии (1843). Статьи о Пушкине (1843—1846)

М., Издательство Академии Наук СССР, 1955

'''31. Рассказ П. M.''' Автора повести: Муж под башмаком и прочая. '''Средство выдавать дочерей замуж.''' Санкт-Петербург. В тип. Штаба отдельн. корпуса внутренней стражи. 1843. Две части. В 8-ю д. л. В I-й — 26, во II-й — 33 стр.&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;

Автор повести «Муж под башмаком» решительно готовит себя в русские Вальтеры Скотты: как тот долго был «великим незнакомцем» и подписывал на романах своих псевдоним «автор Ваверлея», так и г. П. М. все творения свои клеймит громким псевдонимом: «автора повести „Муж под башмаком“». В театральных афишах вы читаете: «Водевиль, сочинение автора повести „Муж под башмаком“», в газетных объявлениях видите: «Рассказ автора повести „Муж под башмаком“» — везде «Муж под башмаком» — наш русский «Ваверлей», и везде автор его, наш российский Вальтер Скотт, которому он силится уподобиться и со стороны плодовитости. Действительно, не успеете вы прочесть и забыть (это одновременно) один его рассказ, как он вам подносит другой, третий и… и наконец счет потеряешь… Вот и теперь фантазия его разразилась новым рассказом «Средство выдавать дочерей замуж».

У чиновника Надувалина две дочери, зрелые девы, которых он всеми мерами старается сбыть с рук и не может, потому что приданого за ними немного, а дочки смышляют выйти за воженных, которые, по мнению автора, любят только невест богатых. Надувалин, по совету своего приятеля, дает великолепный бал, на который знакомая ему сваха привозит семерых женихов; но ни один из них не понравился дочерям хозяина. Надувалин из-под руки распускает слух, будто выиграл в прусскую лотерею огромную сумму, а вслед за тем напечатал в «Полицейской газете», что намерен купить поместье ценою от 200 до 250 тысяч. Два офицера, в которых были влюблены дочери Надувалина, попались на эту удочку и женились на них…

Совершенно в духе того низменного остроумия, которому мелкие плутни нашего среднего сословия доставляют обильные, хотя немногообразные материалы, а «Иван Выжигин» и водевили Александрийского театра служат образцами. Чем не остро вот хоть, например, это: «Хорошенькому личику приятно построить куры… Да ведь эти куры не снесут золотых яиц». Или: «Сегодня суп с незабудками да безе, завтра соус с воспоминаниями да безе, послезавтра опять то же самое безе с какими-нибудь нежностями». Или: «В виду-то я имею (женихов); да при их огромных видах дочери мои вовсе не видны». Автор большой мастер вымышлять фамилии для своих действующих лиц. Офицеры у него — Расчетливский, Тротуаров и Шпагин, игроки — Червоннов, Углов, Банков, Горкин, Вистов, Бостонов, Дурачков; Волтеров отпускает остроты, а Загадкин загадывает на балу загадки, вроде следующих:

Идет свинья из Питера,

Вся истыкана…

Pour la bonne bouche&lt;ref&gt;На закуску ''(франц.). — Ред.''&lt;/ref&gt; вот еще сцена, случившаяся на бале ''у'' Надувалина:

Дошла очередь до Семги. Дама его была не изобретательна на фразы (это было в мазурке; в одной из фигур дамы говорили кавалерам фразы), зато говорила по-французски и на этом-то несносном для Семги языке вздумала сказать:

A quel jour de la semaine sommes nous?&lt;ref&gt;Какой сегодня день недели? ''(Франц.) — Ред.''&lt;/ref&gt;

Семга выбрал трех мужчин, которые также ни слова не понимали по-французски, а потому и неудивительно, что при этом вопросе все встали в тупик.

— Как-с? — спросил Семга, и дама повторила вопрос.

— Что она говорит? — спросил товарищ Семги.

— Передайте вопрос, — сказала дама Семге.

— Как-с?

A quel jour de la semaine sommes nous?

Минута была решительная. Семга притворился будто не понял(,) что речь говорена была на французском языке, отвечал своим кавалерам: Лакей сказал Семену: сомну!

Ну, как же не Вальтер Скотт? Совершенно его замашка!.. Не сомневаемся, что если автор повести «Муж под башмаком» будет продолжать занятия свои на избранном им достославном? поприще, то пойдет и дальше: превзойдет в остроумии и творческом таланте сочинителя «Выжигиных», «Комаров», «Картин русских нравов» и прочего книжного тряпья.&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. «Отеч. записки» 1843, т. XXIX, № 8 (ценз. разр. около 30/VII), отд. VI, стр 78—79. Без подписи.

П. М. — Петр Алексеевич Машков, плодовитый писатель тридцатых-сороковых годов XIX века.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. «Иван Выжигин», «Петр Иванович Выжигин» и «Комары» — про­изведения Ф. В. Булгарина. О «Картинках русских нравов» см. выше, примеч. 23&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;.


{{примечания|title=}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Виссарион Григорьевич Белинский]]
[[Категория:Литература 1843 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Виссарион Григорьевич Белинский]]</text>
      <sha1>ltaoe7064141hr9ac9hcs4d9b676idq</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Коварство. Сочинение М. Чернявского (Белинский)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1016952</id>
    <revision>
      <id>5743286</id>
      <parentid>5350317</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:15Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Коварство. Сочинение M. Чернявского (Белинский)]] в [[Коварство. Сочинение М. Чернявского (Белинский)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5350317</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="18379" sha1="bonhukawipdogeusmqw4a8dks9okpel" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Виссарион Григорьевич Белинский
| НАЗВАНИЕ              = Коварство. Сочинение M. Чернявского
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1845
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/b/belinskij_w_g/text_1845_kovarstvo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
В. Г. Белинский. Полное собрание сочинений.

Том 9. Статьи и рецензии 1845—1846.

М., Издательство Академии Наук СССР, 1955

'''72. Коварство. Сочинение M. Чернявского'''. Санкт-Петербург. В тип. Э. Праца. 1845. В двух частях. В 8-ю д. л. В I-й части 204, во II-й — 330 стр.&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;

В Москве сочинители пятнадцатого класса любят изображав «Таньку растокинскую», «Стеньку Разина» и всяких других разбойников и разбойниц, которых или выкапывают в истории, или изобретают при помощи пылкого воображения.&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Петербургская же тля чрезвычайно наклонна к изображению аристократического быта и в своих мараньях почитает для себя унизительным иметь дело с кем-нибудь, кроме князей я графов.&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Страсть у этой тли изображать расписанные плафоны, мраморные колонны с капителями такого-то и такого-то ордена — коринфского или там и еще помудреней; знай, дескать, наших! Героини их всегда восхитительно ''полулежат'' на ''роскошном гамбсовском пате'' с ''английским кипсеком'' в руках;&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; герои их всегда завиты ''художественною'' рукою ''мосье Гелио'' и раздушены благовониями от ''Марса'' (по понятиям тли, аристократ непременно должен быть завит и раздушен; для нее ''амбре'' такое же необходимое условие аристократизма, как пожилой супруге городничего Сквозника-Дмухановского)… Наконец, разговор их героев и героинь… о! что касается до разговора… Но образчики разговора ниже будут приведены налицо. Прежде нужно сказать, что «Коварство», сочинение г. М. Чернявского, — роман из аристократической жизни. Действие начинается в доме князя Александра Вельского. «Мраморные колонны с вызолоченными коринфского ордена капителями поддерживали расписной плафон. Мебель совершенно соответствовала пышности и вкусу, с которыми были убраны ''как'' зала, ''так'' и все прочие покои роскошного жилища богатого вельможи». У окна сидела дочь князя девица Елена. «Когда родители ее жили в столице, то Елена была одною из примечательных девиц аристократического общества и умела привлечь к себе внимание и уважение ''как'' знатных почтенных особ, ''так'' и кавалеров высшего тона». Елена сказала (в комнате никого не было, но уже у аристократок такой обычай, что они за неимением слушателя разговаривают с мраморными колоннами и расписанным плафоном) — она сказала:

— Роскошь, богатство!., а в душе грусть, тоска! — как не соответствуете вы одно другому! Блеск ''первых'' и тяжесть ''последних'' не гармонирует в расстроенной душе моей! Пышная темница моей матери! ты ужасна для меня!

Блеск ''первых'' и тяжесть ''последних!'' Вот и образчик аристократического разговора. Так говорит княжна Елена, обращавшая на себя внимание ''как'' знатных почтенных особ, ''так'' и кавалеров высшего тона. Еще лучше говорила и писала ее мать. Но она умерла… Ее устное красноречие сошло с нею в могилу; зато княгиня оставила Елене рукопись, из которой можно видеть, как она писала. Дело идет о бабушке Елены.

Ее желание было купить на южном берегу в Крыму одно из значительных имений, ''как'' по выгодам своим, ''так'' и по отличному местоположению, расстилающемуся на берегу Черного моря. Там думала она соорудить на лучшем месте дом новейшей архитектуры и любоваться виноградными дозами, наслаждаясь вполне ''как'' превосходным климатом, ''так'' и такой природой, которая способна привесть дух человека в восторженное состояние. Все эти превосходные фантазии образованной дамы, вполне обладающей ''как'' изяществом вкуса, ''так'' и возвышенностию чувств…

''Как — так! как — так! как — так!'' Неправда ли, хорошо? музыкально? Но мы поговорим о слоге княгинь и графинь г. Чернявского и вообще об его слоге ниже. Нужно рассказать вам роман.

Князь пришел к дочери и сказал ей, что хочет ехать в Петербург, а ее оставить в доме друга своего ''графа'' О**. «Это будет зависеть от вас, ''почтенный родитель!»'' — отвечала Елена. Князь, тронутый таким нежным знаком покорности, сказал ей: ''«Всевышний дарит меня отрадною расположенностию к тебе»'' и повез ее к графу О**. У графа было несколько дочерей и еын — ''«стоющий'' (?) молодой человек и поэт в душе, которого имя и фамилия могли без зазрения совести печататься под его стихотворениями». Гости были приглашены в гостиную и «уселись ''чинно:'' старшие на диване, а младшие заняли кресла». (Так! точно так! Надо вовсе не знать аристократов, надо сроду не бывать дальше аристократической прихожей, чтоб оспоривать столь верное замечание!). Князь уехал, а дочь его влюбилась в ''стоющего молодого человека'', который принялся читать ей свои стихи.

Поэт тот счастлив, кто для ''лиры''

В душе имеет идеал,

Кто не один блуждает в ''мире.''

Кто сам в себе его сознал,

''Чии'' фантазии родятся

В созвучии любви прямой

И чьи мечты, носясь, кружатся

Над грудью девы молодой.&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;

Под такими стихами, по мнению г. Чернявского, можно без зазрения совести печатать свое имя!.. По прочтении стихов «Ксения только успела лечь в постель, как и заснула; а с Еленою было совсем не то: ей пришла охота помечтать». Из этого читатель может видеть, насколько одна из этих девиц глупее другой. На другой день ''стоющий молодой человек'' заговорил с Еленой о любви, на что образованная аристократка отвечала ему:

«Согласна с вами, Петр Владимирович, что взаимная любовь, конечно, может делать людей благополучными. Попять друг друга и уважать чрезвычайно должно быть приятно для людей» и пр.

Петр Владимирович стал просить руки ее.

— Петр Владимирович! — сказала она, — я не ожидала, чтоб наш разговор завел вас так далеко: должно объяснить вам, что я рукою своею владеть не могу и очень сожалею, что вы дали волю чувствам и словам, не узнав прежде, будут ли предположения ваши и взаимная наша любовь приятны моему родителю: по вы можете бить уверены в моем к вам уважении… и вот милая Ксения знает расположенность, которою душа моя полна к вам.

Так объяснились Елена и Пьер! Но недостанет никакого терпения рассказать подробно всю ералашь, которая затем еще происходила. Доскажем как можно короче: князь возвратился из столицы и привез с собою Жоржа, которому обещали руку Елепы. Но Елена и слышать не хочет о Жорже. Тогда князь благословляет ее на брак с возлюбленным, с тем только, чтоб он прежде поехал в Петербург и послужил годика три. Разъяренный Жорж соединяется с Верой — сестрой Петра Владимировича, которая поклялась расстроить союз Елены и своего брата.., Зачем?.. А уж так было надобно сочинителю. Жорж прикидывается влюбленным в Ксению… словом, начинаются различные козни и ухищрения, но к концу романа всё раскрывается: поэт женится на Елене, Веру выгоняют из родительского дома; только Ксения сходит с ума, но и то для того больше, чтоб растрепать косу и провизжать несколько патетических монологов…

Конец! Пятьсот с лишком страниц прочли и пересказали мы и признаемся, никакой роман, никакая «Жизнь, как она есть»,&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; — словом, никакая книга бездарнейшего из бездарнейших не утомила нас столько, не казалась нам до такой степени скучною, пустою, бесталанною. Язык варварский. Видно, что сочинитель с достодолжного ревностью затвердил реторику г. Кошанского и, простодушно поверив вздорам, которые в ней рассказываются, ни на шаг не отступал от нее и своем слоге. Фразы его обыкновенно начинаются с ''не только'', за которым всегда следует ''но и;'' например: «Этот сочинитель ''не только'' бесталанен, ''но и'' простодушно убежден в своей даровитости». Частицы ''как'' и ответствующая ей ''так'' — любимые его частицы. Они у него почти в каждом периоде. Например: «Он подвергнется осмеянию ''как'' умных людей, ''так'' и глупцов» и т. п. Из самой книги можно бы привести сотни примеров, но довольно и тех, которые попались выше сами собою. И таким мертвым, надутым, семинарским языком заставляет сочинитель говорить княжен, графов и прочих своих аристократов и аристократок! Хороши аристократы! Нечего и говорить о содержании, о характерах. Содержание бедное, пошлое, истасканное; характеров не найдете и следа, как ни ищите. Заметите только жалкую претензию бесталанности, довольной собою; почувствуете скуку смертельную, досаду невыносимую. Жаль бумагу, на которой напечатан этот вздор! жаль бедных типографских букв, которым, несмотря на их свинцовую натуру, вероятно, и теперь еще совестно, что они принуждены были перепутаться, сложиться и выровняться в такую жалкую форму, что из них вышла галиматья, редкая и в российской литературе!

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. «Отеч. записки» 1845, т. XLIII, № 11 (ценз. разр. 31/X), отд. VI, стр. 32—34. Без подписи.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. «Танька, разбойница растокинская, или Царские терема» и «Стенька Разин, атаман разбойников» — лубочные повести.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Слово «тля» вошло в литературный оборот после появления в печати «He-повести» И. И. Панаева «Тля» («Отеч. записки» 1843, т. XXVI, № 2, отд. I, стр. 213—297).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. «Гамбсовское пате» — удлиненное, мягкое кресло из мебельного магазина Гамбса; «английский кипсек» — роскошно иллюстрированное издание (от англ. keepsake).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Курсив Белинского.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. «Жизнь, как она есть» — роман Л. В. Бранта, о котором подробно говорил Белинский в 1844 г. (ИАН, т. VIII, № 26).

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Виссарион Григорьевич Белинский]]
[[Категория:Литература 1845 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Виссарион Григорьевич Белинский]]
[[Категория:Чернявский]]</text>
      <sha1>bonhukawipdogeusmqw4a8dks9okpel</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Русская история. Н. Устрялова (Белинский)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1016978</id>
    <revision>
      <id>5743364</id>
      <parentid>5286441</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:37Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Русская история. H. Устрялова (Белинский)]] в [[Русская история. Н. Устрялова (Белинский)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5286441</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3996" sha1="1636sj9meol60p9i8yuly5x34a93cqd" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Виссарион Григорьевич Белинский
| НАЗВАНИЕ              = Русская история. H. Устрялова
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1845
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/b/belinskij_w_g/text_1845_russkaya_istoriya.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
В. Г. Белинский. Полное собрание сочинений.

Том 9. Статьи и рецензии 1845—1846.

М., Издательство Академии Наук СССР, 1955

'''27. Русская история.''' H. Устрялова. Издание третье, с 5 картами и 36 планами. Две части. Санкт-Петербург. В тип. военно-учебных заведений. 1845. В 8-ю д. л. В 1-й части 454, во П-й — 482 стр.&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;

Мнение об истории г. Устрялова только один раз было вы-сказано и полно и откровенно назад тому около восьми лет; с тех пор оно остается неизменным и сделалось общим мне-нием.&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Поэтому мы не считаем за нужное повторять его. Ска-жем только, что третье издание этой истории могло бы назваться превосходным в типографическом отношении, если б, к сожа-лению, не было обезображено множеством опечаток, между которыми есть очень важные: так, например, на 102 странице второй части, в заглавии, напечатанном крупною капителью, вместо: Екатерина I, стоит: Екатерина II.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. «Отеч. записки» 1845, т. XL, № 6 (ценз. разр. около 30/V), отд. VI; стр. 57. Без подписи.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Очевидно, Белинский подразумевал отзыв об истории Н. Устрялова, появившийся в «Литер, приб. к Русск. инвалиду» за 1837 г. (№ 29, стр. 283—285; № 30, стр. 290—295; № 31, стр. 300—303).

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Виссарион Григорьевич Белинский]]
[[Категория:Литература 1845 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Виссарион Григорьевич Белинский]]</text>
      <sha1>1636sj9meol60p9i8yuly5x34a93cqd</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Славянский сборник. Н. В. Савельева-Ростиславича (Белинский)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1016984</id>
    <revision>
      <id>5743371</id>
      <parentid>5343257</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:43Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Славянский сборник. H. В. Савельева-Ростиславича (Белинский)]] в [[Славянский сборник. Н. В. Савельева-Ростиславича (Белинский)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5343257</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3384" sha1="r98aoibvw8ba3t5jpput9nrv0yypco2" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Виссарион Григорьевич Белинский
| НАЗВАНИЕ              = Славянский сборник. Н. В. Савельева-Ростиславича
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1845
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/b/belinskij_w_g/text_1845_slavyansky_sbornik.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
В. Г. Белинский. Полное собрание сочинений.

Том 9. Статьи и рецензии 1845—1846.

М., Издательство Академии Наук СССР, 1955

'''35. Славянский сборник.''' Н. В. Савельева-Ростиславича. Санкт-Петербург. В тип. Вингебера. 1845. В 8-ю д. л. CCXXXIX и 304 стр.&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;

Книга г. Савельева-Ростиславича принадлежит к числу замечательных явлений, как выражение мнений целой ученой и литературной партии. Поэтому нам хочется подробным разбором этой книги познакомить публику с духом и толком партии, которой г. Савельев-Ростиславич является органом. Всё это мы не замедлим сделать в отделе «Критики» «Отечественных записок».&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. «Отеч. записки» 1845, т. XLII. № 7 (ценз. разр. 30/VI), отд. 'VI, стр. 30. Без подписи.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Обещанная статья была напечатана в восьмой книжке «Отеч. записок» (н. т., № 38).

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Виссарион Григорьевич Белинский]]
[[Категория:Литература 1845 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Виссарион Григорьевич Белинский]]</text>
      <sha1>r98aoibvw8ba3t5jpput9nrv0yypco2</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Сатирические журналы Н. И. Новикова</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1020357</id>
    <revision>
      <id>5743367</id>
      <parentid>5343364</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:40Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Сатирические журналы H. И. Новикова (Новиков)]] в [[Сатирические журналы Н. И. Новикова]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5343364</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="94007" sha1="11ay9u6i11d4l0fn1wa9c2anj6zpsih" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Иванович Новиков
| НАЗВАНИЕ              = Сатирические журналы Н. И. Новикова
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1770
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/n/nowikow_n_i/text_0230.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;Сатирические журналы Н. И. Новикова&lt;/center&gt;

Западов В. А. Русская литература XVIII века, 1770—1775. Хрестоматия

М., «Просвещение», 1979.

&lt;center&gt;ТРУТЕНЬ&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;ЕЖЕНЕДЕЛЬНОЕ ИЗДАНИЕ НА 1769 ГОД&lt;/center&gt;

{{right|Они работают, а вы их труд ядите.}}
{{right|Г. Сумар. в XLII1 притче 1 книги.}}

=== Из листа II. Мая 5 дня ===
==== 2 ====

Любезный племянничек,…

&lt;center&gt;здравствовать тебе на веки нерушимо желаю!&lt;/center&gt;

Уведомился я, что ты и по сие время ни в какую еще не определился службу. Отпиши ко мне, правда ли это; ежели правда, так скажи, пожалуй, что ты с собою задумал делать? Я тебя не приневоливаю ийти ни в придворную, ни в военную службы для сказанных мне тобою причин; пусть это будет по-твоему, а при том и службы сии никакой не приносят прибыли, а только разоренье. Но скажи, пожалуй, для чего ты не хочешь ийти в приказную? Почему она тебе противна? Ежели ты думаешь, что она по нынешним указам ненаживна, так ты в этом, друг мой, ошибаешься. Правда, в нынешние времена против прежнего не придет и десятой доли, но со всем тем годов в десяток можно нажить хорошую деревеньку. Каково ж нажиточно бывало прежде, сам рассуди, нынешние указы много у нас отняли хлеба!

Тебе известно, что по приезде моем на воеводство не имел я за собою больше шестидесяти душ дворовых людей и крестьян, а ныне, благодаря подателя нам всяких благ, трудами моими и неусыпным попечением, нажил около трех сот душ, не считая денег, серебра и прочей домашней рухляди, да нажил бы еще и не то, ежели бы прокурор со мною был посогласнее, но за грехи мои наказал меня господь таким несговорчивым, что как его ни уговаривай, только он, как козьи рога в мех, не лезет, и ежели бы старанием моим не склонил я на свою сторону товарища&lt;ref&gt;Заместителя, помощника.&lt;/ref&gt;, секретаря и прочих, так бы у меня в мошне не было ни пула. Прокурор наш человек молодой и сказывают, что ученый, только я этого не приметил. Разве по тому, что он в бытность его в Петербурге накупил себе премножество книг, а пути нет ни в одной. Я однажды перебирал их все, только ни в одной не нашел, которого святого в тот день празднуется память, так куда они годятся. Я на все его книги святцев своих не променяю. Научился делать вирши, которыми думал нас оплетать, только сам он чаще попадается в наши верши. Мы его частехонько за нос поваживаем. Он думает, что все дела надлежит вершить по наукам, а у нас в приказных делах какие науки? кто прав, так тот и без наук прав, лишь бы только была у него догадка, как приняться за дело, а судейская наука вся в том состоит, чтобы уметь искусненько пригибать указы по своему желанию, в чем и секретари много нам помогают. Правда, что это для молодого человека трудно и непонятно, но ты этого не опасайся, я тебя столько научу, сколько сам знаю. Пожалуйста, Иванушка, послушайся меня, просись к нам в город в прокуроры. Я слышал, что тебя многие знатные господа жалуют, так это тебе тотчас сделают. Наживи себе там хороших защитников, да и приезжай сюда, тогда весь город и уезд по нашей дудке плясать будет. Рассуди сам, как этого места лучше желать и покойнее. Во всех делах положися на меня, а ты со стороны ни дай ни вынеси будешь брать жалованье, а коли будет ум, так и еще жалованьев под десяток в год получишь. Мы так искусно будем делать, что на нас и просить нельзя будет. А тогда, как мы наживемся, хотя и попросят, так беда будет не велика, отрешат от дел и велят жить в своих деревнях. Вот те на, какая беда! для чего не жить, коли нажито чем жить; то худо, как прожито чем жить, а как нажито, этого никто и не спросит. Пожалуйста, послушайся меня, добивайся этого места. Ты ведь уже не маленькой робенок, можно о себе подумать, чем век жить. Отцовское-то у тебя имение стрень-брень с горошком, так надобно самому наживать, а на мое и не надейся, ежели меня не послушаешься, хотя ты у меня и один наследник, но я лучше отдам чужому, да только такому, который себе добра хочет. Ежели ж послушаешься, то при жизни моей укреплю все тебе. Смотри ж, я говорю наобум, а ты бери себе на ум. Прощай, Иванушка, пожалуй, подумай о сем хорошенько и меня уведомь. Остаюсь дядя твой…

=== Из листа III. Мая 12 дня ===
==== 3 ====

&lt;center&gt;Господин издатель!&lt;/center&gt;

Тридцатилетняя девушка гораздо меньше радуется замужеству, нежели как я, ваше сочинение напечатанное увидев, обрадовался, а ради чего, это вам скажу.

Я превеликий охотник до всяких новостей, выходящих из типографии: всякое сочинение или перевод, пока еще не покажется в свет, успеет у меня раза два, три побывать, а я, пользуясь тем, стану хорошие или худые о нем разносити вести, смотря по времени и обстоятельствам и по лицу сочинителя. Который умеет отъедаться, того оставляю в покое и ничего при нем и его приятелях не говорю, а разве по слабости человеческой вымолвлю что-нибудь за глаза: «Кто без греха! и кто бабе не внук!» Все люди слабостям подвержены, а я еще больше всех, и притом я человек миролюбивый, что некоторые из моих неприятелей называют трусостию, да полно, им никто не верит. И ради того убегаю всегда от таких разговоров, в которые вмешиваются руки; буде же по счастию моему попадется сочинитель безответный, тогда я ради исправления ближнего недели две по всему городу о нем рассказываю истории, а все это происходит от маленькой слабости, что я ничьих не люблю хвалити сочинений. Мне и славные русские трагедии кажутся ничего значущими&lt;ref&gt;«Ничего значущими» вместо правильного «ничего не значущими» — пародирование особенностей стиля В. И. Лукина, от имени которого будто бы написано письмо. Упоминающиеся далее комедии «Тесть и зять», «Мот вразумившийся» (т. е. «Мот, любовию исправленный») — переводы-переделки Лукина, который писал к своим произведениям длинные предисловия. Далее высмеивается употребление им «а» вместо «ах», «как ли ни» вместо «как ни» и т. п., прямо говорится о его пресмыкательстве перед правительством, в угоду которому Лукин и нападал на комедии и «славные русские трагедии» Сумарокова.&lt;/ref&gt;. Я как человек весьма знающий и судья словесных наук, — это достопочтенное наименование подарено мне от самых искренних моих приятелей, — тысячи в них нахожу погрешностей&lt;ref&gt;В противности мнения общего, скорее соглашуся назвати хорошо переведенною комедиею «Зятя и Тестя» и подобных оной, нежели похвалити такие трагедии, кои похваляются одними только невежами.&lt;/ref&gt;, словом, как бы кто хорошо ни написал, только не добьется от меня, чтобы я, вместо худо, сказал хорошо, и кто что ни говори, а я все-таки стану продолжати свое искусство, то есть шептать на ухо, что то-то и то-то худо, а таких людей на Руси много, которые, сами ничего не зная, мне верят и слова мои ко прославлению моего имени и своего невежества проповедывают, несмотря, что их за то называют невежами. Из чего следует, что нужно только сперва прослыть разумным, а после что пи болтай, так всему удивляться будут.

Я несколько позаговорился и отошел от того, о чем намерен был к вам писать, да полно, это со мною не в первый случается раз. И как ли я не помню, что «во многом глаголании несть спасения», только не могу никак от того удержаться. И когда завистники мои говорят, что я пишу очень пространно, на то им отвечаю так: «Лучше мне написати что излишнее, нежели пропустить нужное». Но полно, глухие проповеди слышать не могут! а чтобы и вы, г. издатель, не подосадовали, что письмо мое несколько будет длинновато, ради того хотел было все это написать в предисловии, также и причины, побудившие меня к вам писать сие письмо; словом, о всем подробно вас уведомить, но один мой приятель уверял меня, будто к письмам предисловий не пишут, и хотя его в этом я и послушался, однако ж и теперь думаю, что он ошибся. Мне кажется так: ежели предисловия могут приносити пользу, так их и при письмах надлежит писати; ежели ж они бесполезны, так и нигде не надлежит их писать. Как бы то ни было, только предисловия кажутся мне за весьма необходимый придаток. Вот конец первой части моего письма или вступления, а теперь приступлю ко другой части.

Позволение имети с вами переписку меня обрадывало, ибо вы, по издании первого листа вашего журнала, мне весьма полюбилися, а притом трутней я всегда любил. Итак, возномерился не только что имети с вами переписку, но и познакомиться, ради чего я вам себя опишу, а вас, по описанию вашему, я довольно знаю.

Несколько тому миновало месяцев, как вступил я на двадцать осьмой год от моего рождения и в такое короткое время успел всех перекритиковать, перебранить, себя прославить, у других убавити славы, многим женщинам вскружить головы, молодых господчиков от ревности свести с ума и вырость без мала в два аршина с половиною. Лицо имел я очень смуглое, но с того времени, так начал притираться китайским порошком, стал гораздо белее, а станом похож на астронома. По сему описанию хотя и не похож я на красавца, однако ж есть люди, кои говорят, будто я очень не дурен, и как это мне не неприятно, то я и отдаю справедливость их вкусу. Некоторые называют их льстецами, но я этому не верю&lt;ref&gt;Надлежит приметить, что я в описании своих телесных достоинств весьма чистосердечен.&lt;/ref&gt;.

Как ли я телесными дарованиями ни беден, но, напротив того, душевными обогащен со излишеством. Разум мой от многих знатоков почитается не только что острым, но пылким, здравым, твердым и основательным, и без самохвальства могу сказати, я его имею столько, что, оставя про себя сколько надобно, могу излишним наделити человек около десятка&lt;ref&gt;Благопристойность удерживает, а самолюбие, свойственное нам, разумным людям, заставляет меня сказати, что человека два, три не мелких моим живут разумом; однако ж я этого в разгласку не пущаю, чтобы они за то на меня не осердилися. Лучше оставить их в заблуждении, а мое все-таки останется при мне; умный всегда умен, хотя молчит, хотя говорит.&lt;/ref&gt;. Я опричь русской грамоты почти ничему не учился, но все знаю, выключая русской азбуки, которую тогда я не доучил, а после не имел времени, ибо начал упражняться в письменах. А ради того и поныне не знаю, где ставятся «ѣ» и «е», «i» и «и», где «а!» и «ах!» и тому подобное, и где какие препинания, для чего, вместо запятой часто ставлю удивительную и вопросительную, а двоеточие при всяком слове, ибо мне кажется, что всякое слово от другого отделяется и тем разрезывает мысль, но это безделица! Что же касается до душевных добродетелей, то, не польстя себе, могу назватися оных прибежищем, из чего следует, что науку знать самого себя я лучше всех знаю.

Наконец, сообщаю вам, г. издатель, что я автор, да и такой автор, который уже слишком шесть лет марает бумагу. И как ли я своих сочинений и переводов в печать издал еще ни мало, но однако ж имею очень много готовых ко печатанию, и которые, сказать по правде, все книги полезные. Я некоторые из них наименую, чтобы вы имели лучшее понятие о сочинителе по сочинениям, а о сочинениях по сочинителе.

&lt;center&gt;''Окончание сего письма в следующем листе.''&lt;/center&gt;

=== Лист IV. Мая 19 Дня ===
&lt;center&gt;''Окончание письма''&lt;/center&gt;

1. «Наука быти льстецом», или правила, по которым очень скоро можно приходити в милость у больших бояр, зараженных самолюбием, с предисловием в 12 частях. II. «Способ, как сделаться автором», на двух страницах без предисловия. III. «Способ, как содержать беседу в беспрерывном веселии», или собрание моих разумных разговоров, острых слов и замысловатых шуток, в 4 частях&lt;ref&gt;Сия книга ежедневно увеличивается, ибо я всякий вечер записываю то, что днем говорил. И как я такие острые слова говорить великий мастер, то уповаю умножити сие издание до 12 частей.&lt;/ref&gt;, и еще много неоконченных, из которых одна комедия, может быть, скоро и в свет покажется, она называется «Мот вразумившийся». Пиеса предорогая, сделана детушевым вкусом. Да ежели сказать истину, так она и великого мне труда стоила, ибо я непременно должен был в предисловии написать исторический и критический розыск о первоначальных театрах, о всех упадках оных и возвышениях, также и причины, побудившие меня сие писать и какого от того ожидаю успеха; словом, о всем читателей уведомить, не исключая и того, что будут говорить о моей комедии, когда ее на театре представят, ибо я многое узнаю наперед затем, что верное делаю исчисление. Она с предисловием и с наставлением, как оную должны актеры представляти, в двух частях. Вот какой я автор!

Г. издатель! вы имеете полное описание моих качеств и достоинств, посему надеюсь, что я, конечно, годен в число ваших корреспондентов. А! если вы прямо меня узнаете, так вы, конечно, прямо меня и полюбите, ибо многие того искали, но я во всем разборчив, почему и друзей имею очень немного. Я ожидаю вашего ответа; если он будет по моему желанию, то сообщу к вам столько писем и сочинений, что вы и в три года их не перепечатаете. Итак, перо мое прославит и меня и вас и заставит умолкнуть всех нынешних писцов. Я наперед восхищаюсь, как мы прославимся! А! мы уже, конечно, прославимся! Прости, г. издатель, и верь, что я вас прямо полюбил. А! верьте моему слову, оно достойно того. Во ожидании же вашего ответа пребуду вам

{{right|неизвестным ***.}}

Неизвестного мне господина в корреспонденты к себе не принимаю и прошу, чтобы он впредь своих сочинений не присылал. Не напечатал бы я и сего письма, если бы не был уверен, что такой характер достоин осмеяния и презрения. Кто хулит всех и все, тот вреден обществу, а кто хулит известные славные русские трагедии, тот почитаться должен невежею во словесных науках. Наконец сообщаю присланную ко мне эпиграмму.

&lt;center&gt;ЭПИГРАММА&lt;/center&gt;

Осьмым тебя, мой друг, все чудом почитают;

Пречудные в тебе два свойства обретают.

Тогда как ты молчишь,

Премножество ума найти в тебе все чают;

Но лишь раскроешь рот и только заворчишь,

То круглым все тебя невеждой величают.

=== Из листа V. Мая 26 дня ===
==== 5 ====

&lt;center&gt;Господин Трутень!&lt;/center&gt;

Второй ваш листок написан не по правилам вашей прабабки&lt;ref&gt;''Прабабка'' — «Всякая всячина».&lt;/ref&gt;. Я сам того мнения, что слабости человеческие сожаления достойны, однако ж не похвал, и никогда того не подумаю, чтоб на сей раз не покривила своею мыслию и душею госпожа ваша прабабка, дав знать на своей стр. 140, в разделении 52, что похвальнее снисходить порокам, нежели исправлять оные. Многие слабой совести люди никогда не упоминают имя порока, не прибавив к оному человеколюбия. Они говорят, что слабости человекам обыкновенны и что должно оные прикрывать человеколюбием; следовательно, они порокам сшили из человеколюбия кафтан, но таких людей человеколюбие приличнее назвать пороколюбием. По моему мнению, больше человеколюбив тот, кто исправляет пороки, нежели тот, который оным снисходит или (сказать по-русски) потакает, и ежели смели написать, что учитель, любви к слабостям не имеющий, оных исправить не может, то и я с лучшим основанием сказать могу, что любовь к порокам имеющий никогда не исправится. Еще не понравилось мне первое правило упомянутой госпожи, то есть чтоб отнюдь не называть слабости пороком, будто Иоан и Иван не все одно. О слабости тела человеческого мы рассуждать не станем, ибо я не лекарь, а она не повивальная бабушка, но душа слабая и гибкая в каждую сторону покривиться может. Да я и не знаю, что по мнению сей госпожи значит слабость. Ныне обыкновенно слабостию называется в кого-нибудь по уши влюбиться, то есть чужую жену или дочь, а из сей мнимой слабости выходит: обесчестить дом, в который мы ходим, и поссорить мужа с женой или отца с детьми; и это будто не порок? Как построжее меня о том при досуге рассуждают, назовут по справедливости оный беззаконием. Любить деньги есть та же слабость; почему слабому человеку простительно брать взятки и набогащаться грабежами. Пьянствовать также слабость или еще привычка, однако пьяному можно жену и детей прибить до полусмерти и подраться с верным своим другом. Словом сказать, я как в слабости, так в пороке не вижу ни добра, ни различия.

На конце своего листка ваша госпожа прабабка похваляет тех писателей, кои только угождать всем стараются, а вы, сему правилу не повинуясь, криводушным приказным и некстати умствующему прокурору не великое сделали угождение. Не хочу я вас побуждать, как делают прочие, к продолжению сего труда, ниже вас хвалить; зверок по кохтям виден. То только скажу, что из всего поколения вашей прабабки вы первый, к которому я пишу письмо. Может статься, скажут г. критики, что мне как Трутню с Трутнем иметь дело весьма сходно, но для меня разумнее и гораздо похвальнее быть Трутнем, чужие дурные работы повреждающим, нежели такою пчелою, которая по всем местам летает и ничего разобрать и найти не умеет. Я хотел было сие письмо послать к госпоже вашей прабабке, но она меланхолических писем читать не любит, а в сем письме, я думаю, она ничего такого не найдет, от чего бы у нее от смеха три дни бока болеть могли.

{{right|Покорный ваш слуга}}

{{right|Правдулюбов {*}.}}

''9 мая 1769 года''

{* ''Правдулюбов'' — по-видимому, псевдоним R. И. Новикова, на что указывает и дата письма 9 мая (день именин Новикова).}

=== Из листа VIII. Июня 16 дня ===
Издатель «Трутня», во утешение «Всякой всячине», своей современнице, не хотел напечатать сего письма, но по справедливости не мог он в том отказать г. Правдулюбову, тем паче что он от «Всякия всячины» отдан на суд публике; итак, благоразумные и беспристрастные читатели сей суд по форме или и без формы, как им угодно, окончать могут. Оправдание г. Правдулюбова здесь следует.

==== 12 ====

&lt;center&gt;Господин издатель!&lt;/center&gt;

Госпожа «Всякая всячина» на нас прогневалась и наши нравоучительные рассуждения называет ругательствами. Но теперь вижу, что она меньше виновата, нежели я думал. Вся ее вина состоит в том, что на русском языке изъясняться не умеет и русских писаний обстоятельно разуметь не может, а сия вина многим нашим писателям свойственна.

Из слов, в разделении 52 ею означенных, русский человек ничего иного заключить не может, как только, что господин А. прав и что госпожа «Всякая всячина» его критиковала криво.

В пятом листе «Трутня» ничего не писано, как думает госпожа «Всякая всячина», ни противу милосердия, ни противу снисхождения, и публика, на которую я ссылаюсь, то разобрать может. Ежели я написал, что больше человеколюбив тот, кто исправляет пороки, нежели тот, кто оным потакает, то не знаю, как таким изъяснением я мог тронуть милосердие? Видно, что госпожа «Всякая всячина» так похвалами избалована, что теперь и то почитает за преступление, если кто ее не похвалит.

Не знаю, почему она мое письмо называет ругательством? Ругательство есть брань, гнусными словами выраженная, но в моем прежнем письме, которое заскребло по сердцу сей пожилой дамы, нет ни кнутов, ни виселиц, ни прочих слуху противных речей, которые в издании ее находятся.

Госпожа «Всякая всячина» написала, что пятый лист «Трутня» уничтожает. И это как-то сказано не по-русски; уничтожить, то есть в ничто превратить, есть слово, самовластию свойственное, а таким безделицам, как ее листки, никакая власть не прилична; уничтожает верхняя власть какое-нибудь право другим. Но с госпожи «Всякой всячины» довольно бы было написать, что презирает, а не уничтожает мою критику. Сих же листков множество носится по рукам; итак, их всех ей уничтожить не можно.

Она утверждает, что я имею дурное сердце потому, что, по ее мнению, исключаю моими рассуждениями снисхождение и милосердие. Кажется, я ясно написал, что слабости человеческие сожаления достойны, но что требуют исправления, а не потачки, и так думаю, что сие мое изъяснение знающему российский язык и правду не покажется противным ни справедливости, ни милосердию. Совет ее, чтобы мне лечиться, не знаю, мне ли больше приличен или сей госпоже. Она, сказав, что на пятый лист «Трутня» ответствовать не хочет, отвечала на оный всем своим сердцем и умом, и вся ее желчь в оном письме сделалась видна. Когда ж она забывается и так мокротлива, что часто не туда плюет, куда надлежит, то кажется, для очищения ее мыслей я внутренности не бесполезно ей и полечиться.

Сия госпожа назвала мой ум тупым потому, что не понял ее нравоучений. На то отвечаю, что и глаза мои того не видят, чего нет. Я тем весьма доволен, что госпожа «Всякая всячина» отдала меня на суд публике. Увидит публика из будущих наших писем, кто из нас прав.

{{right|Покорный ваш слуга}}

{{right|Правдулюбов.}}

''6 июня 1769 году''

=== Из листа XIII. Июля 21 дня ===
==== 19 ====

&lt;center&gt;Господин издатель!&lt;/center&gt;

Ты охотник до ведомостей, для того сообщаю тебе истинную быль: вот она. У некоторого судьи пропали золотые часы. Легко можно догадаться, что они были не купленные. &quot;Судьи редко покупают; история гласит, что часы по форме приказной с надлежащим судейским насилием вымучены были у &quot;одной вдовы, требующей в приказе, где судья заседая, правосудия, коего бы &quot;sa, конечно, не получила, если бы не вознамерилась расстаться против воли своей с часами.

В комнату, где лежали часы, входили только двое: подрядчик и племянник судейский, человек приказный и чиновный. Подрядчик ставил полные два года в судейский дом съестные припаси, sa которые три года заплаты денег дожидался. Правда, имел он па судью вексель, но помогает ли крестьянину вексель на судью приказного, судью, может быть, еще знатного? Редко вексель действие имеет, где судьи судью покрывают, где рука руку моет, для того что обе были замараны. Подрядчик, хотя невеликий грамотей, однако про это знает, и для того пришел просить судью о заплате долгу со всякою покорностию, и в то-то самое время часы пропали. Племянник судейский, хотя мальчишка молодой, во имеет все достоинства пожилого беспорядочного человека, играет в карты, посещает домы, где и кошелек опустошается и здоровье увядает. Не было собрания мотов вне и внутри города, где бы он первый между прочими бездельствами пьян не напивался. Правосудию он учился у дяди, которого, пришедши поздравить с добрым утром, украл и часы, о коих дело идет.

Худой тот судья, который чрез побои правду изыскивает, а еще хуже тот, который всякие преступления низкой только породе по предубеждению приписует, как будто бы между благорожденными не было ни воров, ни разбойников, ни душегубцев. Случающиеся примеры противное доказывают, и один прощелыга, обращающийся довольно в свете, утверждает, что больше бездельства и беззакония между дворянами водится, нежели между простым народом, называемым по несправедливости подлостью. Подлый человек, по мнению его, есть тот, который подлые дела делает, хотя б он был барон, князь или граф, а не тот, который, рожден будучи от низкостепенных людей, добродетелью, может быть, многих титлоносных людей превосходит.

&lt;center&gt;Кто добродетелью превысит тьму людей,&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Не знает славнее породи тот своей.&lt;/center&gt;

Судья, хватившись часов и не находя их, по пристрастию рассуждает про себя так: «Я хотя и грабитель в противность совести и государских указов, однако сам у себя красть не стану; племянник мой так же не украдет: он человек благородный, чиновный, а пуще всего мой племянник. Других людей здесь не было; конечно, часы украл подрядчик, он подлый человек, мне противен, я ему должен». Заключил, утвердился и определил истязывать подрядчика, хотя сего делать никакого права не имел, кроме насильственного права сильнейшего.

Г. издатель! Видно, что сей судья никогда не читывал книги «О преступлениях и наказаниях» («Des dêlits et des peines»)&lt;ref&gt;Трактат итальянского юриста-просветителя Беккариа.&lt;/ref&gt;, которую бы всем судьям наизусть знать надлежало. Видно, что он никогда не заглядывал в те указы, кои. беспристрастным быть повелевают. Рассуждая по сему и по многим другим подобным судьям, кажется, что они такие люди, кои уреченные&lt;ref&gt;Указанные, положенные.&lt;/ref&gt; только часы в приказах просиживают, а о прямых своих должностях, как о сирском и о халдейском языках, не знают. О просвещение, дар небесный, расторгни скорее завесу незнания и жестокости для за-щищения человечества!

Уже страдает подрядчик под побоями судейскими, и плети, отрывая кожу кусками, адское причиняют ему мучение. Чем больше невинный старается оправдать себя клятвами и призыванием бога во свидетели, тем сильнее виноватый повелевает его тиранить; чем больше подрядчик просит, плачет и стонет, тем безжалостнее судья усугубляет его мучение. Бедный подрядчик, чувствуя свою душу, приближавшуюся к гортани и скоро из уст выйти хотящую, ве имея силы больше переносить мучения, принужден был, наконец, признаться в похищении часов судейских и чрез то прекратил чинимую над собою пытку.

Не столько любуется щеголиха новомодным и в долг сделанным платьем, в коем она в первый раз на гульбище под Девичий монастырь для пленения сердец поехала, не столько радуется господчик Стозмей, когда ему удастся сделать вред кому-нибудь из тех, коих он для глупой своей любовницы по пристрастию ненавидит, не столько восхищался Злорад при представлении гадко переведенной своей комедии, не столько веселится монах, когда случится ему светское что-нибудь сделать, как порадовался наш судья подрядчикову мнимому воровству, ибо он уповал не только не заплатить того, чем он подрядчику был должен, но еще подрядчика сделать себе должным. В самом деле, в ту ж минуту со всем судейским бесстыдством наблюдатель правосудия сделал следующее предложение подрядчику: «Если ты не согласишься тотчас изодрать моего векселя и не дашь мне на себя другого в двух тысячах рублях, то ты будешь за воровство свое в трех застенках и сослан на вечную работу в Балтийский порт. Все сие с тобою исполнится непременно, я тебя в том честным, благородным и судейским словом уверяю. Но если сделаешь то, чего от тебя между четырех глаз требую, то будешь сей же час свободен и твое воровство не пойдет в огласку, а для заплаты двух тысяч рублей даю тебе сроку целый год; видишь, как с тобой человеколюбиво и христиански поступаю; иной бы принудил тебя заплатить и пять тысяч рублев за твое бездельство, да еще и в самое короткое время».

Истерзанный подрядчик, обливаяся слезами и произнося все па свете клятвы, старается сколько можно доказать свою невинность, и признание в краже, говорит он, учинил для того, чтоб избавиться, хотя на минуту, несносного мучения; уверяет, что не только не может он заплатить в год двух тысяч рублей, требуемых неправедно, но что все имение почти в том и состоит, чем его превосходительство ему должен, что, получивши сей долг, располагал он заплатить положенный на него государев и боярский оброк, а потом себе, жене и малолетным своим детям нужное доставить. От сих слов пылает наш судья гневом и яростью и невинного подрядчика в свой приказ, яко пойманного вора и признание учинившего, при сообщении отсылает. Весьма скоро отправляются дела в тех приказах, в коих судьи сами истцами бывают, и редко случается от прочих судей противоречие в том, что одному из них надобно, хотя бы то было совсем несправедливо. Собака собаку лижет, и ворон ворону глаз не выклевывает. В тот же самый день определение подписано было всеми присутствующими, чтоб допрашивать подрядчика под плетьми вторично, и в тот же самый день сие бы исполнено было, если бы к счастию подрядчика не захотелось судьям обедать, ибо был второй пополудни час, и если б на другой день не было вербного воскресения и по нем страстной и святой недель, в коих не бывает присутствия.

Подрядчик, заклепанный в кандалы и цепь, брошенный со злодеями в темный погреб, плачет неутешно, а с ним купно рыдают жена его и дети; слезы его тем обильнее текут, чем больше уверен он во своей невинности, а вор, племянник судейский, в то самое время рыская по городу, присовокупляет без наказания к прежним злодействам еще новые бездельства. Украденные часы проиграл он некоторому картошному мудрецу, который со всеми своими в картах хитростями бедняе еще русских комедиантов. Картошный мудрец заложил их на два дни одному титулярному советнику, который по титулярной своей чести и совести только по гривне за рубль на каждый месяц процентов берет. Советник продал их в долг за двойную цену одному придворному господчику, который имеет в год доходу три тысячи рублей, а проживает по шести, надеясь, что двор заплатит все его долги за верную и ревностную службу, которая состоит в том, что, будучи дневальным, раздаст иногда кушанье, да и то непроворно и неопрятно. Придворный господчик подарил их своей любовнице, всеми чувствами его ненавидевшей, которая в неделю святой пасхи отдала оные, вместо красного яйца, прокурору того приказа, где содержался подрядчик, чтоб г. прокурор постарался утеснить ее отца, от которого она убежала.

По прошествии праздников заседания в приказах началися, и день для подрядчикова истязания и освобождения, наконец, настал. Судьи съехались, подрядчик к мучению был уже приведен, как прокурор, приехавши после судей и удивившись раннему их съезду, вынул часы для проведания времени. Судья-истец и другие присутствующие тотчас узнали украденные часы и без всех справок положили, что подрядчик оные продал той особе, от которой их прокурор получил, а чтоб подрядчика доказательнее в воровстве обличить, то отправили секретаря у оной госпожи взять расписку в покупке часов у подрядчика, коего между тем начали под побоями допрашивать о следующем: «Не был ли кто из богатых купцов с ним в умысле? Не крадывал ли он и прежде сего? Кому продавал краденные им вещи?» и пр. Расспросы сии делались, как сказывают, для того, чтоб из безделицы сделать великое дело, которое бы, может быть, никогда не вершилось, и чтоб к оному припутать зажиточных людей, от коих можно бы было наживаться.

Покамест секретарь о путешествии часов осведомлялся, подрядчик мучимый насказал то, чего никогда не делал, и допросы, в трех тетрадях едва умещенные, показали ясно, сколь много лишнего в приказах пишут, что не всегда нужны побои ко изысканию злодеяния и что один золотник здравого судейского рассудка больше истины открывает, нежели плети, кошки и застенки.

Удивились судьи, когда секретарь донес и доказал, что часы у дяди своего украл племянник, а читатель беспристрастный удивится еще больше тому, что приказный секретарь не покривил душою и поступил совестно, но паче всего должно дивиться решению судейскому с тем мотом, который украл часы, и с невинным подрядчиком, дважды мучимым. ПРИКАЗАЛИ: вора племянника, яко благородного человека, наказать дяде келейно, а подрядчику при выпуске объявить, что побои ему впредь зачтены будут.

Повесть сия доказывает, г. издатель, что ничего нет для общества вреднее глупых, корыстолюбивых и пристрастных судей, на которых прошу тебя написать такую колкую сатиру, чтобы они все, устыдившись своего невежества, старались быть таковыми, какими им быть повелевают честь, совесть и государские законы.

{{right|Покорный твой слуга}}

{{right|N. N.}}

''Москва 1769 года''

=== Из листа XIV. Июля 28 дня ===
==== 22 ====

&lt;center&gt;Господин издатель!&lt;/center&gt;

Пламя войны и между сочинителями возгорелось. Вооружились колкими своими перьями г. писатели, вашему «Трутню» в прошедший вторник немалое было бомбардирование. «Всякая всячина» добрый вытерпела залп, «Адскую почту» атаковала какая-то неизвестная партия&lt;ref&gt;Письмо и «Задача» принадлежат издателю «Адской почты» Ф. А. Эмину (инициалы «Б. К.» означают «Бесовский корректор» или «Бес кривой»). Речь идет о помещенной в 28-м номере журнала «И то и се» статье, которая содержит резкие нападки на «Трутень», «Всякую всячину» и «Адскую почту». За инициалами «Д. П.» укрылся сам издатель М. Д. Чулков.&lt;/ref&gt;. Что касается до моих бесов, то я на оных наступающего уверить могу, что ему их бояться никакой причины нет, когда он человек честный, ибо добродетельного человека не только мои бесы, но и весь настоящий ад добродетели лишить не может. Я бы сему их неприятелю советовал истребить из мыслей то суеверие, которое, как он сам пишет, от младолетства при нем обитает, и когда он о делах по свойству их, а не по названию рассуждать захочет, то, может статься, имя бесов не столько ему будет противно.

Что касается до пасквиля&lt;ref&gt;В том же номере «И того и сего» помещено направленное против Эмина стихотворение «Аз не без глаз». Эмин отвечает Чулкову сатирической «Задачей» в «Трутне», пародируя стихи своего противника.&lt;/ref&gt;, который был прислан некоторым писателем для напечатания, который ему назад отослан и который носится по многим рукам, то я оный, если когда-нибудь явится в свет, с прочими сего рода сочинениями, предаю на суд публике, которую я, считая за судью справедливого, потому что читатель обыкновенно меньше бывает пристрастен, нежели писец, уверен, что клевета от истины весьма справедливо будет отделена и останется при своем хозяине. Известно всем, что и между сочинителями бывают люди разных свойств: есть писатели благородные, достаточные и нищие; последние, будучи разумом весьма скудны, всего алкают и злятся на тех, кои рассудком достаточнее их. Я не только имена сих известных мне моих клеветников здесь умалчиваю, но и ниже какими-либо околичностями публике их лица означивать буду, ибо я намерен только доказать мою справедливость, а не бранить публично других.

Ни одно почти разумное сочинение не было без критики. Ювенала критиковал Повзаний ткач, Горация Витрувиев архитектор, сочинителя «Телемака»&lt;ref&gt;Фенелон.&lt;/ref&gt; разбранил Фаидит, который был у Собиса лакеем, однако «Телемак» на веки будет «Телемаком», а Фаидит писателем презренным, как о нем написал славный Рамзей, которого нижеозначенные о Фаидите слова {*} весьма приличны и моим злобным критикам.

{* Рамзей, известный в учености муж, о Фаиднтовой критике написал следующее:

…В cем сочинении ничего найти не можно, кроме лжи, величайшего невежества авторова, несправедливых критик, грубых обид, подлых насмешек и ребяческих привязок, так что можно о сем писателе сказать то, что написал славный Руссо о некотором писателе ж сего рода:

…Ты новый Ерострат.

Бесчестием своим быть хочешь всем известным.}

Я с моей стороны уверяю публику, что не буду впредь оную беспокоить ответами на ругательства, злобою на меня устремляемые, зная, что сего рода писателям чем-нибудь надобно наполнить свои листки, я же с людьми сей шерсти не только перебраниваться, но и какое-нибудь иметь с ними дело почитаю за стыд.

{{right|Покорный слуга Б. К.}}

Господин Б. К. Бомбардирование, сделанное в прошедший вторник моему «Трутню», мне не страшно, да уповаю, что и г. «Всякой всячине» сделанный залп никакого вреда не причинит, ибо в сию против нас войну ополчилося невежество. В письме господина Д. П., напечатанном в «И то и се», написано, что госпожа «Всякая всячина» выжила из ума. Хотя бы это было и подлинно, то я бы и тогда сказал, что гораздо славняе дожившему с пользою и с рассудком до глубокой старости лишиться ума, нежели родиться без ума. Но сей глубокой древности во «Всякой всячине» никто еще не приметил. Что ж касается до моего «Трутня», в котором, по мнению господина Д. П., ничего нет, кроме язвительных браней, ругательства, и что во оном в наивысочайшей степени блистает невежество, на то скажу: пусть «И то и се» похваляется господином Д. П. и подобными ему; меня это не прельщает потому, что мое желание стремится заслужить внимание беспристрастных и разумных читателей.

==== 23 ====

&lt;center&gt;ЗАДАЧА&lt;/center&gt;

Читатели! прошу решить сию задачу:

Кто, дара не имев, а пишет наудачу, —

Умен или дурак?

За прародительски страдая кто грехи,

Марает без стыда прегнусные стихи, —

Умен или дурак?

Кто в полустишии речь целую ломает&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;,

И пишет то, чего и сам не понимает, —

Умен или дурак?

Кто, отроду не быв со музами знаком,

Дерзает воспевать качели с семиком&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, —

Умен или дурак?

Кто ползает весь век, а мнит, что он летает,

И вздорные стихи без разума сплетает, —

Умен или дурак?

Кто в прозе и в стихах наставил столько слов,

Которых не свезут и тысяча ослов, —

Умен или дурак?

Кто прозу различить с стихами не умеет,

Пред светом хвалится, что все он разумеет, —

Умен или дурак?

Кто в сказках написал сорок нам, да ворон

И вздумал о себе, что будто он Скаррон, —

Умен или дурак?

Кто хвалит сам себя, а прочих всех ругает

И в сем одном свое искусство полагает, —

Умен или дурак?

&lt;center&gt;РЕШЕНИЕ&lt;/center&gt;

Возможно ли, чтоб тот разумно написал,

Кто вместе с молоком невежество сосал,

И кто в поэзии аза в глаза не знает,

Уже поэмы вдруг писати начинает.

По мненью моему, писатель сей таков,

Как вздел бы кто кафтан, не вздев сперва чулков&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;,

И если это так,

Конечно, он дурак.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Т. е. разделяет цезурой в шестистопном ямбе одну синтагму (например: «И лучше, как они || умеют, нарядясь»).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Имеются в виду сатирические произведения Чулкова «Стихи на качели» и «Стихи на семик», а в последних строках «Задачи» — поэма «Плачевное падение стихотворцев».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Прямое указание на фамилию объекта осмеяния — Чулкова.

=== Из листа XVII. Августа 18 дня ===
==== 26 ====

&lt;center&gt;Господин издатель!&lt;/center&gt;

Сообщая вам несколько портретов, прошу оные поместить в вашем журнале, а что они сего достойны, в том уверяет вас та, которой все мужчины говорят: у_ж_е_с_т_ь, к_а_к м_и_л_а&lt;ref&gt;''Ужесть, как мила'' — псевдоним писательницы М. В. Храповицкой-Сушковой.&lt;/ref&gt;.

==== 27 ====

&lt;center&gt;ПОРТРЕТЫ&lt;/center&gt;

==== I ====

Я, всем мила.

==== II ====

С_е_м_и_л, пригожий молодец, весьма разумен и довольно учен, жаль, что он во всех влюбляется, в прочем его можно назвать человеком.

==== III ====

С_т_о_з_м_е_й, лицом нехорош, станом нескладен, умом небогат, а богат злостию сердца ко вреду ближних.

==== IV ====

С_е_й лицо имеет не противное, складный стан, одевается нехудо. С_е_й был бы изрядный человек, если бы не соглашался на все чужие мнения и тем самым себе иногда не противоречил.

==== V ====

Ж_и_д_о_м_о_р желает иметь у себя деньги всего государства и не держать&lt;ref&gt;Не издержать, не истратить.&lt;/ref&gt; из них ни полушки…

=== Из листа XXV. Октября 13 дня ===
==== 55 ====

&lt;center&gt;Г. издатель!&lt;/center&gt;

Я уверен, что вы ненавистник пороков и порочных и что вы не следуете мнению утверждающих, что порочного на лицо критиковать не надлежит, но вообще порок, да и то издалека и слегка. Я не ведаю, какой они от таких дальных околичностей ожидают пользы. Известно, что признание во своих слабостях и пороках самому себе делают весьма немногие; кто сам себе признается во своих проступках, тот ежели не совсем исправляется, так, по малой мере, борется со своими страстями, и тому, по мнению моему, потребны наставления, а не критика. Другие, кои больше самолюбивы и ослеплены страстями, критику, на общий порок писанную слегка, от его действий весьма удаленную, тотчас совращают на лицо другого; такой тогда еще более ищет причин удалить оную от себя, нежели как критик, его пороки критикующий, искал от его лица удалиться. В таком случае обыкновенно много помогают ласкатели, ибо, ежели бы кто стал критиковать поступки знатного господина, тогда ласкатели, бесстыдно предупреждая его призвание, тотчас сыщут невинное лицо, на которое совратят критику. Невинный тогда страждет, а порочный насмехается своим пороком в лице другого. Вот все, чего от таких критик ожидать надлежит. Правда, что и ваше правило, в рассуждении критики, от ласкателей мало помогает. Но тут страждет критик, если увидят, что критикованное лицо точно те имеет пороки; тогда хотя и признаются, но утверждая, что критик весьма злобный человек. Впрочем, мое мнение весьма с вашим согласно, что критика на яйцо больше подействует, нежели как бы она писана на общий порок. Например, я много раз видал, что когда представляют на театре «Скупого»&lt;ref&gt;''«Скупой»'' — комедия Мольера, ''«Лихоимец»'' — Сумарокова. Прототипом главного персонажа этой пьесы Кащея Сумарокову послужил его шурин А. И. Бутурлин.&lt;/ref&gt;, тогда почти всякий скупой в театр смотреть ездит. Для чего же? для того, что он думает тогда о каком ни на есть другом скупяге, а себя, наверное, тогда не вспомнит. Когда представляют «Лихоимца», тогда кажется, что не все скупые на Кащея смотреть будут. Меня никто не уверит и в том, чтобы Мольеров Гарпагон писан был на общий порок. Всякая критика, писанная на лицо, по прошествии многих лет обращается в критику иа общий порок; осмеянный по справедливости Кашей со временем будет общий подлинник всех лихоимцев. Я утверждаю, что критика, писанная на лицо, но так, чтобы не всем была открыта, больше может исправить порочного. В противном же случае, если лицо так будет означено, что все читатели его узнают, тогда порочный не исправится, но к прежним порокам прибавит и еще новый, то есть злобу. Критика на лицо без имени, удаленная поелику возможно и потребно, производит в порочном раскаяние; он тогда увидит свой порок и, думая, что о том все уже известны, непременно будет терзаем стыдом и начнет исправляться. Я вам скажу на это пример. Один молоденький писец читал много книг и, следовательно, видел, что худых писцов не хвалят. Но, однако ж, ему пришла охота к писанию, он сочинил пиесу, ее начали хвалить, хотя и видели его недостатки, но на первый случаи хотели его томи похвалами ободрить, наделся, что ежели он хорошенько вникнет, тогда и сам свои недостатки увидит. Другие поступили с ним искреннее. Они объявили ему его погрешности и недостатки, по он похвалы почитал от истины происходящими, а критику от злобы и зависти. Ободренный писец и поощренный ко продолжению своих трудов скоро начал себя равнять со славными писателями, а потом и вечной похвалы достойных авторов начал ругать. Друзья его остерегали многократно, но он утверждал, что они ошибаются. После начали его критиковать на общее лицо. Говорили ему, что ежели в сочинении случатся эдакие погрешности, так это порок; он на то соглашался, но в своих сочинениях тех погрешностей не видал и не исправился. Он не переставал себя хвалить, а других ругать до того времени, как показалися на него другие критики; не мог уже он ошибиться, что те на него были писаны. Он спрашивал у друзей своих, правильны ли критики, на него писанные, и так ли он худо пишет, как те утверждают. Они призналися, что весьма правильно. Его это тронуло. Он перестал писать и ежели не совсем исправился, так, по крайней мере, исправляется. Ибо он начал признаваться, что он и сам ведал, что пишет он худо, но, надеяся когда-нибудь исправиться, в том упражнялся; но как скоро приметил, что он не успевает, так скоро и перестал писать; что он писал по одной только охоте и что он никогда не думал, что это его metier&lt;ref&gt;''Metier'', по-русски ремесло, и тут вымолвлено тем писцом ошибкою, но такую ошибку, кажется, можно простить; ибо не весьма легко человеку, равнявшемуся со славными авторами и весьма самолюбивому, признаться, что он пишет худо.&lt;/ref&gt;. Вот вам пример; ежели станут утверждать, что сей писец от тех критиков не исправится, о том я спорить не буду, но и не поверю, чтобы он исправился общею критикою. Наконец, сообщаю вам, г. издатель, описание бессовестного поступка одного чиновного человека с купцом. Пусть увидят, достоин ли он критики, и пусть скажут, что он бы общею критикою на бездельников исправился.

Пролаз, человек чиновный и не последний мот, был должен одному честному купцу по векселю. Срок пришел. Купец требовал денег, а Пролаз не отдавал, надеяся, что купец, по знакомству с его приятелями, просить&lt;ref&gt;Взыскивать через суд.&lt;/ref&gt; на него не будет. Купец, по многократном хождении, наконец, вознамерился вексель отдать в протест и по нем взыскивать. Но Пролаз нашел способ с ним разделаться без платы денег. Случилося им быть вместе в гостях, купец подпил, и Пролаз не упустил его поразгорячить, что он ему денег не отдаст и что ежели он будет просить на него, так ничего ему не сыщет. Купец после сего Пролаза выбранил, а Пролаз, ничего ему не отвечая, сказал: «Милости прошу прислушать», — и на другой день подал челобитную. Наконец, вместо бесчестия&lt;ref&gt;''Бесчестие'' — нанесение оскорбления, за которое обидчик подвергался посуду наказанию (обычно денежному штрафу).&lt;/ref&gt;, взял обратно свой вексель с надписью, что по оному деньги получены, да для наступившей зимы супруге своей не худой па шубу мех. Пролаз долгом поквитался, а купец за то, что плута назвал бездельником, потерял свои деньги.

Пожалуйте, г. издатель, поместите мое письмо в ваших листах. Вы одолжите тем вашего слугу

{{right|Правдулюбова.}}

=== Из листа XXVI. Октября 20 дня ===
==== 58 ====

&lt;center&gt;Г. издатель!&lt;/center&gt;

Из ваших сочинений приметил я, что вы к состоянию крестьян чувствительны. Вы о них сожалеете вообще: похвально, но коликого ж достойны сожаления те, кои во владении у худых помещиков! Я к вам сообщаю отписки одного старосты к его помещику и помещиков указ к крестьянам; вы из того усмотреть можете, как худые помещики над крестьянами данную власть употребляют во зло и что такие господа едва ли достойны быть рабами у рабов своих, а не господами.

{{right|Слуга ваш Правдин {*}.}}

{* ''Правдин'' — по всей вероятности, псевдоним Д. И. Фонвизина; следующие далее «Копия с отписки», «Копия с другой отписки» и «Копия с помещичьего указа» написаны им. Некоторые исследователи считают автором этих произведений самого Новикова.}

&lt;center&gt;ТРУТЕНЬ&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;ЕЖЕНЕДЕЛЬНОЕ ИЗДАНИЕ НА 1770 ГОД&lt;/center&gt;

{{right|Опасно наставленье строго,}}
{{right|Где зверства и безумства мyого.}}

{{right|Прит. г. Сумар.}}

=== Из листа XII. Марта 23 дня ===
==== 36 ====

&lt;center&gt;КАРТИНЫ&lt;/center&gt;

==== I ====

Сия картина изображает мужчину низкого происхождения, который нашел случай приплестись в родню знатной фамилии. На правой стороне видны все нажиточные места, вокруг которых он, по милости своих родственников, терся. На левой его кладовая, заваленная почти вся сундуками, шкапами и мешками с деньгами: он наполнил ее всякими непозволенными средствами, а именно грабил и захватывал насильно чужое добро, брал на сохранение в не отдавал назад, а паче всего нажил он то лихоимством. Тут еще изображается несколько вдов, сирот и беспомощных, они его просят с заплаканными глазами и с распростертыми руками, и кажется, что они все хотят вымолвить: «Помилуй, покажи правосудие!» Но он со спокойным видом всегда говорит им: «Завтре». Над кладовою его надпись: «Сие добро, посредством моего умишка, мне бог дал». Живописец, писавший сию картину, не позабыл вдали изъяснить брошенные на пол изломанные весы, означающие правосудие, и так же истину поверженную.

&lt;center&gt;КАРТИНА&lt;/center&gt;

==== II ====

Представляется вдовушка лет двадцати — ужесть, как недурна! — наряд ее показывает довольно знающую свет, подле нее в пребогатом уборе садит согнувшийся старик, в виде любовника: он изображен отягченным подагрою, хирагрою, коликою, удушьем и, словом, всеми припадками, какие чувствуют старички при последнем издыхании. Спальна и кабинет сей вдовушки скрывают двух молодых ее любовников, которых она содержит на иждивении седого старика в должности помощников. Она делает это для облегчения старости своего возлюбленного.

=== ПРИМЕЧАНИЯ ===

Николай Иванович Новиков (1744—1818) принадлежал к старинному дворянскому роду. По-видимому, в 1755 г. поступил в дворянскую гимназию при Московском университете, а в 1760 г. исключен из нее за самовольную отлучку. С 1762 г. служил в Измайловском полку. В 1766 г. Новиков впервые выступил как книгоиздатель. В 1767—1768 гг. в числе большой группы офицеров и унтер-офицеров был откомандирован в Комиссию по составлению нового Уложения для ведения «письменных дел». После роспуска Комиссии Новиков, еще в начале 1768 г. переведенный из гвардии в армию с повышением в чин поручика, ушел с военной службы и определился переводчиком в Коллегию иностранных дел, в которой прослужил с 1770 примерно до 1774 г.

В это время он последовательно издавал четыре сатирических, ярко просветительских журнала: «Трутень» (май 1769 — апрель, фактически июль 1770), «Пустомеля» (июнь — июль 1770), «Живописец» (апрель 1772 — июнь или июль 1773), «Кошелек» (июль — сентябрь 1774). Многое в этих журналах, несомненно, написано самим Новиковым, но что именно, точно неизвестно. Кроме того, в 1769 г., по-видимому, Новиков совместно с Эминым издавал журнал «Смесь»; есть сведения о том, что в 1772 г. Новиков был издателем (возможно, с Я. Б. Княжниным) журнала «Вечера».

В 1772 г. из печати вышел его «Опыт исторического словаря о российских писателях». В 1773—1775 гг. он издал «Древнюю российскую вивлиофику, или Собрание разных древних сочинений» в 10 частях (в дополненном виде переиздана в 20 частях в 1788—1791 гг.). В 1773 г. Новиков совместно с книгопродавцем К. В. Миллером организовал «Общество, старающееся о напечатании книг», которое взяло на себя издание книг, подготовленных «Собранием, старающимся о переводе иностранных книг» (руководитель «Собрания» — Г. В. Козицкий, в числе переводчиков — И. А. Дмитревский, Я. Б. Княжнин, М. И. Попов, А. Н. Радищев и др.).

В 1775 г. Новиков начал отходить от идей Просвещения и примкнул к масонам; уже в 1776 г. он возглавил одну из петербургских лож. В 1777 г. Новиков вместе с Херасковым начинает издавать масонский журнал «Утренний свет»; с мая 1779 г. «Утренний свет» печатается в Москве. В 1781 г. масонско-мистическую серию журналов Новикова продолжает «Московское ежемесячное издание», в 1782 г. — «Вечерняя заря», в 1784—1785 гг. — «Покоящийся трудолюбец».

Кроме того, в 1779 г. Новиков издавал первый русский журнал, предназначенный специально для женщин, — «Модное ежемесячное издание, или Библиотека для дамского туалета». Получив в аренду вместе с типографией право печатать газету «Московские ведомости», Новиков издавал беллетристическое прибавление к ней — журнал «Городская и деревенская библиотека» (1782—1786, вышло 12 частей), первый в России специальный детский журнал «Детское чтение для сердца и разума» (1785—1789), ряд журналов, посвященных отдельным отраслям знаний: «Экономический магазин» (1780—1789), «Магазин натуральной истории, физики и химии» (1788—1790) и т. д.

Новиков организовал в Москве огромное книгоиздательское предприятие, сначала на базе университетской типографии, а в 1784 г. — образованной по его инициативе «Типографической компании»; таким образом, в его распоряжении оказались три легальные типографии и одна или две тайные масонские.

Безусловной заслугой Новикова явилось установление прочных книготорговых связей с провинцией, продукция его типографий стала распространяться почти по всей территории России. Будучи противником екатерининского самодержавия, Новиков, как и другие московские масоны, возлагал надежды на Павла Петровича. В ответ на предпринятые им попытки через зодчего В. И. Баженова связаться с Павлом началось преследование московских масонов, в первую очередь направленное против Новикова. Его издательское предприятие было подорвано распоряжением императрицы не сдавать ему более в аренду университетскую типографию по истечении прежнего срока, кончавшегося 1 мая 1789 Г; В апреле же 1792 г. последовал полный разгром московской масонской организации, а Новиков был приговорен к заключению в Шлиссельбургскую крепость сроком на 15 лет. Император Павел I на следующий день по восшествии на престол, 7 ноября 1796 г., издал указ об освобождении Новикова. Последние годы жизни больной Новиков провел в бедности.


{{примечания|title=}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-заголовками]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Публицистика 1770 года]]
[[Категория:Николай Иванович Новиков]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Иванович Новиков]]</text>
      <sha1>11ay9u6i11d4l0fn1wa9c2anj6zpsih</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>О комедии Н. В. Гоголя «Владимир 3-й степени» (Родиславский)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1020664</id>
    <revision>
      <id>5743305</id>
      <parentid>5689577</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:35Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[О комедии H. В. Гоголя «Владимир 3-й степени» (Родиславский)/ДО]] в [[О комедии Н. В. Гоголя «Владимир 3-й степени» (Родиславский)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5689577</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="25910" sha1="kbsme901h9dshd05jh5a4pmsym4efo0" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Владимир Иванович Родиславский
| НАЗВАНИЕ              = О комедии Н. В. Гоголя &quot;Владимир 3-й степени&quot;
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1871
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/r/rodislawskij_w_i/text_1871_o_komedii_gogolya_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== О комедіи Н. В. Гоголя «Владиміръ 3-й степени.» ===
Если и не ошибаюсь, нѣкоторыхъ читателей нашихъ удивитъ заглавіе этой статьи: ''О комедіи Гоголя «Владиміръ 3-й степени».'' — Помилуйте, да такой комедіи у Гоголя и нѣтъ! Мы знаемъ всѣ драматическія произведенія этого знаменитаго писателя, знаемъ его ''женитьбу, Игроковъ, Тяжбу, Лакейскую, Утро дѣловою человѣка, Отрывокъ;'' знаемъ начало его трагедіи изъ англійской исторіи, ''Альфредъ'', знаемъ даже піэсу, переведенную съ италіянскаго, или лучше сказать, исправленный имъ переводъ Италіянской комедіи Джиральдо, или графа дель Джиро: ''Дядька въ затруднительномъ положеніи'' (Ajo nel imbarazzo), игранный въ 1853 году въ бенефисъ покойнаго Щепкина; но комедіи Гоголя ''Владиміръ 3-й степени'' — нѣтъ, мы не знаемъ. Гдѣ же она была напечатана, или играна? Или она находится въ рукописи и только недавно отыскана? Такъ давайте же, давайте её намъ скорѣе! Комедія Гоголя, доселѣ неизвѣстная, — вѣдь это такая драгоцѣнная находка, которою надо какъ можно скорѣе подѣлиться съ публикою. Давайте её намъ скорѣе, давайте!

Но, увы! — комедія Гоголя ''Владиміръ 3-й степени'' нѣтъ ни въ печати, ни на сценѣ; скажу болѣе, рукописи ея не существуетъ и даже врядъ ли была эта піэса написана вполнѣ, а только начата и потомъ брошена, и даже большею частію истреблена имъ.

Но такъ какъ эта комедія писалась Гоголемъ и такъ какъ даже часть ея существуетъ и до сихъ поръ, то я, зная какъ интересно все относящееся къ произведеніямъ Гоголя, счелъ не лишнимъ сообщить тѣ свѣденія, которыя удалось мнѣ собрать о комедіи ''Владиміръ степени'', или, по другимъ, ''Крестъ св. Владиміра.''

Въ ''Москвитянинѣ'' (книга I-я, 1841 г.) было сообщено извѣстіе, перепечатанное и въ ''Репертуарѣ'' за тотъ же годъ (кн. 2-я), что изъ комедіи ''Владиміръ 3-й степени'' написано Гоголемъ два дѣйствія.

Въ ''Запискахъ о жизни Николая Васильевича Гоголя'' (T. I, стр. 253) сказано: «Въ 1839 г. у него (Гоголя), по свидѣтельству С. Т. Аксакова, была новая комедія ''Владиміръ 3-й степени'', но онъ не дописалъ ея, признавая её, вѣроятно, въ полномъ составѣ неудобной для печати, а можетъ быть, онъ былъ недоволенъ ею, какъ изыскательный художникъ.»

Хотя въ жизни своей, Гоголь не разъ, усомнившись въ достоинствѣ своихъ произведеній, предавалъ ихъ уничтоженію (всѣмъ извѣстно, что онъ сжегъ свои рукониси передъ смертію, и это былъ въ теченіи его жизни не единственный поступокъ въ такомъ родѣ), но я все-таки полагаю, что первое предположеніе о причинѣ, но которой мы лишились этой комедіи, т.-е. то, что Гоголь признавалъ её (разумѣется вслѣдствіе тогдашнихъ цензурныхъ правилъ) неудобною ни дли печати, ни для сцены, — вѣрнѣе, какъ мы увидимъ далѣе изъ приводимыхъ отрывковъ писемъ самаго Гоголя.

Въ письмахъ этихъ, напечатанныхъ въ ''Сочиненіяхъ и письмахъ Николая Васильевича Гоголя'', изданныхъ П. А Кулишемъ, находимъ мы слѣдующія извѣстія, которыя могутъ относиться къ этой комедіи.

Первое извѣстіе объ ней встрѣчается въ письмѣ къ М. П. Погодину отъ 20 февраля 1833 года ''(Сочиненія и письма Гоголя'', т. V, стр. 171).

Вотъ что между прочимъ писалъ Гоголь въ этомъ письмѣ: «Я не писалъ тебѣ: я помѣшался на комедіи. Она, когда я былъ въ Москвѣ, въ дорогѣ и когда я пріѣхалъ сюда, не выходила изъ головы моей; но до сихъ поръ я ничего не написалъ. Уже и сюжетъ было на дняхъ началъ составляться, уже и заглавіе написалось на бѣлой толстой тетради: ''Владиміръ 4-й степени'', и сколько злости, смѣху, соли!.. Но вдругъ остановился. Что изъ того, когда піэса не будетъ играться? Драма живетъ только на сценѣ. Безъ нея она какъ душа безъ тѣла Какой же мастеръ понесетъ на показъ народу неоконченное произведеніе? Мнѣ больше ничего не остается, какъ выдумать сюжетъ самый невинный, которымъ даже квартальный не могъ бы обидѣться. Но что комедія безъ правды и злости! И такъ за комедію не могу приняться»....

14 Августа 1834 года Гоголь писалъ М. А. Максимовичу изъ Петербурга ''(Сочиненія и письма Гоголя'', т. V. стр. 233,): «На театръ здѣшній я ставлю піэсу, которая, надѣюсь, кое-что принесетъ мнѣ, да еще изъ подъ полы готовлю другую.» Издатель Гоголя, П. И. Кулишъ замѣчаетъ при этомъ: &quot;дѣло идетъ о ''Ревизорѣ''. Другая піэса, о которой онъ упоминаетъ дальше, вѣроятно — &quot; Но съ такою же вѣроятностью можно предполагать, что Гоголь говоритъ тутъ о ''Владимірѣ 3-й степени''. Кстати замѣчу, что лучшая русская комедія, на которую

Гоголь разсчитывалъ чтобы &quot;выпутаться изъ своихъ денежныхъ обстоятельствъ, &quot; которая выдержала сотни представленій и долго, долго не сойдетъ съ нашей сцены, однимъ словомъ его комедія ''Ревизоръ'' была куплена дирекціей Императорскихъ театровъ всего только за 3000 руб. ассигн.&lt;ref&gt;По &quot;Положенію о правахъ сочинителей и переводчиковъ драматическихъ піэсъ и оперъ, Высочайше утвержденному 13 ноября 1827 г., ''Ревизоръ'' Гоголя долженъ былъ быть причисленъ жъ піэсамъ 2-го класса, такъ какъ «Положеніе» основаніемъ для раздѣленія піэсъ на классы принимаетъ не внутреннее достоинство піэсъ, а только число актовъ и то, чѣмъ піэса писана, — стихами или прозою, и оригинальная ли она, или переводная. Піэсы пяти-актныя оригинальныя въ прозѣ причислены ко 2-му классу, я авторъ могъ получить за нихъ единовременно 3000 р. ас. (maximum), или по спектакленную плату {{дробь|1|15}} часть изъ {{дробь|2|3}} сбора съ каждаго представленія піэсы. Гоголь предпочелъ взять за Ревизора единовременную плату (3000 р.), но энергически настаивалъ чтобъ піэса его была отнесена въ 1-му классу и горько жаловался что желаніе его не было исполнено. (См. ''Драматическій Сборникъ'' 1859 года, книга XI, стр. 6).&lt;/ref&gt;

Въ письмѣ къ М. И. Погодину изъ Петербурга отъ 6-го декабря 1835 года ''(Сочин. и письма Гоголя'', т. V, стр. 247) Гоголь, говоря о томъ, что одну свою комедію ''(Ревизоръ)'' онъ рѣшился отдать на театръ, прибавляетъ: «той комедіи, которую я читалъ у васъ въ Москвѣ, давать не намѣренъ на театръ.» Неизвѣстно о какой комедіи тутъ говоритъ Гоголь: о ''женитьбѣ'' или о ''Владимірѣ 3-й''; впрочемъ вѣрнѣе, что о ''женитьбѣ'', потому что въ письмѣ къ Щепкину отъ 1836 года апрѣля 29, мы находимъ слѣдующее ''(Сочин. и письма Гоголя'', т. V, стр. 254): «комедію мою, читанную мною въ Москвѣ, подъ заглавіемъ ''женитьба'', я теперь передѣлалъ и переправилъ, и она нѣсколько похожа на что-нибудь путное.» въ этомъ же письмѣ, мы можетъ быть, увидимъ и одну изъ причинъ, отъ чего была не кончена и истреблена комедія ''Владиміръ 3-й степени.'' Эта причина — непріятности сопряженныя съ постановкою піэсы на театръ. Мы знаемъ какъ горько жаловался на нихъ Гоголь въ письмѣ своемъ къ Пушкину по случаю перваго представленія; тоже говоритъ онъ и здѣсь ''(Соч. и письма Гоголя'', т. V, стр. 254). «Я такое получилъ отвращенье къ театру, что одна мысль о тѣхъ препятствіяхъ, которыя готовятся для меня еще и на Московскомъ театрѣ, въ силахъ удержать поѣздку и попытку хлопотать о чемъ-либо. Мочи нѣтъ. Дѣлайте, что хотите съ моею піэсою, но я не стану хлопотать о ней. Мнѣ она сама надоѣла такъ же, какъ хлопоты о ней. Дѣйствіе, произведенное ею, было большое и шумное. Всѣ противъ меня. Чиновники пожилые и почтенные кричатъ, что для меня нѣтъ ничего святаго, когда я дерзнулъ такъ говорить о служащихъ людяхъ; полицейскіе противъ меня; литераторы противъ меня. Бранятъ и ходятъ на піэсу; на четвертое представленіе нельзя достать билетовъ. Еслибы не высокое заступничество Государя, піэса моя не была бы ни за что на сценѣ, и уже находились люди хлопотавшіе о запрещеніи ея. Теперь я вижу, что значитъ быть комическимъ писателемъ. Малѣйшій призракъ истины — и противъ тебя возстаютъ, и не одинъ человѣкъ, а цѣлыя сословія. Воображаю, что же было бы если бы я взялъ что-нибудь изъ петербургской жизни, которая мнѣ больше и лучше теперь знакома, нежели провинціальная. Досадно видѣть противъ себя людей тому, который ихъ любитъ между тѣмъ братскою любовью.»

И подобныхъ мѣстъ въ письмахъ Гоголя не одно, а нѣсколько.

Итакъ вслѣдствіе этой-ли или другихъ причинъ, но комедія ''Владиміръ 3-й степени'' была истреблена, какъ мы уже видимъ изъ письма Гоголя въ М. П. Погодину изъ Рима отъ 1 декабря 1838 года: «Меня ты очень разжалобилъ Щепкинынъ. Мнѣ самому очень жалко его. Я о немъ часто думаю. Я даже, признаюсь, намѣренъ собрать червовые, какіе у меня есть, лоскутки истребленной мною комедіи и хочу что-нибудь изъ нихъ для него сшить ''(Сочин. и письма Гоголя'', т. V, стр. 349).

Но видно, сбирая „черновые лоскутки истребленной комедіи“, Гоголь снова вдохновился ею и снова принялся за нее, потому что, въ письмѣ къ С. П. Шевыреву изъ Вѣны отъ 19 августа 1839 года, онъ писалъ: „Трудъ мой, который началъ, не идетъ, а чувствую, — вещь можетъ быть славная. Иди для драматическаго творенія нужно работать въ виду театра, въ омутѣ со всѣхъ сторонъ уставившихся на тебя лицъ и глазъ зрителей, какъ я работалъ во времена оны? Подожду, посмотримъ. Я много надѣюсь на дорогу. Дорогою у меня обыкновенно развивается и приходитъ на умъ содержаніе; всѣ сюжеты почти я отдѣлывалъ въ дорогѣ.“ (тамъ же, т. V, стр. 381). И дѣйствительно, вѣрно дорога помогла ему, потому что въ началѣ 1841 года мы встрѣчаемъ въ ''Москвитянинѣ'' приведенное мною извѣстіе, что комедіи ''Владиміръ 3-й степени'' написано уже два акта&lt;ref&gt;Изъ письма В. Панова къ С. Т. Аксакову изъ Рима мы узнаемъ, что Гоголь въ 1840 году замышлялъ еще піэсу. Вотъ что писалъ объ ней г. Пановъ. Это будетъ, какъ онъ мнѣ сказалъ, трагедія. Планъ ея онъ задумалъ еще въ Вѣнѣ; началъ писать здѣсь. Дѣйствіе въ Малороссіи. Въ нѣсколькихъ сценахъ, которыя онъ уже наннсалъ и прочелъ мнѣ, есть одно лицо комическое, которое, выражаясь не столько въ дѣйствія, сколько въ словахъ, теперь уже совершенство. О прочихъ судить нельзя», они должны еще обрисоваться въ самомъ дѣйствіи. Главное лице еще не обозначилось. ''(Соч. и письма Гоголя'', т. V, стр. 425).&lt;/ref&gt;.

Но уже въ 1842 году Гоголь, какъ надо предполагать, пересталъ думать объ окончаніи комедіи ''Владиміръ 3-й степени'', и нѣкоторые «черновые лоскутки ея», собранные имъ для М. С. Щепкина, онъ напечаталъ въ изданіи своихъ сочиненій 1842 года, предоставивъ Щепкину право ихъ отдачи на сцену съ тѣмъ, чтобы «Живокини былъ уступленъ который-нибудь изъ драматическихъ кусочковъ за похвальное его поведеніе», какъ говоритъ Гоголь&lt;ref&gt;Судьба исполнила волю Гоголя: долго не пропускавшееся на сцену ''Утро дѣлового человѣка'' шло въ бенефисъ г. Живокини въ 1864 году.&lt;/ref&gt; ''(Соч. и письма Гоголя'', т. V, стр. 502).

Вотъ почти всѣ скудныя печатныя данныя, которыя я могъ собрать о комедіи ''Владиміръ 3-й степени. Же''лая разузнать подробнѣе объ этой піэсѣ, я обращался съ распросами объ ней къ лицу хорошо знакомому съ Гоголемъ, къ покойному М. С. Щепкину, и отъ него узналъ, что дѣйствительно Гоголь писалъ комедію ''Владиміръ 3-й степени;'' онъ даже читалъ нѣкоторыя изъ нея сцены, но потомъ бросилъ её; впрочемъ нѣкоторые отрывки ея напечатаны въ драматическихъ сценахъ этого писателя. Но знаменитый артистъ не объяснилъ мнѣ, какіе именно изъ напечатанныхъ отрывковъ входили въ составъ комедіи ''Владиміръ 3-й степени.''

Вотъ что я узналъ отъ М. С. Щепкина о содержаніи этой комедіи. Героемъ ея былъ человѣкъ, поставившій себѣ цѣлью жизни получить крестъ Св. Владиміра 3-й степени. Извѣстно, что изъ всѣхъ орденовъ орденъ Св. Владиміра пользуется особенными привилегіями и уваженіемъ, и дается за особенныя заслуги и долговременную службу. Даже теперь, когда съ полученіемъ другихъ орденовъ не даются уже дворянскія права, какъ это было прежде, орденъ Св. Владиміра удержалъ еще за собою это право. Старанія героя піэсы получить этотъ орденъ составляли сюжетъ комедіи и давали для нея богатую канву, которою, какъ говорятъ, превосходно воспользовался нашъ великій комикъ. Въ концѣ піэсы герой ея сходилъ съ ума изображалъ, что онъ самъ и есть Владиміръ 3-й степени. Съ особенною похвалою М. С. Щепкинъ отзывался о сценѣ, въ которой герой піэсы, сидя передъ зеркаломъ, мечтаетъ о Владимірѣ 3-й степени и воображаетъ что этотъ крестъ уже на немъ.

Во неужели все изъ этой комедіи пропало для насъ? Нѣтъ. Изъ приведенныхъ печатныхъ указаній и изъ устныхъ свидѣтельствъ видно, что нѣкоторыя сцены ея сохранились и вошли въ число такъ называемыхъ «Отрывковъ и отдѣльныхъ сценъ.» Которые же отрывки принадлежатъ къ комедіи ''Владиміръ 3-й степени?'' Всего скорѣе къ этой комедіи принадлежатъ ''Утро дѣлового человѣка'' и ''Тяжба.'' Сюжетъ обѣихъ этихъ сценъ взятъ изъ чиновничьяго быта, въ нихъ обѣихъ герой называется однимъ именемъ (Александръ Ивановичъ) и въ обѣихъ желаніе получить крестъ играетъ важную роль. Далѣе можетъ быть, въ комедіи ''Владиміръ 3-й степени'' принадлежала и ''Лакейская'', тѣмъ болѣе, что Н. В. Гербель въ статьѣ своей ''О рукописяхъ Гоголя, принадлежащихъ лицею князя Безбородко'', помѣщенной въ журналѣ ''Время'' за 1801 годъ (кн. 4) говоритъ, что она взята изъ рукописи, которая составляла цѣлую комедію и что въ рукописи имѣется продолженіе, не вошедшее въ печать; наконецъ можетъ быть, къ той же комедіи принадлежалъ и такъ называемый ''Отрывокъ.''

Въ заключеніе выскажу желаніе, чтобы лица, имѣющія болѣе подробныя свѣдѣнія о комедіи ''Владиміръ 3-й степени'', пополнили эту статью.

{{right|'''В. Родиславскій.'''}}

{{right|''«Бесѣды въ обществѣ любителей Россійской словесности». Выпускъ третій. Москва, 1871''}}

{{примечания|title=}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Владимир Иванович Родиславский]]
[[Категория:Литература 1871 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Владимир Иванович Родиславский]]
[[Категория:Николай Васильевич Гоголь]]</text>
      <sha1>kbsme901h9dshd05jh5a4pmsym4efo0</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Письмо М. И. Цветаевой (Сетницкий)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1020871</id>
    <revision>
      <id>5743331</id>
      <parentid>5343393</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:03Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Письмо M. И. Цветаевой (Сетницкий)]] в [[Письмо М. И. Цветаевой (Сетницкий)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5343393</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="10681" sha1="7hqf4i0tf35a2fw0o7n0uoaf3h1a91y" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Александрович Сетницкий
| НАЗВАНИЕ              = Письмо М. И. Цветаевой
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1932
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/s/setnickij_n_a/text_1932_pismo_tzvetaevoy.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== H. А. СЕТНИЦКИЙ ===

=== Письмо М. И. Цветаевой ===
Н. Ф. Федоров: pro et contra: В 2 кн. Книга вторая

СПб.: РХГА, 2008.

Многоуважаемая Марина Ивановна,

Первое — напоминание о себе. Я имел удовольствие познакомиться с Вами у Вас в Медоне, будучи приведен к Вам П. Сувчинским в один из хороших летних вечеров 1928 года в июне месяце&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Фамилия моя — Сетницкий, Н. А. — Я приехал тогда в Париж проездом через СССР. Второе — одновременно с этим письмом я посылаю Вам на «Современные Записки», так же, как и это письмо, бандероль с двумя брошюрами. Одна: «Федоров и Современность», вып. III-ий принадлежит перу одного из авторов, о которых мы говорили в 1928 году и который сейчас находится в Соловках. Вторая: «об искусстве (заметки)» подписана псевдонимом. Я позволил себе послать Вам эти книжки потому, что темы наши встретились, — я с большим интересом прочел в последней книжке «Совр&lt;еменных&gt; Записок» Вашу статью на близкую тему. Продолжу — мне исключительно интересно было бы услышать Ваш отзыв о ней, и Вы очень одолжили бы меня, черкнув пару строчек о впечатлении, которое производит эта брошюрка&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Она невелика и чтение ее займет у Вас ничтожное количество времени. Как Вы можете усмотреть, взглянув на оборот титульного листа, она выпущена в таком количестве экземпляров, что вряд ли можно ожидать отзывов и распространения ее иным порядком кроме личных обращений.

На этом я позволяю себе окончить это письмо и послать Вам и супругу Вашему надлежащее и очень большое количество сердечнейших пожеланий всяческого благополучия.

{{right|Н. Сетницкий}}

Харбин (Новый Город)

Почтовый ящик № 91.

P. S. Писать сюда сейчас можно только через Канаду (via Canada).

5—XII—32

=== КОММЕНТАРИИ ===
Печатается по: РГАЛИ. Ф. 1496. Оп. 1. Ед. хр. 912.

Поводом для обращения Н. А. Сетницкого к М. И. Цветаевой стала публикация в № 50 журнала «Современные записки» за 1932 г. статьи поэтессы «Искусство при свете совести», в которой шла речь об искусстве как высшем служении, о религиозной ответственности художника, который должен содействовать «произращению доброго», подчиняя художественное «наитие» созидательной воле, о высшем смысле «утилитаризма» («наша „польза“ — только совесть»). Это и навело Сетницкого на мысль послать Цветаевой третий выпуск работы Горского «Федоров и современность», носивший название «Организация мировоздействия», где речь шла об искусстве pi его жизнетворческом задании, и брошюру «Заметки об искусстве», автором которой были Горский и Сетницкий, выпущенную последним в Харбине под псевд. «Г. Г. Гежелинский» (вышла в конце 1932 г., на титуле — 1933 г.; текст ее см.: ''Сетницкий'', 231—250).

В настоящее время письмо, посланное Сетницким вместе с книгами на адрес журнала «Современные записки», хранится в архиве Н. А. Бердяева. Дошло ли оно до Цветаевой, неизвестно.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Встретиться с М. И. Цветаевой Сетницкому, по всей вероятности, посоветовал А. К. Горский, высоко ставивший творчество поэтессы. В письме Сетницкому от 2 февраля 1928 г. он писал: «Раздобудьте новую драму Мариам Цветаевой „Тезей“. &lt;…&gt; Это нечто превосходящее всякие вероятия по захвату и силе. Лучшие вещи Вяч. Иванова и Брюсова на аналогичные темы, по сравнению с этим, кажутся дамским рукодельем. Непременно узнайте ее адрес — и снабдите „Смертоб&lt;ожничеством&gt;“ и пр. литературой. „Эпафр&lt;одит&gt;“ обязательно! Говорят, что и другие ее новые вещи столь лее умопомрачительны. Подобный творческий взлет — великая радость для всех. Только говорят, она там очень томится в эмигрантском болоте — давно пора бы ей вернуться на родную почву — тем более что в политику она как будто никогда особенно не путалась. Так или иначе, возьмите ее на учет непременно и спрысните сначала мертвой („смертоб&lt;ожничество&gt;“) а потом и живой водой» (FP. 1.3.27). В мае 1928 г., когда Сетницкий проезжал через Москву, направляясь по служебным делам в Европу, они с Горским, по всей вероятности, обсуждали, с кем именно Сетницкому следует встретиться во время пребывания в Париже.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Никакого ответа от Цветаевой Сетницкий не получил, да и не мог получить, так как письмо, по всей видимости, до нее так и не дошло. Сам же Сетницкий воспринял молчание Цветаевой как сознательное отстранение от темы. 15 сентября 1933 г., излагая в письме Чхеидзе свои соображения о том, кто из парижан «перспективен» в плане федоровских тем, он писал: «Очень интересной была бы Марина Цветаева, но трудно ее раскачать. Она не рискует ни читать, ни думать на эти темы, ни тем более писать. Вершина ее был „Тезей“ — и в этом непреходящая заслуга „Верст“ и тех, кто ее вовлек в это дело» ''(Сетницкий'', 430). 10 апреля 1934 г., посылая Чхеидзе часть тиража второго выпуска «Вселенского

Дела», он просил послать 1 экземпляр сборника Марине Цветаевой, которую «очень ценил и ценит Горностаев» (FP.I.3.37).

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Переписки]]
[[Категория:Эпистолярий]]
[[Категория:Николай Александрович Сетницкий]]
[[Категория:Литература 1932 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Александрович Сетницкий]]</text>
      <sha1>7hqf4i0tf35a2fw0o7n0uoaf3h1a91y</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Переписка А. П. Чехова и Н. А. Лейкина (Лейкин)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1021397</id>
    <revision>
      <id>5743318</id>
      <parentid>5343437</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:49Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Переписка А. П. Чехова и H. A. Лейкина (Лейкин)]] в [[Переписка А. П. Чехова и Н. А. Лейкина (Лейкин)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5343437</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="156372" sha1="m2ziokb7r56j91k7dj2s6ib74asu8mn" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Александрович Лейкин
| НАЗВАНИЕ              = Переписка А. П. Чехова и Н. А. Лейкина
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1898
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/l/lejkin_n_a/text_0060.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;Переписка А. П. Чехова и Н. А. Лейкина&lt;/center&gt;

Переписка А. П. Чехова. В двух томах. Том первый

М., «Художественная литература», 1984

Вступительная статья М. П. Громова

Составление и комментарии М. П. Громова, А. М. Долотовой, В. В. Катаева

&lt;center&gt;СОДЕРЖАНИЕ&lt;/center&gt;

Н. А. Лейкин — Чехову. ''31 декабря 1882 г. Петербург''

Чехов — Н. А. Лейкину. ''12 января 1883 г. Москва''

Н. А. Лейкин — Чехову. ''3 февраля 1883 г. Петербург''

Н. А. Лейкин — Чехову. ''16 апреля 1883 г. Петербург''

Чехов — Н. А. Лейкину. ''Апрель, после 17, 1883 г. Москва''

Н. А. Лейкин — Чехову. ''10 августа 1883 г. Петербург''

Чехов — Н. А. Лейкину. ''19 сентября 1883 г. Москва''

Чехов — Н. А. Лейкину. ''25 июня 1884 г. Воскресенск''

Чехов — Н. А. Лейкину. ''22 марта 1885 г. Москва''

Н. А. Лейкин — Чехову. ''26 апреля 1885 г. Петербург''

Чехов — Н. А. Лейкину. ''28 апреля 1885 г. Москва''

Н. А. Лейкин — Чехову. ''26 сентября 1885 г. Петербург''

Чехов — Н. А. Лейкину. 25 ''января 1886 г. Москва''

Чехов — Н. А. Лейкину. ''8 февраля 1887 г. Москва''

Чехов — Н. А. Лейкину. ''4 ноября 1887 г. Москва''

Н. А. Лейкин — Чехову. ''12 ноября 1887 г. Петербург''

Чехов — Н. А. Лейкину. ''11 мая 1888 г. Сумы''

Чехов — Н. А. Лейкину. ''5 июня 1890 г. Иркутск''

Чехов — Н. А. Лейкину. ''20 июня 1890 г. Шилка под Горбицей''

Н. А. Лейкин — Чехову. ''12 апреля 1892'' г. ''Петербург''

Чехов — Н. А. Лейкину. ''4 августа 1893 г. Мелихово''

Чехов — Н. А. Лейкину. ''2 июля 1898 г. Мелихово''

Николай Александрович Лейкин (1841—4906) — юморист и беллетрист, издатель и редактор журнала «Осколки». Родился в купеческой семье. Учился в немецком реформатском училище, но когда отец разорился, вынужден был поступить приказчиком в одну из лавок петербургского Апраксина двора.

Роман Лейкина «Апраксинцы», напечатанный в журнале «Библиотека для чтения» в 1863 году, был замечен Некрасовым и Салтыковым-Щедриным; позднее его рассказы и повести появлялись в «Современнике» и «Отечественных записках». В 1871 году М. Е. Салтыков-Щедрин отозвался о двухтомнике «Повести, рассказы и драматические сочинения Н. А. Лейкина» в одной из своих анонимных рецензий в библиографическом отделе «Отечественных записок»: «Лейкин принадлежит к числу писателей, знакомство с которыми весьма полезно для лиц, желающих иметь правильное понятие о бытовой стороне русской жизни… Это материал, имеющий скорее этнографическую, нежели беллетристическую ценность» (М. Е. Салтыков-Щедрин. Собр. соч. в 20-ти томах, т. 9. М., «Художественная литература», 1970, с. 421—422).

Н. А. Лейкин был знаком с В. С. Курочкиным, известным поэтом-сатириком, и с его братом, врачом, энциклопедически образованным человеком, оказавшим на него, как позднее заметил Лейкин в своих воспоминаниях, «огромное влияние». С 1863 года и позднее Лейкин время от времени сотрудничал в «Искре», едва ли зная о революционной деятельности братьев Курочкиных и о подлинном характере журнала, связанного с партией «Земля и воля» и революционным движением 60-х годов. Причастность к «Искре» была тем не менее событием огромной важности, определившим, как считал Лейкин, всю его судьбу: &quot;…в «Искре» я начинал свое литературное поприще и много работал, но больше того учился и усваивал те принципы, которые теперь провожу в «Осколках» (Чехову, 26 апреля 1885 г.). Эти «принципы» — демократическая направленность и журнала, и собственной литературной работы издателя.

Лейкин был чрезвычайно плодовитым литератором; по подсчетам его биографа, им выпущено около 70 книг, число же сценок и рассказов, опубликованных в газетах и юмористических журналах, исчисляется тысячами. В «Петербургской газете», например, его сценки публиковались ежедневно, за вычетом понедельников, в течение многих лет.

Тем не менее имя Лейкина едва ли оставило бы хоть сколько-нибудь заметный след ''и'' истории русской литературы, если бы не та роль, какую ему посчастливилось сыграть в судьбе Чехова. Познакомились они в 1882 году в Москве. Лейкин незадолго до того приобрел право на издание «Осколков», искал молодых юмористов и фельетонистов; Чехов, в ту нору студент-третьекурсник, был приглашен в журнал по рекомендации Л. И. Пальмина (см. ''Вокруг Чехова'', с. 65). Определенный Лейкиным гонорар — 8 коп. за строку — вскоре был увеличен, и в 1884—1885 годах Чехов получал в «Осколках» основную часть своего литературного заработка. «Если бы все журналы были так честны, как „Осколки“, то я на лошадях бы ездил», — писал он Ал. П. Чехову (13 мая 1883 г.). Издатель «Осколков», естественно, стремился к тому, чтобы его журнал «хоть по некоторым своим сотрудникам стоял вне конкуренции» (20/21 ноября 1885 г.), и поэтому ревновал и досадовал, находя имя Антоши Чехонте в других юмористических еженедельниках.

Переписка Чехова с Лейкиным позволяет понять сущность разногласий, которые от письма к письму становились все определеннее. Рассказы Чехова, выглядевшие среди рядового товара «Осколков» как «рассыпанные на сером сукне алмазы» (Ю. Соболев. Чехов. М., 1930, с. 35), почти не вызывали редакторских замечаний и, если не говорить о цензуре, без особых поправок шли в печать. Но зато репортерская работа, т. е. фельетоны, подписи к рисункам и прочие осколочные «мелочишки», в которых Лейкин постоянно нуждался, сильно затрудняла Чехова; сколько ни «перевоспитывал» его Лейкин, ничего не менялось. Чехов оставался самим собой. «…Вы сами знаете, что легче найти 10 тем для рассказов, чем одну порядочную подпись…» — писал он Лейкину 4 ноября 1884 года. Чехов по натуре и по характеру своего дарования не мог быть репортером-поденщиком; это и отделяло его от Лейкина, «Осколков», всей «малой прессы» 80-х годов.

В глазах Лейкина Чехов был талантливым, но совсем молодым человеком, которого нужно учить и учить писательскому ремеслу, потому что для него, Лейкина, литература была прежде всего ремеслом: «Писать надо больше, одно скажу. Надо выгнать из себя ленивого человека и нахлыстать себя… Вы говорите, надо читать, заниматься наукой. Ничего не значит…» (17/18 октября 1885 г.).

Нужно признать, что как редактор Лейкин не так уж часто и не столь глубоко правил рукописи Антоши Чехонте; известны, по-видимому, все случаи его вмешательства, и почти все они вызваны стремлением обезопасить журнал от нападок цензуры. Но он отводил для рассказа не более 100—150 строк в номере: «Вы знаете мое правило — краткость, и этим я беру» (1 марта 1884 г.). Чехов и сам тоже стоял за краткость, но с самого начала ему был необходим пусть небольшой, но именно творческий простор.

Многоопытный литератор, Лейкин неизменно ошибался в оценках, когда ему приходилось читать не юмореску, а серьезную прозу Чехова. Так случилось, в частности, с «Унтером Пришибеевым», который показался Лейкину неудачным, т. е. попросту «длинным» и не смешным (5/8 сентября 1885 г.). Или его замечание о «Степи»: «Повесить мало тех людей, которые советовали Вам писать длинные вещи. Мое мнение такое: в мелких вещах, где Вы являетесь юмористом, Вы большой мастер» (5 марта 1888 г.). Чехов был человеком иного масштаба, другой судьбы; «Осколки», «Будильник», как и прочие издания «малой прессы», нуждались лишь в ничтожной доле сил, которыми он располагал, да и эта доля разменивалась на мелочи. Правда, «Осколки» он ставил все же выше других журналов. И даже уже по сути прощаясь с юмористической прессой, Чехов надеялся не покидать окончательно «Осколки». «В моей тугоподвижности, с какого я работаю у Вас, — писал он Лейкину 27 декабря 1887 года, — ради создателя не усмотрите злого умысла, не подумайте, что я отлыниваю от „Осколков“. Ни-ни! „Осколки“ — моя купель, а Вы — мой крестный батька».

Переписка Чехова с Лейкиным, начавшаяся в 1882 году, продолжалась почти до конца жизни Чехова. Сохранилось 168 писем Чехова и 207 писем Лейкина. Публикация писем Чехова к Лейкину началась рано; 60 писем увидели свет в сборнике ''(Лейкин)'', вышедшем спустя год после смерти издателя «Осколков». Письма Лейкина напечатаны лишь в небольшой части («Новый мир», 1940, № 1 и 2-3).

&lt;center&gt;Н. А. ЛЕЙКИН — ЧЕХОВУ&lt;/center&gt;

''31 декабря 1882 г. Петербург''

{{right|Декабря 31 1882 г.

Милостивый государь

Антон Павлович!}}

Прежде всего поздравляю Вас с Новым годом и желаю Вам исполнения всех Ваших желаний. Затем благодарю Вас за любезное сотрудничество Ваше в «Осколках» в 1882 году&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и прошу не оставлять журнал своими литературными вкладами в 1883 году. Вы теперь успели приглядеться и видите, что нужно «Осколкам». Мне нужно именно то, что Вы теперь посылаете, т. е. коротенькие рассказцы, сценки. Шлите только почаще. Ваши прелестные вещички «Роман репортера» и «Роман доктора» пойдут в № 2 журнала. В № 1 они не попали за неимением места. Весь № 1, как новогодний, составлен из вещиц новогодних. Нарочно подбирал так. Впрочем, Вы сами увидите, когда No журнала получится в Москве.

О безвозмездной высылке Вам «Осколков» я сделал распоряжение в конторе, и Вы будете получать их в 1883 г. Боюсь только, как бы № 1 не запоздал явиться к Вам вовремя. Список сотрудников, кому посылать журнал, я сдал несколько поздно в контору, а именно вчера; почтамт же принимает только ограниченное количество адресов в день.

Затем препровождаю Вам гонорар за помещенные Вами статьи. Вам приходится двадцать рубл. и 64 к. Расчет выражается в следующих цифрах:

№ 47 — проза — 85 стр. по 8 к. Р. 6.80

« 48 — &quot; — 22 &quot; &quot; 8 &quot; &quot; 1.76

« 51 — &quot; — 99 &quot; &quot; 8 &quot; &quot; 7.92

« 52 — &quot; — 52 &quot; &quot; 8 &quot; &quot; 4.16

Итого Рб. 20.64

О получении денег благоволите меня уведомить. Свидетельствую Вам мое почтение, прошу принять уверение в моем дружественном к Вам расположении.

{{right|''Н. Лейкин.''}}

Публикуется впервые ''(ГБЛ).''

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Сотрудничество Чехова в «Осколках» началось 20 ноября 1882 г. (№ 47) рассказом «Нарвался (Из летописи Лиговско-Чернореченского банка)».

&lt;center&gt;ЧЕХОВ — Н. А. ЛЕЙКИНУ&lt;/center&gt;

''12 января 1883 г. Москва''

{{right|3 12/1

Милостивый государь

Николай Александрович!}}

В ответ на Ваши любезные письма посылаю Вам несколько вещей. Гонорар получил, журнал тоже получаю (по вторникам); приношу благодарность за то и другое. Благодарю также и за лестное приглашение продолжать сотрудничать. Сотрудничаю я в «Осколках» с особенной охотой. Направление Вашего журнала, его внешность и уменье, с которым он ведется, привлекут к Вам, как уж и привлекли, не одного меня.

За мелкие вещицы стою горой и я, и если бы и издавал юмористический журнал, то херил бы все продлинновенное. В московских редакциях я один только бунтую против длиннот (что, впрочем, не мешает мне наделять ими изредка кое-кого… Против рожна не пойдешь!), но в то же время, сознаюсь, рамки «от сих и до сих» приносят мне немало печалей. Мириться с этими ограничениями бывает иногда очень нелегко. Например… Вы не признаете статей выше 100 строк, что имеет свой резон… У меня есть тема. Я сажусь писать. Мысль о «100» и «не больше» толкает меня под руку с первой же строки. Я сжимаю, елико возможно, процеживаю, херю — и иногда (как подсказывает мне авторское чутье) в ущерб и теме и (главное) форме. Сжав и процедив, я начинаю считать… Насчитав 100—120—140 строк (больше я не писал в «Осколки»), я пугаюсь и… не посылаю. Чуть только я начинаю переваливаться на 4-ю страницу почтового листа малого формата, меня начинают есть сомнения, и я… не посылаю. Чаще всего приходится наскоро переклевывать конец и посылать не то, что хотелось бы… Как образец моих печалей, посылаю Вам статью «Единственное средство»… Я сжал ее и посылаю в самом сжатом виде, и все-таки мне кажется, что она чертовски длинна для Вас, а между тем, мне кажется, напиши я ее вдвое больше, в ней было бы вдвое больше соли и содержания… Есть вещи поменьше — и за них боюсь. Иной раз послал бы, и не решаешься…

Из сего проистекает просьба: расширьте мои нрава до 120 строк… Я уверен, что я редко буду пользоваться этим правом, но сознание, что у меня есть оно, избавит меня от толчков под руку&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;.

А за сим примите уверение в уважении и преданности покорнейшего слуги

{{right|''Ант. Чехов.''}}

P. S. К Новому году я приготовил Вам конверт весом в 3 лота. Явился редактор «Зрителя» и похитил его у меня. Отнять нельзя было: приятель&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Наши редакторы читают филиппики против москвичей, работающих на Петербург. Но едва ли Петербург отнимает у них столько, сколько проглатывают г.г. цензора. В несчастном «Будильнике» зачеркивается около 400—800 строк на каждый номер. Не знают, что и делать.

«Новый мир», 1940, № 1, с. 231; ''Акад.'', т. 1, № 31.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Лейкин ответил 20 января 1883 г.: «…полагаясь на то, что Вы не станете злоупотреблять длиннотами, благословляю Вас и на 120 строк и на 140 и даже на 150, присылайте только непременно что-нибудь к каждому номеру» («Новый мир», 1940, № 1, с. 232).

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В № 1 и 2 «Зрителя» за 1883 г. напечатаны: «Пережитое», «Философские определения жизни», «Мошенники поневоле», «Гадальщики и гадальщицы», «Кривое зеркало». Редактором-издателем журнала был В. В. Давыдов.

&lt;center&gt;Н. А. ЛЕЙКИН — ЧЕХОВУ&lt;/center&gt;

''3 февраля 1883 г. Петербург''

{{right|Февр. 3-го 1883 г.

Милостивый государь

Антон Павлович!}}

Сердечно благодарен Вам за Ваш последний присыл. Вещичка Ваша «На гвозде» совсем шикарная вещичка. Это настоящая сатира. Салтыковым пахнет. Я прочел ее с восторгом два раза. Читал и другим — всем нравится. Она пойдет в следующем (6) номере «Осколков».

Ваш последний присыл был как нельзя более кстати. Оригиналу для номера у меня было очень мало.

А. М. Дмитриев, который у меня пишет «Осколки московской жизни», статьи не прислал. Сообщает, что болен глазами&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Составитель «Провинциальной жизни» загулял и глаз но кажет.

Все имеющиеся у меня Ваши рассказы опять убил в один номер, оставив про запас только одну штучку «Благодарный». Но этого, пожалуй, на 7-й номер будет мало, а потому прошу Вас опять поналечь покрепче и прислать мне партийку литературного товара к понедельнику.

Гонорар за январь месяц, надеюсь, Вы получили.

Пользуюсь случаем переслать Вам обратно тему о пожаре цирка бердичевского. Дело в том, что мои художники не нашлись как рисовать на эту тему. Порфирьев попробовал было, но испортил. А теперь уже рисовать на эту тему поздно&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. В пользу погорельцев начались даваться спектакли и концерты, да и о самом пожаре-то что-то начали забывать.

Простите великодушно, что задержал Вашу рукописочку. А засим, пожелав Вам всего хорошего, остаюсь уважающий Вас

{{right|''Н. Лейкин.''}}

P. S. Жду транспорта.

К Вашему рассказцу «Трутни» Порфирьев сделал отличный рисунок на целую страницу. Он пойдет в ближайшем номере&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;.

Публикуется впервые ''(ГБЛ).''

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; 10 июня Лейкин предложил Чехову взять на себя «Осколки московской жизни»; Чехов вел ото обозрение со 2 июля 1883 г. по 12 октября 1385 г.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; В измененной редакции, под названием «На луне», чеховская тема была опубликована в «Осколках» с рисунком В. И. Порфирьева в № 25 за 1885 г.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; «К сведению трутней» («Осколки», 1883, № 13).

&lt;center&gt;Н. А. ЛЕЙКИН — ЧЕХОВУ&lt;/center&gt;

''16 апреля 1883 г. Петербург''

{{right|Апр. 16 1883 г.

Уважаемый Антон Павлович!}}

Я еще в долгу перед Вами. Я не ответил Вам на одно из Ваших писем, которое требовало ответа. В этом письме Вы прислали мне рассказ «Трубка» Аг. Единицына&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Рассказ этот до сих пор не напечатан, хотя я и порывался его печатать в «Осколках», во имя Вашей рекомендации. Несколько раз порывался печатать я рассказ, несколько раз перечитывал его, но, не поняв конца рассказа, опять откладывал его в сторону. Теперь я возвращаю Вам этот рассказ. Положительно не понял конца. В чем тут соль? Мне кажется, что в рассказе что-то пропущено при переписке.

Кстати, кто этот Единицын? Не может быть, чтобы это была настоящая фамилия.

Возвращаю Вам и Вашу маленькую мелочишку. Показалась она мне несколько сальною, а «Осколки» попали в кружок семейных читателей, так подчас боюсь сальцо-то подпускать.

Вы у меня просили мою книжку, не называя ее по заглавию, но рассказывая признаки ее. Ей-ей, не могу догадаться, какая это из моих книжек&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Но все равно, я Вам вышлю несколько из своих книжек. Может быть, и «потрафлю». Не высылал раньше, потому — ей-ей — голова кругом идет от литературных и иных делов.

Очень уж я захватался. Судите сами: по 8—9 рассказов в неделю нишу. А редактирование журнала? А идея для передовых рисунков? Ведь все это мои идеи. Кроме того, я гласный городской думы, член нескольких комиссий, заведываю двумя городскими школами.

Вышлю, скоро вышлю книги.

Рассказцы Ваши «Верба» и «Вор» прелестные рассказцы, но немножко серьезны для «Осколков». Сам я их прочел с наслаждением. Теперь у меня осталось немного Вашего добра: рассказ о проститутке и телеграфисте, дневничок «26», попорченный цензором, «Теща», «Нана»&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Все набраны и все пойдут. Присылайте еще. Пора строчить уже весенние штучки… Недели через две хватите о дачах. Я о петербургских дачах заведу свою шарманку, а Вы о московских.

Ну-с, вот и все.

Затем, поздравляю Вас с праздниками, христосуюсь, желаю быть здоровым.

Примите уверение в моем к Вам уважении.

{{right|''Н. Лейкин.''}}

P. S. Если Единицын псевдоним, то сообщите, кто это такой. Да пусть пишет и пришлет еще что-нибудь, Я буду рад, если что хорошенькое.

Публикуется впервые ''(ГБЛ).''

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В начале марта Чехов вместе с письмом послал Лейкину рассказ Ал. П. Чехова «Трубка».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; В том ''же'' письме содержалась просьба: «…пришлите мне для моей библиофики единую из Ваших книжек. Какую именно, не знаю. Жил во время оно в провинции и был одним из ревностнейших Ваших читателей. Особенно врезался в мою память одни рассказ, где купцы с пасхальной заутрени приходят. Я захлебывался, читая его. Мне так знакомы эти ребята, опаздывающие с куличом, и хозяйская дочка, и праздничный „сам“, и сама заутреня… Не помню только, в какой это книжке… В этой же книжке, кстати сказать, есть фраза, которая врезалась в мою память: „Тургеневы разные бывают“ — фраза, сказанная продавцом фотографий». Речь идет о книге Лейкина «Саврасы без узды» (СПб., 1880) и двух рассказах: «После светлой заутрени» и «Птица».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Речь идет о рассказах «Слова, слова и слова», «Двадцать шесть (Выписки из дневника)», «Теща-адвокат» и «Моя Нана».

&lt;center&gt;ЧЕХОВ — Н. А. ЛЕЙКИНУ&lt;/center&gt;

''Апрель, после 17, 1883 г. Москва''

&lt;center&gt;Многоуважаемый Николай Александрович!&lt;/center&gt;

Посылаю Вам несколько рассказов и ответ на Ваше письмо.

Вы à propos замечаете, что мои «Верба» и «Вор» несколько серьезны для «Осколков». Пожалуй, но я но посылал бы Вам несмехотворных вещиц, если бы не руководствовался при посылке кое-какими соображениями.

Мое думается, что серьезная вещица, маленькая, строк примерно в 100, не будет сильно резать глаз, тем более что в заголовке «Осколков» нет слов «юмористический и сатирический», нет рамок в пользу безусловного юмора. Вещичка (не моя, а вообще) легенькая, в духе журнала, содержащая в себе фабулу и подобающий протест, насколько я успел подметить, читается охотно, сиречь не делает суши. Да у Вас же изредка, кстати сказать, между вещицами остроумнейшего И. Грэка попадаются вещицы, бьющие на серьез, но тоненькие, грациозные, такие, что хоть после обеда вместо десерта ешь. Они не делают контры, а напротив… Да и Лиодор Иванович&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; не всегда острит, а между тем едва ли найдется такой читатель «Осколков», который пропускает его стихи не читая. Легкое и маленькое, как бы оно ни было серьезно (я но говорю про математику и кавказский транзит), не отрицает легкого чтения… Упаси боже от суши, а теплое слово, сказанное на Пасху вору, который в то же время и ссыльный, не зарежет номера. (Да и, правду сказать, трудно за юмором угоняться! Иной раз погонишься за юмором да такую штуку сморозишь, что самому тошно станет. Поневоле в область серьеза лезешь…) К Троице я пришлю Вам что-нибудь зеленое, à la «Верба». Буду серьезничать только по большим праздникам.

Агафоподу Единицыну я написал. Это мой брат, ныне чиновник, работавший в последние годы в московских изданиях. Работал сильно и в свое время с успехом: жил письмом. Был малый юмористом, ударился в лиризм, в фантасмагорию и, кажется… погиб для авторства. Хочется удрать от лиризма, но поздно, увяз. Его письма полны юмора, ничего смехотворней выдумать нельзя, но как станет строчить для журнала — беда, ковылять начнет. Будь он помоложе, из него можно было бы сделать недюжинного работника. Юморист он неплохой. Это можно видеть из одного того, что в таганрогскую таможню поступил, когда уж оттуда все повыкрали. Я написал ему, н он пришлет Вам, наверное, что-нибудь. А за сим остаюсь всегда готовым к услугам

{{right|''А. Чехов.''}}

На 1-й день Пасхи я послал Вам рассказ: «Ваня, мамаша, тетя и секретарь». Получили?&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;

''Лейкин'', с. 284—285; ''Акад.'', т. 1, № 40.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Пальмин.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Напечатан в «Осколках» 7 мая (№ 9). Позднее назван «Случай с классиком».

&lt;center&gt;Н. А. ЛЕЙКИН — ЧЕХОВУ&lt;/center&gt;

''10 августа 1883 г. Петербург''

{{right|Августа 10 1883 г.}}

&lt;center&gt;Уважаемый Антон Павлович!&lt;/center&gt;

Письмецо Ваше от 6 августа с приложением мелочишек и рассказа получил&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Приношу за них мое спасибо.

В письме своем Вы хвалите рисунки и текст последнего No «Осколков» и говорите: «жаль, что лучшее постигает увы и ах!» На это могу Вам сказать, что добрую треть всего заготовленного постигает «увы и ах!». Иногда бывает так, что просто руки отнимаются и начинает душить бессильная злоба. Пальмин знает, я писал ему об этом. Да вот хоть бы передовые рисунки… Что ни представишь хорошее — ничего нельзя. Хорошо еще, ежели представляешь в эскизе, а то ведь и по карману бьет. На прошлой неделе захерены цензурой четыре страницы готовых рисунков на первую страницу и в сущности невинных. А бытовых рисунков или богдановских женщин, как это делает «Стрекоза», на первую страницу ставить не хочется. Бьешься, бьешься и не знаешь, что делать.

Получил от Вас письмо, получил и от Пальмина. Оба вы удивляетесь, как это могло случиться, что одна и та же карикатура появилась и у нас, и в «Будильнике». Очень просто. Все мы люди и все человеки, во грехах рождены, стало быть, и воруем из иностранных журналов. Рисунки «о женщине» взяты из французского журнала «Caricature». Попался хорошенький цензурный сюжет — ну, и давай его. Я заказал срисовать Порфирьеву, а в «Будильнике» тоже кому-то заказали. В подобных случаях, разумеется, надо бы было указывать источник заимствования, но ведь никто этого не делает даже за границей, не говоря уже про русские журналы. Я получаю почти все французские, немецкие, итальянские и шведские юмористические журналы и вижу, как там. хапают друг у друга без указания источника. Хапают даже из «Осколков». Недавно еще была схапана целая страница из «Осколков» в одном итальянском юмористическом журнале.

Вы и Пальмин сетуете затем, зачем я поместил польку. Нельзя было не поместить, подписчики требовали. Я получил до десятка писем с требованием нот. Провинциальный подписчик памятлив, а я имел неосторожность, а может быть и глупость, упомянуть в объявлении на 1883 г. о подписке, что в «Осколках» будут время от времени помещаться ноты как для пения, так и для игры на фортепиано. И вот пришлось дать ноты, дабы выполнить обещание. На будущий год я не объявлю о нотах в объявлении о подписке и давать их не буду, но в нынешнем году я должен буду дать и еще какую-нибудь пьеску, теперь уже для пения. Вы думаете, мне дешево обошлись ноты? Думаете, что это я из сквалыжничества, что, мол, в летние месяцы все сойдет? За польку я заплатил капельмейстеру Русского купеческого общества для взаимного вспоможения (видите, какой титул!) Герману Рейнбольду тридцать рублей, а между тем на эти деньги можно бы было иметь две страницы рисунков.

Вы особенно напираете на то, что мои передовицы «подгуливают». Верно, но я не думаю, чтобы они уж ''очень сильно'' подгуливали. Они иногда бывают непонятны для Москвы и провинции, так как часто составляются на петербургские сюжеты и, следовательно, имеют местное значение, по такие, если Вы проглядываете рубрику «Осколки петербургской жизни», всегда поясняются или, так сказать, освещаются в этой рубрике.

Вы по. поверите, как трудно вести в России честный, либеральный, на все отзывчивый юмористический журнал! Цензура даже в мелочи входит. Да вот хоть бы рисунок № 31, где изображены Сетов — содержатель труппы в «Аркадии» и его дочь, г-жа Сетова, опереточная певица. На рисунке была надпись: «Папа Сетов и дочка Сетова, или опереточные герои Аркадии», но цензура захерила и фамилии, и даже «Аркадию». Для Москвы и для провинции и вышло непонятно. А портреты и отца и дочки очень схожие. Дело в том, что папа Сетов кормит насмерть рецензентов, дает даже взятки, чтобы рецензенты хвалили его дочь, ну и хвалят. Произвели в звезды первой величины, а она самая заурядная певица. Кроме того, отец каждый день только и делает, что разглашает по саду о каких-то небывалых антрепренерах итальянских и французских оперных театров, являющихся будто бы приглашать его дочь петь на зимний сезон. Он рассказывает, и все это попадает в печать. Рисунок этот имел большой успех в Петербурге, но только в Петербурге, да, пожалуй, еще в Киеве, так как Сетовы из Киева.

В следующем № 33 «Осколков» будет рисунок о петербургском пивоваренном заводе «Бавария», варящем свое пиво на воде из грязнейшей речки Ждановки. Петербург возмущен, перестал пить пиво «Баварии», санитарная комиссия десятки раз штрафы накладывала на завод, а ему все неймется, хотя уж и акции-то завода падать начали. Вот эта карикатура будет иметь также только местный интерес, а для Москвы и провинции останется непонятна.

Вы очень хвалите молодого писателя Евгения Вернера за его рассказцы. Ко всему даровитому я душой стремлюсь. Пригласите его, от моего имени, посылать время от времени свои рассказцы в «Осколки». Пусть и стихи присылает, но только исключительно юмористические. Пусть пишет хоть на московские сюжеты. Мне это все равно. Я такие стихи буду ставить после московского обозрения.

Также попрошу Вас написать и В. Д. Сушкову, чтобы он не забывал нас своим присылом. Мне его мелочи всегда нравились. Вы пишете, что он сердится на контору «Осколков» за то, что та не приложила ему счета при пересылке гонорара. Боже мой, да ведь это, кажется, такие пустяки, что и самому можно было рассчитать! Как случайный сотрудник журнала он получал по 10 к. за строчку стихов и по 5 к. за строчку прозы. По гонорарной книге узнать нельзя. Может быть, он и сам требовал только такой платы. За стихи это мало, и за следующий его присыл я буду считать стихи уже не по 10 к. за строку, а по 15 к. Пожалуй, можно и прозу считать по 6 к., пусть только пишет. Хоть «Осколки» журнал и мизерный по своему объему, но хорошие сотрудники очень нужны.

Вы, Антон Павлович, вот что… Вы знаете всех московских, кто подаровитее, знает и Пальмин… Вот вы оба и приглашайте этих даровитых-то присылать статьи в «Осколки». Я буду к ним особенно внимателен, сам буду просматривать их рукописи, снабжайте только авторов хоть легонькой рекомендацией в две строчечки. А то среди множества ерундистов, пожалуй, и проглядишь их письма.

Не приглашайте только Пазухина. Из этого никогда ничего не выйдет путного. Вода, вода, вода… да и та заимствованная, пережеванная из чужого.

Так уж пожалуйста похлопочите. Вас и Пальмина я считаю за столпов «Осколков», ну а столпы и должны подпирать журнал.

Рассказ Ваш «Дочь Альбиона» длинноват, но мне нравится, хорошенький рассказ, оригинальный, хотя англичанка и утрирована в своей беззастенчивости. Послал его набирать в типографию.

Будьте здоровы. Заочно жму Вашу руку. Пишите, пишите обо всем. Я люблю получать от Вас письма.

{{right|''Н. Лейкин.''}}

Публикуется впервые ''(ГБЛ).''

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; 6 августа Чехов послал рассказ «Дочь Альбиона», заметки для «Осколков московской жизни» и, вероятно, «Краткую анатомию человека».

&lt;center&gt;ЧЕХОВ — Н. А. ЛЕЙКИНУ&lt;/center&gt;

''19 сентября 1883 г. Москва''

{{right|19 сентябрь.

Многоуважаемый Николай Александрович!}}

Зима вступает в свои права. Начинаю работать по-зимнему. Впрочем, боюсь, чтоб не сглазить…

Написал Вам пропасть, дал кое-что в «Будильник»&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и в чемодан про запас спрятал штучки две-три… Посылаю Вам ''«В ландо»'', где дело идет о Тургеневе. ''«В Москве на Трубе»''&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Последний рассказ имеет чисто московский интерес. Написал его, потому что давным-давно не писал того, что называется легенькой сценкой. Посылаю и еще кое-что&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Заметки опять не того… Отдано мною большое место «Училищу живописи» не без некоторого основания. Во-первых, все художественное подлежит нашей цензуре, потому что «Осколки» сами журнал художественный, а во-вторых, вокруг упомянутого училища вертится все московское великое и малое художество. В-третьих, каждый ученик купит по номеру, что составит немалый дивиденд, а в-4-х, мы заговорим об юбилее раньше других&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Я мало-помалу перестаю унывать за свои заметки, В ваших питерских заметках тоже мало фактов. Все больше насчет общего, а не частного… (Прекрасно ведутся у Вас эти заметки… Остроумны и легки, хотя и ведет их, по-видимому, юрист&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;.) Потом, я уже два раза съел за свои заметки «подлеца» от самых искренних моих, а А. М. Дмитриев рассказывал мне, что он знает, кто этот Рувер&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. «Он в Петербурге живет… Ему отсюда посылается материал… Талантлив, бестия!»

Недавно я искусился. Получил я приглашение от Буквы написать что-нибудь в «Альманах Стрекозы»… Я искусился и написал огромнейший рассказ в печатный лист. Рассказ пойдет. Название его «Шведская спичка», а суть — пародия на уголовные рассказы. Вышел смешной рассказ. Мне нравятся премии «Стрекозы».

Вы пишете, что Пальмин дикий человек. Немножко есть, но не совсем… Раза два он давал мне материал для заметок, и из разговоров с ним видно, что он знает многое текущее. Проза его немножко попахивает чем-то небесно-чугунно-немецким, но, ей-богу, он хороший человек. Вчера у меня были большие гимназисты… Глядели «Суворина на березе» и не поняли&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;.

Прощайте. С почтением имею честь быть

{{right|''А. Чехов.''}}

''Лейкин'', с. 270—277; ''Акад.'', т. 1, ''К&quot;'' 54.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Рассказ «Осенью».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; 1 октября Лейкин возратил рассказ: «…он имеет чисто этнографический характер, а такие рассказы для „Осколков“ не идут».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Вероятно, рассказ «Признательный немец» и юмореска «Новая болезнь и старое средство».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; 1 октября 1883 г. исполнялось 50 лет со дня основания Московского училища живописи, ваяния и зодчества, о котором Чехов и писал в «Осколках московской жизни».

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Автором петербургских заметок был В. В. Билибин, юрист по образованию.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Псевдонимом Рувер Чехов подписывал «Осколки московской жизни».

''&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;'' Карикатура на Суворина, помещенная в «Осколках» 17 сентября без текста, действительно была непонятна. В письме от 27 августа Лейкин рассказывая о судьбе рисунка: &quot;Был изображен Гамлет, стоящий на сцене около березы, на коре которой очертание портрета Суворина. Гамлет с чиновничьей физиономией, старик и в очках. У ног его лежала «штрафная книга» и пук розог. Рядом с Гамлетом Офелия, с связкой книг. Гамлет говорил: «Бить или не бить? Вот вопрос», К Офелии же он обращался С такими словами: «А ты, женщина, ступай в кухню, ступай в кухню!» Офелия отвечала: «Силы небесные! Возвратите ему рассудок» ''(Акад.'', т. 1, с. 359), Текст был запрещен цензурой, а тема названа в заголовке: «Быть или не быть?» Суворинское «Новое время» поддерживало проект о введении телесных наказаний в средних учебных заведениях.

&lt;center&gt;ЧЕХОВ — Н. А. ЛЕЙКИНУ&lt;/center&gt;

''25 июня 1884 г. Воскресенск''

{{right|25, VI, 4. Воскресенск. &lt;…&gt;

Многоуважаемый Николай Александрович!}}

Первый дачный блин вышел, кажется, комом. Во-первых, рассказ плохо удался. «Экзамен на чин» милая тема, как тема бытовая и для меня знакомая, но исполнение требует не часовой работы и не 70—80 строк, а побольше… Я писал и то и дело херил, боясь пространства. Вычеркнул вопросы экзаменаторов-уездников и ответы почтового приемщика — самую суть экзамена. Во-вторых, рассказу этому пришлось пройти все тартары, начиная с моего стола и кончая карманом богомолки. Дело в том, что, принеся свой рассказ в здешний почтамт, я был огорошен известием, что почта не идет в воскресенье и что мое письмо может попасть в Питер только в среду. Это меня зарезало. Оставалось что-нибудь из двух: или почить на лаврах, или же мчаться на железнодорожную станцию (21 верста) к почтовому поезду. Я не сделал ни того, ни другого, а решил поручить мою корреспонденцию кому-нибудь идущему на станцию. Ямщиков я не нашел. Пришлось поклониться толстой богомолке… Если богомолка поспеет на станцию к почтовому поезду и сумеет опустить письмо в надлежащее место, то я торжествую, если же бог не сподобит ее послужить литературе, то рассказ получите Вы с этим письмом&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;.

Теперь о темах для рисунков. Тут прежде всего мне нужно сознаться, что я очень туп для выдумывания острых подписей. Хоть зарежьте меня, а я Вам ничего умного не придумаю. Все те подписи, что я Вам раньше присылал, были достоянием не минуты, а всех прожитых мною веков. Отдал все, что было — хорошее и херовое, — и больше ничего не осталось. Тема, дается случаем, а у меня в жизни хоть и немало случаев, пег способности приспособлять случаи к делу, По как бы там ни было, я придумал следующий план действий. Я буду присылать Вам все, чему только угодно будет залезть в мою голову. Сочинители подписей и мертвые не имут срама. Вы не будете конфузить меня, ежели пришлю несообразное…

Я умею сочинять подписи, но — как? В компании… Лежишь этак на диване в благородном подпитии, мелешь с приятелями чепуху, ан глядь! и взбредет что-нибудь в голову… Способен также развивать чужие темы, если таковые есть…

Шиву теперь в Новом Иерусалиме… Живу с апломбом, так как ощущаю в своем кармане лекарский паспорт. Природа кругом великолепная. Простор и полное отсутствие дачников. Грыбы, рыбная ловля и земская лечебница&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Монастырь поэтичен. Стоя на всенощной в полумраке галерей и сводов, я придумываю темы для «звуков сладких»&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Тем много, но писать решительно не в состоянии… Скажите на милость, где бы я мог печатать такие «большие» рассказы, какие Вы видели в «Сказках Мельпомены»? В «Мирском толке»? И к тому же лень… Простите, ради бога… Это письмо пишу я… лежа… Каков? Примостил себе на живот книжищу и пишу. Сидеть же лень… Каждое воскресенье в монастыре производится пасхальная служба со всеми ее тиками… Лесков, вероятно, знает об этой особенности нашего монастыря. Каждый вечер гуляю по окрестностям в компании, пестреющей мужской, женской и детской modes et robes&lt;ref&gt;модной одеждой ''(фр.).''&lt;/ref&gt;. Вечером же хожу на почту к Андрею Егорычу получать газеты и письма, причем копаюсь в корреспонденции и читаю адресы с усердием любопытного бездельника. Андрей Егорыч дал мне тему для рассказа «Экзамен на чин». Утром заходит за мной местный старожил, дед Прокудин, отчаянный рыболов. Я надеваю большие сапоги и иду куда-нибудь в Раменское или Рубцовское покушаться на жизнь окуней, голавлей и линей. Дед сидит по целым суткам, я же довольствуюсь 5—6 часами. Ем до отвала и умеренно пью листовку. Со мной семья, варящая, пекущая и жарящая на средства, даваемые мне рукописанием. Жить можно… Одно только скверно: ленив и зарабатываю мало. Если будете Вы в Москве, то почему бы Вам не завернуть в Новый Иерусалим? Это так близко… Со станции Крюково на двухрублевом ямщике 21 верста — 2 часа езды. Врат Николай будет Вашим проводником. И Пальмина захватить можно… Пасхальную службу послушаете… А? Если напишете, то и я мог бы за Вами в Москву приехать…

Трепещу. На этой неделе мне нужно стряпать фельетон для «Осколков», у меня же ни единого события. Высылать теперь буду в субботы… Вы будете получать в понедельники.

Бываю в камере мирового судьи Голохвастова — известного сотрудника «Руси». Видаю Марковича, получающего от Каткова 5000 в год за свои переломы и бездны&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;.

Курс я кончил… Я, кажется, писал уж Вам об этом. А может быть, и не писал… Предлагали мне место земского врача в Звенигороде — отказался. (Можно будет Вам, если приедете, съездить к Савве Звенигородскому&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; — это à propos). За сим… кажется, уж больше не о чем писать. Кланяюсь и вручаю себя Вашим святым молитвам.

Всегда готовый к услугам и уважающий

{{right|Лекарь и уездный врач ''А. Чехов.''}}

Ах, да! Книжку я напечатал в кредит с уплатою в продолжение 4-х месяцев со дня выхода&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. Что теперь творится в Москве с моей книжкой, не ведаю.

Хочу сейчас идти рыбу удить… Беда! Получил заказ из «Будильника» и, кажется, за неимением энергии но исполню…

См. следующее письмо&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;. Это, по не зависящим от редакции обстоятельствам, застряло и залежалось.

''Лейкин'', с. 292—295; ''Акад.'', т. 1, № 76.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Рассказ был напечатан в «Осколках» 14 июля, в № 28 журнала.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Чикинская больница, близ Воскресенска. Чехов был там практикантом в 1882—1884 гг.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Цитата из стихотворения А. С. Пушкина «Поэт и толпа» (1828).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Романы Б. М. Маркевича «Перелом» и «Бездна» печатались в катковском «Русском вестнике» (1880—1884).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; То есть в Саввино-Сторожевскую пустынь, монастырь под Звенигородом.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; «Сказки Мельпомены». М., 1884,

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Письмо от 27 июня 1884 г.

&lt;center&gt;ЧЕХОВ — Н. А. ЛЕЙКИНУ&lt;/center&gt;

''22 марта 1885 г. Моста''

{{right|85, III, 22.

Уважаемый Николай Александрович!}}

Поздравляю Вас с Пасхой и желаю всех благ и успехов. Чтобы не вливать лишней горечи в Ваше праздничное настроение, шлю свой транспорт задолго до срока. Фельетона пока нет, потому что материала буквально — ''нуль.'' Кроме самоубийств, плохих мостовых и манежных гуляний, Москва не дает ничего. Схожу сегодня к московскому обер-знайке Гиляровскому, сделавшемуся в последнее время царьком московских репортеров, и попрошу у него сырого материала. Если у него есть что-нибудь, то он даст, и я пришлю Вам обозрение, по обычаю, к вечеру вторника. Если же у него ничего нет и если чтение завтрашних газет пройдет так же бесплодно, как и чтение вчерашних, то придется на сей раз обойтись без обозрения. Я, пожалуй, могу написать про думу, мостовые, про трактир Егорова… да что тут осколочного и интересного? Думаю, что сотрудники понаслали Вам к празднику много всякой святочной всячины и отсутствие обозрения не заставит Вас работать в праздник над лишним рассказом. Да и я шлю три штучки…&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Из них только одна может оказаться негодной, две же другие, нажегся, годны. Шлю при сем и подписи для рисунков&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Рад служить во все лопатки, но ничего с своей толкастикой не поделаю: начнешь выдумывать подпись, а выходит рассказ или ничего не выходит… Будь я жителем Петербурга и участвуй в Ваших с Билибиным измышлениях, я принес бы пользу, ибо сообща думается легче… По увы! Питерцем быть мне не придется… Я так уж засел в московские болота, что меня не вытянете никакими пряниками… Семья и привычка… Не будь того и другого, я не дал бы Вам покоя и заел бы Вас своими просьбами о месте…

Тема «Аптекарская такса» модная… Ею, думаю, можно воспользоваться… Предлагаю Вам воспользоваться также и вопиющими банкротствами нашего времени… В Москве лопаются фирмы одна за другом… Одна лопается, падает в яму и другую за собой тянет… В Питере тоже, в Харькове тоже… Для Кирилла и Мефодия годится параллель между IX и XIX веками…&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Нарисуйте чистенькую избушку с вывеской «школа»… Вокруг одетые ''и'' сытые мужики… Это IX век… Рядом с ним XIX век: та же избушка, но уже похилившаяся и поросшая крапивой…

В IX веке были школы, больницы. В XIX есть школы, кабаки… Вообще у меня что-то копошится в голове, но ориентироваться день… Лень самая подлая — мозговая… Посылать незаконченный проект неделикатно, но уж Вы простите… Когда у меня в доме кончится приборка и сестрина не будет играть гамм, тогда, пожалуй, буду заканчивать, а теперь и бог простит… Пальмин перебрался… Совсем Вечный жид! Видимо, его натура не может удовлетворяться местами… Если натура тут ни при чем, то, конечно, виновата жена… Хорошенькое словцо: баба «дьяволит»&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;!

Нужно бы Вам подтянуть художественный отдел. Все хорошо в «Осколках», но художественный отдел критикуется даже в мещанском училище. Рисунки почти лубочны. Например, что это за паровые машины, рисуемые Порфирьевым? Фантазии — ни-ни… изящества тоже… Поневоле «Стрекоза» будет идти и иметь успех… Самосекальная машина, например, тема не плохая, если изобразить ее как следует, в лубочном же виде она пустяковая, мелочная… Все рисунки дают впечатление такого рода, что будто бы их рисовали для того только, чтобы отделаться: наотмашь, спусти рукава… Нам, прозаикам, и бог простит наши грехи, по художникам следует по-божески работать… Роскошью рисунка искупается и подпись… по рисункам публика привыкла судить и о всем журнале, а бывают ли в «Осколках» рисунки? Есть краски и фигуры, но типов, движений и рисунка нет…

Вообще художественный отдел у Вас в каком-то загоне… Не помещаете портретов в карикатуре, как это делают другие, не даете карикатур… Номер «Пчелки», в котором был помещен Вальяно, разошелся на юге в тысячах экземпляров… «Стрекоза», наверное, тоже… Номер «Пчелки» с портретом Пастухова был в Москве продан нарасхват… Сам Пастухов купил 200 экземпляров.

Подтяните художников! К несчастью, их так мало и так они все избалованы, что с ними каши не сваришь…

Прощайте, К юбилею Кирилла и Мефодия изображу что-нибудь. Правда ли, что в Кронштадте был случай холеры? Рад, что Александр угодил Вам…&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Он малый трудящий и с большим толком… Юмористика его порок врожденный… Если станет на настоящий путь и бросит лирику, то будет иметь большущий успех…

{{right|Ваш ''А. Чехов.''}}

''Лейкин'', с. 307—309; ''Акад.'', т. 1, № 102.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Красная горка», «Донесение» и, вероятно, «Об апреле (Филологическая заметка)».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Аптекарская такса» была помещена 13 апреля в № 15 журнала с рисунком В. И. Порфирьева; две другие возвращены Чехову 26 апреля.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; 6 апреля 1885 г. отмечалось тысячелетие со дня смерти Мефодия.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Лейкинское слово (из письма 15—16 марта 1885 г.) использовано Чеховым в рассказе «Ведьма».

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; В том же письмо Лейкин извещал Чехова: «Две статейки, присланные Александром Павловичем, очень и очень недурные».

&lt;center&gt;Н. А. ЛЕЙКИН — ЧЕХОВУ&lt;/center&gt;

''26 апреля 1885 г. Петербург''

{{right|26 апр. 1885 г.

Уважаемый Антон Павлович!}}

Сегодня получил письмо Ваше, где Вы меня поздравляете с 25-летним литературным юбилеем. Спасибо Вам. День своего юбилея я провел на похоронах Н. И. Костомарова и Вл. С. Курочкина, последнего из братьев Курочкиных. Сначала похоронил Курочкина, потом Костомарова и таким образом продежурил на Волковом кладбище с 11 часов утра до 4 часов дня. Вл. Курочкин — это брат Вас. Курочкина, переводчика Беранже, редактора-издателя «Искры». Вл. Курочкин известен в литературе только переводами опереток, но это был мой старый знакомый, с ним я познакомился у его брата в «Искре», где я начинал свое литературное поприще и много работал, но больше того учился и усвоивал себе те принципы, которые теперь провожу в «Осколках».

По поводу своего юбилея я хотел делать у себя дома празднество велие, пир горой, но, занятый по горло городскими выборами, борьбою с водопроводной партией, отложил пир до окончания выборов.

Что это Вы, батюшка, такую рань, как 1 мая, думаете ехать на дачу? Благорастворение воздухов прекрасная вещь, но, соображаясь с пословицей «до святого духа не снимай кожуха», с 1 мая рано жить на даче близ Москвы. Замерзнуть можно, да и кровохарканье как бы не усилилось. Разве дачи в Воскресенске уж очень теплые? А ежели судить по нашим, хотя бы и павловским (Павловск — город), то строены они черт знает из чего, без конопатки и штукатурки. В наших питерских дачах ранней весной только болезни наживаешь, а потому вот я так думаю перебраться в Лесной только к 1 июня.

Перевод журнала по новому адресу и высылку гонорара в Воскресенск примет контора к сведению.

Вы спрашиваете: правда ли, что Николай Павлович прислал мне рисунки? Рисунок на одну страницу прислал — тот самый, который я просил его перерисовать полгода тому назад, а нового ничего не прислал.

Затем Вы задаете мне вопрос: сгодились ли подписи? Все погодились, кроме двух, которые при сем и возвращаю. Прекрасная Ваша поэмка о полковнике и повивальной бабке художественно была иллюстрирована Далькевичем, но во время последнего погрома на «Осколки» запрещена и цензором и комитетом. Буду жаловаться в Главное управление по делам печати, потрачу две гербовые 60-тикопеечные марки, но буду ли удовлетворен — сомнительно. Не пройдет — будет обидно очень, так как за рисунок даже и художнику заплачено&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;.

Присылайте, пожалуйста, рассказов. В запасе имеется только один: «Всяк злак». Самому писать больше одного рассказа в номер трудно, а других прозаиков отвадил, так как нужно беречь место для Вас и Вашего брата Александра Павловича. Он начинает вытанцовываться, но, очевидно, не может работать постоянно. В понедельник я просил его что-нибудь прислать к среде, он обещал, но до сих пор я не имею от него ничего.

Очень мне прискорбно, что у Вас появился рассказ в «Будильнике»&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Зачем? Или ему места не нашлось бы в «Осколках»? Или «Осколки» хуже «Будильника» платят? Присылайте, присылайте скорей. Не знаю, из чего буду составлять № 18 «Осколков» — вот до чего пусто в портфеле по части прозы. Стихов гибель, а прозы — шиш. Сам виноват, сам разогнал прозаиков.

Кстати о «обозрении». Из писем Ваших я замечал, что Вы стесняетесь иногда писанием «обозрения», так я давно хотел Вам сообщить, что иногда можно и пропустить очередь московского обозрения, лишь бы вместо его был прислан рассказ. Сносный рассказ, разумеется, в 100 раз лучше плохого обозрения.

Да, вот еще что. Есть у меня к Вам предложение Худекова. Не желаете ли Вы писать в «Петербургской газете» рассказы каждый понедельник, то есть в тот день, когда я не пишу? Теперь пишет Леонидов, во он ужасно надоел публике своими бессодержательными еврейскими сценками, и его хотят сплавить. Но, согласившись писать каждый понедельник, надо уж стараться не подводить редакцию газеты, а доставлять рассказы аккуратно к субботе. Гонорар 7 к. за строчку. Будете писать, так уведомьте, и я сообщу Ваш ответ в редакцию «Петербургской газеты». Теперь редактор Худеков уехал к себе в поместье вплоть до августа и редакцией «Петербургской газеты» заведует П. А. Монтеверде (Амикус).

Еще кое-что. Не можете ли вы сходить к жидовину Липскерову и сообщить ему от моего имени, что ежели он еще раз осмелится воровать мои рассказы из «Петербургской газеты» для «Новостей дня», то я его потяну к суду и уголовным и гражданским порядком&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Больших денег не пожалею, а уж накажу, чтоб проучить нахала. Говорю это серьезно.

Затем будьте здоровы. Выздоравливайте от своего недуга — кровохарканья и приезжайте в Питер пображничать со мной, но только после 20 мая. Раньше мне некогда, занят выборами. Теперь живу на холостом положении. Жену отправил сопровождать мою мать в Варшаву, куда она (т. е. мать) поехала навестить мою сестру, родившую недавно ребенка. И жена и мать приедут в Питер только к 15 мая.

Жму руку.

{{right|Ваш ''Н. Лейкин.''}}

P. S. Получили ли Вы от Пальмина мою книгу «Цветы лазоревые»?&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;

Пожалуйста, пришлите к № 18 рассказ. Плюньте Вы на «Будильник».

Публикуется впервые ''(ГБЛ).''

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Юмореска «Распереканальство!!», запрещенная цензурой, была обнаружена лишь при подготовке академического издания Чехова ''(Акад., Соч., т.'' 3, с. 474—476).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Безнадежный».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; «Новости дня» постоянно перепечатывали из «Петербургской газеты» сценки Лейкина.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Книга Лейкина «Юмористические рассказы. Цветы лазоревые» (СПб., 1885).

&lt;center&gt;ЧЕХОВ — Н. А. ЛЕЙКИНУ&lt;/center&gt;

''28 апреля 1885 г. Москва''

{{right|85, IV, 28.}}

&lt;center&gt;Уважаемый Николай Александрович!&lt;/center&gt;

Неужели у Вас один только мой рассказ? В воскресенье 21 апреля я послал Вам заказным большой рассказ «Упразднили!». Разве не получили? Если не получили, то уведомьте 2—3 строчками… Или адрес я перепутал по рассеянности, или же почта утеряла… Послал, повторяю, заказным… Всех моих рассказов у Вас имеется два: «Всяк злак» и «Упразднили!».

Насчет «Петербургской газеты» отвечаю согласием и благодарственным молебном по Вашему адресу. Буду доставлять туда рассказы аккуратнее аккуратного… В «Будильник» нельзя не писать… Взял оттуда сторублевый аванс дачных ради расходов… За четыре летних месяца нужно будет отработать… Ну, да ведь я не дам туда того, что годится для «Осколков»… Божие — богови, кесарево — кесареви… В «Развлечении» я не работал с Нового года…

Вас удивляет мой ранний переезд на дачу? Мороза, которым Вы меня пугаете, я не боюсь. В Москве, во-первых, уже 15R в тени… Дожди теплые, гремит гром, зеленеет поле… Во-вторых, я буду жить в помещичьей усадьбе&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, где можно жить и зимой. Дача моя находится в 3-х верстах от Воскресенска (Нового Иерусалима) в имении Киселева, брата вашего петербургского Киселева-гофмейстера и еще чего-то… Буду жить в комнатах, в которых прошлым летом жил Б. Маркевич. Тень его будет являться мне по ночам!&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Нанял я дачу с мебелью, овощами, молоком и проч. … Усадьба, очень красивая, стоит на крутом берегу… Внизу река, богатая рыбой, за рекой громадный лес, по сю сторону реки тоже лес… Около дачи оранжереи, клумбы et caetera… Я люблю начало мая в деревне… Весело следить за тем, как распускается зелень, как начинают петь соловьи… Вокруг усадьбы никто не живет, и мы будем одиноки… Киселев с женой, Бегичев, отставной тенор Владиславлев, тень Маркевича, моя семья — вот и все дачники… В мае отлично рыба ловится, в особенности караси и лини, сиречь прудовая рыба, а в усадьбе есть и пруды…

Кстати: выеду я не 1-го, как хотел, а 6-го, но смысл предыдущего моего письма остается прежним. Шлите все в Воскресенск, кроме письма о судьбе рассказа «Упразднили!»…

«Петербургская газета», насколько я заметил, не любит рассказов с душком… Из судебного отчета у меня вычеркивалось все подозрительное… Да, не любит? Если насчет моего сотрудничества уже решено, то не благоволит ли «Петербургская газета» высылаться мне в г. Воскресенск (Моск. губ.) в количестве одного экземпляра? Чем больше газет буду получать, тем веселей…

Этакий надувало мой художник! А соврал мне, что послал Вам «рисунков»! Я заберу его с собой на дачу, сниму там с него сапоги и на ключ… Авось будет работать! Гонорар за рисунок высылайте в Воскресенск, а то в Москве проэрмитажит… Пришлите ему в Воскресенск тему, две… Находясь под стражей, быстро исполнит заказ… Ручаюсь.

Какое количество строк потребно для «Петербургской газеты»?

Черт знает, как я рассыпаюсь в письмах! Точно жена, пишущая мужу о покупках: война, пуговицы, тесьма, опять пуговицы…

За «Цветы лазоревые» я уже благодарил Вас и еще раз благодарю. Прочел… В особенности понравились мне «Именины у старшего дворника».

Полковника и повивальную бабку жаль.

Скорблю — безденежен. Волком вою. Счастье мое, что еще долгов нет… На даче дешевле жизнь, но поездки в Москву — чистая смерть!

Так уведомьте же насчет «Упразднили!»&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. А пока прощайте и оставайтесь здоровы.

{{right|Ваш ''А. Чехов.''}}

''Лейкин'', с. 310—312; ''Акад.'', т. 1, № 105.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В Бабкине, имении А. С. и М. В. Киселевых.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Б. М. Маркович умер в 1884 г.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Рассказ «Упразднили!» был напечатан в «Осколках».

&lt;center&gt;Н. А. ЛЕЙКИН — ЧЕХОВУ&lt;/center&gt;

''26 сентября 1885 г. Петербург''

{{right|Сентября 26 1885 г.

Уважаемый Антон Павлович!}}

Посылаю Вам корректуру Вашего рассказа &quot;Сверхштатный блюститель?). Рассказ не прошел в двух инстанциях. Что узрела в нем такого опасного цензура, просто руками развожу. Не понял ли он выставляемого Вами ундера как деревенского шпиона, назначенного на эту должность? Но ведь это совсем не похоже. Тут просто, по-моему, кляузник con amore&lt;ref&gt;по любви, по влечению сердца ''(ит.).''&lt;/ref&gt;. Рассказ этот у Вас непременно уйдет в «Петербургской газете». Fie посылайте только туда его в корректуре, а перепишите. Худеков страшный трус. Узнает, что рассказ не пропущен цензурой для «Осколков», и ни за что не поместит. А так поместит, потому что в рассказе ничего нет либерального&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;.

Нынче Худеков сделался страшным трусом. В № 39 «Осколков» идет рассказ мой «Ваканцию нужно», который был набран для «Петербургской газеты», а Худеков не решился его напечатать. У меня же в «Осколках» под цензурой проходит.

Сегодня на «Осколки» обрушился сильный цензорский погром. Погиб большой мой рассказ из раскольничьего быта, где выставлен тип старика-беспоповца начетчика, погибли два стихотворения Трефолева, половина стихотворения Пальмина, пол-обозрения «Петербургской жизни» Билибина и несколько строк из Ваших последних мелочишек. Словно Мамай прошел. Вот ежели бы не было у меня запаса, пропущенного цензурой, — и сиди на бобах. Кой-как исправил пробитые бреши, восстановил смысл (с грехом пополам) билибинского обозрения, и помер выйдет в свое время.

Что же Вы «Сентябрь» -то мне не шлете?&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Режете Вы меня. Уж взялся за гуж, так не говори, что не дюж. Да и о «Московской жизни» пора подумать. Пишите уж хоть раз в месяц ее, но только присылайте в определенные сроки. Да и подписей, бога ради подписей и тем! Не надумаете ли какую-нибудь темку для первой страницы?

Замечаете, что мы начали ударяться в политику?

Все. Будьте здоровы. Пора спать. Три часа ночи.

{{right|Ваш ''Н. Лейкин.''}}

P. S. Гиляровский жалуется Вам, что я его не помещаю, но он черт знает что шлет. Нынче прислал какие-то репортерские заметки, репортерским слогом написанные. Когда он слал подходящее для журнала, я помещал. Да я недавно поместил стихи его. А недавно вышел такой случай. Присылает он мне стихотворение на тему: взятка. Я оставляю стихи, посылаю их в типографию, там набирают, хочу ставить в номер — вдруг вижу эти стихи напечатанными в «Развлечении». Разве можно так подводить? А если бы «Развлечение» мне в руки не попалось и у меня в «Осколках» появилась бы перепечатка из «Развлечения»? Что хорошего? Нет, уж это не сотрудник, который одно и то же стихотворение в два журнала сразу шлет и выжидает, где поместят скорее.

Может быть, впрочем, тут какое-нибудь недоразумение? Я переслал ему стихи и просил разъяснений, но до сих нор таковых не получал.

Печатается впервые ''(ГБЛ).''

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Рассказ появился 5 октября 1885 г. в «Петербургской газете» (№ 273) под заглавием «Кляузник (Сценка)». Позднее назван «Унтер Пришибеев».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Филологическая заметка «О сентябре» Чеховым написана не была.

&lt;center&gt;ЧЕХОВ — Н. А. ЛЕЙКИНУ&lt;/center&gt;

''28 января 1886 г. Москва''

{{right|1886, I, 28.}}

Письмо Ваше получил, уважаемый Николай Александрович, и спешу на него ответить. Вы очень мило сделали, что написали мне, ибо я целую неделю ждал Вашего письма.

Прежде всего о книге. Тонкости, которые сообщаете мне Вы про Худекова, не казались мне толстыми до получения Вашего письма… Значение их было для меня темно иль ничтожно…&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Вообще я непрактичен, доверчив и тряпка, что, вероятно, Вы ужо заметили… Спасибо Вам за откровенность, но… все-таки я не могу понять: к чему нужны были Худекову все его тонкости? Чем я мог заслужить их?&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;

На все условия, которые Вы мне предлагаете в последнем письме, я согласен, признавая их вполне основательными. Все издание отдаю на Ваше усмотрение, считая себя в деле издательства импотентом. Беру на себя только выбор статен, вид обложки и те функции, какие Вы найдете нужным преподать мне но части хождения к Ступину и проч. Отдаю и себя в Ваше распоряжение. Издавайте книгу и все время знайте, что издание моей книжки я считаю большою любезностью со стороны «Осколков» и наградою за труды вроде как бы Станислава 3-й степени.

Сегодня посылаю остальные оригиналы. Если материалу не хватит, то поспешите уведомить: еще вышлю. Если останется лишний материал, то тоже уведомьте: я напишу Вам, какие рассказы выкинуть. Обложку для книги я беру на себя по той причине, что московский виньетист, мой приятель и пациент Шехтель, который теперь в Питере, хочет подарить меня виньеткой. Шехтель будет у Вас в редакции. Надежду Вашу на то, что книга скоро окупится, разделяю и я. Почему? Сам не знаю. Предчувствие какое-то… Почему Вы не хотите печатать 2500 экземпляров? Если книга окупится, то 500 лишних экземпляров не помешают… Мы их «измором» продадим…

А какое название мы дадим книге? Я перебрал всю ботанику, зоологию, все стихии и страсти, но ничего подходящего не нашел. Придумал только два названия: «Рассказы А. Чехонте» и «Мелочь».

Буду писать И. Грэку. Пусть он выдумает.

Насчет цены книги и проч. меня не спрашивайте. Я, повторяю, на все согласен… Впрочем, нельзя ли будет прислать мне последнюю корректуру?

За сим кланяюсь и говорю спасибо. Поклонитесь Прасковье Никифоровно и Феде.

В заключение дерзость. Если б можно было выстрелить в Вас на расстоянии 600 верст, то, честное слово, я сделал бы это, увидав в предыдущем No грецкие орехи, которые Вы поднесли редакторше «Будильника». Ну за что Вы обидели бедную бабу? Но знаю, какой эффект произвели в «Будильнике» Ваши орехи… Вероятно, бранят меня, ибо как я могу доказать, что про орехи не я писал? Нет, честное слово, нехорошо… Вы меня ужасно озлили этими орехами. Если орехи будут иметь последствия, то, ей-богу, я напишу Вам ругательное письмо&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;.

А. Левитана я лечил на днях. У него маленький психоз, чем я отчасти и объясняю его размолвку с «Осколками».

Прощайте.

{{right|Ваш ''А. Чехов.''}}

«Новый мир», 1940, № 2-3, с. 383; ''Акад.'', т. 1, № 136.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Перефразировка стихов М. Ю. Лермонтова: «Есть речи — значенье темно иль ничтожно!..» (1839).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Отказываясь от первоначального плана издавать книгу Чехова («Пестрые рассказы») совместно с «Петербургской газетой», Лейкин, по своему обыкновению, в отрицательном свете рисовал поведение «соперника».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; В «Специальной почте» «Осколков» (1886, № 3), куда Чехов дал две заметки, Лейкин добавил свою обидную для издательницы «Будильника» Е. Арнольд.

&lt;center&gt;ЧЕХОВ — И. А. ЛЕЙКИНУ&lt;/center&gt;

''8 февраля 1887 г. Москва''

{{right|8-го февраля.}}

Ну, посылаю Вам, добрейший Николай Александрович, рассказ&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Целый день мне сегодня мешали писать его, но все-таки я написал. Вообще, чувствую, что начинаю входить в норму и работать регулярнее, чем в январе.

Письмо и расписка от Фонда получены&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, с комплектом же&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; произошел маленький инцидент. Сегодня утром, когда я еще спал, посланный от Девяткина принес мне комплект и потребовал полтинник за доставку; мои домочадцы полтинника не имели, и комплект был унесен назад. На днях пошлю за ним.

Да, Надсона, пожалуй, раздули, по так и следовало: во-первых, он, не в обиду будь сказано Лиодору Ивановичу, был лучшим современным поэтом, и, во-вторых, он был оклеветан. Протестовать же клевете можно было только преувеличенными похвалами&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;.

Насчет курсисток, которые ведут себя неприлично в церкви, совершенно согласен с Вами. На панихиде по Пушкине&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; у нас в Москве присутствовали литераторши, которые тоже вели себя неприлично. Что делать, батенька! Образование не всегда в ладу с воспитанностью, а литературность тем паче… Кстати сосплетничать: секретарь О-ва любителей словесности, изображавший собою на панихиде Общество, во все время панихиды вел оживленные разговоры и дебаты о чем-то; сама же панихида, с точки зрения «народа», ради которого она служилась, была неказистой: пели даровые певчие, служил один священник и не горели паникадила… Все это мелочи, но слишком заметные для тех, у кого внешность играет важную роль во всем, а таких людей у нас ведь большинство…

Пахнет весной. Вам скоро ехать на Тосну, а где я буду жить летом, мне неизвестно.

Иду спать. Кланяюсь Вашим и желаю всех благ. От толщины и большого живота у меня имеется прекрасное медицинское средство, преподанное мне Захарьиным.

{{right|Ваш ''А. Чехов.''}}

''Письма'', т. 1, с. 261—262; ''Акад.'', т. 2, № 229.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Неосторожность».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Письмо об избрании Чехова в Литературный фонд и расписка в получении членского взноса.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; «Осколки» за 1886 год.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Злобные клеветнические фельетоны о С. Я. Надсоне помещал в «Новом времени» Буренин. 8 февраля 1887 г. писатель Г. Мачтет в биографическом очерке, помещенном «Русскими ведомостями» (№ 38), написал: «…в один злополучный день бедному поэту случайно попался No одной газеты с фельетоном, автор которого обвинял умирающего в притворстве с целью вымогательства денег… Этого не выдержал несчастный больной… у него открылось сильнейшее кровотечение и нервный паралич отнял всю левую половину».

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; В день 50-летия смерти поэта.

&lt;center&gt;ЧЕХОВ — Н. А. ЛЕЙКИНУ&lt;/center&gt;

''4 ноября 1887 г. Москва''

{{right|4 ноября.}}

Простите, добрейший Николай Александрович, что так долго не отвечал на Ваше письмо. Моя пьеса&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, сверх ожидания, — чтоб ей пусто было! — так заездила и утомила меня, что я потерял способность ориентироваться во времени, сбился с колеи и, вероятно, скоро стану психопатом. Написать ее было не трудно, но постановка требует не только траты на извозчиков и времени, по и массы нервной работы. Судите сами: 1) в Москве нет ни одного искреннего человека, который умел бы говорить правду; 2) актеры капризны, самолюбивы, наполовину необразованны, самонадеянны; друг друга терпеть не могут, и какой-нибудь N готов душу продать нечистому, чтобы его товарищу Z не досталась хорошая роль. 3) Корш — купец, и ему нужен не успех артистов и пьесы, а полный сбор. 4} Женщин в его труппе нет, ''и у'' меня 2 прекрасные женские роли погибают ни за понюшку табаку.

5) Из мужского персонала только Давыдов и Киселевский будут на своих местах, а остальные выйдут бесцветными.

6) После того, как я заключил условие с Коршем, мне дали знать, что Малый театр (казенный) был бы рад взять мою пьесу.

7) По мнению Давыдова, которому я верю, моя пьеса лучше всех пьес, написанных в текущий сезон, по она неминуемо провалится благодаря бедности коршевской труппы.

8) Хотел вчера взять свою пьесу назад, но Корш задрыгал ногами и руками…

Еще хватило бы на 20 пунктов, по довольно и восьми. Можете теперь судить, каково положение «начинающего драматурга», который ни с того ни с сего полез в чужие сапи и занялся не своим делом.

Утешаюсь только тем, что Давыдов и Киселевский будут блестящи. Давыдов с восторгом занялся своею ролью.

От Корша я возьму не 50 р. за представление, как Вы советовали, а больше: 8 % с валового сбора, т. е. по 2 % с акта. Таково условие.

Читателю «Осколков» будет гораздо приятнее получить в премию книгу, чем дешевую олеографию. Я рад, что Вы даете именно книгу, как я Вам во время оно советовал. Но дело в том, что на книге-премии легче осрамиться, чем на олеографии. Если бумага будет дешевая, типографская краска двадцатирублевая, рисунки плохонькие и обложка не изящная, то «Осколкам» и лично Вам не поздоровится&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;.

Дайте книжку тоньше, но изящнее. Нынешняя публика входит во вкус и начинает понимать… Потому-то братья Вернеры, изящно и французисто издающие свои книжонки, распродают свои издания меньше чем в 2 месяца. Это я не утрирую…

Я ''убежден'', что если б я издал один том Ваших рассказов так, как думаю, то это издание пошло бы гораздо скорее, чем все вернеровские…

Пьеса моя будет впервые даваться между 19 и 27 ноября. Стало быть, в Питере я буду около начала декабря и поговорю с Вами подробно.

Преснову не давайте изданий. Это одни из самых непопулярных и серых книгопродавцев. Публика не знает ни Ступина, ни Преснова и ни Салаева, продающего специально учебники. Она (я говорю об интеллигенции и среднем читающем классе) ведает только Суворина, Глазунова, Вольфа, Васильева, Мамонтова, Карабасникова и отчасти Смирнова.

Что нового в Питере? Я получил от Билибина письмо, из которого узнал, что он ныне здоров. У него, по всем видимостям, был мышечный ревматизм (односторонний lumbago). Он простудился. Когда будете видеть его плохо одетым (плохо, т. е. не тепло), то журите его без церемонии; если же он будет кашлять, то рекомендуйте ему сидеть дома. У него ненадежный habitus&lt;ref&gt;вид ''(лат.).''&lt;/ref&gt;. Достаточно легкой простуды, чтобы свалился.

Поклонитесь Прасковье Никифоровне и св. Федору-молчальнику. Прощайте.

{{right|Ваш ''А. Чехов.''}}

''Лейкин'', с. 303—365; ''Акад.'', т. 2, № 329.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Иванов», поставленный 19 ноября 1887 г. в театре Корша.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; В качестве премии подписчикам «Осколков» на 1888 год был разослан сборник Лейкина «Пух и перья».

&lt;center&gt;Н. А. ЛЕЙКИН — ЧЕХОВУ&lt;/center&gt;

''12 ноября 1887 г. Петербург''

{{right|12 нояб. 1887 г.}}

Благодарю за новую книжку Ваших рассказов, добрейший Антон Павлович. Книжка действительно издана изящно. Бумага в книге настолько роскошна, насколько уже и не надо. Я говорю о «Невинных речах»&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Имею, впрочем, основание полагать, что такая дорогая бумага, какая находится на моем экземпляре, поставлена только на 25—30 экземплярах, предназначенных на подарки, все же издание печатано на более худшей бумаге.

А что же Вы мне книжку «В сумерках» -то? Ведь я до сих пор не имею ее от Вас.

Письмо Ваше от 4 ноября получил. Напрасно Вы так бьетесь с Вашей пьесой. Конечно, постановка пьесы для Вас новинка, первая пьеса Вас волнует, но нужно быть хладнокровнее, Я сам волновался при постановке моей первой пьесы, но потом бросил, когда ставились последующие. В 60-х годах я написал 12 пьес. Десять из них шли на императорской сцене. Делал я обыкновенно так: являлся на одну, последнюю репетицию, предоставляя постановку пьесы режиссеру. Ото самое лучшее. Скажу Вам по опыту: я даже не понимаю, как это автор может ставить пьесу. Автор постановке только метает, стесняет актеров и в большинстве случаев делает только глупые указания. Суворин то же самое говорит. Я был у него и передавал содержание Вашего письма. Он и ''я'' удивляемся, как это Вы, прежде чем отдавать пьесу Корту, не обратились в Литературно-театральный комитет императорских театров. На отказ Вы не могли рассчитывать. Там сидят Ваши друзья Д. В. Григорович, старик Плещеев, Горбунов. Старик Плещеев если еще Вам не писал, то будет на днях писать и приглашать Вас участвовать в «Северном вестнике». Вот отдайте туда Вашу пьесу. Там напечатают. За пьесу, разумеется, надо взять дешевле, чем за рассказ. 75 р. с листа дадут, и слава богу. Но, предлагая пьесу, надо оговориться, что Вы такую полистную плату берете только за драматическую форму.

Далее в письме Вы мне пишете, что из всех актеров Вы верите только Давыдову, ибо, по Вашему мнению, это искренний человек. Жестоко Вы ошибаетесь. Это самый лукавый человек, которого я только знавал. В недалеком будущем Вы это увидите. Впрочем, это только между прочим.

Спешу Вас успокоить: сборник моих рассказов, выдаваемый в премию подписчикам «Осколков», будет издан изящно, с роскошной виньеткой. Содержать он будет 40—50 рассказов, это составит 14—16 листов. Рисунки делает Лебедев. Вот и здесь. Ничего я ему не указывал, что нужно делать. А просто предоставил рисовать то, что он сам захочет. Пусть выберет 16 моментов в 16 рассказах и нарисует 16 рисунков. Делание виньетки покуда еще не знаю, кому поручить.

Послушайте, Антон Павлович: что Вы со мной делаете?! Вот уже месяц ни одного рассказа от Вас для «Осколков»! Ведь просто не знаю, что помещать. Грузинский н Ламанчский&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; присылали такую ерунду, что совестно помещать, ну и приходилось писать самому. Два раза уже писал сам по два рассказа. Вот и на следующий No, то есть на 47, лежит рассказ Грузинского, но при всем желании его поместить — поместить невозможно, до того он плох. Ведь теперь должны быть казовые номера у журнала. Бросьте Вы к чертовой матери Вашу пьесу (без Вашего вмешательства она пойдет лучше) и напишите рассказ для № 47 «Осколков». Не заставьте меня мучаться, чтоб писать два рассказа. И на один-то рассказ насилу найдешь сюжет, а то вдруг на два!

Вы пишете по поводу книг: Преснову не давайте изданий. Преснову-то именно всегда и дам, ибо он никогда не кредитуется, а всегда берет наличные.

Вы указываете на магазины, у которых должна быть книга, то есть на Глазунова, Суворина, Васильева и Карбасникова, но у них-то она и есть. Карбасников довольно много перекупил Вашей книги.

Все. Будьте здоровы.

{{right|''Н. Лейкин.''}}

P. S. Сегодня приехал в Петербург Пастухов с Герсоном. Завтра вечером будут у меня. Сегодня были в редакции «Осколков». От Пастухова я узнал, что книжник Д. И. Преснов сошел с ума. Жаль. Хороший, умный старик. Всякий раз, когда я приезжал в Москву, я отправлялся с ним к Тестову и беседовал по 2—3 часа. Пастухов рассказывает, что старик помешался вследствие того, что у него (т. е. у Преснова) сын отравился.

Ну со стройкой дома я закончил&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. 4 ноября служил молебен и делал новоселье. Было человек 60 гостей. В этом дне объединились два празднества — новоселье дома и десятилетие нашей свадьбы.

Публикуется впервые ''(ГБЛ).''

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Невинные речи». М., 1887, издание братьев Вернеров.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Псевдоним Н. М. Ежова: Дон-Кихот Ламанчский.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; В селе Ивановское.

&lt;center&gt;ЧЕХОВ — Н. А. ЛЕЙКИНУ&lt;/center&gt;

''11 мая 1888 г. Сумы''

{{right|11 мая, г. Сумы Харьк. губ., усадьба А. В. Линтваревой.}}

Здравствуйте, добрейший Николай Александрович!

Пишу Вам из теплого и зеленого далека, где я уже водворился купно со своей фамилией. Живу я в усадьбе близ Сум на высоком берегу реки Пела (приток Днепра). Река широкая и глубокая; рыбы в ной столько, что если бы пустить сюда Вашего бородатого Тимофея, та он сбесился бы и забыл, что служил когда-то у графа Строганова.

Вокруг в белых хатах живут хохлы. Парод все сытый, веселый, разговорчивый, остроумный Мужики здесь не продают ни масла, ни молока, ни яиц, а едят все сами — признак хороший. Нищих нет. Пьяных я еще не видел, а матерщина слышится очень редко, да и то в форме более или менее художественной. Помещики-хозяева, у которых я обитаю, люди хорошие и веселые.

Очень жалею, что Вы почти на псе лето остаетесь сиротой. Одному на даче скучновато, особливо если кругом нет знакомых, которые симпатичны. Наймите себе бонну-француженку 25—26 лет &lt;…&gt; Это хорошо для здоровья. А когда приедут к Вам Далькевич и Билибин &lt;…&gt;

Катаетесь ли Вы на лодке? Прекрасная гимнастика. Я ежедневно катаюсь на лодке и с каждым разом убеждаюсь все более и более, что работа веслами упражняет мышцы рук и туловища, отчасти ног и шей и что таким образом эта гимнастика приближается к общей.

С «Сатиром и нимфой» у меня произошел досадный казус. Еще до Вашего приезда в Москву взял у меня книгу переплетчик (работающий для училища брата); взял, запил и доставил только на Фоминой неделе. Прочесть я не успел, хотя мне очень хотелось покритиковать Вас. Я читал роман в газете, помню и купца, и Акулину, и дьяволящую Катерину, и адвоката, и Пантелея, помню завязку и развязку; но знания действующих лиц и содержания романа недостаточно для того, чтобы сметь суждение иметь&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Люди в романе живые, но ведь для романа этого недостаточно. Нужно еще знать, как Вы справились с архитектурой. Вообще меня очень интересуют Ваши большие вещи, и я читаю их с большим любопытством. «Стукин и Хрустальников», по моему мнению, очень хорошая вещь, гораздо лучше тех романов, которые пекутся бабами, Мачтетом и проч. «Стукин» лучше «Рабы» Баранцевича… Главное Ваше достоинство в больших вещах — отсутствие претензий и великолепный разговорный язык. Главный недостаток — Вы любите повторяться, и в каждой большой вещи Пантелеи и Катерины так много говорят об одном и том же, что читатель несколько утомляется. Засим, еще одно достоинство: чем проще фабула, тем лучше, а Ваши фабулы просты, жизненны и не вычурны. На Вашем месте я написал, бы маленький роман из купеческой жизни во вкусе Островского; описал бы обыкновенную любовь и семейную жизнь без злодеев и ангелов, без адвокатов и дьяволиц; взял бы сюжетом жизнь ровную, гладкую, обыкновенную, какова она есть на самом деле, и изобразил бы «купеческое счастье», как Помяловский изобразил мещанское. Жизнь русского торгового человека цельнее, полезнее, умнее и типичнее, чем жизни нытиков и пыжиков, которые рисует Альбов, Баранцевич, Муравлин и проч. Однако я заболтался. Будьте здоровы. Поклон Вашим… Пишите.

{{right|Ваш ''А. Чехов.''}}

''Лейкин'', с. 374—375; ''Акад.'', т. 2, № 440.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Перефразировка стиха из «Горя от ума» (1824) А. С. Грибоедова.

&lt;center&gt;ЧЕХОВ — Н. А. ЛЕЙКИНУ&lt;/center&gt;

''5 июня 1890 г. Иркутск''

{{right|5 июнь 90, Иркутск.}}

Здравствуйте, добрейший Николай Александрович! Шлю Вам душевный привет из Иркутска, из недр сибирских. Приехал я в Иркутск вчера ночью и очень рад, что приехал, так как замучился в дороге и соскучился по родным и знакомым, которым давно уже не писал. Ну-с, о чем же интересном написать Вам? Начну с того, что дорога необыкновенно длинна. От Тюмени до Иркутска я сделал на лошадях более трех тысяч верст. От Тюмени до Томска воевал с холодом и с разливами рек; холода были ужасные, на Вознесенье стоял мороз и шел снег, так что полушубок и валенки пришлось снять только в Томске в гостинице. Что же касается разливов, to это казнь египетская. Реки выступали из берегов и на десятки верст заливали луга, а с ними и дороги; то ''ж'' дело приходилось менять экипаж на лодку, лодки же не давались даром — каждая обходилась пуда крови, так как нужно было по целым суткам сидеть на берегу под дождем ''и'' холодным ветром и ждать, ждать… От Томска до Красноярска отчаянная война с невылазною грязью. Боже мой, даже вспоминать жутко! Сколько раз приходилось починять свою повозку, шагать пешком ругаться, вылезать из повозки, опять влезать и т. д.; случалось, что от станции до станции ехал я 6—10 часов, а на починку повозки требовалось 10—15 часов каждый раз. От Красноярска до Иркутска страшнейшая жара и пыль. Ко всему этому прибавьте голодуху, пыль в носу, слипающиеся от бессонницы глаза, вечный страх, что у повозки (она у меня собственная) сломается что-нибудь, и скуку… Но тем не менее все-таки я доволен и благодарю бога, что он дал мне силу и возможность пуститься в это путешествие… Многое я видел и многое пережил, и все чрезвычайно интересно и ново для меня не как для литератора, а просто как для человека. Енисей, тайга, станции, ямщики, дикая природа, дичь, физические мучительства, причиняемые дорожными неудобствами, наслаждения, получаемые от отдыха, — все, вместе взятое, так хорошо, что и описать не могу. Уж одно то, что я больше месяца день и ночь был на чистом воздухе — любопытно и здорово; целый месяц ежедневно я видел восход солнца от начала до конца.

Отсюда еду на Байкал, потом в Читу, Сретенское, где меняю лошадей на пароход, и плыву по Амуру до своей цели. Не спешу, ибо желаю быть на Сахалине не раньше 1-го июля.

Если бы вздумали написать мне, то вот Вам мои адрес: Александровский пост на о. Сахалине. Почта на Сахалин идет через Сибирь ежедневно.

Вы спрашиваете меня в последнем письме, почему за деньгами («Пестрые рассказы») я обратился к Голике, а не к Вам&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Помилуйте, сударь мой, ведь Вы раньше писали и говорили мне, чтобы я обращался за деньгами именно к Голике, а не к Вам. Впрочем, это все равно. Будьте здоровы, счастливы, покойны… Какова-то у Вас погода?

Почтение Прасковье Никифоровне и Феде. До свиданья.

{{right|Ваш Homo Sachaliensis {*}.}}
{{right|{* сахалинский человек ''(лат.).''}}}

{{right|''А. Чехов.''}}

Дорога через Сибирь вполне безопасна. Грабежей не бывает.

''Лейкин'', с. 378—379; ''Акад.'', т. 4, № 828.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В письме к Р. Р. Голике от 11 апреля 1890 г. — перед отъездом на Сахалин.

&lt;center&gt;ЧЕХОВ — Н. А. ЛЕЙКИНУ&lt;/center&gt;

''20 июня 1890 г. Шилка под Горбицей''

{{right|Горбица, 20 июня.}}

Здравствуйте, добрейший Николай Александрович! Пишу Вам сие, приближаясь к Горбице, одной из казацких станиц на берегу Шилки, притока Амура. Вот куда меня занесло! Плыву по Амуру.

Из Иркутска я послал Вам письмо. Получили ли? С того времени прошло больше недели, в продолжение которой я переплыл Байкал и проехал Забайкалье. Байкал удивителен, и недаром сибиряки величают его не озером, а морем. Вода прозрачна необыкновенно, так что видно сквозь нее, как сквозь воздух; цвет у нее нежно-бирюзовый, приятный для глаза. Берега гористые, покрытые лесами; кругом дичь непроглядная, беспросветная. Изобилие медведей, соболей, диких коз и всякой дикой всячины, которая занимается тем, что живет в тайге и закусывает друг другом. Прожил я на берегу Байкала двое суток.

Когда плыл, было тихо и жарко.

Забайкалье великолепно. Это смесь Швейцарии, Дона и Финляндии.

Проехал я на лошадях более 4000 верст. Путешествие было вполне благополучное. Все время был здоров и из всего багажа потерял только перочинный нож. Дай бог всякому так ездить. Путь вполне безопасный, и все эти рассказы про беглых, про ночные нападения и проч. не что иное, как сказки, предания о давно минувшем. Револьвер совершенно лишняя вещь. Теперь я сижу в каюте первого класса и чувствую себя в Европе. Такое у меня настроение, как будто я экзамен выдержал.

Свисток. Это Горбина. Ну, до свиданья, будьте здоровы, благополучны. Если успею, то опущу это письмо в ящик, если же нет, то погожу до Покровской станицы, где буду завтра. Почта с Амура идет редко, чуть ли не 3 раза в месяц.

Привет Прасковье Никифоровне и Феде.

{{right|Ваш ''А. Чехов.''}}

Берега у Шилки красивые, точно декорация, но, увы! чувствуется что-то гнетущее от этого сплошного безлюдья. Точно клетка без птицы.

''Лейкин'', с. 380—381; ''Акад.'', т. 4, № 838.

&lt;center&gt;Н. А. ЛЕЙКИН — ЧЕХОВУ&lt;/center&gt;

''12 апреля 1892 г. Петербург''

{{right|12 апр. 1892 г.}}

Сердечно благодарю Вас, добрейший Антон Павлович, за присыл рассказа и двух мелочишек для «Осколков»&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. И рассказ, и мелочишки прелестны. Помещу их, разумеется, не сразу, а в трех номерах, на подкраску. Очень уж у меня что-то за последнее время стали вялы мои сотрудники, да и сам я подчас бываю вял. Для разнообразия журнала, перед своим отъездом за границу, просил пописать Баранцевича. Тот дал для № 11 рассказ «Про белого бычка», но тоже вялый. Просил Назарьеву — прислала рассказ, но совсем плохенький, а в запасе лежит ее же рассказ, и еще плоше. На днях был у Суворина и говорил насчет бледности беллетристики последнего времени. Он тоже жалуется и дивится на бледность беллетристов. В толстых журналах, по-моему, еще хуже. Там ужас что помещается! Бледная немочь, хлорофилльное страдание какое-то… От Суворина узнал, что он на Фоминой едет в Москву и сбирается из Москвы побывать у Вас в имении. За мелочишку «Из записной книжки старого педагога» боюсь. Цензура не любит, когда мы трогаем педагогов, хотя бы и «старых», поэтому, досыпая в цензуру мелочишку, слово «старого» заменю словом «отставного». Суть не изменится, а цензор не так испугается.

От кого получили в подарок лошадей?&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Кстати. Как называется Ваша усадьба? Спрашиваю это для того, что как нанимать лошадей, ежели приедешь на станцию Лопасня и хочешь проехать к Вам. Или можно нанимать прямо: к Чехову?

Есть ли у Вас при усадьбе орашжерейка? Если есть, то могу Вам прислать несколько семечек огурцов моего скрещивания. Огурцы эти достигают 9—12 вершков длины, но в парниках совсем не удаются. Я выгоняю их при температуре 25—28R по Р.

Будьте здоровы.

{{right|Ваш ''Н. Лейкин.''}}

Публикуется впервые ''(ГБЛ).''

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; 31 марта 1892 г. Чехов извещал Лейкина: «На лоне природы вспомнил я старину и написал рассказ и две мелочишки в осколочном духе. Написал и бросил в стол. Как-нибудь соберусь с духом, напишу еще несколько штучек и пришлю оптом». 7 апреля в Петербург были отправлены: «История одного торгового предприятия», «Из записной книжки старого педагога», «Отрывок», Летом была написана еще «Рыбья любовь».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Пара выездных лошадей получена была от М. П. Чехова.

&lt;center&gt;ЧЕХОВ — Н. А. ЛЕЙКИНУ&lt;/center&gt;

''4 августа 1893 г. Мелихово''

{{right|4 августа 93,}}

Большое Вам спасибо за письмо, добрейший Николай Александрович. Прочел его с большим удовольствием, ибо давно уже не получал от Вас писем и вообще скучаю по письмам. Сам я не писал Вам так долго по той самой причине, про которую в писании сказано: в лености житие мое иждих. Когда бывает свободный часок-другой, то норовишь уйти подальше от письменного стола, развалиться и, задрав ноги, читать что-нибудь.

У нас лето было тоже превосходное. Много тепла и много влаги. Урожай хороший. Мы сеяли рожь на 10 дес., овес на 10, клевер на 10, чечевицу на 4, гречиху и просо — понемножку, этак десятины по две, и десятину картошки. Можете же представить себе, какая, жизнь кипит у меня в усадьбе и как часто приходится мне отпирать стол, чтобы доставать деньги для расплаты с косарями, девками и т, п. Строится новая кухня. Куры, утки, дворняжки, плотники, больные — настоящий Вавилон! Сенокос у нас был тоже шумный, беспокойный, с дождями и грозами. Собрали мы сена 4 тысячи пудов и испортили крови 20 пудов. Клеверу накосили чертову пропасть. Что касается огорода, то он не совсем удался в атом году. Капусту и кольрябию поразила болезнь, которая называется килой — что-то вроде саркомы корня. Вместо четырех-пяти тысяч голов капусты, как ждали, соберем всего три, да и того меньше. Но беда не в этом, а в том, что кила заразительна и что придется теперь отыскивать для капустных растений другое место, т. е. вне усадьбы, а это сопряжено с усиленным удобрением, наймом сторожа и другими расходными статьями. Сад тоже не удался. Вишен совсем не было, а яблони наполовину но цвели. Крыжовнику и малины очень много, но сей товар у нас совсем не имеет сбыта, да и нет людей и времени, чтобы рвать ягоды. Груши тоже не цвели. Ни одно дерево не замерзло, но случилась другая беда. Помните, я писал Вам осенью, что посадил новый молодой сад? Представьте, зайцы сожрали ''все'' молодые яблони. Снег был высок, выше заборов, так что сад ничем не был отгорожен от поля, Для зайцев раздолье полное. В этом году не было или почти не было фруктов, по зато поспели стручковый перец, кукуруза, томаты, поспевают дыни и даже арбузы — не в парнике, а на открытом грунте.

Лето в общем было невеселое, благодаря паршивой холере. Я опять участковый врач и опять ловлю за хвост холеру, лечу амбулаторных, посещаю пункты и разъезжаю по злачным местам. Не имею права выехать из дому даже на два дня. Холеры в моем участке еще не было.

Вы удивляетесь, что я мало пишу, но ведь живу и кормлюсь я только литературой и только текущей, так как за книжки не получаю уже второй год (выручка книжная у меня идет на уплату долга). Живу я на две-три тысячи в год и перебиваюсь помаленьку, хваля бога, давшего мне возможность удалиться из города, который жрал меня. Оттого, что я мало проживаю, я все лето мог возиться со своим «Сахалином» и даже сдать его в печать и получить аванс. Появится «Сахалин» в октябрьской книжке «Русской мысли» и будет печататься до конца 1894 г. Написал я также небольшую повестушку;&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; когда кончится холера, засяду за беллетристику, так как сюжетов скопилась целая уйма.

Таксы Бром и Хина здравствуют. Первый ловок и гибок, вежлив и чувствителен, вторая неуклюжа, толста, ленива и лукава. Первый любит птиц, вторая — тычет нос в землю. Оба любят плакать от избытка чувств. Понимают, за что их наказывают. У Брома часто бывает рвота. Влюблен он в дворняжку. Хина же — все еще невинная девушка. Любят гулять по полю и в лесу, но не иначе как с нами. Драть их приходится почти каждый день: хватают больных за штаны, ссорятся, когда едят, и т. п. Спят у меня в комнате.

Желаю Вам всяких благ и хорошей погоды главным образом. У нас уже подул северный ветер.

Прасковье Никифоровне и Феде нижайший поклон.

{{right|Ваш ''А. Чехов.''}}

«Новый мир», 1940, № 2-3, с. 392; ''Акад.'', т. 5, № 1331.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Черный монах».

&lt;center&gt;ЧЕХОВ — Н. А. ЛЕЙКИНУ&lt;/center&gt;

''2 июля 1898 г. Мелихово''

{{right|98 2/VII}}

{{right|Лопасня, Моск. губ.

Дорогой Николай Александрович!}}

Присланную Вами фотографию буду хранить, как все, относящееся к памяти Л. И. Пальмина, моего доброго знакомого и приятеля. Большое Вам спасибо! На фотографии, хотя это переснимок, Пальмин очень похож.

Здоровье мое довольно сносно. Зиму, как Вам известно, я провел на юге Франции, где скучал без снега и не мог работать; весною был в Париже, где прожил около четырех недель. В Париже было очень весело, интересно, и теперь я нахожу, что парижский климат для нашего брата это самый здоровый климат, как бы там ни было сыро и холодно. В Монте-Карло и в Париже, кстати сказать, виделся с семьей Худековых, которые приглашали меня к себе в Скопинский уезд. Со старым Худековым я был в магазине Thilon (maison Borel) на Quai du Louvre, где по баснословно дешевой цене продаются садовые изгороди, ворота, скамьи, лейки и проч. и проч. Изделия чудесные по изяществу и прочности. Я взял прейскурант и непременно воспользуюсь. Теперь я живу дома, пишу; послал повесть в «Ниву», другую повесть — в «Русскую мысль»&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Хозяйством занимаемся, но буржуазно; ничего особенного и в общем мало интересного. Много огурцов, много фруктов, но мало роз. В этом году я вернулся домой в мае и обрезал розы поздно; многие из них захирели. Теперь придется сажать новые.

А Ваши лайки — увы и ах! Зимою, когда я был за границей, они околели от чумы. Вы не можете себе представить, какое это было огорчение для всех нас и даже для деревни. Лайки бегали по деревне, таскали там тряпки, старые калоши, но все им прощалось за их необыкновенную ласковость. Сначала околел самец, потом зачахла самка. Теперь у меня остались только знакомые Вам таксы и новый пес — овчарка, которая своим видом наводит ужас; она не лает, а, как говорят, «грюкает».

Вы мне ничего не написали о Вашем здоровье. Как Вы поживаете? От души желаю Вам здоровья, ибо без здоровья скучновато живется. Низко кланяюсь Вам, Прасковье Никифоровне и Феде. Будьте благополучны, не забывайте нас грешных.

{{right|Ваш ''А. Чехов.''}}

''Чехов, Лит. архив'', с. 151—152; ''Акад.'', т. 7, № 2338.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Речь идет об «Ионыче» и о «Человеке в футляре».

{{примечания|title=}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Переписки]]
[[Категория:Эпистолярий]]
[[Категория:Николай Александрович Лейкин]]
[[Категория:Литература 1898 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Александрович Лейкин]]
[[Категория:Письма Антона Павловича Чехова]]</text>
      <sha1>m2ziokb7r56j91k7dj2s6ib74asu8mn</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>В. О. Ключевский как историк-славянин (Ледницкий)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1021824</id>
    <revision>
      <id>5743247</id>
      <parentid>5343459</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:33Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[B. О. Ключевский как историк-славянин (Ледницкий)]] в [[В. О. Ключевский как историк-славянин (Ледницкий)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5343459</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="35944" sha1="sw0pcl472iabxl3n2z9epu7af6hpo4f" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Александр Робертович Ледницкий
| НАЗВАНИЕ              = В. О. Ключевский как историк-славянин
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1912
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/l/lednickij_a_r/text_1912_kluchevsky.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== A. Р. ЛЕДНИЦКИЙ ===

=== В. О. Ключевский как историк-славянин* ===
В. О. Ключевский: pro et contra, антология

СПб., НП «Апос-тольский город — Невская перспектива», 2013.

* Напечатанный доклад товарища председателя о-ва Славянской культуры А. Р. Ледницкого был заслушан как вступительная речь на публичном заседании, посвященном памяти В. О. Ключевского.

Эпоха великих потрясений конца XVIII века поставила на первый план понятия общества как отдельного организма, общей воли и суверенной ее власти. Человек как интегральная часть общества, его составной атом имел прирожденные права, защита коих вытекала из признания их со стороны общей воли.

Интересы общества как целого никогда не могли быть противопоставлены интересам отдельной его части, человека. Отправляясь от понятия общественного договора и чистого разума, политическая мысль, в эпоху общественных различий и разграничений, права человека выводила из суверенных прав общества, выдвигала момент равенства, устанавливала представление о человеке отвлеченном, имеющем повсюду одни и те же черты, одни и те же свойства и природу.

Это обобщающее начало производило всеобщую нивелировку, подводило всех к одному знаменателю и нашло наиболее яркое выражение в идеях космополитизма.

Как капля в море, в нем рождаясь, от него происходила и в нем тонула, так человек, по понятиям тогда господствовавшим, растворялся в общественном организме, от него же получая и свое право на бытие.

Двадцатому столетию пришлось быть свидетелем иных идей. На место старых храмов культа общественного начала и чистого разума стали воздвигать алтарь победы личности, ее культа, культа личности самодовлеющей и самоценной.

В противовес идеям Руссо и Канта&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, в противовес торжеству уравнительного принципа, Ницше подчеркнул момент свободы, своеобразия и оригинальности. Вместо английского парка, старательно подстриженного и расчищенного, стали культивировать свободный рост ничем не связанных, живых личностей, имеющих самостоятельное и ни от кого независящее право на автономную жизнь и развитие, бесконечно ценных, мощных и красивых во всем их многоразличии и своеобразии.

Не нивелировка всех по одному типу и шаблону, а стремление к сохранению самобытных черт индивида, к укреплению и развитию индивидуального как источника силы и красоты стало предметом борьбы и общественных исканий.

Оказалось, что в общей сокровищнице человеческого духа наиболее ценный вклад дает свободное индивидуальное творчество, вытекающее не из шаблона, а из разнообразия прошлого, условий отдельного развития, отдельных черт индивида, отдельной нации, народа.

Понятие естественных прав человека как самодовлеющей и самоценной величины пришлось распространить на народности и нации; явилась необходимость признать за ними такое же право на свободное развитие и культурное самоопределение.

Идею космополитизма сменила властная национальная идея, вытекавшая из сознаний своего национального своеобразия и из того, что в спектре мировой культуры должно гореть всеми отливами цветов проявление национального творчества. Борьба за первенство не ограничилась одним соревнованием, она повлекла ожесточенные столкновения, стремление к власти одних над другими, к распределению наций на державные и подвластные, к порабощению слабейших, к установлению торжества силы над правом.

Во всей полноте были поставлены национальные проблемы. Объединились Италия и Германия; даже там, где, казалось, давно могильная плита векового владычества одних навсегда прикрыла угасший национальный дух других, началось возрождение мертвых; чехи, поляки в Силезии и Пруссии, хорваты и словаки в Венгрии, фламандцы в Бельгии, литовцы и русины под влиянием живительной силы национальной идеи затрепетали новою жизнью и потянулись к солнцу правды, понесли в общую сокровищницу человеческого духа свои драгоценные камни, жемчужины и перлы национального творчества. По всему миру в противовес торжеству силы разнесся победный гимн любви к родному, к оригинальному, к национальному.

«Наша эпоха есть эпоха оценки своеобразной индивидуальности, незаменимости личности и нации», — говорит проф. Новгородцев&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Ценно не то, что в них общего, а то, что многогранно, многоразлично, многообразно.

Общество Славянской Культуры поставило своей задачей углубление в обществе идей красоты разнообразия, индивидуальности, заботу о развитии и сохранении национального как проявления высшего человеческого творчества. Не делая кумира из какого бы то ни было народа, общество Славянской культуры ставит прежде всего своей задачей и целью ознакомление русского общества с национальным творчеством славянских народов, объединенных, несмотря на всю красоту различия отливов национальных цветов, и одним общим славянским корнем родственного происхождения и вытекающей отсюда общностью многих взаимных интересов и задач.

Посвятив сегодняшний день памяти великого русского историка, общество Славянской культуры видело в В. О. Ключевском проявление могучего великорусского таланта, манящего к себе всей силой своей особой индивидуальной красоты национального духа. Своеобразная привлекательность его заключается в том, что в применяемом им синтетическом обобщении он являл свою художественную силу, которая с чувством любви ко всему родному дала возможность понять оригинальность русской культуры и проникнуть в самую глубину недоступного, быть может, для простого научного исследования.

Являя яркое доказательство силы русского, даже великорусского таланта, отдавая должное значение национальному творчеству, национальному самопознанию, он смело шел по широкому пути любви к родине и уважения к другим, никогда не сворачивая в темные переулки ненависти и злобы, проповеди торжества силы над правом. В 1904 году он произнес речь, посвященную памяти С. М. Соловьева&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Здесь он ясно определил свой взгляд на национальную проблему: «Живей многих и многих патриотов чувствовал он великие силы родного народа, крепче многих верил в его будущее, но он не творил из него кумира, — говорил о Соловьеве Ключевский. — Он слишком глубоко любил и уважал русский народ, чтобы льстить ему и считал его слишком взрослым, чтобы под видом народной истории сказывались ему детские сказки о народном богатыре». «Русский до мозга костей, он не закрывал глаз, чтобы не видеть темных сторон в прошедшем и настоящем русского народа». «Изучая крупные и мелкие явления истории одного народа, он не терял из вида общих законов, правящих жизнью человечества, коренных оснований, на которых строятся людские общества».

Русский до мозга костей, повторим мы за Ключевским, он и сам не терял из вида общих законов, правящих жизнью человечества, коренных оснований, на которых строятся людские общества.

В оценке прошлого он оставался всегда верен этим коренным основаниям, коренным началам правды и справедливости. Великий мастер не только мысли, но и слова, силою которого «смутные тени прошлого становились живыми», «он по обломкам прошлого, по сору, оставшемуся от угасшей жизни восстанавливал», — писали ему в день 30-летия его деятельности его ученики, «самую жизнь со всеми ее извилинами, сложными и причудливыми сочетаниями, во всей ее неуловимости». Проникновенная речь его, всегда строгая и сдержанная, точно наставление из глубины веков раздающееся, оставляла глубокий, неизгладимый след на всех, кто удостоился ее слышать. Но и здесь оригинальность его великорусского дарования сильно сказывалась, ярко вырисовывались изломы его души, столь свойственный русским, в особенности великороссам, и заключавшие в себе влияние прошлого и отражение настоящего.

«Бывали и в лекциях Ключевского патриотические места, — говорит проф. Кизеветтер, — когда голос лектора спускался почти до шепота и слова выговаривались с особенною многозначительною медленностью и аудитория замирала в жутком волнении. Так бывало, например, когда Ключевский описывал Ивана Грозного по его возвращении в Москву из бегства в Александровскую слободу и ярко обрисовывал, как разрушительно подействовала на организм Грозного перенесенная им только что „нравственная лихорадка“, или когда он цитировал трогательные места из переписки царя Алексея Михайловича и т. п. Большею частью в этих случаях, доведя слушателей до напряженнейшей взволнованности, Ключевский внезапно давал выход из этого напряжения неожиданной нотой комического сарказма, и аудитория, за минуту до того едва переводившая дух в глубоком молчании, вдруг разражалась продолжительным бурным смехом». От великого до смешного, сквозь слезы смех! Вот национальная черта творчества Ключевского.

Национальный вопрос, естественно, не мог быть ему чужд, ему как историку, оперировавшему с многообразными явлениями жизни и смерти, возрождения и умирания целых народов и государств, не раз приходилось разгадывать таинственное и, срывая покров прошлого, поднимать завесу будущего. Великий славянин и здесь не терял из вида ни общих законов, правящих жизнью человечества, ни коренных оснований, на которых строятся людские общества. Его любовь к славянскому особенно ярко сказывалась, когда ему приходилось высказываться на тему об истории славянских народов о печальных, многострадальных страницах их прошлого.

Его глава об истории Малороссии, в которой необыкновенно ярко проявились его демократическое принципы, которым он остался верен в течение всей жизни, давно останавливали внимание всей Украины, заставляла с нею считаться. 18 мая 1895 года в 100-ю годовщину рождения Шафарика&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; он произнес речь посвященную характеристике чешского народа: «Сто лет назад, когда в словацком селе Кобеляров родился Шафарик, в Чехии вымерло все чешское. Это вымирание началось за 175 лет до того времени, с того злополучного ноябрьского дня 1620 г., когда генерал католической лиги Тилли при Белой Горе разбил чешское протестантское ополчение графа Турна. Многовековая жизнь цветущей славянской страны сокрушена была в один час. Немцы и иезуиты наводнили ее. Десятки тысяч семейств были изгнаны или выселились. Карловский университет в Праге, возникший, когда не было еще ни одного университета в Германии, был запечатан, профессора его были разогнаны. Чехия, ставшая авансценой тридцатилетней войны, потеряла {{дробь|2|3}} своего населения. Вместе с истреблением парода выжигали его культуру. Более полутораста лет отбирали и жгли чешские книги. (Иезуиты хвалились, кто из них сколько тысяч чешских книг предал огню.) Чешский язык, язык Благослава и Кралицкой Библии забывался в высших классах, и мужицкая изба оставалась его последним убежищем. Во второй половине XVII века прерывается ряд чешских писателей, писавших по-чешски. Самая мысль народа гасла, и на протяжении почти двух столетий только имя Яна Коменского выделяется одинокой звездой среди все сгущавшегося мрака. Казалось, целая народность замерла и торжествующий враг готов был с веселым сердцем пропеть над ней Requiem aeternam»&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;.

Сколько безграничной тоски в этих словах историка-поэта. Как, обобщая этот крик протеста, можно отнести его ко всем картинам разрушения национальной жизни, самобытной культуры других славянских наций! Но пессимизму нет места в мировоззрении Ключевского. С какой затем силой он передает эпоху возрождения Чехии, какой бодрящий призыв слышен в его словах, точно новый грядущий победный гимн! Gloria victis!&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;

«Наступил XIX век, — продолжает Ключевский. — Жил тогда в Чехии ученейший аббат Иосиф Добровский&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;. Он изучал чешский и другие славянские языки, памятники старой чешской литературы, чешскую историю. Ученая любознательность была единственным побуждением к этим историческим и филологическим изысканиям. Чешский язык, памятники чешской старины и литературы были для него только мертвыми останками угасшей жизни, научным материалом, археологическою ветошью. Когда ему говорили про эти вещи, про чешскую старину, литературу, чешский язык, он отвечал с набожностью могильщика: „Оставьте мертвых в покое“. Сам он не писал по-чешски и другим не советовал писать. Он разбирал эту ветошь, анатомировал ее, как труп, и удивительное дело — под его ученым ножом труп зашевелился и закричал живым, здоровым криком. Ученый принял за смерть летаргию, и анатом стал будильником. Оказалось, что народность только обмирала, но не умерла. Появился целый отряд большею частью еще молодых борцов национального возрождения, родного языка и литературы: Прохазка, Кромериус, Пухмейер&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;, Поллан и др.

В 1817 году через два года по издании „Слованки“ Добровского Ганка&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; открыл Краледворскую рукопись. В 1818 году, когда Добровский издал свою „Geschichte der Bömischen Sprache ünd altère Literatur“&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;, граф Коловрат Либштейнский» издал воззвание к отечественным друзьям науки, которое повело к основанию народного чешского музея, ставшего генеральным штабом учено-литературного национального движения, и в том же году на зубок этому новорожденному музею присланы были по почте два листика пергамента; прочитали их музейские ктиторы, библиотекарь Ганка с товарищами, и увидели, что это Любушин суд. Перед глазами могильщика воскресали мертвые им же пробужденные&quot;.

За год перед тем, возвращаясь на родину по окончании занятии в Иенском университете в Прагу, завернул и посетил 64-летнего Добровского 22-летний Словак, евангелический попович, происходивший от одного из тех 30 тысяч семейств, которые бежали из Чехии от иезуитов после Белогорской битвы.

Сколь властно из этих проникновенных слов мысли наставника выступает бодрящая надежда для всех, кому выпал печальный удел борьбы за национальное существование. Sursum corda&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; — вот его для нас загробный призыв!

Но не одни страницы истории Чехии умиляли великого историка и направляли мысль исторического анализа на излюбленный им путь научного, справедливого исследования. В жертву правде он приносил все, он жертвовал своими демократическими симпатиями, некоторой предвзятостью, предупреждением к аристократическим принципам, и к тем народам, социальный строй и миросозерцание которых на этих именно принципах построены.

В курсе своем, говоря о разделе Речи Посполитой, он так разделяет свое отношение к этому событию: «Мысль о разделе Польши старая; ее внушали даже старым московским государям, но они всегда были против нее, говорили, что не хотят делить Польшу, а хотят отделить от Польши Западную Русь. Такой неожиданный исход ясного и просто разрешаемого вопроса был делом допущенного стороннего вмешательства. Раздел Польши был выгоден ее западным соседям, а не восточному соседу. Ни в каком случае русское правительство не должно было допускать до раздела Польши: нужно было отделить от Польши Западную Русь, а не делить Польшу с Австрией и Пруссией. Нужно было спасти Западную Русь от ополчения, а не отдавать Польшу на онемечение, иначе говоря, нужно было сделать Польшу настоящей польской Польшей, не делая ее немецкой, ввести ее в настоящую этнографию и в этих этнографических границах она была бы менее для нас опасна, сохраняя свою самостоятельность, чем в виде нескольких провинций Пруссии и Австрии.

Можно сказать, что Польша без Западной Руси, сохраняя политическую самостоятельность, не примирилась бы с Россией. Но примирилась же Швеция, лишившись своих восточных провинций, а с другой стороны, уничтожение польского государства не избавляло нас от борьбы с польской нацией. В XIX веке мы уже три раза воевали с этой нацией: в 1812, 1830-31 годах, и может быть, будем воевать еще. Может быть, для того, чтобы избегнуть необходимой борьбы с нацией, нужно было бы сохранить государство.

Итак, польские разделы я считаю решительной ошибкой даже и с общеславянской точки зрения. Когда исчезла Польша, одним славянским государством стало меньше, славянского полку, следовательно, убыло».

Да, славянского полку убыло. Угас светильник духа, замолкли навсегда уста, гласившие научную истину, и «чувства добрые пробуждавшие», выпал из рук анатома ученый нож, под сильным ударом которого шевелились трупы прошлого, оживали умиравшие и читали смертный приговор живущие! В эту минуту, когда среди нас витает бессмертный дух почившего, воздадим должное светлой его памяти!

=== КОММЕНТАРИИ ===
Печатается по: Известия общества славянской культуры. М., 1912. Т.I. Кн. 1. С. 1-8.

''Ледницкий Александр Робертович'' (1866—1934) — польский адвокат, журналист и общественный деятель, сотрудник «Русских ведомостей», «Русской мысли», «Московского еженедельника», «Речи»; один из основателей партии кадетов и член ЦК (1905—1916), член I Государственной думы (1906); член президиума Комитета помощи голодающим в России (1921—1922).

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ''Руссо Жан Жак'' (1712—1778) — французский философ, писатель и композитор, представитель сентиментализма; ''Кант Эммануил'' (1724—1804) — немецкий философ.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; ''Новгородцев Павел Иванович'' (1866—1924) — русский философ и правовед, политический и общественный деятель. Профессор Московского университета, ректор Московского коммерческого института (1906—1917), член ЦК партии кадетов.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; ''Ключевский В. О.'' Памяти С. М. Соловьева // Научное слово. 1904. Кн. 8.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; ''Шафарик Павел Йозеф'' (1795—1861) — словацкий и чешский славист, историк и поэт, деятель национального возрождения. П. Й Шафарику был

посвящено выступление В. О. Ключевского «Речь при открытии заседания Императорского Общества истории и древностей российских 18 мая 1895 г. в память П. И. Шафарика» (Чтения в Императорском Обществе истории и древностей российских. 1896. Кн. IV. С. 26-27).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Requiem aeternam — реквием, месса мертвых ''(лат.).''

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Gloria victis — слава побежденным ''(лат.).''

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;'' Цобровский Иосиф (1753—1829)'' — чешский филолог-славист, литературовед, историк, фольклорист, деятель национального возрождения.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; ''Прохазка Франтишек Фаустин'' (1849—1809) — переводчик Библии на чешский язык; ''Крамериус Вацлав Матфей'' (1753—1808) — чешский писатель, журналист и издатель; ''IIухмайер Антонин Ярослав'' (1769—1820) — чешский поэт, филолог-славист.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; ''Ганка Вацлав'' (1791—1861) — чешский филолог, поэт, деятель национального возрождения. Ганкой были изготовлены подложные Краледворская и Зеленогорская рукописи, «обнаруженные» в 1817 и 1818 гг., включающие славянский эпос. Другое название Зеленогорской рукописи — «Суд Любуши».

10 «История чешского языка и литературы» И. Добровского была опубликована в Праге в 1792 г., второе издание вышло в 1818 г.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; ''Коловрат-Либштейнский Франц Антон фон'' (1778—1861) — австрийский государственный деятель, губернатор Чехии, глава правительства Австрии (1848), президент Королевского чешского научного общества и основатель Чешского национального музея.

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; Sursum corda — горе сердца ''(лат.).''

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Публицистика 1912 года]]
[[Категория:Очерки]]
[[Категория:Александр Робертович Ледницкий]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Александр Робертович Ледницкий]]</text>
      <sha1>sw0pcl472iabxl3n2z9epu7af6hpo4f</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>По поводу повести Н. И. Соловьева «Митра и венец» (Лебедева)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1021903</id>
    <revision>
      <id>5743341</id>
      <parentid>5343467</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:13Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[По поводу повести H. И. Соловьева «Митра и венец» (Лебедева)]] в [[По поводу повести Н. И. Соловьева «Митра и венец» (Лебедева)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5343467</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="17235" sha1="3w2386xomcwaahdufp21bypqlgmfmdj" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Екатерина Александровна Лебедева
| НАЗВАНИЕ              = По поводу повести Н. И. Соловьева &quot;Митра и венец&quot;
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1909
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/l/lebedewa_e_a/text_1909_po_povodu_povesti.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== E. A. ЛЕБЕДЕВА ===

=== По поводу повести Н. И. Соловьева «Митра и венец» &lt;br&gt;(Письмо в редакцию) ===
Серия «Русский путь»

Архимандрит Феодор (А. М. Бухарев): Pro et contra

''Личность и творчество архимандрита Феодора (Бухарева) в оценке русских мыслителей и исследователей''. Антология

Издательство Русского Христианского гуманитарного института, Санкт-Петербург, 1997

В книжках «Странника», июнь, июль-август сего года, помещена статья «Митра и венец», названная «историческою повестью», между тем она производит впечатление биографического очерка благодаря подлинным именам действующих в ней главных лиц. Позволяю себе засвидетельствовать, что статья представляет из себя не биографию, а именно, сообразно заглавию своему, литературный вымысел, так что не только описательные и повествовательные подробности ее, но и многие факты из самых существенных принадлежат художественному перу автора. А между тем эти факты дают жизни и личности действующего лица — арх&lt;имандрита&gt; Феодора = А. М. Бухарева превратное освещение.

Биографические неверности начинаются с первых же страниц — с описания родительской семьи А. М. Бухарева. Но существеннее эти неверности становятся по мере их отношения к снятию арх. Феодором сана. Отмечу самые главные.

В XVII главе «повести» изображено погребение матери А. М. Бухарева так: погребение совершается в селе, месте жительства покойной; соборное служение; снявший сан А. М. Бухарев не может уже принять участия в отпевании матери и только печально стоит у ее гроба; старец-диакон, муж покойной, прощаясь с женой, твердым голосом произносит горький упрек по адресу сына; рыданья прерывают его голос, вздох его на всю церковь неизгладимо западает в душу последнего, и проч.

Позволяю себе сообщить читателям «Странника», что родители архим&lt;андрита&gt; Феодора умерли оба ранее снятия им сана. О кончине отца его можно прочитать сведения в статье самого архим&lt;андрита&gt; Феодора в № 1 «Странника» 1860 г., там архим&lt;андрит&gt; Феодор, будучи цензором в Петербурге, поместил для начинавшегося журнала статью под названием «Странники». По этой статье, кончина отца представляется уже случившеюся немало времени ранее. Матушка арх&lt;имандрита&gt; Феодора, в бытность его в Никитском Переславском монастыре, проживала в том же Переславле в женском Федоровском монастыре; там мне показывали место ее могилы; и хоронил ее именно сын ее, архим&lt;андрит&gt; Феодор. Умерла она приблизительно за полтора года до снятия им сана, именно 18 марта 1862 г., о чем имею под руками собственноручное извещение архим&lt;андритом&gt; Феодором моего отца об этом событии.

Но самое существенное — это снятие арх&lt;имандритом&gt; Феодором сана и его женитьба. Обоснование и изображение этих фактов в «повести» в биографическом смысле совершенно ложны. Заявляю это на основании такого рода моей осведомленности: покойный отец мой, протоиерей А. А. Лебедев, был глубоким почитателем арх&lt;имандрита&gt; Феодора и близким знакомым его начиная от 1860 года и до кончины последнего; я, лично помнящая из годов детства самого А. М. Бухарева, после смерти отца моего лично поддерживаю сношения с многоуважаемой А. С. Бухаревой; знакомство мое с делом происходит из рассказов отца моего, рассказов г-жи Бухаревой и еще некоторых сторонних. Но противопоставлять эти данные романическому вымыслу «повести» при жизни г-жи Бухаревой стесняюсь. Скажу только следующее. О. Феодор намерение снять сан выражал еще во время служения своего в Петербурге. Сверх того: я лично слышала свидетельство одного близко знакомого с отцом Феодором лица в разговоре с отцом моим, что о. Феодор, будучи еще на петербургском служении, говорил: «Если я сниму сан, то и женюсь». Худо ли, хорошо ли он рассуждал и поступал, — я не имею в виду здесь обсуждать, и пусть в этом мнения расходятся, — только он поступал сознательно и идейно. Любимая идея его была проведение духа Христова во все человеческое; гонение, воздвигутое на него за его в этом духе статьи под влиянием Аскоченского&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, редактора «Домашней беседы», побудило его к снятию сана, через каковое он именно рассчитывал не только свободно писать в духе своей идеи, но и войти в самое, так сказать, сердце мирской среды, чтобы там проповедовать необходимость и для мирян-христиан жить не себе, а Господу и о Господе; женитьба представлялась ему непременным условием для этого теснейшего вхождения в среду мирскую.

В подтверждение его идейного (худо ли, хорошо ли, повторяю, не в этом тут дело) выхода из монашества и женитьбы имею под руками копию с его письма тотчас по снятии сана и женитьбе к ученику его по Казанской академии, ныне протоиерею В. В. Лаврскому, письма, характерного для взглядов А. М. Бухарева; но не имею права приводить его печатно, как чужую собственность; скажу только, что там А. М. Бухарев говорит о своем отношении к своим монашеским обетам и характерно для своего воззрения приводит пример преп&lt;одобного&gt; Авраамия, отложившего монашескую одежду и монашеский пост, чтобы взыскать в мире падшую племянницу свою Марию&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;.

К сказанному для полноты добавлю следующее. Снятие сана и женитьба А. М. Бухарева как не могли отнюдь, по его глубокой преданности делу Христову, быть плодом романического увлечения, так не были, по его чистому православному настроению, и каким-нибудь протестом против идеи или обетов монашества, как это желали видеть еще некоторые его современники. Вот относящийся сюда, засвидетельствованный мне уважаемым лицом факт. Когда А. М. по снятии сана приехал в Петербург с супругой своей, то в сочувственном ему доме один студент Петербургской Дух&lt;овной&gt; академии выразился приблизительно так: «Спасибо вам, А. М., что вы пробили брешь и облегчили выход из монашества». А. М. помолчал с минуту и потом грустно сказал: «Как печально мне, что даже студенты Духовной академии так понимают мой шаг; я не только бы не облегчил, я бы еще затруднил выход из монашества». Говоривший был студент С.-Петерб&lt;ургской&gt; Дух&lt;овной&gt; академии, после служивший, кажется, в Смоленске по Министерству народного просвещения, Вл. Вл. Богословский, а подтвердил мне еще недавно подлинность этого слышанного мною ранее рассказа покойный дядя мой, протоиерей П. П. Преображенский, товарищ В. В. Богословского и свидетель разговора.

=== ПРИМЕЧАНИЯ ===
Впервые: Странник. 1909. Т. II. 4.2. Октябрь. О. II. С. 500—502.

''Екатерина Александровна Лебедева'' (1861—после 1919) — богослов, публицист, поэтесса. Дочь близкого друга Бухаревых — прот. А. А. Лебедева. Окончила Педагогические курсы в Петербурге. С конца 1880-х сотрудничала в журнале «Странник». Автор работ на церковно-общественные и религиозно-философские темы, в том числе о Вл. Соловьеве, Хомякове, Ницше, Бьернсоне, а также церковно-исторического очерка «Петроград и его святыни» (1916; опубл.: СПб., 1993) и духовных стихотворений. Воспитанная на благоговейном почитании личности и идей А. М. в своей семье, Е. А. Лебедева в конце 1890-х переписывается с А. С. Бухаревой, которая поясняет ей основные воззрения мужа.

Повесть постоянного автора «Странника», бытописателя духовенства Н. И. Соловьева, представляла собой романтизированную биографию А. М., смысл которой противоречил правде жизни: герой якобы предпочел аскетизму любовь к женщине, «митре» архимандрита — брачный «венец». Лебедева отмечает в своем «письме в редакцию» и ряд существенных фактических ошибок, а через два месяца помещает в том же «Страннике» (1910. Т. I. 4.1. Январь. О. I) статью «Осуществление христианства в разнообразии жизни человеческой», где излагает взгляды «первого сотрудника журнала» (его первый номер в 1860 открывался бухаревской статьей «Странники»). Лебедева убеждена, что «практическое усвоение нами заветов архим. Феодора — А. М. Бухарева повело бы вообще к подъему всей церковной жизни в ее целости» (с. 72).

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Очевидно, речь идет о брошюре А. Загоскина (см. наст, изд.), приложенной к «Домашней беседе» (1860).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Преподобный Авраамий из г. Тения (Малая Азия) воспитывал сироту — племянницу Марию. Соблазненная молодым иноком, Мария убежала в соседний город и стала блудницей. Переодевшись военным, Авраамий, неузнанный, явился к Марии — и наставил ее, плача, на путь истинный. Мария покаялась, и ей была дарована благодать исцелять болезни. Следует учесть, что, в отличие от о. Ф., Аврамий лишь нарушал иноческие обеты: переоделся и отказался временно от поста; но он не снял монашеского сана.

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Екатерина Александровна Лебедева]]
[[Категория:Литература 1909 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Екатерина Александровна Лебедева]]</text>
      <sha1>3w2386xomcwaahdufp21bypqlgmfmdj</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>М. А. Бакунин (Николадзе)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1022101</id>
    <revision>
      <id>5743264</id>
      <parentid>5343475</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:52Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[M. A. Бакунин (Николадзе)]] в [[М. А. Бакунин (Николадзе)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5343475</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="42683" sha1="5l6meaow94adp8ltlviv0zb98gsyh5i" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Нико Яковлевич Николадзе
| НАЗВАНИЕ              = М. А. Бакунин
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1876
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/n/nikoladze_n_j/text_1876_bakunin.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = В сокращении.
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== [H. НИКОЛАДЗЕ] ===

=== М. А. Бакунин &lt;br&gt;&lt;Фельетон&gt; ===
М. А. Бакунин: pro et contra, антология.

СПб.: Издательство РХГА, 2015. — (Русский Путь).

В столичных газетах, полученных нами сегодня, напечатана телеграмма из Берна о смерти M. A ''Бакунина'', известного русского писателя и агитатора. Хотя имя Бакунина знакомо почти всякому читателю наших газет, но едва ли многие, даже из образованных, знают, что за человек Бакунин, какие он преследовал цели, какие идеи распространял и каких направлений придерживался. При жизни имя Бакунина служило на Руси пугалом в устах г. Каткова и загадкой для массы публики. Смерть его даст печати возможность понять эту загадочную личность и познакомить читающую публику с этою многошумною деятельностью. В ожидании более подробных сведений мы познакомим наших читателей с тем, что знаем о жизни, направлении и деятельности М. А. Бакунина.

Бакунин родился в начале нынешнего столетия, в семье достаточных тверских помещиков, и первоначальное образование получил в артиллерийском училище, откуда был выпущен офицером. На службе он оставался всего несколько месяцев, а по выходе в отставку переселился в Москву, где в то время, т. е. в тридцатых годах — собирался цвет русской молодежи. Под влиянием сначала ''Московского телеграфа'' Полевого&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, затем ''Телескопа'' Надеждина&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, преимущественное внимание тогдашней молодежи обращено было на философию. Полевой перелагал на русскую почву эклектические идеи Виктора Кузена&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, а Надеждин, имеющий возможность ознакомиться с немецкою философиею, проповедовал у нас идеи Шеллинга&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Рядом с журналом Надеждина сформировался в Москве кружок молодежи (известный под названием ''кружка Станкевича)'', с увлечением предававшийся изучению философии и проводивший время в диалектических прениях об умозрительных вопросах. Бакунин, игравший в этом кружке видную роль, знакомил своих товарищей с идеями нового светила германской философии, Гегеля.

Известно, что в кружке этом находились Белинский, Катков, Грановский&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; и несколько других прославившихся впоследствии писателей. Белинский, не знавший немецкого языка, ознакомился с немецкою философиею и с системой Гегеля, главным образом благодаря Бакунину. Лица, бывшие свидетелями диалектических прений, служивших для Белинского школою философии, говорили нам, что никто лучше Бакунина не мог уловить основных мыслей Гегеля и изложить их просто и общепонятно, и что более систематического, более верного и самостоятельного изложения учения Гегеля не удалось сделать ни одному из последователей этого философа. Белинский долгое время находился под влиянием воззрений Гегеля, и к этому периоду его деятельности (1833—1841) относятся знаменитые статьи его: ''Менцелъ&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; — критик Гёте, о Бородинской годовщине'' и т. под. статьи, о которых, по свидетельству Панаева, Белинский потом не мог вспомнить не краснея. В те времена Бакунин и его кружок, исходя из положения Гегеля «все существующее разумно», проповедовали разумность не только того, что существует в природе, но и того, что создано человеком…

В то же самое время и в той же самой Москве существовал другой кружок — Герцена, Огарева и их товарищей, далеко державшийся от оправдывания всего существующего и увлеченный социально-философскими воззрениями французских новаторов. Между двумя этими кружками шли постоянные прения и происходили непрерывные столкновения, наложившие на «людей сороковых годов» своеобразную печать. Благодаря этим-то прениям и замечается в людях той эпохи преобладание диалектической стороны мысли над аналитическою и обобщительною. Этим, между прочим, и объясняется общая черта, замеченная в большинстве членов этих кружков и их позднейших последователей — за исключением, конечно, серьезных умов вроде Герцена, Белинского и т. п., — черта, обрисованная в ''Саше'' г. Некрасова&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;:

Что ему книжка последняя скажет,

То на душе его сверху и ляжет:

Верить не верит — ему все равно,

Лишь бы доказано было умно!

Сам на душе ничего не имеет,

Что вчера сжал, то сегодня и сеет;

Нынче не знает, что завтра сожнет,

Только наверное сеять пойдет.

Это в простом переводе выходит,

Что в разговорах он время проводит.

Столкновения двух враждовавших кружков имели постоянно один и тот же исход — обыкновенный результат всех словопрений — каждая сторона оставалась при своем мнении. Но те из членов кружков, которые обладали сильными мозгами и любопытством исследовать новые области мысли, извлекли много пользы из этих прений. Герцен, благодаря им, усвоил себе приемы гегелевской философии и начал бить консерватизм Бакунина и Белинского их же собственным оружием и их же приемами. С своей стороны, в Белинском запало зерно тех мыслей и воззрений, которые выработали впоследствии, благодаря Герцену, последний и лучший период деятельности великого критика, петербургский период 1841—1848 гг.

Около того же времени, и опять-таки в той же Москве группировался третий кружок мыслителей — Аксаковых&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;, Хомякова, Киреевского&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; и пр., известный в литературе под названием ''славянофильского.'' Этот последний кружок одинаково нападал на два первые ''{западников)'', и оба западнических кружка дружно воевали с славянофильским. Эти последние прения в нашей литературе достаточно известны, так что о них не стоит распространяться. Нужно только вспомнить, что в те времена Бакунин был ярым противником славянофильства и что в то же самое время он был не менее ярым противником того кружка (герценовского), который важною стороною деятельности считал политические и социальные изменения в существовавшем тогда порядке вещей.

Раньше, чем расстаться с этой эпохою, мы должны напомнить читателю одно место литературных воспоминаний Панаева, где описана ссора Бакунина с г. Катковым и их приготовления к дуэли, которую решено было устроить в Берлине. Дуэль не состоялась, но ссора все-таки повела к разрыву. Нас уверяли люди, близко знакомые с обстоятельствами этого дела и относившиеся с совершенным и одинаковым беспристрастием к обеим сторонам, что этою ссорою объясняются те нападки на Бакунина, которыми так часто наполнял свои издания г. Катков…

В 1846 г. Бакунин отправился за границу, где врасплох застала его революция 1848 г. Ни в сочинениях Бакунина, ни в тех сведениях, которые имеются у нас о нем, мы не смогли отыскать того пути, по которому шла его мысль за это время. Для нас остается необъяснимою загадкою, каким образом ярый противник славянофильства и ярый гегелианец-консерватор, вслед за революциею 1848 г. является в Париж социалистом и другом Прудона, а в Праге одним из ораторов и деятелей всеславянского съезда. И там и тут он является не как философ, не как мыслитель, а как агитатор архикрайней революционной партии.

На Прудона Бакунин возымел такое же влияние, какое имел на Белинского. Он ознакомил «знаменитого социалиста» с философскими идеями Гегеля, и плодом этого знакомства было несчастное творение Прудона De la juvice&lt;ref&gt;Правильно: De la justice…, т. е. работа П. Ж. Прудона «De la justice dans la Révolution et dans l'Église» («О справедливости в революции и в церкви»).&lt;/ref&gt;. Но и Прудон не остался в долгу перед Бакуниным: он заплатил ему своею теорией о «неограниченной свободе личности», о вредности всякой вообще общественной организации, и об ''«анархии».'' Ожесточение, с которым Прудон нападал всегда на социалистов и на их попытки выработать в теории и применить на практике иную организацию труда, иные порядки общественности и иную систему гармонии общественных сил, сбило с толку Бакунина. Находя и трудным и долгим делом погоню за подобною организациею, Бакунин, откровеннее Прудона, остановился на формуле: «я не знаю, что должно быть дальше, не знаю, что следует создать, знаю только, что существующее скверно, поэтому нужно разрушить его. А там далее что-нибудь да выйдет, само по себе».

Это легкое и неголоволомное решение — в две секунды — всех и крупных и мелких вопросов настоящего и будущего не могло не иметь блестящего успеха, по крайней мере в ленивых умах. На этом решении успокоился и ум Бакунина.

Во Франции Бакунин не мог играть выдающейся роли — там, где действовали умы вроде Консидерана&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;, Луи Блана&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; и т. п. Бакунин, разумеется, не мог оставить следа. Но в Праге он произвел сенсацию своею неожиданною теориею о соединении всех славян в одну общую семью и о революционных силах, кроющихся в славянской расе. Ригеры&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; и Полацкие&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt;, хлопотавшие о более спокойном, так сказать правительственном, разрешении славянского вопроса, просто ужаснулись при виде Бакунина, и большинство славянского съезда отвернулось от него… Вскоре потом Бакунин принял участие в Дрезденском возмущении и был арестован…

В 1861 г. Бакунин снова появился на сцену. Он застал Прудона в новой борьбе из-за «федеративного принципа», и этот принцип он усвоил немедленно же. Во Франции некоторый, чисто временный успех этой новой теории Прудона объяснялся тогда негодованием французского общества на деспотизм Наполеона III. Тогда полагали, что главнейшее основание этого деспотизма кроется в централизации, давшей будто бы Наполеону III возможность совершить coup d'état&lt;ref&gt;Государственный переворот ''(фр.).''&lt;/ref&gt;. Поэтому в тогдашней публике необычайный успех имели все те умения, которые ратовали против централизации. Прудон построил на этом настроении целую систему о благе федерализма, а Бакунин, связав этот новый принцип с теорией анархии, постарался пересадить его на русскую почву, и притом в такое время, когда в самой Франции это учение, с падением Наполеона III, потеряло всякое значение и весь свой престиж…

Вместе с этим Бакунин усвоил и другую сторону тогдашней деятельности Прудона — ожесточенную борьбу его с духовенством и с религиозными воззрениями французского общества. Это последнее усвоение доведено было Бакуниным до такого абсурда, что он, в статье своей ''наука и народ'', провозгласил ''единственным'' назначением науки отрицание религии. Всех ученых он разделил на две категории: на отрицающих религию и на не отрицающих ее. Первых, напр., Бюхнера, Фогта и т. п. он назвал дельными учеными, а вторых — Дарвина, Бокля и пр. — бесполезными.

Литературная деятельность Бакунина ограничивалась до 1849 г. составлением двух-трех статей для ''Отеч[ественных]. Записок'' (о ''философии'', 1841 г., ''о гегелевской философии'', 1842&lt;ref&gt;За невозможностью навести в Тифлисе справки в старых журналах, мы не ручаемся за точность заглавия второй статьи, но предмет ее заключался в заметках о Гегелевской системе.&lt;/ref&gt;).

После 1861 г. он издал одну брошюру ''Народное дело'', не имевшую никакого успеха, затем принялся за издание журнала под тем же заглавием. Но абсурды статьи ''Наука и народ'' заставили его расстаться с редакциею журнала вслед за выходом первого No. После этой неудачи он принял участие в составлении книжки ''Анархия по Прудону'' и в руководстве кружком крайне легкомысленных людей, бессознательно печатающих всевозможную дичь, не трудясь даже проверить ее внутреннюю гармонию.

Одновременно с этими брошюрами Бакунин написал несколько ''Писем'' по польскому и рабочему вопросу. В польском деле он сыграл крайне глупую роль, уверив многих, будто в России все готово для оказания помощи польскому движению. Присоединившись к знаменитой ''балтийской'' эскападе, Бакунин произнес в Стокгольме речь о том, что у него есть в России целая армия, ожидающая сигнала. Можно подумать, что это — не более как ошибка, увлечение. Но в ''Посмертных сочинениях'' Герцена мы находим отрывок, устраняющий такое толкование:

«В самый разгар польского восстания, — пишет Герцен, — прибыл в Лондон уполномоченный ''Земли и воли'' (общество, о котором говорил Бакунин в Стокгольме, как о целой армии).

— А много вас, — спросил я.

— Это трудно сказать: несколько сот человек в Петербурге, и тысячи три в провинциях.

Ты веришь? — спросил я потом Огарева. Он промолчал. Ты веришь? — спросил я Бакунина.

— Конечно, ''он'' (т. е. уполномоченный ''Земли и воли) прибавил…'' Ну, нет теперь столько, как потом будет, и он расхохотался».

Тем не менее, Бакунин вел ожесточенную борьбу с Мерославским, известным предводителем польской демократической партии, который видел в Бакунине панслависта и даже тайного агента России. Не менее ожесточенная борьба загорелась между Бакуниным и ''Карлом Марксом'', главным вождем международной ассоциации рабочих. Бакунин счел нужным проповедовать в этой ассоциации федеративный принцип, т. е. разделение ассоциации по государствам на самостоятельные части. Это разделение, диаметрально противоречившее и смыслу и назначению ассоциации, сочтено было ''Марксом'' за маневр, направленный против ассоциации континентальными правительствами. Бакунин был заподозрен в том, что он тайный агент России, и на этом основании изгнал из ассоциации.

Само собою разумеется, что Маркс был не прав, выдвигая это обвинение. Но он был совершенно прав, доказывая дикость применения к ассоциации федеративного принципа. Разбившись на отдельные федерации, рабочее сословие каждой страны продолжало зависеть от прочих сословий и от власти своего государства. Бакунин махнул дальше, не замечая, что приносит пользу буржуазии, а не рабочему сословию. Этим объясняется его неудача, так как его поддержала лишь часть швейцарцев, да небольшая толика рабочих других стран.

Сегодня наши сведения о деятельности и воззрениях Бакунина мы приводим к одному знаменателю, к заключению, что при всей страстности его натуры, Бакунин имел один, неисправимый недостаток: у него, как говорит русский народ, ''царя в голове не было.'' Консерватор по доктрине, западник по опыту, он стал вдруг казенным революционером, стремящимся неизвестно к чему, и панславистом, неизвестно для чего. Незнакомый ни с современною наукою, ни с действительною жизнью, ни с практическими вопросами современности, он агитировал для агитации, меняя объективы своей агитации с тою же легкостью, с какою другие меняют рубаху. Единственное основание некоторой дозы его влияния и успехов лежало в том, что он знаком был раньше других с гегелевскою философиею и иногда высказывал общие фразы, соответствовавшие настроению минуты. Легко иметь успех в среде молодежи, огорошенной бессрочною латынью, если сказать: «учиться вздор, наука бесполезна, вы довольно уже знаете, учите других». Но такие успехи непрочны, и наши потомки, мы в этом уверены, и ума не приложат, когда, изучая историю русского развития, они зададут себе вопрос: «да чем же и почему знаменит был и влиял на современную жизнь М. А. Бакунин?». И они, подобно нам, поставят тут вопросительный знак.

Как честный человек, Бакунин был добродушнейшее существо в мире. Его личность прекрасно обрисована Тургеневым под именем ''Рудина.'' Но это Рудин, умерший в постели. Герой этого романа списан именно с Бакунина. Свирепый на словах, он не мог в жизни и комара обидеть. Наружность его, рост, походка, давали довольно верное понятие о мастодонте. Одевался он более чем небрежно, но ригористом не был, ни в жизни, ни на словах. Герцен характеризует очень удачно его главную частную черту: «Бездомный bohémian&lt;ref&gt;„Цыган“ ''(фр.).''&lt;/ref&gt;, занимающий деньги направо и налево, с тою простотою, с которою дети берут у родителей без заботы об уплате».&lt;…&gt;

Этим мы закончим нашу статью, заметив, что в стране с более развитою общественною жизнью, с большим простором для слова, значение подобных «деятелей» было бы совершенно ничтожно. Они возможны едва ли не у нас только…

=== КОММЕНТАРИИ ===
Впервые: Тифлисский вестник. 1876. № 143. 18 июня. С. 1-3. Печатается по этому изданию.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ''[Полевой Николай Алексеевич'' (1796—1846) — русский журналист, писатель и историк. С 1825 г. издавал журнал «Московский телеграф». Буржуазный либерал, Полевой отстаивал идеи просвещения, промышленного развития страны, усиления роли купечества, его равноправия с дворянством.]

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; ''[Надеждин Николай Иванович'' (1804—1856) — русский ученый, историк, литературный критик, журналист. Окончил Московскую духовную академию. После защиты диссертации, посвященной романтической поэзии (1830), — профессор Московского университета по кафедре теории изящных искусств и археологии (1831—1835). В 1831—1836 гг. издавал журнал «Телескоп» (где в 1836 г. были опубликованы «Философические письма» П. Я. Чаадаева) и приложение к нему газету «Молва», в которых сотрудничал В. Г. Белинский.]

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; ''[Кузен (Cousin) Виктор'' (1792—1867) — французский философ-идеалист и политический деятель. Преподавал философию (1814—1820) в Высшей нормальной школе, позднее ее директор. В 1817—1818 и 1824 гг. посетил Германию, лично познакомился с Г. Гегелем и Ф. В. Шеллингом. В 1828—1851 гг. профессор философии в Сорбонне.]

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; ''[Шеллинг (Schelling) Фридрих Вильгельм Йозеф'' (1775—1854) — один из виднейших представителей немецкой трансцендентально-критической философии. В 1798 г., в 23 года, — профессор в Йене. Здесь сближается с кружком романтиков (братья А. и Ф. Шлегели, Новалис, Шлейермахер и др.). В Мюнхене (1806—1820) становится членом Академии наук и генеральным секретарем академии изящных искусств. В 1820—1826 гг. — профессор Эрлангенского, с 1827 г. — вновь Мюнхенского и с 1841 г. — Берлинского университетов. Сыграл значительную роль в дальнейшем развертывании проблематики критической философии. Ранние работы Шеллинга стали важным связующим звеном между философией Канта и Фихте, с одной стороны, и учением Гегеля, с другой, которому Шеллинг во многом передал сам принцип своей философии.]

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; ''[Грановский Тимофей Николаевич'' (1813—1855) — историк, общественный деятель, один из идеологов западников; заложил основы русской медиевистики. С 1839 г. преподавал всеобщую историю в Московском университете. Развитие мировоззрения и научной деятельности Грановского протекали в тесной связи с идеями передовых представителей русской мысли — Станкевича и Белинского. Впоследствии Грановский был связан также с Герценом и Огаревым.]

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; ''[Менцель (Menzel) Вольфганг'' (1798—1873) — немецкий писатель и критик. Дебютировал в 1823 г. сатирическими стихами «Steckvers», в 1824—1825 гг. издавал с Фолленом в Цюрихе «Europaische Blatter», с 1825—1848 гг. редактировал «Literaturblatt» в Штуттгарте. В своей «Немецкой литературе» (1827, 2 т.) нападал на Гёте за его «безнравственность». Получил печальную известность своими выступлениями против «Молодой Германии» как оплота «безнравственности» и «антихристианских» устремлений.]

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; ''[Некрасов Николай Алексеевич'' (1821—1877/78) — знаменитый русский революционно-демократический поэт и прозаик, публицист, издатель. Редактор журнала «Современник» (1847—1866), который становится самым популярным и влиятельным в России, постепенно приобретая всё более левое, демократическое направление.

Поэма «Саша» написана в конце 1855 г., посвящена И. С. Тургеневу. Герой поэмы Агарин во многом напоминает тургеневского Рудина: оба они фразеры, «лишние люди» из дворянской среды. Тургенев утверждал, что «Саша» написана под влиянием «Рудина». Между тем «Рудин» был опубликован одновременно с «Сашей» — в № 1 «Современника» за 1856 г. Первые две строчки из цитированного отрывка: Что ему книга последняя скажет, // То на душе его сверху и ляжет &lt;…&gt;.]

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; ''[Аксаковы: Константин Сергеевич'' (1817—1860) — сын писателя Сергея Тимофеевича Аксакова (1791—1859). Один из основоположников славянофильства. Выступал также и как автор критических статей (важнейшая из них «Обозрения современной литературы» в «Русской беседе», 1857,1). В своих критических статьях бичевал интеллигенцию — за оторванность от народа и литературу — за подражательность.

''Иван Сергеевич'' (1823—1886) — младший сын С. Т. Аксакова. Известный публицист, лидер славянофильства 1860—1870-х гг., публицист, общественный деятель, славянофильский поэт. Редактор газет «День», «Москва», «Русь», журнала «Русская беседа» и др. В 1840—1850-х гг. выступал за отмену крепостного права.]

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; ''[Киреевский Иван Васильевич'' (1806—1856) — религиозный философ, литературный критик и публицист, один из основоположников славянофильства. В 1823 г. вместе с А. И. Кошелевым основал «Общество любомудров» (самораспустилось после Восстания декабристов). В 1832 г. начал издание журнала «Европеец», запрещённого за статью Киреевского «Девятнадцатый век» в 1-м номере. В 1830—1840-х гг. сблизился со старцами Оптиной пустыни.]

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; ''[Консидеран (Considérant) Виктор'' (1808—1893) — французский социалист-утопист; распространял учение Ш. Фурье, которое безуспешно пытался провести в жизнь в колонии Сан-Антонио в Техасе (США). Его главный труд «Destinée sociale» (3 т., 1837—1845) представляет увлекательно написанное изложение доктрины Фурье. Редактировал журналы «Le Phalanstère» («Фаланстер»), 1832—1834, «La Phalange» («Фаланга»), 1836—1843. Возглавлял «Социетарную школу», основал объединение французских фурьеристов (1837), издавал газету «La Démocratie pacifique» (1843—1851).]

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; ''[Блан (Blanc) Луи'' (1811—1882) — французский политик-социалист, историк, журналист, деятель Революции 1848 г. В 1839 г. опубликовал монографию «Организация труда», в которой представил свой идеал общественного порядка, основанного на принципе «от каждого — по способностям, каждому — по потребностям». После подавления восстания рабочих в июне 1848 г. Блан бежал в Англию, откуда вернулся на родину лишь в 1871 г. Был депутатом Национального собрания.]

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; ''[Ригер (Rieger) Франтишек Ладислав'' (1818—1903) — чешский политический и общественный деятель, доктор права (1847), с 1897 г. барон. Ближайший сотрудник (и зять) Ф. Палацкого. Активный участник чешского национального движения 1830—1840-х гг. Во время Революции 1848—1849 гг. в Чехии — один из лидеров чешской либеральной буржуазии. Вместе с Па-лацким предпринял издание первой чешской энциклопедии «Slovnik naucny» (1858—1874). Возглавлял Чешскую национальную партию.]

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; ''[Палацкий (Palacky) Франтишек'' (1798—1876) — чешский историк, философ, деятель культуры и чешского национального движения XIX в.

В 1840-х гг. лидер чешского буржуазного национально-либерального движения. В период Революции 1848—1849 гг. выступил с развернутой программой Австрославизма; председательствовал на Славянском съезде в Праге (1848). С конца 1840-х до начала 1860-х гг. был депутатом австрийского рейхсрата и чешского сейма. С 1860-х гг. — один из идейных вождей консервативного крыла чешской буржуазии (партии старочехов). Опубликовал огромное количество источников по истории, литературе и искусству средневековой Чехии, в том числе чешской летописи.]

{{примечания|title=}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Публицистика 1876 года]]
[[Категория:Нико Яковлевич Николадзе]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Нико Яковлевич Николадзе]]
[[Категория:Бакунин]]</text>
      <sha1>5l6meaow94adp8ltlviv0zb98gsyh5i</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>П. И. Вишневский. Н. В. Гоголь и В. Г. Белинский. Стр. 141 Нижний-Новгород. 1912 (Фомин)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1022948</id>
    <revision>
      <id>5743310</id>
      <parentid>5689574</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:40Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[П. И. Вишневский. H. В. Гоголь и В. Г. Белинский. Стр. 141 Нижний-Новгород. 1912 (Фомин)/ДО]] в [[П. И. Вишневский. Н. В. Гоголь и В. Г. Белинский. Стр. 141 Нижний-Новгород. 1912 (Фомин)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5689574</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2604" sha1="8ch3n3w91sjc3jk5qkm6bjr4k30j4lj" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Александр Григорьевич Фомин
| НАЗВАНИЕ              = П. И. Вишневский. Н. В. Гоголь и В. Г. Белинский. Стр. 141 Нижний-Новгород. 1912
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1912
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Современник|Современникъ]]». Кн. VI. 1912.  [http://az.lib.ru/f/fomin_a_g/text_1912_vishnevsky_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== П. И. Вишневскій. Н. В. Гоголь и В. Г. Бѣлинскій. Стр. 141 Нижній-Новгородъ. 1912. Ц. 40 к. ===
Развязная книжонка, пыжащаяся, между прочимъ, доказать, что извѣстное письмо Бѣлинскаго къ Гоголю — «позорящій и позорный документъ», «неопрятная и надутая шумиха словъ и фразъ»…

{{right|'''А. Ф.'''}}

[[Категория:Публикации в журнале «Современник»]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Александр Григорьевич Фомин]]
[[Категория:Литература 1912 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Александр Григорьевич Фомин]]
[[Категория:Николай Васильевич Гоголь]]</text>
      <sha1>8ch3n3w91sjc3jk5qkm6bjr4k30j4lj</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Н. Н. Николаев (Хренов)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1023004</id>
    <revision>
      <id>5743250</id>
      <parentid>5516249</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:36Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[H. H. Николаев (Хренов)/ДО]] в [[Н. Н. Николаев (Хренов)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5516249</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4510" sha1="8y6t8eeegw3ff6klxtkjvx40cg4ilnd" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Константин Алексеевич Хренов
| НАЗВАНИЕ              = Н. Н. Николаев
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1901
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/h/hrenow_k_a/text_1901_nikolaev_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;ПОЭТЫ ИЗЪ НАРОДА.&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;ИЗБРАННЫЯ СТИХОТВОРЕНІЯ&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;РУССКИХЪ НАРОДНЫХЪ ПОЭТОВЪ,&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;СЪ ПРИЛОЖЕНІЕМЪ&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;СВѢДѢНІЙ О ЖИЗНИ ИХЪ И 7-ю ПОРТРЕТАМИ.&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;ДЛЯ ШКОЛЫ И НАРОДА.&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;СОСТАВИЛЪ&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;К. А. Хрѣновъ.&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;МОСКВА.&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;Типо-литографія Товарищества И. Н. Кушнеревъ и {{Ко}},&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;Пименовская улица, соб. домъ.&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;'''1901.'''&lt;/center&gt;

=== Н. Н. Николаевъ. ===
Николай Николаевичъ Николаевъ родился въ 1860 г. въ Москвѣ, въ мѣщанской семьѣ. Въ Москвѣ же онъ и учился — въ Набилковскомъ училищѣ.

Судьба рано закинула Николая Николаевича въ деревенскую глушь, гдѣ на вопросы своего пытливаго и чуткаго ума поэтъ не находилъ почти никакого отвѣта.

И теперь онъ служитъ конторщикомъ при одномъ промышленномъ учрежденіи, близъ станціи «Средней», Сызрано-Вяземской желѣзной дороги.

Грустно тянется его жизнь, нисколько не удовлетворяя поэта. Вотъ что въ серединѣ 1901 года онъ писалъ о себѣ: «Въ послѣдніе годы пишу очень мало: конторская служба и заботы о большой семьѣ (у меня 5 человѣкъ дѣтей, изъ коихъ старшему около 7 лѣтъ) отнимаютъ все время. Нѣтъ уже прежней вѣры въ свое призваніе; чувствуется приближеніе долгой и скучной осени моей жизни».

Стихотворенія Николаева печатались въ разныхъ газетахъ и журналахъ. Нѣкоторыя изъ его стихотвореній, при своемъ появленіи, обращали на себя вниманіе печати. Издавались они и отдѣльными сборниками.

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Справочная]]
[[Категория:Очерки]]
[[Категория:Константин Алексеевич Хренов]]
[[Категория:Литература 1901 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Константин Алексеевич Хренов]]
[[Категория:«Поэты из народа»]]</text>
      <sha1>8y6t8eeegw3ff6klxtkjvx40cg4ilnd</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Юбилей Н. Н. Златовратского/МБ 1897 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1023562</id>
    <revision>
      <id>5743395</id>
      <parentid>5530560</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:59:07Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Юбилей H. Н. Златовратского/МБ 1897 (ДО)]] в [[Юбилей Н. Н. Златовратского/МБ 1897 (ДО)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5530560</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="12875" sha1="pjz01n4qg784yo3wlthen8oab3xukfm" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Николаевич Златовратский
| НАЗВАНИЕ              = Юбилей Н. Н. Златовратского
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1897
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Мир Божий|Міръ Божій]]», № 12, 1897.  [http://az.lib.ru/z/zlatowratskij_n_n/text_1897_ubeley_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
'''Юбилей Н. Н. Златовратскаго'''. 16-го ноября, въ Москвѣ, происходило чествованіе Николая Николаевича Златовратскаго по случаю исполнившагося 30-ти-лѣтія его литературной дѣятельности. Въ 12 часовъ дня въ квартирѣ юбиляра привѣтствія начались чтеніемъ слѣдующаго адреса отъ Общества любителей россійской словесности, поднесеннаго временнымъ предсѣдателемъ Общества А. Н. Веселовскимъ и временнымъ секретаремъ В. И. Шенрокомъ.

«Высокоуважаемый Николай Николаевичъ! Въ нынѣшнемъ году исполнилось тридцать лѣтъ, какъ вы выступили на литературное поприще. На всемъ протяженіи этого тридцатилѣтія ваша почтенная и глубоко симпатичная дѣятельность, всегда отличавшаяся совершенно опредѣленнымъ и строго выдержаннымъ характеромъ, представляя собой служеніе въ высшей степени жизненной и плодотворной идеѣ — идеѣ народнаго блага, была проникнута и согрѣта чувствомъ сердечной симпатіи къ народной массѣ, непросвѣщенной и обездоленной, но, несмотря на многовѣковыя тяжкія условія своего быта, сохранившей въ себѣ столько добраго и истинно прекраснаго, — именно эта-то лучшая свѣтлая сторона народной души и нашла въ васъ, H. Н., искренняго и убѣжденнаго защитника и талантливаго истолкователя. Выступивъ вмѣстѣ съ Гл. Ив. Успенскимъ, наиболѣе виднымъ продолжателемъ славнаго дѣла, начало которому было положено двумя незабвенными для Россіи представителями умственнаго движенія 1840-хъ годовъ, вы внесли въ такъ называемую народническую литературу собственный цѣнный вкладъ, явившись народникомъ новаго типа; вы изобразили деревенскую жизнь во всей ея полнотѣ, во всѣхъ ея будничныхъ проявленіяхъ, но особенно посвятили свои силы изученію крестьянской общины съ ея сложившимися устоями, давъ такимъ образомъ, по счастливому выраженію одного критика, какъ бы „энциклопедію будничной деревенской жизни“. Имѣя передъ собой такую прекрасную и въ полномъ смыслѣ гуманную задачу, вы отдали выполненію ея свои лучшія силы, свое любящее отзывчивое сердце. Ваша любовь къ народу — не порывъ восторженной благородной вспышки энтузіазма, не холодная дань хотя бы великому и священному долгу, тѣмъ болѣе не увлеченіе модой, но глубокая органическая потребность, составляющая внутреннее завѣтное содержаніе вашей души, любовь сильная, искренняя и задушевная. Общество любителей россійской словесности, высоко цѣня ваши заслуги передъ русской литературой, считаетъ своимъ непремѣннымъ и пріятнымъ долгомъ въ нынѣшній торжественный день выразить вамъ искреннѣйшее желаніе продолженія вашей благородной дѣятельности съ прежней энергіей и въ томъ же направленіи».

Затѣмъ прочитаны были привѣтственныя телеграммы: отъ литературнаго фонда, отъ комитета Союза писателей и отъ Императорскаго вольно-экономическаго общетва. С. Н. Кривенко, А. М. Скабичевскій и С. А. Щепотьевъ привѣтствовали юбиляра отъ «товарищей-писателей». Далѣе принесены были привѣтствія представителями редакцій: «Русской Мысли», «Новаго Слова», «Вопросовъ философіи и Психологіи», «Вѣстника Воспитанія», «Дѣтскаго Чтенія», «Посредника», «Русскихъ Вѣдомостей», и прочитаны телеграммы отъ журналовъ «Русское Богатство» и «Міръ Божій». Отъ русскихъ женщинъ поднесенъ былъ адресъ, на бюварѣ котораго, украшенномъ серебряной позолоченной доской, помѣщена акварель художника Мясоѣдова, изображающая сѣятеля. Отъ московскихъ почитателей поднесенъ адресъ, покрытый почти 1.000 ю подписей. Засимъ слѣдовали адресы и привѣтствія: отъ народныхъ учительницъ, отъ народныхъ учителей, отъ учительницъ съ родины юбиляра — изъ Владимірской губерніи, отъ почитателей изъ разныхъ провинціальныхъ городовъ, отъ земскихъ врачей, отъ фельдшерицъ, отъ женщинъ-врачей, отъ Владимірской интеллигенціи, отъ учащихся во многихъ высшихъ учебныхъ заведеніяхъ, отъ учащихся въ петербургскихъ высшихъ учебныхъ заведеніяхъ, отъ множества частныхъ лицъ и различныхъ общественныхъ группъ. Отъ кружка фельдшерицъ поднесена лира изъ цвѣтовъ и лавровыхъ листьевъ, перевязанная бѣлой лентой съ надписью золотыми буквами: «Въ память Нади Побѣдинской» (одинъ изъ типовъ Н. Н. Златовратскаго). Отъ художниковъ Касаткина и Грандковскаго поднесены картины, исполненныя акварелью. Какъ привѣтствія, такъ и отвѣты на нихъ юбиляра отличались рѣдкой задушевностью и сердечностью. Въ 6 ч. веч., по словамъ «P. В.», въ колонной залѣ гостинницы «Эрмитажъ» данъ былъ обѣдъ въ честь Н. Н. Златовратскаго. Участвовавшихъ на обѣдѣ было 240 человѣкъ. Первую рѣчь сказалъ отъ лица московскихъ почитателей юбиляра проф. Н. А. Карышевъ. Затѣмъ говорили: В. П. Вахтеровъ, привѣтствовавшій юбиляра отъ Московскаго Общества грамотности, проф. А. Н. Веселовскій, Н. А. Каблуковъ — отъ земскихъ статистиковъ, М. К. Чернова-Бларамбергъ, привѣтствовавшая юбиляра отъ русскихъ женщинъ, и др. ораторы. Затѣмъ слѣдовали привѣтствія отъ различныхъ общественныхъ группъ, послѣ чего прочитано было много телеграммъ, полученныхъ изъ различныхъ городовъ отъ почитателей юбиляра, между прочимъ, отъ статистиковъ Владимірской губерніи, отъ преподавательскаго персонала Владимірской воскресной школы, отъ московскаго Правленія кассы взаимопомощи при Обществѣ пособія нуждающимся литераторамъ и ученымъ, отъ астраханскаго литературнаго общества, отъ земскихъ врачей Московской губерніи, отъ Павловской кустарной артели, отъ студентовъ-владимірцевъ изъ Томска, отъ народныхъ учителей изъ Ельца, отъ К. К. Арсеньева, К. М. Станюковича, отъ Семевскихъ, отъ Ф. Д. Нефедова, отъ редакціи: народныхъ изданій «Посредника», «Сына Отечества», «Хозяина», отъ Г. А. Мачтета, проф. М. В. Духовскаго и др. На привѣтствія Н. Н. Златовратскій отвѣтилъ рѣчью, въ которой передалъ свои воспоминанія изъ эпохи 60-хъ годовъ, и, коснувшись различныхъ литературныхъ теченій, поднялъ бокалъ за объединеніе всѣхъ направленій современной русской мысли на почвѣ освободительныхъ идей 60-хъ годовъ. Во время обѣда устроена была подписка въ пользу фонда для основанія народной библіотеки или начальной школы имени юбиляра. Всего для этой цѣли собрано 425 р.


[[Категория:Публикации в журнале «Мир Божий»]]
[[Категория:Публицистика 1897 года]]
[[Категория:Николай Николаевич Златовратский]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Николаевич Златовратский]]</text>
      <sha1>pjz01n4qg784yo3wlthen8oab3xukfm</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Glinka par M. D. Calvocoressi (Каратыгин)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1023943</id>
    <revision>
      <id>5743408</id>
      <parentid>5516243</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T11:56:46Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Glinka par М. D. Calvocoressi (Каратыгин)/ДО]] в [[Glinka par M. D. Calvocoressi (Каратыгин)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5516243</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="17292" sha1="icj0f9rwh1sqb664ildrcwxfjlzvn2y" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Вячеслав Гаврилович Каратыгин
| НАЗВАНИЕ              = Glinka par М. D. Calvocoressi
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1911
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/k/karatygin_w_g/text_1911_glinka_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== Glinka par М. D. Calvocoressi. ===
Франція давно знаетъ Глинку. Геніальный отецъ русской оперы не только впервые и на вѣчныя времена привилъ отечественному музыкальному искусству солидныя техническія начала западно-европейской образованности, но и — vice versa — явился первымъ посредникомъ въ дѣлѣ ознакомленія Франціи съ русской музыкой, конечно, въ лицѣ ея единственнаго по тѣмъ временамъ представителя, самого творца «Жизни за Царя» и «Руслана».

Безъ сомнѣнія, двукратное посѣщеніе Глинкой Парижа (1844—45 и 1852—54), внимательное и любовное къ нему отношеніе такихъ музыкантовъ, какъ Берліозъ и находившійся тогда въ зенитѣ своей славы Мейерберъ, не прошли безслѣдно для Франціи и явились первымъ, малымъ, но важнымъ звеномъ въ той, будемъ надѣяться, прочной и цѣнной цѣпи музыкально-художественныхъ симпатій и взаимовліяній, что соединяютъ нынѣ страну Глинки и Мусоргскаго съ родиной Берліоза и Дебюсси. Въ первую пору (кстати сказать, почти полувѣковую по своей длительности) франко-русскій музыкальный, альянсъ оказался крайне одностороннимъ. Въ то время какъ идеи и многіе пріемы творчества Берліоза вошли существеннымъ ингредіентомъ въ искусство новой русской школы, — эта послѣдняя была едва извѣстна во Франціи. Въ то время какъ Россія не переставала ни на минуту слѣдить за музыкальной жизнью Парижа — его знакомство съ нашей музыкой продолжало пребывать на положеніи шапочнаго: мало того, самъ Берліозъ добился гораздо скорѣйшей и полнѣйшей оцѣнки своего дарованія и своихъ новаторскихъ замысловъ въ Россіи, нежели во Франціи. Хронологическая пропасть свыше трети вѣка отдѣляетъ первыя горячія статьи

Берліоза о Глинкѣ (послѣ парижскаго концерта изъ его сочиненій въ 1845 г.) отъ первой обстоятельной французской біографіи великаго композитора, написанной г. Фукомъ (1880). И отъ этой послѣдней до современной, какъ ни какъ, а все же извѣстной популярности русской музыки въ Парижѣ, до обнаруживающагося теперь въ нѣкоторыхъ парижскихъ музыкальныхъ кругахъ даже совершеннаго увлеченія ею — опять-таки четвертьвѣковой антрактъ, заполненный поверхностными знакомствами съ тѣни или иными отдѣльными и случайными именами и произведеніями русской музыкальной литературы. Концерты Олениной д’Адьгеимъ изъ сочиненій Мусоргскаго, а больше всего «русскіе сезоны» С. П. Дягилева, показавшаго Парижу лучшіе образцы русской музыки, при участіи въ ихъ сценической интерпретаціи лучшихъ артистическихъ силъ нашихъ оперы, балета, декоративнаго искусства ''и'' театральной режиссуры, повидимому, надолго, если не навсегда, пробили послѣдній ледъ французскаго равнодушія къ нашей музыкально-художественной культурѣ. Въ лицѣ) стараго генія, Мусоргскаго, и молодого таланта, Стравинскаго, русская музыка одержала надъ сердцами парижанъ побѣду болѣе значительную, чѣмъ это когда-нибудь ей удавалось въ чужой странѣ. И то, что вслѣдъ за обширной монографіей о Мусоргскомъ извѣстнаго парижскаго музыкальнаго, руссофила М. Д. Кальвокоресси (Moussorgsky par М. D. Calvocoressi, Paris, 1908, монографія изъ серіи — «Les maitres de la musique») только что появилась книга того же автора о Глинкѣ (Glinka par М. D. Calvocoressi, Paris, 1911, изъ серіи — «Les Musiciens célèbres») лучше всего свидѣтельствуетъ о серіозности франкорусскихъ музыкальныхъ симпатій, о томъ, что тяготѣніе непосредственнаго вкуса къ гутированію всяческой утонченности и изощренности, изобилующей въ новѣйшихъ русскихъ партитурахъ, сопровождается нынѣ во Франціи болѣе углубленнымъ интересомъ къ русскому искусству, стремленіемъ вникнуть въ его исторію, желаніемъ понять и усвоить его основной первоисточникъ, творчество Глинки.

Надо отдать справедливость г. Кальвокоресси — его монографія о родоначальникѣ нашей музыки составлена съ обстоятельностью, какою не могутъ похвастать многіе русскіе очерки жизни и дѣятельности Глинки (особенно изъ мелкихъ изданій подобнаго рода). Источниками новой работы для ея автора послужили біографическій очеркъ Стасова, статьи г. Финдейзена, автобіографія и переписка Глинки, очерки но исторіи русской музыки Кашкина, воспоминанія Л. И. Шестаковой, французская біографія Фука и цѣлый рядъ болѣе мелкихъ русскихъ и французскихъ статей и замѣтокъ, посвященныхъ художнической личности и творчеству великаго русскаго композитора. Источники использованы настолько умѣло, что на протяженіи 1:25 небольшихъ страницъ крупной печати авторъ успѣваетъ и сообщить важнѣйшія свѣдѣнія о русской музыкѣ до глинковскаго періода, и дать сжатое, но ясное и для большой публики совершенно удовлетворительное, въ смыслѣ фактической полноты, изложеніе внѣшнихъ біографическихъ данныхъ, и немногими штрихами набросать отчетливую и въ общемъ вѣрную характеристику композитора, подробно разбирая всѣ крупныя его произведенія, восхищаясь огромной непосредственностью его генія и необычайными ритмическими и гармоническими богатствами, щедро разсыпанными на страницахъ «Жизни за Царя» и еще щедрѣе въ «Русланѣ», но и не замалчивая слабыхъ оторопь глинковскаго творчества, причемъ, однако, частичная устарѣлость, банальность, итальянизмы иныхъ эпизодовъ въ операхъ Глинки біографъ не забываетъ поставить въ надлежащую связь съ общими музыкально-культурными условіями глинковскаго времени въ Россіи. Фигура Глинки, который, по основной мысли его французскаго біографа, является однимъ изъ наиболѣе значительныхъ и, въ то же время, однимъ изъ наиболѣе безсознательныхъ революціонеровъ въ исторіи музыки, еще выигрываетъ въ своей монументальности и титаничности, когда г. Кальвокоресси въ послѣдней главѣ своего труда выясняетъ вліяніе Глинки на дальнѣйшія судьбы русской музыкальной цивилизаціи. Къ числу небольшихъ странностей книги, принадлежитъ отношеніе г. Кальвокоресси къ романсамъ Глинки. Что французскій авторъ почти всѣ вокальныя вещи ею считаетъ слабыми и блѣдными, это еще не удивительно. Вѣдь даже для насъ, русскихъ почитателей Глинки, лишь немногія пѣсни его сохранили донынѣ полную художественную значительность, большинство же плѣняетъ насъ но особому, погружая наши чувства въ милую для насъ и непонятную для иностранца атмосферу сентиментальной старомодности условнаго русско-итальянскаго стиля. Но удивителенъ тотъ выборъ отдѣльныхъ положительныхъ исключеній, который дѣлаетъ Кальвокоресси изъ вокальныхъ сочиненій Глинки. Наиболѣе удачными романсами онъ считаетъ: «Ночной смотръ», «Дубрава шумитъ» и «Молитву». О первомъ не можетъ быть двухъ мнѣній, но съ растянутой, хотя и красивой по музыкѣ «Дубравой», конечно, успѣшно могутъ поспорить такія вещи, какъ глубоко-драматическая «Пѣснь Маргариты», поэтическій «Жаворонокъ» (вдохновившій, между прочимъ, Балакирева на прекрасную фортепьянную транскрипцію этой вещи), очаровательная баркаролла («Уснули Голубыя»). Если же причислить къ удачнымъ вещамъ безцвѣтную Молитву&quot;, то по всей справедливости слѣдовало бы рядомъ назвать еще добрый десятокъ романсовъ, которые во всякомъ случаѣ гораздо содержательнѣе и вдохновеннѣе ея.

Впрочемъ, о вкусахъ не спорятъ, и единственный объективный упрекъ, который можно предъявить по адресу лежащей передо мной изящно изданной и недурно иллюстрованной книги, это — за неполноту и неточность списка сочиненій Глинки. Такъ, напримѣръ, Аррагонская Хотя датирована 1848-ымъ годомъ вмѣсто 1845-го, Кантата для воспитанницъ Смольнаго Института — 1856-мь вмѣсто 1850-го и т. п. Смольный Институтъ обратился на французскомъ языкѣ въ «Institut de Smolensk»! Далѣе, въ спискѣ значатся 4 кантаты Глинки, тогда какъ мы знаемъ ихъ всего три, что же до упоминаемаго біографомъ сочиненія Глинки: Air et choeur pour le drame La Moldavienne et la Tsigane ou Or et Poignard, то подобное сочиненіе въ Россіи абсолютно неизвѣстно. Среди фортепіанныхъ вещей упомянута совершенно ничтожная «Полька» 1849 г., и не названа гораздо болѣе содержательная «Дѣтская Полька» 1851 г. (изд. Юргенсона) Полонезы Глинки во избѣжаніе путаницы слѣдовало бы датировать годами сочиненія и тональностями (1-ый съ хоромъ — Es-dur, 1837 г., 2-ой — E-dur, 1839 г., 3-ій — F-dur, 1853 г.). Всѣ три полонеза — вещи оркестровыя, но существуютъ во многихъ фортепіанныхъ переложеніяхъ, что не даетъ, однако, права помѣщать второй полонезъ въ рубрику фортепіанной 4-хъ-ручной музыки. Жаль также, что г. Кальвокоресси, ограничившись изданіями Юргеисона, совершенно игнорировалъ изданія Стелловскаго и Гутхейля, которыя обнимаютъ собою весьма много произведеній Глинки, быть можетъ не достойныхъ отдѣльнаго разсмотрѣнія, но все же долженствующихъ фигурировать въ простомъ каталогѣ сочиненій мастера.

{{right|Каратыгинъ.}}

[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Вячеслав Гаврилович Каратыгин]]
[[Категория:Литература 1911 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Вячеслав Гаврилович Каратыгин]]</text>
      <sha1>icj0f9rwh1sqb664ildrcwxfjlzvn2y</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Помета на письме М. Х. Сенюткина (Некрасов)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1024482</id>
    <revision>
      <id>5743347</id>
      <parentid>5327371</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:19Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Помета на письме М. X. Сенюткина (Некрасов)]] в [[Помета на письме М. Х. Сенюткина (Некрасов)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5327371</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3921" sha1="ae33o8j6egab0yq8na4y8stzkbdu1l5" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Алексеевич Некрасов
| НАЗВАНИЕ              = Помета на письме М. Х. Сенюткина
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1854
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/n/nekrasow_n_a/text_1854_pometa.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
Н. А. Некрасов. Полное собрание сочинений и писем в пятнадцати томах

Том тринадцатый. Книга вторая. Материалы редакционно-издательской и общественной деятельности. Открытые письма. Автобиографические записи. Семейно-имущественные документы и прочее

С.-Пб, «Наука», 1997

=== &lt;ПОМЕТА НА ПИСЬМЕ М. Х. СЕНЮТКИНА&gt; ===
Получено 5 апр. Ответ послал 6 апр. с просьбою о присылке рукописи.

=== КОММЕНТАРИИ ===
Печатается по автографу РГБ.

Впервые опубликовано Р. П. Маториной вместе с текстом письма Сенюткина в изд.: Записки Отдела рукописей Всесоюзной библиотеки им. В. И. Ленина, вып. VI, M., 1940, с. 40.

В собрание сочинений включается впервые.

Автограф — РГБ, ф. 195, оп. 1, карт. 5765, № 63 — чернилами на письме Сенюткина в редакцию «Современника» от 23 марта 1854 г. из Новочеркасска.

Автор письма предлагал редакции «Современника» статью о военных действиях донского казачества против крымского хана Девлет-Гирея и Пугачева в 1773—1774 гг., написанную им по материалам архива Войска Донского. Под заглавием «Военные действия донцов против крымского хана Девлет-Гирея и самозванца Пугачева в 1773 и 1774 годах» статья помещена в № 8 «Современника» за 1854 г. (отд. II, с. 43—131) за подписью «М. Сенюткин».

[[Категория:Публицистика 1854 года]]
[[Категория:Очерки]]
[[Категория:Николай Алексеевич Некрасов]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Алексеевич Некрасов]]</text>
      <sha1>ae33o8j6egab0yq8na4y8stzkbdu1l5</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Обращение к Управляющему III Отделением с просьбой выдать М. Е. Салтыкову рукописи, изъятые у Н. Г. Чернышевского (Некрасов)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1024611</id>
    <revision>
      <id>5743306</id>
      <parentid>5343670</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:36Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Обращение к Управляющему III Отделением с просьбой выдать M. E. Салтыкову рукописи, изъятые у Н. Г. Чернышевского (Некрасов)]] в [[Обращение к Управляющему III Отделением с просьбой выдать М. Е. Салтыкову рукописи, изъятые у Н. Г. Чернышевского (Некрасов)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5343670</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="6117" sha1="726fgptykeih2kqv4cwle80svnvw3lc" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Алексеевич Некрасов
| НАЗВАНИЕ              = Обращение к Управляющему III Отделением с просьбой выдать М. Е. Салтыкову рукописи, изъятые у Н. Г. Чернышевского
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1862
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/n/nekrasow_n_a/text_1862_obraschenie.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
Н. А. Некрасов. Полное собрание сочинений и писем в пятнадцати томах

Том тринадцатый. Книга вторая. Материалы редакционно-издательской и общественной деятельности. Открытые письма. Автобиографические записи. Семейно-имущественные документы и прочее

С.-Пб, «Наука», 1997

=== &lt;ОБРАЩЕНИЕ К УПРАВЛЯЮЩЕМУ III ОТДЕЛЕНИЕМ С ПРОСЬБОЙ ВЫДАТЬ M. E. САЛТЫКОВУ РУКОПИСИ, ИЗЪЯТЫЕ У Н. Г. ЧЕРНЫШЕВСКОГО&gt; ===
&lt;center&gt;Ваше превосходительство,&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;милостивый государь Александр Львович!&lt;/center&gt;

Прискорбное обстоятельство заставляет меня неожиданно оставить Петербург: я получил депешу, что отец мой умирает, и еду в Ярославль. Между тем рукописи, о которых я просил Следственную комиссию, нужны для «Современника»; итак, если рукописи эти будут назначены комиссией к выдаче, то покорнейше Вас прошу выдать их под расписку товарищу моему по редакции «Современника» Михаилу Евграфовичу Салтыкову, который вручит это письмо Вашему превосходительству.

Простите, что беспокою Вас моими делами.

Примите уверение в совершенном моем уважении и преданности.

{{right|Н. Некрасов.}}

27 ноября 1862, СПб.

=== КОММЕНТАРИИ ===
Печатается по подлиннику ГАРФ.

Впервые опубликовано: ''Лемке М.'' Политические процессы в России 1860-х гг. 2-е изд. М. — Пг., 1923, с. 235.

В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. X. Подлинник: ГАРФ, ф. 112, оп. 1, № 37, л. 233.

С. 159. ''…я получил депешу, что отец мой умирает…'' — Ср. с. 646.

С. 160. ''…рукописи, о которых я просил Следственную комиссию…'' — После приостановки «Современника» (15 июня 1862 г.) на восемь месяцев и ареста Н. Г. Чернышевского (7 июля 1862 г.) в руках Третьего отделения оказалась значительная часть редакционного портфеля журнала. Получив разрешение на возобновление «Современника» с февраля 1863 г., Некрасов 16 ноября 1862 г. обратился в Следственную комиссию с просьбой вернуть ему рукописи (см. предыдущий документ).

С. 160. ''…выдать их под расписку — Салтыкову…'' — 5 декабря 1862 г. с Н. Г. Чернышевского была взята расписка III отделению о согласии передать рукописи журнала в редакцию «Современника», Часть рукописей была выдана М. Е. Салтыкову-Щедрину 18 декабря 1862 г. Остальная часть рукописей была выдана самому Некрасову 12 апреля 1863 г. ''(Демченко А. А.'' Один из эпизодов борьбы Н. А. Некрасова за издание «Современника» в 1862 году. — О Некр., III, с. 309—314).

[[Категория:Переписки]]
[[Категория:Эпистолярий]]
[[Категория:Николай Алексеевич Некрасов]]
[[Категория:Литература 1862 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Алексеевич Некрасов]]</text>
      <sha1>726fgptykeih2kqv4cwle80svnvw3lc</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Помета для наборщика на рукописи очерка М. Е. Салтыкова-Щедрина «Завещание моим детям» (Некрасов)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1024666</id>
    <revision>
      <id>5743346</id>
      <parentid>5343678</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:18Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Помета для наборщика на рукописи очерка M. E. Салтыкова-Щедрина «Завещание моим детям» (Некрасов)]] в [[Помета для наборщика на рукописи очерка М. Е. Салтыкова-Щедрина «Завещание моим детям» (Некрасов)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5343678</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4163" sha1="8lsahiavjkwqfdhuthdi0lwmb6ljs2h" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Алексеевич Некрасов
| НАЗВАНИЕ              = Помета для наборщика на рукописи очерка М. Е. Салтыкова-Щедрина &quot;Завещание моим детям&quot;
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1865
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/n/nekrasow_n_a/text_1865_pometa-1.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
Н. А. Некрасов. Полное собрание сочинений и писем в пятнадцати томах

Том тринадцатый. Книга вторая. Материалы редакционно-издательской и общественной деятельности. Открытые письма. Автобиографические записи. Семейно-имущественные документы и прочее

С.-Пб, «Наука», 1997

=== &lt;ПОМЕТА ДЛЯ НАБОРЩИКА НА РУКОПИСИ ОЧЕРКА M. E. САЛТЫКОВА-ЩЕДРИНА «ЗАВЕЩАНИЕ МОИМ ДЕТЯМ»&gt; ===
«Совр&lt;еменник&gt;» № 3, цицеро. Набирайте скорей и поместите в эту книжку.

{{right|Некрасов.}}

=== КОММЕНТАРИИ ===
Печатается по автографу ИРЛИ.

Впервые опубликовано в составе комментария к очерку Салтыкова-Щедрина: ''Щедрин Н. (Салтыков M. E.).'' Полн. собр. соч., т. VII. Л., 1935, с. 501.

В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. X.

Автограф — ИРЛИ, ф. 336, оп. 1, № 76 — на первом листе наборной рукописи очерка.

Очерк не вошел в мартовский номер «Современника» за 1865 г. и был опубликован в № 1 журнала за 1866 г. Есть основания предположить, что, встретив или предвидя серьезные цензурные препятствия, Некрасов решил отложить публикацию до вступления в силу нового закона о печати (см. об этом с. 530) в сентябре 1865 г., а последовавшие осенью 1865 г. репрессии против «Современника» (см. с. 530) оттянули публикацию салтыковского «Завещания…» еще на несколько месяцев (см. также: Салтыков-Щедрин, т. VII, с. 542—543).

[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Публицистика 1865 года]]
[[Категория:Николай Алексеевич Некрасов]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Алексеевич Некрасов]]</text>
      <sha1>8lsahiavjkwqfdhuthdi0lwmb6ljs2h</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Правка в рукописи басни А. Х. Франка «Индюк-министр» (Некрасов)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1024751</id>
    <revision>
      <id>5743351</id>
      <parentid>5327379</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:23Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Правка в рукописи басни А. X. Франка «Индюк-министр» (Некрасов)]] в [[Правка в рукописи басни А. Х. Франка «Индюк-министр» (Некрасов)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5327379</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5334" sha1="sw94cpcnwiqmrjy6msx4idmhgapr6wz" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Алексеевич Некрасов
| НАЗВАНИЕ              = Правка в рукописи басни А. Х. Франка &quot;Индюк-министр&quot;
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1874
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/n/nekrasow_n_a/text_1874_pravka_v_rukopusi.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
Н. А. Некрасов. Полное собрание сочинений и писем в пятнадцати томах

Том тринадцатый. Книга вторая. Материалы редакционно-издательской и общественной деятельности. Открытые письма. Автобиографические записи. Семейно-имущественные документы и прочее

С.-Пб, «Наука», 1997

=== &lt;ПРАВКА В РУКОПИСИ БАСНИ А. X. b&gt;ФРАНКА «ИНДЮК-МИНИСТР»&gt; ===
{|
|width=&quot;50%&quot;|

&lt;center&gt;''Фрагменты, исключенные Некрасовым в авторской рукописи''&lt;/center&gt;

|width=&quot;50%&quot;|

&lt;center&gt;''Замены, вписанные Некрасовым''&lt;/center&gt;

|-
| &lt;1&gt;
|
|-
|
Но больше всех, знать, по грехам

Своим индюк попался там.

Ну гляньте, разве это птица?

Ей-богу, можно удивиться,

Подругам говорила галка, —

Как только терпит эту тварь

Наш умный, добрый государь!..

И посмотреть-то даже жалко.

Так птицам говорила галка
|
Но больше всех терпел индюк —

Ну что за птица? вон из рук!

И посмотреть-то даже жалко, —
|-
| &lt;2&gt;
|
|-
|
К нему все птицы полетели!

Кричат, что он хорош, умен;

Величествен, грациозен он.
|
К нему все птицы полетели!

Кричат, что он умен, красив,

И величав, и мил, и жив.
|}

=== КОММЕНТАРИИ ===
Печатается по автографу ИРЛИ.

Впервые опубликовано М. В. Теплинским: О Некр., III, с. 262.

В собрание сочинений включается впервые.

Автограф — ИРЛИ, ф. 93, оп. 3, № 1330, л. 3—4 — рукопись басни Франка, правленная Некрасовым.

Басни «Индюк-министр» и «Хвостик» присланы Франком в Комитет по изданию «Складчины» 29 января 1874 г. Первая была признана членом комитета И. А. Гончаровым «не совсем удобной в цензурном отношении» (О Некр., III, с. 261). Некрасов взялся исправить басню. Кроме приведенных в комментируемой выборке замен он вычеркнул из заглавия басни слово «Министр», внес несколько мелких пунктуационных поправок и вынес одобряющую резолюцию. Предложенный Некрасовым вариант басни был передан им в комитет, где рукопись была зарегистрирована пометой: «№ 16-й. Одобрено 30 января 1874 г.». Басня «Хвостик» снабжена сделанной рукой Некрасова пометой «одобрено» без правки. Обе басни Франка вошли в состав «Складчины».

[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Публицистика 1874 года]]
[[Категория:Николай Алексеевич Некрасов]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Алексеевич Некрасов]]</text>
      <sha1>sw94cpcnwiqmrjy6msx4idmhgapr6wz</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Письма Х. Н. Бялику (Пастернак)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1025114</id>
    <revision>
      <id>5743322</id>
      <parentid>5343741</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:54Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Письма X. Н. Бялику (Пастернак)]] в [[Письма Х. Н. Бялику (Пастернак)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5343741</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="148500" sha1="t3hrb6w09ydi59zsz5h8upjm7yuec2c" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Леонид Осипович Пастернак
| НАЗВАНИЕ              = Письма Х. Н. Бялику
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1925
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/p/pasternak_l_o/text_1925_pisma_byaliku.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== Письма Л. О. Пастернака Х. Н. Бялику. ===

=== 1 ===
'''Fasanenstrasse 41. Pension Fasaneneck Берлин 5 Июля 1922'''

Дорогой друг! Наконец могу послать Вам обещанную статью «Нивы»,&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; которую, конечно, и сейчас посылаю зря — но посылаю, чтобы Вы не заподозрили с моей стороны какой-нибудь «тени» и т. д. Я ее насилу отобрал и только об одном попрошу Вас, дорогой мой, ''не затерять ее'', потому я не имею под рукой другой, и она мне нужна. Посылаю только этот сжатый текст — остальных листов с репродукциями, котор&lt;ые&gt; были у Вас и знакомы Вам, да громоздко сильно — не посылаю и у себя оставляю. Вам ведь только для справки — текст нужен. Как поживаете, здоровье Ваше, как супруга? Слухи были, что Вы прилетали в Берлин, планировали над Берлином и на аэроплане обратно вернулись… Мы все — слава Богу, вся семья моя и пр. Я лихорадочно и много работаю и вот второй-третий день заканчиваю срочные дела, чтобы вырваться и мне на свободу, в природу — и не так-то легко!.. Привожу и корреспонденцию в порядок и потому «чередом» — Вам рапортую: Во-первых — пустил полным ходом, в печать для альбома будущего,&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; и в первую очередь сейчас — два отдельных стенных в красках, по исполнению и репродукции исключительных (надеюсь) портрета — Ваш и Мазе.&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Да! Я прикончил фон на Вашем портрете. Пожертвовал «бычком»&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и польстил Вам эстетизмом и романтикой, т. е. вместо «грешных мыслей», какие бывают у современных поэтов… я намекнул на Вашы помыслы о Палестине, которой Вы отдаете пламенное цветение Вашей души (поэзии)… Не правда ли, как ''в словах'' это выходит… «размазисто», вычурно и заманчиво, «литературно-болтливо»… И как много можно размазать в статье на эту тему — а мы, «скромные, лаконические реалисты», выражаем это иначе — просто, — хочешь — поймешь, — а не разобрал — тоже неплохо. «Ну, ну… как Вы это изобразили?» — Не скажу, помучаю — все равно немного отдохнули верно, поправились? Есть силы, значит — потерпеть. Ах да! Ведь я уж хотел Вам писать и пожаловаться на Вашего издателя Зальцмана.&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Помните, я отрицал возможность той репродукции, которую он расхваливал? Я ждал, ждал (обещал он — «завтра-послезавтра принесу образец») дни, недели — ни слуху ни духу. А тут, памятуя Бяликов-ские ''нажимы:'' «давайте, действуйте же, пустите в ход машину, все это Шапировские журавли в небе», и т. д., а тут зудит Миренбург,&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; а тут Шапиро в Палестину едет&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; — и я бросил текущую работу (хотел сказать даму-красавицу — но, по благовоспитанности моей, — спохватился), засел за Бялика, чтобы прикончить фон и сдать в работу. И сдал. И прошли недели и месяцы. И шли переговоры и «калькуляции». И наконец Господь сказал «да будет». И когда Бог сказал, прошло еще не мало. Тогда явился Иудей «соленый муж»&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; и сказал, вот я пришел…

Так как, дорогой мой, это не библия, а трагико-комедия, то я брошу этот стиль и перейду «к делу». И чудак же Ваш синьор Зальцман. «Что же Вы не приходили?» и т. д. Он будто приходил как-то, но ему внизу сказали, что меня нет дома… Это у христиан называется «фауле гедилис…»,&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; ибо к несчастью я почти всегда (по утрам обязательно всегда) дома, а уж кто-нибудь ''всегда дома'' из моих, и внизу — кто же может говорить подобное. Я думаю, что это просто поэтическая фантазия. И теперь, когда портрет сдан в работу и каждый день дорог (забастовки, ежедневно изменяющиеся цены и «калькуляции»), и когда в типографии заикнуться нельзя, чтобы взять оттуда портрет, — является Зальцман! И что хуже: — тут не Зальцман — а замешан Бялик, которому я не хотел бы и т. д. и т. д. А вот пришлось ''временно'' отказать. Через недели 3 в типографии обещали его освободить, и Зальцман на том согласился. Конечно, для Вашего издания портрет этот 20 раз поспеет&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; — ведь это не в красках — где нужно делать несколько клише и сложная процедура. Он будет у Вас напечатан — черным. Так я ведь и тогда говорил, когда Вы были с Зальцманом, но он говорил о красочной репродукции. Я находил для ''книги'' это неподходящим. Итак, возвращаюсь к «рапорту» — во-1) портреты — пущены в ход (и сейчас у меня занято время ими, то надо их привести в должный вид, то ездить и разговаривать с типографией и пр.) — во-2) Рембрандт, по словам Миренбурга, переводом кончен, и я собираю матер&lt;иал&gt; для репродукций и сдаю в печать; и 3) песни и обложка красочная (Вы ее видели у меня) тоже печатается; 4) отдельные стенные портреты тоже печатаются — словом «лик гневного пророка»… Бялика, его гневные стрелы — «действуйте, действуйте же — пусть видно будет хоть ''что-нибудь»'', «начато»… все это ''жжет, жжет'' помимо июльск&lt;ого&gt; солнца!

Не «что-нибудь», милостивый государь, будет, а нечто исключительное! — и прославлений будет много, «пророк дней наших», и детская улыбка радости будет сиять на устах его, ибо слово его и песнь отданы земле святой и народу израильскому.

Так как я не такой скверный, как Вы, и не такой злой и всякое прочее — то, так и быть, — на простом языке скажу и открою Вам секрет, чтобы Вас дольше не мучить. Я заполнил левую часть фона, изобразил на стене этюд палестинский (пейзажный), а на столе, за книгами вазочку с розами, и одна, ярко-пылающая, обратилась и приникла к палестинск&lt;ому&gt; пейзажу… Хорошо? Эта роза — Ваша ''поэзия, скверный Вы'' человек!!!

Ах — что это я хотел Вам еще написать — не помню — не помню — ну, и слава Богу, а то я разболтался, а мне мешают, уж ''зовут и т. д.'' Ах, ах, — о нашем друге Фришмане&quot; я уж и не пишу — он очень очень болен и плох! Ах, я бываю часто у него. Господи — дай ему силы оправиться — он страшно страдает, и меня стал за него страх брать. Но Бог милостив — может, поможет… Бедный, бедный!

Ах — только здоровье — это одно и благо, и счастье, и радость. Будьте же благополучны и здоровы. Сердечный привет от моих всех Вашей супруге и Вам.

{{right|Обнимаю Вас. Ваш Л. Пастернак.

''Сноски:''}}

1. Н. Тарасов, «Л. О. Пастернак», ''Нива'', 1917, № 48, с. 731—732.

2. Видимо, для альбома портретов кисти Л. Пастернака с пояснительным текстом Г. Штрука (см. в предисловии публикатора и в след. письме).

3. Яков Исаевич Мазе (1859, Могилев, — 1924, Москва), московский раввин (с 1893), видный общественный деятель. Его портрет, выполненный Л. Пастернаком, принадлежал Ф. М. Шапиро, был вывезен в Палестину и экспонировался там в 1932 г. На иврите были изданы воспоминания Я. И. Мазе ''Zikhronoth'', тт. 1-4 (Тель-Авив, 1936).

4. «Бычком» Л. Пастернак ласково называл Бялика, видимо из-за чуть угрюмого взгляда из-под крутого лба. Речь идет о портрете Бялика, выполненном в 1921 по заказу Ф. М. Шапиро.

5.Зальцман вел дела, связанные с изданием юбилейного 4-томного собрания сочинений Бялика; вышло в 1924 г.

6.Давид Миренбург (7—1940) — управляющий делами издательства «Йивне», принадлежавшего Ф. М. Шапиро; в то время готовил к выпуску работу Л. Пастернака о Рембрандте в переводе на иврит (см. прим. 1 к след. письму).

7.Летом 1922 Шапиро пробыл в Палестине около шести недель по делам своих предприятий, работавших там со времен 1-й мировой войны («Раанания» и «Боне»).

8.Пастернак обыгрывает составленную из немецких корней фамилию Зальцман.

9.&quot;Чепуха&quot; (идиш).

10.Из письма следует, что в юбилейном собрании сочинений Бялика предполагалось поместить портрет поэта работы Л. Пастернака, однако издание вышло лишь с одним графическим портретом работы Макса Либермана, открывающим т. 1 (см. ниже). Портрет этот современники считали неудачным.

11.Давид Фришман умер 4 августа 1922 г.

=== 2. ===
'''Fasanenstr 41. Pension Fasaneneck Берлин 30/8 — 22'''

Дорогой друг! Я бы, собственно, Вам не стал писать после неоднократных неудачных попыток, ибо Вы, мой милый друг, сего не стоите, но ''дело'' к тому вынуждает! Дело в том, что текст о Рембрандте уже печатается, и дело за ''Вашим предисловием'', которое Вы так любезно обещали издателю. Книжка выйдет ''на славу с отличными 28 отпечатанными'' иллюстрациями (вместо 5-6 раньше предполагавшихся) из его произведений (кроме обсуждаемых библейских «благословения Якова», «Давид и Саул», «блудный сын» и т. д., также многими портретами раввинов, еврейских мужск&lt;их&gt; и женских голов — помните, как мы с Вами ими восторгались!). Книжка выйдет на славу!&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Конечно, я за всем «имею глаз». Я теперь вновь перечитал русский мой текст и откровенно могу сказать, что попал, кажется, в точку. Я не только дал исчерпывающую характеристику Рембрандта — с близкой еврейскому сердцу точки зрения (для большой еврейской публики), но также, что особенно занятно и важно, — незаметно набрасываю картину идеальной физиономии еврейства, каким оно создалось и живет в моей душе на основании библии, прошлой всей историч&lt;еской&gt; жизни, и для чего я умышленно, дабы не заподозрили меня «гои»&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; в пристрастии и подобострастии — бросаю им «в соответст&lt;вующем&gt; стиле» маленькую кость из Киссингенских «современных представи-т&lt;елей&gt;», составляющ&lt;их&gt; контраст с Рембрандтовским и библейским еврейством. Нужно еврейским массам давать лучшее, идеальное и красивое из его нутра в виде утешения: какое богатство имеется в его возможностях, психике и т. п. перед лицом малоутешительных киссингеновских современных самодовольных «гвирем».&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; И Рембрандт как раз с лучшей стороны почерпнул из еврейской психики и сокровищницы — на радость будущ&lt;ему&gt; еврейству, котор&lt;ое&gt; его узнает и полюбит. — Между прочим, какая вышла штука, представьте себе. Штрук написал маленькую статейку обо мне к готовящемуся нашему альбому, 8 портретов&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; (ах, какой Ваш и Мазе пока выходит — прямо не стоите Вы, сделавшие из меня Абрумку,&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; который когда-нибудь в канаве спьяна будет кричать: «о, жиды — проклятые, зря… и т. д.» Это все Вы, дорогой Бялик!!) да, так Штрук, чтобы подойти ко мне, заговорил о еврейском «чувствовании» (Empfinden) в искусстве, котор&lt;ое&gt; он знает у Израель-са&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; в «Старьевщике» его и в Рембрандте, и почти повторяет меня в «Давиде и Сауле», котор&lt;ых&gt; он берет как образец!.. Точно он у меня прочитал о Давиде и т. д. (об этом еврей-ск&lt;ом&gt; юноше) и т. д. Несомненно, что у каждого является вопрос, как и у него, как мог нееврей так по-еврейски чувствовать и передавать, а возможно, что я в разговорах с ним о Рембрандте и моей работе передавал ему, и оно в нем срослось, как это бывает, как свое. Вот когда придете, покажу Вам. Да! Так пожалуйста предисловьице Ваше — ''поскорее'' (конечно, гонорированное — как полагается).

{{right|Все. Ваш Пастернак.}}

Голубчик, пришлите за одно и статью из «Нивы» обо мне. Да! Сегодня у меня был от Мазе молодой человек с письмом от Яков&lt;а&gt; Ис&lt;аевича&gt;, а также и к Вам есть. Я дал Ваш адрес.

Сердечный привет Вашей супруге и Вам от моих дам. Да! Приехал Боря с женой!&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;

1.Книга Л. Пастернака о Рембрандте на иврите (переводчиком был поэт и критик Я. Копелевич, впоследствии Иешурун Кешет, 1893—1977; ср. его воспоминания: Yashurun Keshet. ''Kedtnahve-yamah''(Tel-Aviv, 1980), pp. 146—147): A.-L. Pasternak. ''Rembrandt: yelsiralove-arkhole -yahadut'' (Л. Пастернак. ''Рембрандт — его творчество и значение для еврейства.'' С предисловием Х. Н. Бялика. Содержит 30 репродукций. Издательство «Йивне», Иерусалим-Берлин. 1922) открывала новое направление издательства «Йивне» — выпуск книг об искусстве. Предисловия Бялика, однако не было: вместо него имелось редакционное предисловие, которое почти полностью состояло из фрагментов письма Х. Н. Бялика в издательство. Поздравляя «Йивне» с почином, Бялик начертал целую программу приобщения евреев к изобразительному искусству, а затем отметил достоинства Л. Пастернака как художника и особенно как педагога, человека исключительно подходящего для выполнения вышеозначенной задачи. Бялик с гордостью заявлял: «…большая удача выпала вашему издательству и еврейской публике, но вдвое радуюсь я, видя его рядом с вами после того, как именно я склонил его сердце к еврейской работе и привлек его к нашей учебе. Я в нем уверен…». Вот об этом-то бяликовском письме в издательство, волнуется Л. Пастернак в публикуемых здесь письмах.

2. «Гои» (иврит, идиш) — неевреи.

3, О пребывании Л. О. Пастернака в курортном городке Киссинген см., напр., в его работе о Рембрандте.

4, Знатные господа (идиш).

5. «Альбом портретов» 1923 г. содержал восемь репродукций с портретами: Х. Н. Бялика, Ш. Ан-ского, Н. Соколова, Ю. Энгеля, Д. Фришмана, М. Гершен-зона, Я. Мазе, Л. Пастернака. (Название издательства на русском языке «Явне» не соответствует его названию на иврите «Йивне» («Построит»), английском и немецком.) См.: Prof. L. Pasternak. ''Portrait-Album.'' Mit einem Begleitworte von Hermann Struck (Berlin: Jibneh-Verlag, 1923).

6.''…Вы, сделавшие из меня Абрумку'' — каламбур: с одной стороны, мужчину, перешедшего в иудаизм, традиционно нарекают именем Авраам, с другой стороны, одно из еврейских имен Л. Пастернака, данных ему при рождении, вернее, при обрезании, было Авраам (Аврум) — см. следующее письмо. Бялик, которому чрезвычайно важно было акцентировать возвращение художника к еврейству, озаглавил свою публикацию о нем в журнале ''Га-олам'', № 4 (7.02.1923): «Авраам Лейб бен Йосеф Пастернак».

7. Йосеф Израэльс (1824—1911), голландский художник, прославившийся изображением бедняков, еврейских типов, картинами на библейские сюжеты. Один из своих автопортретов, сделанных в преклонном возрасте, подарил академии художеств «Бецалель» в Иерусалиме.

8.Борис Леонидович Пастернак и его жена Евгения Владимировна Лурье отплыли из Петрограда, направляясь в Берлин, 17 августа 1922 г.

=== 3. ===
'''Лукау 20/IX—22'''

'''Hotel zur Goldenen Krone'''

Дорогой друг! Наконец и мне с большим трудом удалось выбраться из Берлина, и вот я две недели уже отдыхаю здесь в медвежьем тишайшем углу в стороне от большой европейской дороги, в деревенской почти обстановке крошечного старинного немецкого города — с церковью-мамонтом среди крошечных домиков, начатой постройкой еще в 1230 году в готич&lt;ческом&gt; стиле, в городке со старинными домиками чистого стиля барок семнадц&lt;атого&gt; столетия, городке, утопающем в фруктов&lt;ых&gt; садах, огородах, окруженном богатыми имениями, т. е. «аграриями», и если бы здесь не было Eisenmoorbдder,&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; куда послали Розалию Исидоровну&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; и котор&lt;ые&gt; она не принимает из-за холодной погоды, — мы бы, конечно, сюда никогда не попали. Но отдыхать здесь, среди деревенской почти обстановки — отлично. Милый городок, мужики — цветут, работяги честные, хорошие; яблоки, яблоки, яблоки, груши, сливы без конца, по шоссе без присмотру, никто не крадет, нет ярославских мужичков и ребятишек, которые все разворовывают, всюду чистенько, порядок, работают даже столетние старички, старухи, нет нищих — «подайте убогому, погорелому, Христа ради» — ни, ни, ни, нигде никогда вероятно не слыхал Лукау. А сегодня я, гуляя, попал в один большой сад. Какая красота — яблоки, — ведь это мне напоминает мои «мандрагоровы яблоки»,&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и вспомнил Палестину и Вас, когда попал вдруг в царство гроздей царственного винограда!! Что это за красота, что за «эманация» обилия, сочности, сладости, истока опьянения, полета фантазии — просто слов нет для этого роскошнейшего дара и благодати Божьей!! Но, увы… не на свободе горы Кармель… а в Бельгийской системе, Treibhaus’ax, т. е. в больших стеклянных оранжереях, со стен и потолков которых струятся золотые и розовые грозди!

Но что я пишу Вам? Разве Вы стоите? Господи, до скольких раз прощать обидевшему тебя, до семи ли раз? Истинно говорю Вам, Леонид Осипович, до семидежды, семидесяти…

Как же Вы поживаете, самый худший из моих друзей, которого считаю лучшим из хороших? А послали ли Вы уже предисловие г-ну Миренбургу для моего Рембрандта?&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Я просил его мне ничего не писать во время моего отсутствия, и вот я не знаю — может Вы и исполнили свое обещание? Ведь Вы сами вызвались и сознали его необходимую уместность; что для меня ужаснее всего — что он Рембрандтоман — вот-вот выйдет, и я как слепой не могу судить, что я дал еврейству, которому хотел отдать лучшее от себя — чуждый, не понимаемый мною перевод!! И Вы, душегубец мой, втянули меня!! А теперь — не вижу, не слышу Вас!.. О, жиды проклятые, зря испортили… Вашего Абрумку. Какое, однако, странное случайное совпадение: по еврейскому «крещению» я: ''Аврум'' Ицхок-Лейб… На днях думаю с Бож&lt;ьей&gt; пом&lt;ощью&gt; быть в Берлине, чтобы увидать, что за мое отсутствие сделано по части репродукций и готов ли Ваш портрет, котор&lt;ый&gt; должен выйти на славу. Сердечный привет от наших Вам и Вашей супруге.

1. Грязевые железистые ванны.

2. Розалия Исидоровна Пастернак, урожд. Кауфман (1867—1939).

3. См.: Бытие, 30:14-16.

4. См. прим. 1 к письму от 30.08.1922.

=== 4. ===
'''Берлин 30/9 — 22'''

&lt;center&gt;Дорогой друг!&lt;/center&gt;

Я уже несколько дней, как вернулся в Берлин, вызванный неотложными надобностями изданий и т. п. и снова вынужден обстоятельствами, хотя это мне и крайне неприятно — писать Вам. Я Вам писал из Лукау, где я был. Вы, вероятно, мое письмо получили. Когда я сюда приехал, то от г. Миренбурга узнал, что Вы были в Берлине, с ним говорили и обещали во что бы то ни стало прислать предисловие. А я думал, что оно Вами уже отдано — ведь дело идет о небольшом предисловьи''це'', ибо едва ли Вы (!) при таких условиях можно ожидать от Вас какой-либо «обстоятельной» статьи, какую Вам было бы желательно. Я пишу Вам теперь — потому ''что книга готова, уже напечатана, на обложке'', которая мною изготовляется, имеется в тексте Ваше имя, и Вы прекрасно знаете, что значит, когда типография ждет. Вопрос идет о том, чтобы Вы сообщили (если Вы от писем открещиваетесь — можно телеграммой), когда можно рассчитывать или когда Вы думаете прислать это вступительное слово, чтобы в соответствии с этим распорядиться ожиданием.

Повторяю Вам, дорогой мой друг, что мне Вам столько и вообще тщетно писать и «не к лицу», и крайне неприятно, ибо я зря бы Вас ''никогда не'' беспокоил бы, но Вы сами к жизни вызвали «этот злой дух», Вы и никто другой способствовали уклону моей деятельности за последние несколько лет, Вам я дал слово, что все положу «на алтарь отечества» «не жалея живота»… — немалую роль эта деятельность сыграла и в решении моем сюда переехать для художественно культурной работы на пользу еврейских масс и т. д. и т. д., и не кто иной, как Вы, еще прошлой зимой подбивали: «ну, надо начать уже», «пора хоть что-нибудь», «действуйте» и т. д. Помните? И верите ли — я все, что можно было, пустил в ход с весны, ибо Вы — как и само собою разумеется, были правы, пустил в ход машину — все отложил в сторону — и вот уже имеются не только ''хорошие'', но исключительные результаты в этом роде для альбома и для отдельных стенных картин (а среди них — ''Мазе и Ваш'' — небывалые и в Европе даже; Струк,&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; когда я ему на днях показал оттиски, — ахал, ахал, ахал, поздравлял и пр.), а Рембрандт (Струк поражен) вышел на редкость по красоте и изяществу — я ведь о каждом пустяке сам все хлопочу, даю в типографии специалистам «уроки», как воспроизводить, печатать и т. д., и они благодарят. И вот Вы и сами вызвались — ведь Вы меня бранить не можете, что из дружбы или пр. Я слишком для этого горд… а Вы поняли, что ''это нужно для того самого дела'', на которое Вы находили необходимым мой и Ваш труд, и на что Вы меня вызывали. Конечно, тут не г. Шапиро или кто другой, и Вы сами же мне это говорили. Дело и важное значение предпринятого и сделанного — на первом плане, и я не хочу думать ни на минуту, что это у Вас счеты с Шапиро&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; или какие-либо другие соображения…

Конечно — Ваше вступительное слово — ибо Вы — заслуженный автор в еврействе — было бы исключительно важно для начатого приобщения еврейства к искусству (или приближения) — и Вы это сами поняли, когда уверяли меня в важности моего очерка, вызвавшись предпослать к нему несколько Ваших слов.

Но… на нет и суда нет…

Вопрос, значит, — можно ли ждать Ваше предисловие (или вступительное слово), и тогда телеграфируйте, когда приблизительно можно рассчитывать — или же Вы отказываетесь, и тогда придется вычеркнуть на обложке Ваше имя и т. д.

Приблизительно анекдот с «Абрумкой», т. е. со мною, начинает перевоплощаться в жизнь.

И тем не менее, несмотря на мучительные «операции», каким я подвергаюсь в зрелом моем возрасте… Я перед лицом наступающего великого «Йойм Кипура»&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; — обнимаю Вас и желаю Вам счастливого года и «а гит квит л».

{{right|Все еще Ваш Л. Пастернак.&lt;br&gt;
Берлин Fasanenstr 41.}}

1. ''Струк'' — Штрук.

2. Как уже указывалось, книга Л. Пастернака о Рембрандте была издана почти одновременно по-русски у Зальцмана, с которым Бялик вел общие издательские дела, и на иврите у Шапиро, что создавало конкуренцию, т. к. большая часть потенциальных покупателей читала на обоих языках.

3. Судный день, осенний еврейский праздник на десятый день после еврейского Нового года. Традиция связывает эти десять дней с идеей Божьего Суда над людьми, приговор выносится в первый день нового года, а окончательно утверждается в десятый, что в простонародном представлении связалось с «выдачей расписки» («квитл» на идише). Поэтому в дни между Новым годом и Судным днем евреи желают друг другу «хорошей расписки» («а гит квитл»).

=== 5. ===
'''''Открытка:'' (''штемпель'' — 10.10.22)'''

'''Her. Ch. N. Bialik Absender: Prof. L.Pasternak'''

'''Bad Homburg, v. d. Hцhe, Fasanenstr 41.'''

'''Promenadenstr 67 Pens. Fasaneneck'''

&lt;center&gt;Дорогой мой друг!&lt;/center&gt;

Господь Бог больше радуется возвращению заблудшей овцы «на путь праведный», чем ста праведникам и т. д. или что-то в этом роде. Так я несказанно порадовался Вашему письмецу, которое вернуло мне в лоно моего сердца единственно любимого друга моего… Но шутки — в сторону. Очень, очень обрадовали меня Ваши строки и огорчило Ваше нездоровье и проч. Как смеет веселящий глаз бычок мой хворать, как хилые людишки?! Сейчас слыхал, что Вы на днях ожидаетесь здесь — а я хотел Вам кое-что прислать — поэтому подожду Вашего приезда. Конечно, задержим ради Вас типографию и подождем Вашего введения. Приедете и убедитесь в правде всего, что я Вам сообщал. Обнимаю Вас. И не переставал Вас любить! Будьте здоровы и невредимы.

{{right|Целую Вас. Ваш Пастернак.}}

1. Открытка с почтовым штемпелем 10.10.1922.

=== 6 ===
'''Берлин 3/XI — 22 Fasanenstr 41. Pension Fasaneneck'''

&lt;center&gt;Дорогой мой друг!&lt;/center&gt;

Ну?!..___________________ …

Этого одного слова, кажется, достаточно, чтобы Вы поняли, в чем дело, дорогой мой, и всего письма не надо было бы, а просто по-еврейски интонировать: «ну»??.. — ну?..

Все ждем. Когда? Когда же?

Всячески щадил Вас до сих пор, хотел Вам Миренбург «напомнить» — я говорил: дайте пару дней вздохнуть, еще подождем. Помнится — под конец Вы обещали сделать для Рембрандта моего извлечение в 1-2 стран&lt;ицы&gt; хотя бы из Вашей статьи,&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; что вполне было бы достаточно, указав, что ли, что это вот Абрумка делает первый шаг, пока еще никем не сделанный, чтобы еврейским массам хоть чуточку нюхнуть от заповедного цветка, называемого живописью (искусством), и еще от какого! — дорогого и «пахучего» и почти родного — Рембрандта! — и т. д. и т. д. И мало ли что про Абрумку можно сказать! Или если не про Абрумку, то Вам ли еще раздумывать — раз, как мне говорили, ахали и охали от восторга, кто читал Вашу статью обо мне!! Говорят, говорят — а я-то, кому скорее всего хотелось бы послушать… — должен пока запастись терпением…&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; и что еще хуже, являться в роли, столь неприятной для меня, — «напоминателя». А между тем мне хотелось вовсе с Вами порадоваться искреннейшим образом и от всего сердца поздравить Вас с успехом и окончанием трудного дела! Я слышал и больше, быть может, всех радовался за Вас, за ту независимость и свободу, которая Вами этим актом отныне завоевана! Господи! Кто больше меня понимает это, и как часто мы с Вами об этом говорили! Было время, когда я был близок к этому моменту «независимости», но большевикам угодно было отбросить меня к «началу» деятельности… Богу угодно было «омолодить» меня… Ну, слава Богу, за Вас — и от души все мы за Вас порадовались! Выпьем с Вами, когда увидимся, по рюмочке! Не хочется мне портить хорошего настроения на душе при мысле о достигнутом Вами «освобождении», и потому кончаю — в добрый, добрый и счастливый час — мазел-тоф&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; — Вам и Вашей милой супруге! И чтобы Вы были здоровы, спокойны душой и могли бы отдаться своей музе!!

Ах, черт побери, напортил!.. Тут — жена, а кончил музой… Ради Бога, не читайте жене.

Обнимаю, обнимаю и целую Вас крепко крепко.

{{right|Ваш Пастернак.}}

P.S. А какой сидит у меня Соколов!&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Конечно, на портрете, ибо другой в Лондоне с неделю. В 6 сеанс&lt;ов&gt; накатал. Все — ахают!

Да! Насчет Вашего портрета к Вашему изданию&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; — Вы ведь знаете — Зальцман Вам передавал. У Вас будет великолепный портрет, как я Вам говорил, и для книги более подходящий. Я за этим посмотрю. Это более подходящий и гармонирующий!

''Добавление!'' Суббота 5/XI Только что собирался отправить Вам это письмо, как зашел г. Миренбург ко мне и ''просил добавить его предложение:'' в случае, если у Вас не готово предисловие, то просто ограничьтесь извлечением из статьи Вашей в 1,2,3 стран&lt;ицы&gt; «о Пастернаке», и это они поместят от издателя что ли, как «извлечение», «фрагмент» из Вашей статьи обо мне, которая «скоро появится в печати» отдельной монографией или т. под. — словом, это комбинация, которая облегчит Вам возможность — касаетесь ли Вы моего Рембрандта или нет — сделать или дать пару страниц уже из готового у Вас написанного (это почти то, что я Вам вначале тут писал сегодня — но, правда, — несколько иная форма, не связывающая Вас с данным случаем, с Рембрандтом). И тогда, голубчик, вышлите эти странички тотчас же мне или Миренбургу, пожалуйста! Ну — еще раз всего Вам лучшего. Целую Вас.

{{right|Ваш Пастернак.}}

1.Речь идет о журнальной (7.02.1923; см. прим. 7 к письму от 30.8.1922) статье Бялика о Л. Пастернаке или о ее расширенном варианте, включенном в альбом-монографию 1924 г. В печатном варианте статья Бялика датирована 13 ноября 1922.

2.Намек на незнание Л. Пастернаком иврита и вынужденное ожидание перевода статьи.

3.''Мазел-тоф'' (вернее, ''мазел-тов!;'' иврит, идиш) — пожелание счастья.

4.Нахум (Наум) Соколов (1859, Вышегрод, близ Плоцка, Польша, — 1936, Лондон) — сионистский деятель, один из зачинателей журналистики на иврите.

5.См. прим. 9 к письму от 5.07.1922.

=== 7. ===
'''6.19/XI — 22. Берлин Fasanenstr 41.'''

&lt;center&gt;Дорогой друг мой!&lt;/center&gt;

Спасибо большое за письмо и за прекрасное разрешение во проса насчет «вводного слова Вашего» обращением к издатель ству «Jibne». Я передал содержание Вашего решения г. Мирен бургу, и он нашел этот вопрос и «способ» удовлетворяющим: «он уж что-нибудь напишет такое — будет великолепно». Те- перь ждем обещанного «обращения», котор&lt;ого&gt; я еще не получил до сегодняшн&lt;его&gt; дня, а может быть его получит г. Миренбург, если Вы его адресовали ему (вчера он мне говорил, что его еще не получал).

Очень, очень интригует меня Ваша статья, как никогда меня ничто так не интриговало! Но то, что Вы меня «предупреждаете», что «ругаетесь» немного — меня прямо начинает тревожить… За что? Про что? Ах, Вы недобрый, злой! Вот бы пример с другого моего друга взять — со Струка — он «во мне души не чает», все «wunderbar», «ausgezeichnet», «fabelhaft»&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и т. д.

Оставляя шутливый тон, расскажу Вам про некую радость, какую мне доставил Струк своим отношением ко мне. Вы, кажется, видели как Струк меня нарисовал на новой своей Radierung.&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Я должен был реванжироваться и сделал с него также офорт-портрет. Мне все некогда было. Наконец он уж должен был уезжать в Палестину. Делать нечего — назначаю день для сеанса и приноровил так, чтобы принести ему для прочтения моего Рембрандта на древ&lt;не&gt;еврейском, отпечатанным («свеженьким»), ибо на русском он ведь не может, а мне крайне важно было, чтобы от него, художника и знающего Рембрандта еврея и на древн&lt;е&gt;евр&lt;ейском&gt; — узнать его мнения.

«Читайте, вот Вам, — а я с Вас буду царапать на медной дощечке». Надо Вам знать, что я этого рода гравюры (kalte Nadel&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;) совсем никогда не делал и вообще только Толстого попробовал в 1905 г. еще и с тех пор медной доски не брал в руки. Но Струк все время, весь год меня подговаривал: «aber Sie mьssen radieren, Sie sind ein ausgesprochener Radierer, bei Ihrer Zeichnung!»&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и т. д. И вот он сидел, стал читать, а я рисовал его и на непривычной блестящей медной дощечке что-то чиркал иглой и ничего не видел, кроме блеска меди и будущего своего «скандала»… А он, читая, — «Sehr, sehr gut! Ach, ausgezeichnet, herrlich; Wie schцn Sie ьber Jacob’s Segen schreiben, ach, dies ist schцn ьber die jьd Mьtter!..»&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; и т. д. (о моем Рембрандте, конечно). Словом, около часа времени продолжалось. Выносили из Atelier&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; к упаковке вещи, чемоданы; мешали; звали его к телефону. Я ему не верил. Через несколько дней звонит мне, что дощечка отпечатана, великолепные пробные оттиски!! Я не верил и в душе радовался, как дитя. Через 20 м&lt;инут&gt; опять к телефону: «У меня сейчас мой Verleger&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; — он в восторге, я ему продал за 100 тыс. марок — вы довольны?»

«Вы шутите, издеваетесь?! — Nein, nein — Ernes, Ernes!»&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Через минуту со мною уж говорил Verleger, и я и виду не подал… (Струк просил меня «держать себя без радости», не подавать виду перед ним), а как настоящий Radier&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; подтвердил согласие свое на отпечатание 100—150 оттисков за моей подписью, после чего дощечка отшлифовывается, стирается. Не дурно? Это первый раз в моей жизни «коллега» мой так устроил мне, так хорошо отнесся — оттого я радовался, как дитя, хотя я получал и больш&lt;ие&gt; суммы.

Еще 2 слова. Как видите, никак кончить не могу. Итак, Стру-ку — Рембрандт очень и очень понравился — а его мнение как специалиста мне интересно было. «Es ist fast gedichtet, ich hatte keine Ahnung dass Sie so schreiben»&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; и т. д. Он очень в истории с его портретом (и вышел же он у меня действительно сверх моих ожиданий!) очень милый и добрый друг. Он уехал уже. Кланялся и Вам. Ну-с, обнимаю Вас и крепко целую. Цетлин&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; очень Вас целует. Не смейте хворать.

{{right|Весь Ваш Л. Пастернак.}}

1. «чудесно», «превосходно», «колоссально» (нем.).

2. Гравюра (нем.).

3. Холодной иглой (нем.).

4.&quot;но Вы должны гравировать на меди, по всему видно, что Вы гравер, по Вашим рисункам видно!&quot; (нем.).

5. «Очень, очень хорошо! Ах, превосходно, великолепно; как прекрасно Вы написали о благословении Иакова, ах, как замечательно об еврейских матерях».

6. Мастерская (нем.).

7. Издатель (нем.).

8. «Нет, нет (нем.) — правда, правда!» (идиш). Данное письмо показывает, что датировка портрета Штрука(1906) в кн.: Л. О. Пастернак, ''Записи разных лет'' (М.: Советский художник, 1975), с. 70 ошибочна.

9. Гравер (нем.).

10.&quot;Это почти поэзия, я и понятия не имел, что Вы так пишете&quot; (нем.). 11. И. О. Цетлин, отец мецената и поэта М. О. Цетлина, был компаньоном Д. Высоцкого. Двойной портрет О. Цетлина и Д. Высоцкого репродуцирован в альбоме-монографии о Л. Пастернаке, илл. 69.

=== 8. ===
'''4 марта 1923'''

&lt;center&gt;Дорогой друг!&lt;/center&gt;

Сколько воды утекло с последней нашей встречи, Вы так и уехали, не будучи в состоянии проститься и т. д. Я хотел Вам не раз писать, но не прибегал к этому способу, зная, что Вы неохотно отвечаете, и если я в свое время против желания бомбардировал Вас письмами, то это по необходимости издания. Когда миновала «деловая» причина — я перестал тревожить Вас. Между прочим, хотел уведомить Вас в свое время, что я для репродукции Вашего портрета для издания Вашего сделал необходим&lt;ые&gt; ретуши, чтобы вышла прекрасная гелиогравюра, как я обещал Вам и Зальцману, и что я хотел сам быть в той Anstalt Kupferdruckerei,&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; где это должно было печататься — но Зальцман как-то раз пришел, вернул назад образцы и проч. и сказал, что он отказался вести Ваше издание,&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; и что Вы сообщите о Ваших желаниях и т. д., что с изданием не выяснено, что он всячески просил Вас от издания этого освободить его и т. д. Так я до сих пор жду или от Вас или от него распоряжений. — И до сих пор от Вас нет никаких сведений. Вы знаете, как я хотел бы доставить Вам радость и всячески быть Вам полезным. С последнего снимка, над которым я работал, можно было бы иметь превосходнейшую гелиогравюру под моим наблюдением, а для других томов, как, помните, я говорил Вам, можно было бы сделать еще пару набросков с Вас — «за работой» и т. д., как это бывает — в разных томах разные моменты. Когда приедете — обсудим. Вообще, как здоровье Ваше — сколько лет, сколько зим — не виделись, не беседовали. Думал, к юбилею приедете. Да! Как нашли Вы мои строки в «Haolam» — меня возмутили эти пустословия,&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; «parole, parole e parole»,&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; как в Гамлете. Надо, чтобы стали относиться иначе к евр&lt;ейскому&gt; писателю. Но об этом поговорим в другой раз — а я от души желал бы Вас увидеть в этой идеальной обстановке. Это ужасно — двадцать раз обещал мне Миренбург принести «Рембрандта» в переп&lt;лете&gt; и альбом мой, чтобы Вам отослать «от автора», и все ждет «оказии», так к&lt;а&gt;к альбом такой величины, что как «Drucksache»&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; нельзя, а нужно посылкой. Что же. И до сих пор еще не готовы переплеты! Ах, я во многом стал пессимистом… Да! Монография с репродукциями моими идет черепашьим шагом — видно, это обычный ход всего!..

{{right|Ну, будет! Целую Вас. Ваш Л. Пастернак.}}

1. Типография, где печатают с меди (нем.).

2. Как явствует из писем С. Зальцмана Бялику, хранящихся в Доме-музее Бялика, Бялик очень долго и придирчиво выбирал шрифты для своего издания, советовался с разными людьми, корректуры много раз сновали из типографии к корректору, к художнику, к Бялику, работа двигалась медленно, цены росли, и Зальцман нервничал, объясняя, что привык вести дела иначе. В решительный момент (1.02.1923) он объявил:

3. «Я серьезно обдумал мое участие дальнейшее в работе по изданию Ваших книг и пришел к окончательному выводу, что я не могу взять на себя эту работу, причина главная это та, что я, во что бы то ни стало решил в апреле быть в Палестине. Как я предвижу, в 2 месяца (февраль-март) эта работа не может быть закончена…»

4. В упоминавшейся выше статье Л. Пастернака по случаю 50-летия Бялика в юбилейном номере ивритского журнала ''Га-олам'' (24.01.1923), открывавшемся, кстати, портретом юбиляра работы Л. Пастернака (1911 г.), были такие слова: «…я чувствую, что все эти восхваления и прославления, которые звучат в его честь в эти дни, и клубы сладкого фимиама, окутывающие сейчас еврейский мир, — ему в тягость» (перевод с иврита). Подтверждение пастернаковским словам явилось на страницах журнала через неделю, 31.01.1923, в образе стихотворения Бялика, начинавшегося строками: «Под пыткой вашего привета Согнулась в прах душа моя…» (пер. П. Беркова. ''Рассвет'', (Берлин, 1923), № 38-39, 21 октября, с. 19).

5. В. Шекспир. «Гамлет», действие 2, сцена 1.

6. Бандероль (нем.).

=== 9. ===
&lt;center&gt;Дорогой друг Хаим Нахманович!&lt;/center&gt;

Надо кое-что вставить в Вашу статью — разрешите, дорогой! Ваш Пастернак.&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Л. О. Пастернак. Его жизнь и творчество Стр. 1 (неважн&lt;ого&gt; рус&lt;ского&gt; перевода) После слов: …сегодня к нам пришедший быть может здесь впервые названный своим еврейским именем Абрам Лев, сын и т. д. надо: Абрам-Ицхок-Лейб, сын Иосифа. Надо бы вставить, где сказано «сын бедных родителей» — что я испанского происхождения …не шутите со мною! Мой кузен, в Вене живший, имеет подлинную «родословную грамоту», ведущую прямую связь с дон Исааком Абарбанеллом!..&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Да-с, дорогой дружок! Я, конечно, чихал на свое испанское происхождение, но вот сюда недавно приехал художник и писатель П. Нилус&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; (помните, из Одессы). Он очень охотно берется написать статейку как художник и худож&lt;ественный&gt; критик и, между прочим, когда я шутя упомянул о своем испанск&lt;ом&gt; происхождении (ибо его поражала всегда моя «особая культурность»), и он очень большое значение этому придал. Миренбург мне сказал, чтобы я Вам об этом сообщил, может быть, Вы найдете нужным особенно в еврейск&lt;ком&gt; тексте упомянуть Вам об этом.

''Примеч&lt;ание&gt;:'' у меня имеется намерение в нескольких письмах «к друзьям» к Вам сообщить несколько эпизодов и «легенд», относящихся к моему происхождению и рождению. Я, может, еще закончу эти письма — все адски некогда — Вы представить себе не можете, какой огромный труд на мне лежит по составлению «собрания сочинений» моих, т. е. монографии. Репродукции колоссально много занимают. Корректуры без конца. Хочу достичь исключит&lt;ельных&gt; результатов в репродукции, и все-все на мне лежит. Я уж не рад всему этому, а тут надо скорее, скорее, цены сказочные! Большой очень выходит иллюстрационный труд. Масса было этапов, перипетий — я все поджидал Вас, хотел Вам показать и поделиться с Вами.

На стр. 9-10 приблизительно, где идет такая речь: Один творческий мотив особенно излюблен П&lt;астерна&gt;ком во всей его жизни. Это мотив семейного мира и гармонии. Во всех стадиях его развития этот мотив не сходит с его полотен… и т. д. и т. д. (Затем идет перечень этих «семейных» сцен, сюжетов, начиная от кормления и т. д. постепенно, последовательно, вместе с ростом детей идет изображение их жизни, сначала в «детской» и все дальше и старше и т. д.) Словом, тут можно было бы воспользоваться, в виду того, что в монографии много будет репродукций такого жанра, — можно, говорю, воспользоваться и вставить что-то в этом роде: — &quot;Окидывая взором разбросанные по всей монографии образчики этих семейных сцен, сюжетов из детской жизни в виде набросков, эскизов, рисунков, картин — мы имеем пред собою пластически выражен&lt;ную&gt; в целом «жизнь семьи», рост, жизнь человека — начиная с его первых дней, и перед нами постепенно, из года в год, параллельно с развитием самого художника идет как бы пластическое воплощение идеи «жизнь семьи» и т. д. и т. д. (и тут-то можно связать с еврейской подоплекой — «наклонностью к семье, к культу ее, к воспеванию», о котором Вы, дорогой мой, ниже упоминаете (и об Израэльсе).

Далее: приблиз&lt;ительно&gt; стр. 13 (рус&lt;ского&gt; перев&lt;ода&gt;). В том месте, где Вы говорите о Толстом: — «Особенн&lt;ой&gt; любовью пользовался П&lt;астернак&gt; у Толстого. Великий Старик, ''не лишенный некоторого пристрастия к позированию'', охотно предоставлял себя в распоряжение художников» и т. д.

Думается мне, дорогой друг мой, что это резко сказано не в пользу… старика. Нельзя ли вместо этого вставить так: «великий Старик, ценивший важное (или высокое) значение портрета вообще, — охотно предоставлял себя» и т. д.

Конечно, это пустяки, и, может, в еврейск&lt;ом&gt; Вашем оригинале это звучит иначе — тогда оставьте так. Есть одна или 2 неточности в названии картин, но это пустяки — можно в корректуре (Миренбург вставит уж сам) окончательно изменить. Как Вы поживаете? Здоровье? Бреете усы?.. Так-то Вы пришли?

Махнул на Вас рукой — зря только… и т. д.!

{{right|Весь Ваш Абрумка.}}

&lt;Приписка карандашом, уже по окончании вышеприведенного письма, на другом листе того же формата:&gt;

'''Берлин 14/VII 23'''

&lt;center&gt;Дорогой мой друг!&lt;/center&gt;

Эти 2 листочка я хотел с Ф. М. Шапиро передать Вам (он поехал к Ахад-Агаму&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; в Homburg и вызвался любезно Вам передать и получить от Вас ответ), но я не успел ему их вручить и счел лучшим послать по почте Вам и не беспокоить — и Шапиро, верно, уехал на пару дней к нему. Как живете. Так ли топят в Homburg, как здесь?..

{{right|Ваш Пастернак. См. рядом!}}

1. Вписано над основным текстом, представляющим собой замечания Л. Пастернака к статье Бялика о нем для альбома-монографии. Бялик учел рекомендацию относительно семейных сцен (см. с. 15 в альбоме), а текст о Л. Толстом оставил без изменения (с. 22). Обращение «Хаим Нахманович» — необычное, поскольку по-русски Бялика звали Хаимом Иосифовичем, а по-еврейски Хаимом-Нахманом.

2. Исаак Абарбанелл (или Абрабанель; 1437, Лиссабон, — 1508, Венеция) — еврейский философ, комментатор Библии. Ср.: Л. С. Флейшман, «К публикации письма Л. О. Пастернака к Бялику», ''SlavicaHierosolymitana'', Vol. I (1977), с. 311—316.

3. Петр Александрович Нилус (1869—1943) — живописец и график, художественный критик.

4. ''…Ахад-Агам'' — Ахад-ха-Ам (наст, имя Ушер Гирш Гинцбург; 1856, Скви-ра, Волынь, — 1927, Тель-Авив) — ведущий еврейский публицист эпохи так называемого «национального возраждения», писал на иврите. Ф. М. Шапиро в своем издательстве выпустил собрание сочинений Ахад-ха-Ама в 6-ти тт. (1923—1925), печатание которых осуществлялось в Палестине.

=== 10. ===
'''16/11 — 24 Berlin'''

Bayreutherst 17 Steinpl 48-02

&lt;center&gt;Дорогой друг!&lt;/center&gt;

Письмо, здесь прилагаемое, я Вам с месяц тому назад начал писать — под впечатлением некоторых неприятных обстоятельств, за последние месяцы случившихся не столько со мною, сколько с моими издателями. Поэтому я часть письма, или окончание его, совсем уничтожил — а начало его — все же прилагаю здесь, чтобы Вы имели некоторое представление о моем отношении или, лучше сказать, об разочарованиях и т. д.

Скажу Вам вкратце, что я, взявшись за труд по изданию монографии, ухлопал столько сил, энергии и времени, о котором сколько Вам ни расскажет близко знающий Мирен&lt;бург&gt; или типографск&lt;ие&gt; служащие — это все еще не полная будет картина. Если бы я только знал раньше!! Я бросал заказные работы-портреты, откладывая на «осень», «зиму», ---только бы скорее, скорее наконец выпустить — кричали издатели — и я делал все, чтобы (раз уж влезли в это и те громадные расходы — все увеличивавшиеся, — откладывал свой матеральный заработок «на потом» (т. е. портреты), пока все заказчики поразъехались в Париж, Италию и т. д. Значит, я терял и материаль но, не считая времени. Вы скажете — «но Вы же получите или Вы же получаете за альбомы, портреты и преж&lt;ние&gt; издания» — … тут-то и заковыка, ибо у них… не клеится с распространением — «не идет», «не продается» и т. д. Жалуются они, пла чутся — это вообще такая «polnische Wirtschaft»&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;…

Вот почему я выше сказал Вам, что &quot;никому не нужно этого, художеств&lt;енно&gt;-культурного, да еще в такой степени хорошего качества, какое не часто встречается и в европейском культурн&lt;ом&gt; масштабе — никому не нужно — нет той еврейской среды и т. д., все это выдумки, фантазии — пустое место — это потребляющее на древ&lt;не&gt;евр&lt;ейском&gt; общество. Да что я говорю! Мне рассказывали, что Вы где-то на одном собрании такую филиппику развели против еврейчиков, котор&lt;ые&gt; только знают спекуляцию, шулерство, никакой им культуры не надо и т. д., что-то в этом роде — что рус&lt;ские&gt; христ&lt;иане&gt;, те какие-то университеты, курсы и прочее разводят — а эти только на бирже играют, и их всюду старают&lt;ся&gt; только «изгонять из пределов» и т. д. Что-то в этом роде.&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;

Ну, словом, — нет этого письма — нам бы надо свидеться и потолковать насчет этой самой монографии, ибо в письме неудобно мне расписывать (и это было тем, что я уничтожил во второй части письма и дописал этот белый листок, чтобы Вам не сразу показалось странным мое настроение). Вкратце скажу Вам, что я свое дело, взятое на себя, сделал «не за страх, а за совесть». Вы убедитесь в этом — но дела «Ибне» с переменой состояния марки и удорожанием типограф&lt;ской&gt; печати, особенно за последние месяцы (очень текст разросся статьи Осборна, и дорого печать им стоила с рисунками) — что они не в состоянии одолеть, и дело идет о ликвидации&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; — как-нибудь выйти из затруднительного положения, и нам с Вами надо поговорить по этому поводу. Я Вам буду телефонировать. Всего Вам лучшего.

{{right|Ваш Пастернак.}}

При свидании расскажу Вам о знакомстве с Эйнштейном и его отзывах и т. д. Покажу Вам почти готовую монографию.

1. «Польское ведение дел» (нем.).

2. Вот как об этом эпизоде рассказал С. Зальцман:

«…Бялик привез с собой &lt;из Одессы в Берлин&gt; план создания издательства „Двир“ и с этой целью собрал в дни Сионистского конгресса в Карлсбаде &lt;1-14 сентября 1921&gt; на особое совещание богатых сионистов и общественных деятелей. С жаром и воодушевлением, свойственными одному лишь Бялику, он ознакомил их со своей программой, разработанной до мелочей &lt;…&gt; К сожалению, Бялик наткнулся на глухую стену. Богатеи его не поняли и разными способами старались доказать, что прибыли будут ничтожными, а предприятие — бесполезным. Бялику было трудно смириться с отрицательной реакцией. С рыканьем paзъяренною льва напустился он на них. В таком гневе и отчаянии никто из них Бялика прежде не видел. Он каждого наградил достойным именем, говорил об их псевдо-сионизме, псевдо-преданности еврейскому народу и его ценностям, он предрекал им полное разорение на чужбине, пророчество, которое, к сожалению, сбылось слишком скоро. Еще долгое время он все не мог успокоиться.» (Shlomo Saltzmann. ''Minhe-avar.'' Tel-Aviv, 1943, p. 226).

3.Во второй половине 1922 г. Шапиро стал ликвидировать свои предприятия в Москве, Париже и Берлине и вкладывать капитал в предприятия еврейской Палестины. Издательство «Йивне» просуществовало еще около двух лет, но печатало, в основном, быстро расходившиеся романсы и музыкальные пьесы еврейских композиторов. Выпуск альбома-монографии взял на себя, как известно, А. Й. Штыбель.

''&lt;Начало «прилагаемого письма», без даты:&gt;''

&lt;center&gt;Дорогой друг!&lt;/center&gt;

Положа руку на сердце — скажите — ведь вы меня давно знаете и близко очень; и видели меня во многих ситуациях, да к тому же Вы, как талантливый писатель и сердцевед, достаточно умеете измерить человека и не за такой большой период времени — скажите: заслуживал ли я, чтобы в Вас хоть иметь истинного друга? Конечно — да, без сомнен&lt;ья&gt; и т. д. Что же Вас, дорогой мой, заставило так неосторожно в отношении меня поступить, как если бы Вы были худший враг мой, ибо так бы мог поступить со мною человек, который захотел бы меня «оскорбить» самым чувствительным образом, и до сих пор этого со мною не бывало даже со стороны самых отъявленных «гоев».

Вы недоумеваете — в чем дело, кто это пишет — смотрите на подпись? «Не рехнулся ли, Боже мой, на старости?»

Представьте себе, дорогой мой, в последнее время — Вы, должно быть, выпустили, как мне передавали «вопрошавшие» — какой-то ''проспект'', которого я еще не видел — ко мне все обращаются люди, знающие нас обоих и наши взаимные отношения, и прожужжали мне уже уши — «скажите, пожалуйста, что это вдруг Бялик недоволен? — ведь же есть такой Ваш портрет его? — скажите — почему это Либерман,&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; а не Ваш? и так это там рекламируется — 200 экземпляров с подписью&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; (не помню уж подробности) — ведь он, кажется, Ваш друг — почему это вдруг Либерман, когда Пастернак…» и т. д. и т. д. на разные лады, и все меня спрашивают, чтобы я ''объяснил'' этот выпад, «почему», «отчего»,&quot;как это&quot; и т. д. и т. д. Одному я объясняю, что это — дело Бялика, кого помещать, и добрая воля, другому; что это Зальцман отомстил мне и издателям «Ибне»,&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; что они этим фактом обращения к Либерману подчеркнули, что только Либерман и есть тот, кто в силах исполнить портрет для Вашего роскошного издания. Третьему я говорил иное объяснение, все стараясь взвалить на «стрелочника» -издателя&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и т. п. Потом мне это надоело порядком, ибо я лично забыл про этот казус, когда я о нем еще слышал в то время, когда Вы позировали Либерману (мне кто-то передавал тогда — я тогда не мог понять и объяснить себе, как и до сих пор объяснения не знаю, кроме как издательским требованием для рекламы и т. д.). Ваши сеансы совпали как раз тогда с тем временем, когда Вы все обещали зайти ко мне, и мы не встречались.

«Ну, если это так, то Бялик найдет выход и издательский каприз сумеет сгладить обязательным требованием поместить и мой из портретов, тем более, что я предлагал — как это и делается — сделать и поместить в другом томе «за работой» или чт&lt;о-&gt;н&lt;ибуд&gt;ь в этом роде, ибо я искренне хотел, чтобы у Вас был хороший портрет с которым Вы бы перешли в потомство,&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; ибо я ведь знаю, что Либерман не может по многим причинам — особенно в 70 с лишком лет и особенно офортом (это — нагипнотизированная раздутой рекламой — публика не понимает и не знает — а наш брат художник знает, кто что может. И Либерман несчастный и сам, может, не рад этой раздуваемой и посейчас рекламе). Помните, я Вам всячески предлагал и даже нарочито подготовил рисунок и, конечно, для Вас я все готов был сделать без всяких материальных выгод — как другу моему. Я нарочно хотел этим незаметным способом вывести Вас из неловкого по отношению ко мне положения — но Вы не поняли моего «тактического» приема и не воспользовались им. Я бы, конечно, обо всем этом Вам не писал, ибо я в душе Вас тогда же простил и не придал этому никакого значения, ибо я в душе, повторяю, слишком знаю «цену» себе, хотя бы такие эпизоды и имели место, и там, в той именно среде, где я меньше всего должен был бы ждать этого, — у «гоев», когда я был среди них, — этого реприманда у меня не было никогда. Повторяю, я бы этого Вам не высказал, но просто потому, что у меня все хотят узнать и спрашивают объяснения и разъяснений и т. д. И еще потому, что, став Абрумкой, гг. Зальцман (я беру его просто как нарицательное имя — хотя у меня с ним самые корректные отношения и деловые самые идеальные — как это редко) начинают сильно проявлять свою «хуцпе»&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; в понимании и оценке… и раз я уже как Абрумка среди них — то я перестал, видно, в их глазах иметь то значение, когда они на порог не смели являться ко мне, и когда для них «Пастернак» — «ир шпилт зех профессор Пастернак»&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; — был шишка — а теперь раз уж они близко около меня, тут же говорили со мною — то «вус из ер а милхис»&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; — «я больше его понимаю, даром что он профессор — ойх мир а гидиле»&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; и т. д. в этом роде. Вообще — я должен Вам сознаться, что теперь вижу, что все эти культурно-художественные затеи — это беспочвенная фантазия — нет той публики, нет той среды — да и вообще это мыльный пузырь — никому это не нужно — все то, что я сделал и делаю до сих пор. Особенно этот год, который я потратил на монографию, если бы Вы знали, какую невероятно трудную работу я затеял и выпо &lt;на этом обрывается шестая страница «прилагаемого письма» — ''З.К&gt;''

1. Макс Либерман (1847, Берлин, —1935, там же) — немецко-еврейский художник, слава к которому пришла в 1880-е годы; был избран «почетным гражданином Берлина». Л. Пастернак рисовал его и писал о нем (Л. Пастернак, ''Записи разных лет'' (М.: «Советский художник», 1975, с. 166—168).

2. В юбилейном издании сочинений Бялика в 4-х томах 200 экземпляров тиража имели автограф поэта. Как уже отмечалось, единственный в этом издании портрет Бялика (т. 1) был сделан М. Либерманом.

3. «Йивне».

4. См. рассказ А. Чехова «Злоумышленник».

5. Ср. с письмом Бялику сотрудников «Библиотеки общества взаимопомощи торговцев-евреев Одессы» по поводу 25-летия литературной деятельности поэта: «Библиотека решила ограничиться &lt;…&gt; установкой портрета Вашего в помещении библиотеки, чтобы взоры подрастающего поколения всегда встречали образ великого певца Израиля» (17.04.1916. Хранится в Доме-музее Х. Н. Бялика.).

6. «Наглость» (идиш).

7. «с ним не шутите — профессор Пастернак» (идиш).

8. «разве он тут власть» (идиш).

9. «тоже мне шишка» (идиш).

=== 11 ===
'''Bayreutherstrasse 17'''

'''Berlin. Берлин 23.IV.25'''

&lt;center&gt;Дорогой друг мой!&lt;/center&gt;

Я только что оправился от болезни — от довольно сильной инфлюэнцы (grippe), которой я заболел как раз на нашу Пасху. Жар у меня доходил почти до 40®. В одно из утр моей болезни я вдруг получил телеграмму, подписанную Вами и г. Черкасским.&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Так к&lt;а&gt;к я адреса Г-на Черкасского не знаю и уверен, что он гостит у Вас или с Вами часто видается, то я пользуюсь случаем, обращаясь к Вам, — одновременно иметь в виду и его, и как бы и к нему обращаясь, — первым долгом своим считаю благодарить Вас обоих за внимание и сердечные намерения и за минуты радости, доставленные мне Вашим дружеским обращением и вестью радостною о приобретении Иерус&lt;алимским&gt; Университетом моего портрета Эйнштейна.&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Но текст телеграммы мне недостаточно был ясен. Вот он дословный: Einstein Bild erwarben fьr universitet (!) Jerusalem durch tscherkassky mittelen doktor jolles: tscherkassky bialik.&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;.

Здесь слово mittelen (или надо читать mitteilen?) можно понять «на средства» Dr. Иоллеса или «сообщить» ему или мы «сообщаем» ему и т. д. Я и решил подождать несомненного подробного извещения, как обстоит дело, либо от Вас, либо со стороны Д-ра Иоллеса, ибо мне запрашивать первому Д-ра было не совсем ловко и удобно. Когда я встал с постели и уже мог подойти к телефону — я позвонил Д-ру Иоллесу поблагодарить его за внимание (он прислал мне из Италии открыт&lt;ку&gt; и справлялся во время болезни о моем здоровье) и память, и в разговоре я все же затронул вопрос, не знает ли он что-либо по поводу портрета Эйнштейна. Когда я только упомянул об этом, он мне передал приблизительно след&lt;ующее&gt;: «ах, да — я получил от Г-на Черкасского телеграмму» (насколько я мог понять из плохо слышанного телефона — отрывочные слова и слова Д-ра и текст телеграммы), «в которой сказано, что на банкете г. Вейцман&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; — председательствовавший, сообщил с радостью о приобретении портрета Эйнштейна для Университета» — (дальше я не мог хорошо разобрать). При этом Д-р Иоллес меня поздравил, и так как телеграмма было от радостно сообщавшего Г-на Черкасского, которого Д-р очень ценит и любит («с энтузиазмом делающего национальное дело»), то Д-р был уверен, что г-н Черкасский едучи в Палестину взял даже уже с собою портрет мой… Мне ничего не оставалось, как разъяснить ему, что портрет у меня дома и что я… не совсем, как и он, понимаю, как обстоит дело. Особенно я должен был признать (раз Д-ру Иоллес о «mittelen», т. е. средствах с его стороны — ничего не известно), что я не могу разобраться, в чем тут дело. Надеясь, что я все же получу «не нынче — завтра» письменное разъяснение от Вас или г-на Черкасского, — я все эти дни находился в ожидании подробного письма. Но, увы — письма нет, и я решил написать Вам, дорогой мой (а Вы уж сообщите при случае и «милому энтузиасту» г. Черкасскому) — как обстоит дело. Во всяком случае — еще и еще раз благодарю Вас обоих за доставленную радость и хлопоты Ваши и надеюсь, что не нынче — завтра дело примет окончательный, благоприятный оборот.

В последнем моем письме к Вам я, кажется, Вам (я ужасно был занят и много работал в последнее время — оттого, верно, легко поддался болезни) наспех писал, что в последний момент, перед событием открыт&lt;ия&gt; Универс&lt;итета&gt;, — мне пришло на ум сделать с моего рисунка — портрета Герберта Самуэля&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;

— художественн&lt;ый&gt; литографиров&lt;анный&gt; портрет его, и мне удалось-таки перед самой последней почтой послать ему первые оттиски большого формата, приблизительно тогда, ког- да я Вам впопыхах писал последнее письмо. И вот во время болезни с неделю назад — я получил от него очень милое письмо (я с ним по-французски кое-как объясняюсь) с благодар- ностью за присланн&lt;ый&gt; ему литографир&lt;ованный&gt; портрет и т. д. Что, это правда, я слышал, что он покидает этот пост? Между прочим, я г-ну Штруку послал тогда же несколько гра- вюр таких портретов Самуэля, чтобы он показал их там при открытии и нашел место, где и как их распространить в прода- же среди любителей и ценителей художеств&lt;енной&gt; графики (так к&lt;а&gt;к исполнен портрет — о сходстве судить мне здесь не приходится — я могу быть пристрастным, и неудобно себя хвалить вообще… но «abgesehen»&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; без всяких церемоний — технически эта литография мне удалась). За это короткое время и моей болезни у Вас так много там произошло интересного… От Вас, конечно, — я не жду сведений — но г-н Черкасский, вероятно, скоро от Вас уедет, и он мне уж обо всем подробно расскажет. Как поживаете? Так к&lt;а&gt;к Вы в благословенной стране — то, верно, Бог хранит Вас и уважаемую Вашу супругу в полнейшем благополучии. Ах, да! Не успел я встать с постели

— как от переутомления, волнений и пр. слегла Розалия Исидо- ровна, и доктор ей предписал 2-хнедельное лежание — так к&lt;а&gt;к она совсем расклеилась сердцем, нервами и очень ослаб ла. Если, Бог даст, ей лучше станет — поспешим уехать к детям в Мюнхен отдохнуть — они очень просят, и у них почти как дача. Обнимаю Вас крепко, дорогой мой, и шлю лучшие поже- лания. От нас всех Вам привет и милой Вашей супруге. Сердеч- ный привет Г-ну Черкасскому и всем добрым моим знакомым и друзьям.

{{right|Ваш Л. Пастернак.}}

А г. Штыбель до сих пор — ни гу-гу. Вынужден буду на какое-ниб&lt;удь&gt; ультимативное решение идти.

1. Йосеф Черкасский был владельцем еврейской типографии в Берлине, и Бялик летом 1922 г. предполагал печатать у него часть книг своего издательства «Мория».

2. Портрет Альберта Эйнштейна был выполнен Л. Пастернаком в 1924.

3.&quot;Портрет Эйнштейна приобрели для университета в Иерусалиме через Черкасского сообщаем доктору Йоллесу: Черкасский Бялик&quot; (нем.; должно быть: mitteilen).

4. Хаим Вейцман (1874, Мотол Пинской губ., — 1952, Реховот), видный сионистский деятель, председатель Еврейского Агентства, химик, первый президент Израиля. Был одним из инициаторов создания в Иерусалиме Еврейского Университета, членом его попечительского совета.

5. Сэр Герберт Луи Самуэль (1870—1963) занимал в 1920-25 пост первого Верховного комиссара Палестины при режиме Британского мандата, еврей, поддерживал еврейскую колонизацию Палестины.

6. Здесь: «с другой стороны» (нем.).

{{right|'''Приложение'''}}

=== Письма Л. О. Пастернака М. М. Усышкину.&lt;br&gt;1. ===
Bayreutherstrasse 17 Berlin, 25/I — 24

&lt;center&gt;Многоуважаемый Г-н Д-р.&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;&lt;/center&gt;

К сожалению, Ваше имя и отчество и мне не знакомо — поэтому простите за такое обращение.

Ваше любезное письмецо благодаря вмешательству милейшего г. Штрука все-таки попало ко мне. К сожалению, фотогра-ф&lt;ического&gt; снимка у меня нет, но зато я послал Вам вместе с сим вполне заменяющий его оттиск печатный, вошедший в монографию обо мне, котор&lt;ая&gt; в скором времени выйдет в свет. Я также распорядился, и на Ваше имя издательством будет выслан английский экземпляр с моей собственноручной надписью Г-ну Герберту Самуэлю, каковой экземпляр Вы будете столь добры ему поднести от меня как автора. Это будет очень хорошо — не правда ли?

Ваш портрет в виде этюда только, который — как Вы помните, я сделал почти на память — страшно всем Вас знающим нравится. Жаль, что Вы тогда не могли уделить лишний раз попозировать. Сердечный мой привет и братский поцелуй милому моему г. Штруку. Очень собираюсь к Вам в Палестину — но пока занят очень.

С глубоким уважением, Л. Пастернак. P.S. Зовут меня Леонидом Осиповичем. Жена благодарит за память и очень кланяется в свою очередь.

Не откажите переслать эти строки г. Штруку.

=== 2. ===
'''Bayreutherstrasse 17 Берлин 19/Ш — 24.'''

&lt;center&gt;Многоуважаемый Михаил Моисеевич!&lt;/center&gt;

Ваше любезное письмецо я получил, будучи в постели (небольшая простуда), и потому не мог сейчас же ответить. Все же я в сотый раз просил издательство «Jibne» прислать мне альбом с англ&lt;ийским&gt; текстом, который я мог бы для Герберта Самуэля надписать, и чтобы Вам его отослать к празднику Пури-му, как Вы писали. Но… невзирая на все обещания прислать мне — (jьdische Wirtschaft&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;…) — я только вчера едва получил его утром, едва успел сделать надпись «моего к нему уважения» и, так к&lt;а&gt;к вчера утром уезжал к Вам дорогой наш друг Х. Н. Бялик с женой, то я поспешил ему его вручить, чтобы: или Вам его передать для передачи г. Герберту Самуэлю при случае, или же, если — как Бялик мне говорил — он все одно намерен лично побывать у г. Самуэля и, следовательно, он ему передаст этот альбом, и Вы будете, таким образом, избавлены от лишних хлопот передачи. Во всяком случае, заранее благодарю Вас, если не Бялику, а Вам придется эту мою маленькую просьбу выполнить. Я очень и очень сожалею, что не пришлось к празднику успеть, и как это было бы кстати, когда он у Вас — ах да, это выходит как раз сегодня, сейчас вечером — к Пуриму был на ужине!&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;

Кстати, с праздником Вас!

Спасибо за переданный привет г. Штруку.

Счастливые — Вы все — у Вас, верно, уж миндаль цветет и весна благоухает — а у нас 5 град&lt;усов&gt; мороза и снежит — ни дать ни взять памятная и Вам Москва-матушка! Хорош Берлин!..

&lt;center&gt;Уважающий Вас&lt;/center&gt;

{{right|Л. Пастернак.}}

P.S. Жена благодарит за память и, в свою очередь, просит передать Вам ее привет.

1. Менахем Мендл Усышкин (1863, Дубровна Могилевской губ., — 1941, Иерусалим), сионистский деятель, с 1920 в Палестине.

2. «еврейское ведение дел» (нем.).

3. Герберт Самуэль в 1924 году нарушил традицию праздновать Пурим в доме Усышкина в связи с большим приемом в доме мандатного правительства.

=== Примечание ===
Настоящая публикация знакомит читателя с письмами художника Леонида Осиповича Пастернака (1862—1945) поэту Хаиму Нахману Бялику (1873—1934), хранящимися в архиве Дома-музея Бялика в Тель-Авиве. Данная подборка дополняет публикацию в журнале ''SlavicaHierosolymitana'', 1977, vol. 1, где было напечатано одно письмо Л. О. Пастернака к Х. Н. Бялику, дати­рованное публикаторами второй декадой февраля 1923 года. Письма, соответствующего опубликованному тексту, в архиве нет. Все приводимые ниже 10 писем и одна открытка написаны и подписаны Л. О. Пастернаком. Очевидно, что были и другие письма, но они не сохранились.

Силою обстоятельств Л. О. Пастернак в Берлине оказался вовлечен в бурную еврейскую издательскую деятельность. В этих его берлинских письмах встречаются имена тамошних издателей: Соломона (Шломо) Зальцмана,&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; выпустившего написанную в 1918-20 гг. в Москве работу Л. Пастернака о Рембрандте ''Рембрандт и еврейство в его творчестве'' на русском языке (1923), и Файвла Меира Шапиро,&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; выпустившего в своем издательстве «Йивне» ту же книгу, но в переводе на иврит (1923), а также ''Альбом портретов'' кисти Л. Пастернака (1923) с пояснительным текстом художника Германа Штрука.&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; ''Альбом портретов'' был напечатан в трех вариантах: иврит-русском, иврит-немецком и иврит-английском. Кроме того, по инициативе Х. Н. Бялика готовился к выпуску монументальный альбом-монография, работе над которым в письмах уделяется весомое место. Он предполагался к выходу также в «Йивне», однако по ряду причин вышел в «Издательстве А. Й. Штыбеля», действовавшем тогда в Берлине. Этот первый на иврите художественный альбом (''Академик Леонид Пастернак, его жизнь и творчество'', 1924) содержал пространные статьи Бялика и Макса Осборна и 144 черно-белые и цветные репродукции, отпечатанные в немецкой типографии. Альбом был переиздан на английском и немецком языках.

В это время Х. Н. Бялик, которому в 1923 г. исполнялось 50 лет, был занят выпуском юбилейного собрания своих сочинений. Средства на это издание собирали по подписке члены тут же организованного «Общества любителей ивритской поэзии», а деловой частью занимался С. Зальцман. Необходимо принять во внимание, что и Бялик, в свою очередь, был издателем и вывез из Одессы в Берлин часть книг и матрицы своего издательства «Мория» с мыслью превратить его в крупный концерн «Двир» с привлечением еврейских интеллектуалов и предпринимателей. Издательская ситуация сложилась непростая и с точки зрения личных отношений, и с экономической точки зрения. Еврейские издатели в Берлине во что бы то ни стало хотели превзойти друг друга качеством продукции и привлекали к производству своих разноязычных книг немецкие издательские фирмы и типографии, в т. ч. в Лейпциге и во Франкфурте.

С. Зальцман вспоминал, как Горький, под впечатлением полиграфических достоинств выпущенного им, Зальцманом, тома поэзии Х. Н. Бялика в переводах В. Жаботинского (''Стихи и поэмы'', 1911), пригласил его для консультаций в связи с предполагавшимся изданием своих книг. Там, в доме у Горького, Зальцман впервые встретился с Л. О. Пастернаком, а также с Л. Андреевым и Ф. И. Шаляпиным. Зальцман, который рано увлекся идеями сионизма и печатал литературу национально-пропагандистского содержания на иврите, идише и по-русски, еще в 1910-е годы вписал имя Л. О. Пастернака в сугубо еврейский (даже сионистский) контекст. Рассказывая о своей деятельности в журнале ''Рассвет'' и издательстве «Восток», он упомянул о том, что в Петербурге были весьма совершенные печатные машины, и мы основали издательство для выпуска репродукций картин с еврейской или сионистской тематикой таких выдающихся национальных художников, как Филиховский,&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Гиршенберг,&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Пастернак и др.; мы отпечатали тысячи таких репродукций, чтобы в каждой интеллигентной еврейской семье имелась картина о жизни народа Израиля и его возрождающейся Земли.&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Как известно, журнал ''Рассвет'' в Петрограде в 1915 году был по законам военного времени закрыт, а в 1916 году в Москве стала выходить газета ''Еврейская жизнь.'' Деньги на нее дал богатый фабрикант и сионист Ф. М. Шапиро, редактором был Лейб Яффе,&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; а деловая часть находилась в руках С. Зальцмана. Ф. М. Шапиро финансировал, а Л. Яффе возглавлял и еврейское издательство на русском языке «Сафрут», которое в 1918 г. выпустило том переводов прозы Х. Н. Бялика. В 1916 г. Л. Пастернак прислал в газету Л. Яффе поздравительную телеграмму Бялику,&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; а в 1918 г. сделал с него портрет пастелью.

Пастернак познакомился с Бяликом в 1911 г. на даче под Одессой,&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; когда имя поэта еще ничего ему не говорило. С первой же встречи между ними возникло ощущение родства — не то по крови, не то артистическое. К этому времени относится первый портрет поэта кисти Л. Пастернака. Лишь некоторое время спустя Л. Пастернак прочел стихи Бялика в русском переводе, и хотя и позже не смог узнать их в подлиннике, каждая их встреча была для него «чем-то вроде прочтения живого Бялика». Художник вспоминал о годах 1-й мировой войны, когда одессит Бялик навещал его в Москве «после многочисленных собраний и заседаний всяких обществ и комитетов и после приватных дел, утомительных и изнуряющих». Бялик имел обыкновение приходить к Пастернакам домой «ради спокойной беседы &lt;…&gt; об искусстве живописи, которое любил, которым восхищался и которого алкал страстно». Там он с особенным пристрастием разглядывал художественные альбомы и, сетуя на отсутствие подобных еврейских изданий, мечтал о пропаганде искусства среди евреев. Бялик и Л. Пастернак «…проводили целые часы, интересные и содержательные, в дружеской беседе и в определении планов совместной работы в области изобразительного искусства и художественной литературы».&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;

В 1917 году, после Февральской революции, культурная жизнь евреев в Москве пережила невиданный подъем. Авраам Йосеф Штыбель,&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; только что разбогатевший поставщик кож для царской армии, создал ивритское книгоиздательство переводной литературы, платившее высокие гонорары еврейским писателям и переводчикам. В 1917—1918 гг. Штыбель, помимо портрета жены, заказал у Пастернака портреты писателей: главного редактора своего издательства Давида Фришмана, Шаула Черниховского, двойной портрет Бялика и Фришмана и др., которыми, по словам очевидца, были увешаны стены в квартирах Д. Фришмана в Москве, на Новобасманной ул., д. 10/12, и самого Штыбеля, в том же доме тремя этажами выше. Позже, в 1918 году, вскоре после самоубийства жены, Штыбель покинул Москву, а Фришманы еще некоторое время продолжали жить в снятой для них Штыбелем квартире. Ф. М. Шапиро заказал Л. Пастернаку портрет московского раввина Я. Мазе, портрет Д. Фришмана (1918), а позднее — портрет Бялика (1921, масло; см. о нем в письме от 5 июля 1922).

В берлинский период своей жизни (1921—1924) Бялик с женой жили не столько в Берлине, сколько в находящемся неподалеку городке Гомбурге. Именно тогда стали осуществляться планы Бялика о сотрудничестве с Л. Пастернаком. Однако отношения между этими двумя людьми были гораздо теснее, чем того требовали дела.

В те годы имя Л. О. Пастернака не раз встречалось в изданиях на иврите: это помянутые выше альбомы, воспоминания художника о работе над «Воскресением» Л. Н. Толстого в литературном альманахе ''Ха-ткуфа'' (■ 25, с. 554—561), каталог (на иврите и английском) персональной выставки Л. Пастернака по случаю 70-летия художника. 10-28 июля 1932 года в Иерусалиме, в Музее изобразительного искусства «Бецалель» экспонировались 25 работ из общественных и частных коллекций евреев Палестины, в том числе Давида Шора,&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; Файвла Шапиро, Германа Штрука.

Публикуемые ниже письма Л. О. Пастернака Х. Н. Бялику ярко высвечивают черты характера человека, их писавшего, сообщают интересные факты его биографии, как те, что соотносятся с его еврейским происхождением и окружением, так и те, что касаются его творчества. Они дополняют наше знание о русско-еврейской эмиграции и о духовных и душевных связях между деятелями русской и национальной еврейской культуры.

Письма содержат также новые сведения о Бялике, этом «Пушкине еврейской национальной литературы», как его тогда называли. В силу отчасти идеологических, отчасти методологических причин, биографы Бялика упустили или оставили без комментария некоторые существенные, хоть и нехрестоматийные эпизоды его жизни, как, например, конфликт поэта с сионистскими колонистами Палестины в 1909 г. или его молчание по поводу своего трехмесячного пребывания там. Тем более поражает чуткость Л. Пастернака: в 1923 г. он и предугадал отклик Бялика на славословия современников (см. письмо от 14/07/1923 и комментарий 3 к нему), и — единственный в хоре поздравляющих голосов — предложил евреям, по примеру поляков в юбилей Г. Сенкевича, одарить своего национального поэта домом на родине. Воображение художника даже нарисовало ему идиллические виды из окна этого будущего дома. Отмечу, что русско-еврейская пресса 1923 года сообщала петитом о намерениях южно-африканских евреев объявить сбор средств на покупку дома для Бялика. Не известно, вышло ли что-нибудь из этого проекта.

В приложении даны два письма Л. Пастернака сионистскому деятелю Менахему Мендлу Усышкину, хранящиеся в Архиве сионизма в Иерусалиме и хронологически и тематически близкие письмам Л. Пастернака Х. Н. Бялику.

''1.'' Шломо (Соломон Давидович) Зальцман (1872, Селц, близ Гродно, — 1946, Тель-Авив), еврейский издатель и предприниматель. Получил традиционное образование, в ранней юности переехал в Варшаву и организовал там кооператив по доставке печатной продукции, затем работал на разных предприятиях, в том числе на заводе готового платья в Нью-Йорке. Вернувшись в Россию, поселился в Одессе, примкнул к палестинофилам и сблизился с Владимиром (Зеевом) Жаботинским. Зальцман ставил себе в заслугу привлечение Жаботин-ского к еврейской деятельности. В Одессе Зальцман вместе с Алейниковым и Жаботинским основал и финансировал издательство «Кадима», выпустившее брошюры с фельетонами Жаботинского, сионистские материалы на идише, иврите и русском языке, автоперевод на идиш бяликовского «Сказания о погроме». Девять раз (начиная с 1911 г.) в издательстве Зальцмана выходили стихи Х. Н. Бялика в переводе на русский язык Жаботинского. В Одессе Зальцман возглавил сионистское Палестинское общество, а затем в Москве входил в руководство сионистской организации города под началом Иехиеля Членова. Был делегатом 9, 12, 14, 16, 18 и 21 Всемирных сионистских конгрессов. Зальцман активно боролся за введение иврита в качестве языка преподавания в еврейских школах России. В начале 1910-х переехал в Петербург, где принял управление делами еженедельника ''Рассвет'', издательства «Восток», выпускавшего по-русски и по-еврейски книги исторического, социологического, публицистического и агитационного характера, и редакции ''Еврейской энциклопедии'' Брокгауза и Эфрона.

Весной 1914 г. Зальцман побывал в Палестине и, закупив там земельные участки, вернулся в Россию незадолго до начала первой мировой войны. После февральской революции 1917 участвовал во Всероссийской сионистской конференции, издавал в Петрограде ежедневную газету на идише ''Петроградэр тоген-блат.'' После большевистской революции в обстановке, не благоприятствовавшей сионистской деятельности, покинул Россию и прибыл в Лондон. По пути в Палестину Зальцман оказался в 1919 г. в Египте, где занял пост заведующего редакцией газеты на иврите ''Хадшот Га-арец'', которую британское военное командование издавало для еврейского населения Палестины. Позднее редакция перешла к И. Л. Гольдбергу и переехала в Иерусалим, где издательской стороной газеты, теперь называвшейся ''Га-арец'', Зальцман занимался вплоть до 1922 г. В 1922 г. Зальцман выехал в Берлин и вместе с Жаботинским основал издательство «Га-сефер», а затем собственное «Издательство С. Д. Зальцмана», выпускавшее книги на иврите и на русском языке, в т. ч. произведения Бялика, З.Шнеура, Жаботинского, Шолом-Алейхема, С. Фруга, Д. Фришмана, М. Й. Бердичевского и И. Л. Переца (по-русски) и выполненный Фругом сокращенный перевод книги Бялика-Равницкого ''Агада.'' С 1925 г. обосновался в Тель-Авиве и занялся общественной деятельностью, публиковал статьи на злободневные темы в ивритской, идишекой и русской прессе. В 1936 издал том сочинений Жаботинского на иврите, а в 1944 — первую книгу своих воспоминаний ''Мин хэ-авар.''

''2.'' Файвл Меир (Маркович) Шапиро (1888, м. Городок близ Белостока, — 1960, Тель-Авив), еврейский предприниматель, меценат. Отпрыск еврейского рода, восходящего к комментатору Торы Раши (XI в.), в детстве получил традиционное и светское образование, освоил русский и немецкий языки. Рано лишившись отца, работал на текстильной фабрике своего дяди, в 1907 г. изучал в Германии технологию крашения тканей и вскоре вместе с братом открыл в Белостоке собственный завод по изготовлению анилиновых красителей. В 1912—1914 изучал химию в университете Льежа (Бельгия) и в Дрездене. С юности примкнул к сионистам, при погромах 1904 г. в Белостоке участвовал в организации еврейской самообороны. С началом 1-й мировой войны перебрался в Москву, где продолжал заниматься промышленным производством и коммерцией, организовал комитет помощи еврейским беженцам, участвовал в финансировании ивритской газеты ''Га-ам'' и в создании банка «Га-месила» для финансового участия российских евреев в развитии еврейской промышленности и торговли в Палестине. По инициативе Лейба Яффе основал в Москве сионистское издательство «Сафрут» (просуществовало с 1915 по 1919, выпускало художественную литературу и публицистику в переводах с иврита, в т. ч. «У рек Вавилонских», «Еврейскую Антологию», «Рассказы» Бялика, прозу М. Фейерберга, статьи Ахад-Гаама и др.). Оказывал финансовую поддержку деятелям искусства и культуры в Палестине и в России: в Москве основал музыкальное общество «Га-менаген» с участием Д. Шора, Ю. Энгеля, а в Петрограде — с участием M. Гнесина, M. Милнера и Л. Саминского; в течение года субсидировал труппу «Габима» в Москве. Тогда же подружился с Л. Пастернаком и заказал ему портреты Бялика, Фришмана и раввина Я. Мазе, которые передал в дар Еврейскому университету в Иерусалиме в день его открытия, 1 апреля 1925 г. В 1921 г. Шапиро выехал в Берлин, где основал издательство «Йивнэ» («Построит»), руководимое Давидом Миренбургом при участии Иехезкеля Стеймацкого, в конце марта 1925 г. переехал в Палестину и поселился в Хайфе. Здесь основал небольшое семейное предприятие по переработке цитрусовых, которое в 1929 году заявило о себе как еврейский национальный концерн «Асис» с участием состоятельных пайщиков (эта фирма по изготовлению соков, джемов и проч. существует в Израиле и сегодня). Последние годы жизни провел в Тель-Авиве.

''3.''Герман (Хаим Аарон) Штрук (1876, Берлин, — 1944, Хайфа), еврейский художник-график, профессор, сионистский деятель. Из сугубо ортодоксальной еврейской семьи, получил религиозное и общее образование, окончил гимназию и академию художеств в Берлине. Рано примкнул к сионистам, был одним из учредителей сионистской религиозной организации «Мизрахи» в Германии и готовил религиозную молодежь к сионистской деятельности в Палестине. В годы первой мировой войны служил офицером штаба немецкого командования на оккупированных территориях Литвы и Белоруссии и отвечал за контакты с местным еврейским населением. Содействовал доставке гуманитарной помощи евреев США евреям Литвы; по особому разрешению немецкого командования ездил в Швейцарию с целью возобновить прекратившиеся после вступления США в войну поставки продовольствия и медикаментов евреям, что и было им достигнуто. По окончании войны входил в состав группы немецких специалистов, участвовавших в Парижской мирной конференции. До и после войны много путешествовал по миру, в 1903 и 1921 посетил Палестину, куда переселился окончательно в 1922 г. Жил в Хайфе, продолжал воспитательную работу в рамках «Мизрахи», участвовал в культурной деятельности, был одним из инициаторов (вместе с Ф. М. Шапиро) создания городского художественного музея в Тель-Авиве (открыт в 1931), широко занимался благотворительностью. Г. Штруку принадлежит учебник по рисунку (1909 и др.), книга палестинских впечатлений и зарисовок с натуры (1903). После смерти Г. Штрука в Хайфе была учреждена ежегодняя муниципальная премия его имени за достижения в живописи и графике.

''4.''Леопольд Филиховский (1864, Лодзь, — 1934, Лондон), еврейский художник. Учился живописи в Варшаве, Мюнхене, Париже, выставлялся в Лемберге (Львове), Париже, Лондоне, имел награды. С 1914 жил в Лондоне. Филиховский особенно прославился как портретист; он писал А. Эйнштейна, М. Нордау, Н. Соколова, Э. Ротшильда, X. Вейцмана, сэра Г. Самюэля. Писал также картины из еврейской жизни («Свадьба», «В Судный день», «Шма Исраэль» и др.). Его монументальное полотно «Открытие Еврейского университета в Иерусалиме», запечатлевшее галерею портретов сионистских деятелей, в 1927 выставлялось в Букингемском дворце в Лондоне.

''5.''Шмуэль (Самуил) Гиршенберг (1865, Лодзь, — 1908, Иерусалим), еврейский художник. Учился в Академии художеств в Кракове, в Мюнхене. Несмотря на быстро пришедшую славу, терпел нужду. В 1907 получил приглашение преподавать в еврейском художественном училище «Бецалель» в Иерусалиме, но через год после прибытия в Палестину скончался. Из его картин: «Вечер в иешиве», «Вечный жид», «Уриэль Акоста», «Юный Спиноза», «На кладбище» и особенно — «Голус» («Изгнание»).

''6.''Shlomo Saltzmann. ''Min-he-avar'' (Tel-Aviv. 1943), p. 183.

''7.''Лейб Яффе (1875, Гродно, — 1948, Иерусалим), сионистский деятель, поэт, переводчик. Утверждал, что первым перевел на русский язык стихи Бялика (старший брат Яффе учился вместе с Бяликом в Воложинской иешиве). Был лидером сионистов в Гродно, с 1905 — в Вильне, членом оргкомитета 7-го сионистского конгресса (1907), пропагандировал идеи сионизма в городах центральной России и Поволжья, в 1910-14 снова в Гродно. В годы войны Яффе активно участвовал в культурной и сионистской жизни Москвы, публико вался в еврейской периодической печати на иврите, идише, русском языке. В 1918 покинул Москву и через Вильну отправился в Палестину, в Вильне был задержан поляками и освобожден по ходатайству британских и американских дипломатических кругов. С 1920 — в Палестине, в 1920-23 был редактором газеты ''Га-арец'', с 1923 до последних дней жизни работал в правлении Основ ного фонда. См. о нем и об издательстве «Сафрут»: В. Ходасевич. ''Из еврейских поэтов.'' Сост. 3. Копельман (Иерусалим-Москва 1998), с. 14-29.

''8. Еврейская жизнь.'' 1916 (Москва), № 14-15, 3 апреля, Стлб. 44. Тут же репродуцирован портрет Бялика работы Пастернака 1911 г. (стлб. 9-10).

''9.'' Письмо Л. О. Пастернака к Х. Н. Бялику. Публ. Ж. Л. Пастернак и Л. Л. Пастернак-Слэйтер. Комм. Л. Флейшмана; Флейшман Л. С. «К публикации письма Л. О. Пастернака Х. Н. Бялику», ''SlavicaHierosolymitana'', 1977, Vol. 1, p. 306—316. Текст письма был перепечатан без указания источника в: И. Ковельман. «Еврейские связи Леонида Пастернака», ''Год за годом (ежегодник журнала Советиш геймланд)'', 1989, № 5. с. 408—411.

''10. Ha-olam'', 24. 01. 1923 (Berlin), p. 2-3.

''11'' Авраам Йосеф Штыбель (Stybel; 1884, Жарки, близ Лодзи, — 1946, Нью-Йорк), еврейский коммерсант, книгоиздатель, филантроп. Учился в иешивах, освоил бухгалтерское дело, работал служащим в конторе по торговле кожами. В годы первой мировой войны поставлял кожу для военно-обувной промышленности России, разбогател и основал в Москве издательство, выпускавшее оригинальные и переводные, в т. ч. с русского языка, книги на иврите. В 1919 г. «Издательство А. Й. Штыбеля» переехало в Варшаву, в 1920 — открылся филиал в Нью-Йорке, в 1922 — в Берлине и Палестине. В 1928—1939 гг. Штыбель имел дома в Берлине, Нью-Йорке и Варшаве, откуда окончательно переехал в США после начала второй мировой войны. Вклад Штыбеля в издание книг на иврите (около 300 названий) оценивается в два миллиона долларов. Пути Штыбеля, Фришмана и Пастернака пересеклись в Москве еще раз, когда в середине сентября 1921 года Л. О. Пастернак с женой и дочерью Лидой покинули город, и их «освобождающиеся комнаты предложили знакомому семейству Фришманов, беженцев из западных губерний, с которыми Пастернаки познакомились у Штыбелей в 1918 году» (Е. Пастернак, ''Борис Пастернак, материалы к биографии'' (М.: Советский писатель, 1989), с. 356). Здесь речь идет о семье брата писателя.

''12'' Давид Соломонович Шор (1867, Севастополь, — 1942, Тель-Авив), пианист, педагог, пропагандист музыки среди евреев. См. о нем: Д. Кнут, ''Собрание сочинений в 2 тт.'' Сост. и комм. В. Хазана. Т. 1 (Иерусалим, 1997), с. 394. О письмах Л. О. Пастернака Д. Шору см.: Б. Гасс, ''Пасынки временных отчизн'' (Тель-Авив, 1985). Там же репринт книги Л. Пастернака ''Рембрандт и еврейство в его творчестве'', Берлин, изд. С. Д. Зальцмана, 1923.

{{right|''Зоя Копельман'',&lt;br&gt;
''Иерусалим''}}

Исходник здесь: http://www.rjews.net/zoya-kopelman/articles/pesternak-bialik.html

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с внешними ссылками]]
[[Категория:Переписки]]
[[Категория:Эпистолярий]]
[[Категория:Леонид Осипович Пастернак]]
[[Категория:Литература 1925 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Леонид Осипович Пастернак]]</text>
      <sha1>t3hrb6w09ydi59zsz5h8upjm7yuec2c</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Справка о Н. И. Кибальчиче (Паозерский)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1025177</id>
    <revision>
      <id>5743380</id>
      <parentid>5654350</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:52Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Справка о H. И. Кибальчиче (Паозерский)]] в [[Справка о Н. И. Кибальчиче (Паозерский)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5654350</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="12940" sha1="bavrk2urn4qrdjvtk4evlhu4sdavbqv" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Михаил Федорович Паозерский
| НАЗВАНИЕ              = Справка о Н. И. Кибальчиче
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1925
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/p/paozerskij_m_f/text_1925_spavka_o_kibalchiche.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
«Былое»: Неизвестные номера журнала. — Кн. 2.

Л.: Лениздат, 1991. — (Голоса революции).

=== M. ПАОЗЕРСКИЙ&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===

=== СПРАВКА О H. И. КИБАЛЬЧИЧЕ&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; ===
Во время рассмотрения дела первомартовцев в особом присутствии Сената произошло маленькое разноречие между обвинением и защитою по поводу образовательного ценза одного из обвиняемых — Ник. Иван. Кибальчича.

Обвинительный акт утверждал, что Кибальчич получил среднее образование в Новгород-Северской духовной семинарии; защита говорила, что обвиняемый обучался в Новгород-Северской гимназии.

На это противоречие ни суд, ни прокуратура не только не обратили внимания, но, по-видимому, даже и не заметили его; не ускользнуло оно только от тогдашнего обер-прокурора св. синода К. П. Победоносцева, главного пособника и руководителя Александра III в борьбе с революцией.

Победоносцев, зорко следивший за малейшими проявлениями революционного настроения среди духовенства и его детей, тотчас же пожелал выяснить, в какой же именно школе получил образование такой «крамольник», как Кибальчич: в духовной или светской?

Вместе с тем, стоя на той точке зрения, что у революционера и родственники не могут быть вполне благонадежными политически&lt;ref&gt;Такой взгляд Победоносцева на родителей революционеров особенно ярко выразился в письме его к епископу смоленскому Нестору по поводу сыновей священника Макаревского, привлеченных в 1887 году к ответственности по обвинению в государственном преступлении: «Отец, воспитавший таких детей, сам навлекает на себя подозрение», — писал Победоносцев (Дело канцелярии синодального обер-прокурора за 1887 год, 1 отд. 2 ст. № 16).&lt;/ref&gt;, Победоносцев выразил желание иметь сведения и о семействе Кибальчича.

В силу этих соображений, 8 мая 1881 года Победоносцев послал епископу черниговскому Серапиону следующее письмо, помеченное № 110:

{{right|«Секретно.

Преосвященнейший Владыка,&lt;br&gt;
Милостивый Государь&lt;br&gt;
и Архипастырь!}}

Из воспроизводившегося в Особом присутствии Правительствующего Сената дела о совершенном 1 марта сего года злодеянии, жертвою которого пал в бозе почивший государь император Александр Николаевич, между прочим, известно, что один из главных виновников этого страшного преступления Кибальчич (ныне казненный смертию) по своему происхождению был сын священника, уроженец Кролевецкого уезда, Черниговской губернии. Сведения же о первоначальном его образовании в процессе по сему делу представляются различно: по словам обвинительного акта — он учился в духовной семинарии в Новгород-Северске (где, однако, семинарии не существует, а есть только одно духовное училище); по словам же защитника Кибальчича, он окончил курс в Новгород-Северской гимназии.

Сверх сего, ныне я имею сведения, что в последнее время арестован по подозрению в преступных сношениях с крамольниками состоящий в числе певчих придворной певческой капеллы Молчановский, по происхождению своему также сын одного из духовных лиц Черниговской епархии и воспитанник тамошних духовно-учебных заведений.

Принимая во внимание, что Кибальчич и Молчановский оказались — к великому прискорбию — детьми духовных лиц вверенной Вам епархии, долгом поставляю покорнейше просить Ваше Преосвященство сообщить мне точные сведения о происхождении Кибальчича, равно как и Молчановского, и о месте их первоначального воспитания в духовных школах.

Поручая себя молитвам Вашим, остаюсь Вашего Преосвященства покорнейшим слугою.

{{right|К. Победоносцев».}}

На это письмо Серапион отвечал следующим отношением от 3 июня 1881 года за № 2595:

{{right|«Секретно.

Ваше Высокопревосходительство&lt;br&gt;
Милостивый Государь!}}

Вследствие отношения Вашего Высокопревосходительства от 8 мая 1881 года за № 110, долг имею представить Вам собранные мною точные сведения о происхождении Кибальчича и Молчановского и о месте их первоначального воспитания в духовной школе.

Кибальчич Николай, по метрической книге Успенской церкви заштатного города Коропа, Кролевецкого уезда, значится родившимся 19 октября 1853 года от священника этой церкви Иоанна Кибальчича; затем, по клировым ведомостям&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; означенной церкви, показано ему, Николаю Кибальчичу, в 1863 году 10 лет от роду; живет он в доме отца и обучается чтению и письму; по таковой же ведомости за 1864 год показано ему, Кибальчичу, 11 лет от роду, с объяснением, что он обучается в Новгород-Северской гимназии на средства отца; в последующие затем годы, до 1871 года, он числится обучающимся в той же гимназии; в 1872 году ему показано 18 лет, с объяснением, что он поступил в Институт инженеров путей сообщения на содержании отца; в 1873, 1874 и 1875 годах Николай Кибальчич показывается обучающимся в Медико-хирургической академии; в 1877 году в тех же ведомостях значится: «Николай Кибальчич состоит под надзором полиции на содержании отца».

Отец этого Кибальчича — священник Иоанн Кибальчич — умер в 1878 году, и с того времени сын его не показывается в клировых ведомостях…&lt;ref&gt;Далее идут сведения о Молчановском, которые опускаются нами, как не имеющие отношения к биографии Кибальчича.&lt;/ref&gt;

Призывая на Вас Божие благословение, остаюсь Вашего Высокопревосходительства покорнейший, слуга и богомолец

{{right|Серапион,&lt;br&gt;
епископ черниговский&lt;br&gt;
и новгород-северский».}}

Убедившись, из этого отношения, что отца Кибальчича уже нет в живых, Победоносцев сделал на деле пометку: «к сведению», и сдал его в архив&lt;ref&gt;Дело канцелярии синодального обер-прокурора за 1881 год, I отд. 2 ст. № 50. Находится во II отдел. Историко-культурной секции Ленинградского Центрального исторического архива.&lt;/ref&gt;.

=== ПРИМЕЧАНИЯ ===
1. Паозерский Михаил Федорович (1866 — после 1926), писатель, публицист.

2. Кибальчич Николай Иванович (1853—1881), выдающийся революционер, член партий «Земля и воля» и «Народная воля», участник покушений на Александра II, казнен в числе пяти первомартовцев.

3. Клировые ведомости (клир — совокупность всех духовных лиц какой-либо церкви) — рукописные книги, имевшиеся в каждой церкви. В них ежегодно записывались важнейшие сведения о служителях этой церкви и членах их семей.


{{примечания|title=}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Публицистика 1925 года]]
[[Категория:Очерки]]
[[Категория:Михаил Фёдорович Паозерский]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Михаил Федорович Паозерский]]</text>
      <sha1>bavrk2urn4qrdjvtk4evlhu4sdavbqv</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Письмо к К. Н. Леонтьеву (Филиппов)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1025443</id>
    <revision>
      <id>5743337</id>
      <parentid>5593096</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:09Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Письмо к К. H. Леонтьеву (Филиппов)]] в [[Письмо к К. Н. Леонтьеву (Филиппов)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5593096</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="19093" sha1="9avzt1e8f4rhlygygls4cfbfk6pxlug" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Тертий Иванович Филиппов
| НАЗВАНИЕ              = Письмо к К. Н. Леонтьеву
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1886
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/f/filippow_t_i/text_186_pismo_k_leontievu.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== Письмо к К. Н. Леонтьеву&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
Консерватизм: pro et contra, антология

СПб.: РХГА, 2016. — (Русский Путь).

Дорогой Константин Николаевич.

С большим сокрушением должен Вам сказать, что я потерял все надежды устроить для Вас что-нибудь, по крайней мере в настоящее время. Феоктистов, который сначала обещал содействовать мне горячо, с каждым новым переговором все более и более отклонялся от данного обещания и наконец совершенно от оного отрекся. Да не вменит ему Бог&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Теперь пока надобно прекратить всякие переговоры; со временем, если, как я надеюсь, мы сойдемся поближе с кн. Гагариным, аще Бог восхощет и живи будем, сотворим сие и оно&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Вам, несомненно, вредит близость Ваша ко мне: ибо новый Копроним (гноеименитый)&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; дошел до крайней ко мне ненависти и, кажется, съел бы меня сырого в Страстную пятницу. При том же, как ни замечательны Ваши статьи, ныне отдельно напечатанные, и как ни возвышенны исповедуемые Вами охранительные начала, они Копрониму и иже о нем не годятся: воздавая Кесарево Кесареви, Вы воздаете и Божие Богови&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;; а это им, хамам, не годится. Душа свободная и независимая, хотя бы и покорная государственному и гражданскому долгу, им ненавистна, как обличение их подлого рабства и своекорыстной лести. Сочетание Питерского Копронима с Московским опричником (Катков) есть миниатюрное изображение «зверя со змием»&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. Читали ли Вы отвратительную по лицемерию и пошлую по изложению статью К. П. об Аксакове и древних славянофилах в «Гражданине»?&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Эта хвала от скверных устен, от мерзкого языка, от души осквернены&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; писана тем же самым лицом, которое настояло, чтобы в последнем предостережении «Руси» был опорочен патриотизм Аксакова&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;. «Вверните-ко ему это, сказал он Феоктистову, это ему будет чувствительно». А теперь, как пес, старается засыпать песком свое извержение. А Анна Федоровна&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;, гляди, плакала от умиления, читая эту дребедень. Заметили ли Вы там выражение: «Аксаков был ни тепл, ни студен, но горел»?… В Апокалипсисе сказано так (пишу на тот случай, если Вы не помните): «понеже ни тепл, ни студен, но обуморен (tiède) еси, сего ради изблевати тя имам от уст моих»&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;. Впрочем, ну его к черту.

Мне кончина Аксакова очень чувствительна, но я не имел духу сказать о нем что-либо, при виде этой омерзительной, поддельной, лицемерной грусти о нем всякого сброда. Для меня древние славянофилы действительная святыня, в особенности И. В. Киреевский. Иван Сергеевич запутался в греко-болгарском вопросе и, при его влиянии на славян, в этом деле был несомненно вреден; вместе с тем он уже не мог разобраться, как следует, и в тех событиях, которые в последние дни поразили его неожиданностью, несмотря на то, что они были естественным и даже неизбежным последствием общей огульной ошибки и нашего правительства, и нашего общества, и даже введенного в заблуждение народа, и в особенности нашей печати, которая, почти вся сплошь, в греко-болгарском споре была за буйный мятеж против Церкви. Исключенья были так редки, что можно вспомнить Мицкевича: Znalem ludzi dwoje&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt;.

В других вопросах он тоже иногда не попадал в точку; но так как они не имели того верховного значения, которое имел вопрос болгарского церковного мятежа, то это было неважно, тем более что его ошибки были непорочны по побуждениям, да их и было немного.

В вопросе старообрядческом он стоял даже на совершенно правильной точке зрения&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt;.

«Руси» не будет, но Шарапову разрешается издание еженедельной газеты&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt;, и вот случай — дать исход тем идеям, которые нигде доселе, кроме «Гражданина», не находили радушного приема. Но тут надобно действовать, сколь возможно, осторожнее, с постепенностью: во-первых, потому что газету еще будут некоторое время держать на испытании; во-вторых, потому что и сам Шарапов с нашим образом мыслей еще не ознакомлен и должен быть к восприятию их приготовлен.

С этою целью я и дал ему это письмо, которое, впрочем, по почте посылать было бы и неосторожно.

Засим обнимаю Вас и желаю Вам мира и радости духовной, в ожидании и телесного со временем обеспечения.

{{right|Ваш искренний ''Т. Филиппов.''&lt;br&gt;
13 февраля 1886}}

Если будете писать ко мне что-нибудь такое, что должно быть сохранено между нами, то делайте это не иначе, как с «оказией». Почте не вверяйте.

=== КОММЕНТАРИИ ===
Печатается по: Пророки Византизма. Переписка К. Н. Леонтьева и Т. И. Филиппова (1875—1891). СПб., 2012. С. 381—382.

''Филиппов Тертий Иванович'' (1825—1899) — государственный деятель, церковный писатель и публицист. Филиппов родился в семье аптекаря, его мать была старообрядкой. Он закончил историко-филологический факультет Московского университета. Вместе с А. А. Григорьевым, А. Н. Островским и Е. Н. Эдельсоном он принадлежал к «молодой редакции» «Москвитянина». В эти годы Филиппов много пишет по истории русской церкви. В дальнейшем знание греческого языка, церковной истории и богословия помогли его службе чиновником особых поручений при Святейшем Синоде. На протяжении долгого времени он поддерживал тесные связи с представителями восточных православных церквей. В 1864 г. он перешел на службу в Государственный контроль, где сделал блестящую карьеру. В 1893 г. Филиппов был избран почетным членом Петербургской академии наук. На протяжении всей жизни выступал против любых ограничений старообрядчества. Этот аспект стал неразрешимым препятствием при попытке Филиппова занять пост обер-прокурора Святейшего Синода; особенно враждебно к нему был настроен К. П. Победоносцев. В течение ряда лет он был другом и корреспондентом К. Н. Леонтьева. Особое место в жизни Филиппова занимало увлечение народными песнями. На этой почве он сблизился с представителями « Могучей кучки», участвовал в собирании фольклора, вместе с Н. А. Римским-Корсаковым издал сборник «Сорок русских песен». Именно Филиппов стал душеприказчиком величайшего русского композитора — М. П. Мусоргского. Из своих подчиненных Филиппов создал прекрасный хор, исполнявший народные песни. Умер он в Санкт-Петербурге, похоронен в Александро-Невской лавре.

Основные издания: Филиппов Т. И. Современные церковные вопросы. СПб., 1882; Филиппов Т. И. Русское воспитание / Сост., предисл. и коммент. С. В. Лебедева; отв. ред. О. А. Платонов. М., 2008; Пророки византизма: Переписка К. Н. Леонтьева и Т. И. Филиппова (1875—1891) / Сост. О. Л. Фетисенко. СПб., 2012.

Литература о нем: Васильев А. В. Памяти Тертия Филиппова. СПб., 1901; Фаресов А. И. Тертий Иванович Филиппов. СПб., 1900.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Письмо Т. И. Филиппова представляет значительный интерес не только по той тематике, которая в нем затронута, но также в силу его семиотической нагруженности. Это видно из того количества комментариев, которые пришлось сделать к этому сравнительно небольшому тексту.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Псалом 31, ст. 2.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Послание Иакова, гл. 4, ст. 15.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Автор имеет в виду К. П. Победоносцева, уподобляемого византийскому императору-иконоборцу ''Константину V'' (718—775), которого недруги за его любовь к лошадям прозвали Каваллин («кобылятник»). Основным же прозвищем императора было Копроним («соименный навозу, нечистотам»), которое он получил, как рассказывает источник, будучи младенцем, когда на церемонии Крещения «осквернил испражнениями купель», тем самым он окрестил себя этим малопристойным прозвищем.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Евангелие от Матфея, гл. 22, ст. 21; Евангелие от Марка, гл. 12, ст. 17; Евангелие от Луки, гл. 20, ст. 25.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Апокалиптические образы.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Филиппов ссылается на статью К. П. Победоносцева «Аксаковы», которая была откликом на смерть знаменитого славянофила. Современное переиздание: Иван Аксаков в воспоминаниях современников / Сост., предисл. и коммент. Г. Н. Лебедевой; отв. ред. О. А. Платонов. М., 2014. С. 371—377.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Несколько измененная цитата из 6-й молитвы ко причащению св. Симеона Нового Богослова («От скверных устен, от мерзкого сердца, от нечистого языка, от души осквернены…»).

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Предостережение «Руси», редактируемой И. С. Аксаковым, было сделано в ноябре 1885 г. за статьи о сербско-болгарской войне и внешней политике России. Аксакова упрекнули в недостатке «истинного патриотизма».

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Жена И. С. Аксакова, урожденная Тютчева.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Откровение святого Иоанна Богослова, гл. 3, ст. 16.

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; Речь идет о ситуации, когда болгары в 1872 г. попытались выйти из канонического подчинения Патриарху Константинопольскому. Русское общество и даже власти фактически поддержали их. Теми двумя людьми, о которых со ссылкой на вступление к «Конраду Валленроду» Мицкевича говорит Филиппов, являются он сам и его адресат. Оба консерватора заняли позицию безоговорочной поддержки Константинопольского патриархата и осуждения болгарских раскольников.

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; Имеется в виду, что И. С. Аксаков симпатизировал старообрядчеству. Надо заметить, что большинство консерваторов второй половины XIX — начала XX в. видели в старообрядцах естественных союзников перед теми угрозами, которые надвигались на Российскую империю. Исключением был, пожалуй, лишь К. П. Победоносцев, но его влияние сводило на нет усилия всех остальных. Подробнее см.: Кожурин А. Я., Кожурин К. Я. Старообрядчество в работах русских консерваторов второй половины XIX — начала XX века // Известия Санкт-Петербургского государственного аграрного университета. Ежеквартальный научный журнал. № 36. СПб., 2014. С. 278—284.

&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; Консервативный публицист и экономист ''Сергей Федорович Шарапов'' (1855—1911) получил разрешение на издание газеты «Русское дело».

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Переписки]]
[[Категория:Эпистолярий]]
[[Категория:Тертий Иванович Филиппов]]
[[Категория:Литература 1886 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Тертий Иванович Филиппов]]</text>
      <sha1>9avzt1e8f4rhlygygls4cfbfk6pxlug</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>М. И. Калинин (Филимонов)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1025464</id>
    <revision>
      <id>5743269</id>
      <parentid>5729520</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:57Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[M. И. Калинин (Филимонов)]] в [[М. И. Калинин (Филимонов)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5729520</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="9255" sha1="a7dyosjcubuyd6bhwh56loxxax9czbd" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Константин Алексеевич Филимонов
| НАЗВАНИЕ              = М. И. Калинин
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1925
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/f/filimonow_k_a/text_1925_kalinin.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = (Биографический этюд).
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;КАЛИНЫЧ&lt;br&gt;
В ПЕСНЯХ КРЕСТЬЯНСКИХ ПОЭТОВ.

МОСКВА&lt;br&gt;
Издание Всероссийского Союза Крестьянских Писателей.&lt;br&gt;
1925 г.&lt;/center&gt;

=== М. И. Калинин. &lt;br&gt;(Биографический этюд). ===
Среднерусская природа… Бежит среди колосистых ржаных полей, забегает, порой, в перелесок — мирный проселочный путь и выводит, наконец, к глубокой полноводной реке. Это — Медведица!

Кругом лес: крупный, сосновый. Тянется верст на пятнадцать. Здесь-то, в глухом «медвежьем», но живописном уголке раскинулась — приютилась, утопая в садах «Верхняя Троица» — родная деревня '''всесоюзного старосты'''. На самом берегу реки и дом его о четырех окнах — не хуже и не лучше, чем и у других сельчан.

Тут вот полсотни лет назад забилось сердце М. И. Тут провел он свои детские годы. Вместе с родителями хлеборобами с ранних лет втянулся М. И. в крестьянскую работу. Довелось ему и «по наймам» ходить. Только окончил М. И. земскую школу — угодил в услужение к соседке-помещице в «мальчики». Ведь, от тверской скудной «верховой» земли большой добычи не жди, сколько поту не лей — без подсобных заработков не прокормишься, особенно с семьей. А семья у Калининых немалая. И служит М. И. четыре года — пока из «мальчиков» не вырос…

Минуло 16 лет, и тесно М. И. в деревне стало: не по плечу бар тешить, на их усладу спину гнуть. Душа простора запросила. Двинулся М. И. в Питер (Ленинград). Удалось ему там пристроиться на Путиловском заводе. Пытливый от природы паренек к окружающим стал приглядываться: много разного люда на заводах. И по сердцу М. И. пришлись передовые товарищи, что за рабочее дело против бар стояли. Близко сошелся он с ними и вступил в партию. На партийном деле и гонению от тогдашнего полицейского строя подвергся — был впервые «за политику» арестован. С этих пор начинаются революционные скитания М. И. То он в Петербурге (Ленинград) на профессиональной работе в союзе металлистов (за что его подвергают высылке), то в Москве — на Лубянской подстанции слесарем работает, продолжая и революционное дело (1912 г.). За год до империалистической войны (1913 г.) М. И. снова в Петербурге (Ленинград) в среде активных работников на революционном пути. Пронюхали про то царские ищейки и по их милости М. И. попадает под арест. Его приговаривают к высылке в Восточную Сибирь. Но М. И. выскальзывает из жандармских лап, скрывается и, ведя подпольную работу, остается в Петербурге (Ленинграде) до февральской революции.

Революционная волна выдвигает М. И. — как одного из передовых деятелей рабочих — на пост городского головы в Петербурге (Ленинграде). В 1919 году М. И. проходит в члены ЦК РКП, а с марта месяца того же года его избирают председателем ВЦИК. Эту должность занимает М. И. и до настоящего времени.

Труден важный государственный пост: большого ума дело. И не покладая рук работает М. И. Побывал он лично в «глубинах» необ’ятной страны, спускался в самые низовые трудовые ячейки — по фабрикам, по деревням… И на голоде 1921 года, и в Сибири, и на Урале. А в самом Центре работы сколько!.. Но за всем этим не забывает М. И. и родной деревни: любит он деревенское хозяйство. Ни городская жизнь, ни условия партийной работы не нарушили нитей его тесной связи с землей, и каждое лето, по возможности, ездит М. И. на деревню в Верхнюю Троицу, Карачевского у., Тверской губернии. И до сей поры старушка мать М. И. держит в порядке небольшую крестьянскую справу. Общеполезным трудом сопровождает здесь свой отдых и М. И., принимая немалое участие в полевых работах…

Ныряя часами по ухабам проселочных дорог в крестьянской телеге, с избытком можно наглядеться на голубое небо, досыта наслушаться жаворонков, а — главное — много передумать… перестрадать… И, быть может, поэтому так близок и чуток и к массовику-рабочему и к бедняку-крестьянину М. И. Народная молва давно по справедливости оценила труды М. И., называя его защитником бедноты. Бесчисленное количество ходоков к нему — лишний раз подчеркивает, каким заслуженным уважением пользуется М. И. среди широких кругов населения СССР.

{{right|'''К. А. Филимонов.'''}}

[[Категория:Публицистика 1925 года]]
[[Категория:Очерки]]
[[Категория:Константин Алексеевич Филимонов]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Константин Алексеевич Филимонов]]
[[Категория:Михаил Иванович Калинин]]</text>
      <sha1>a7dyosjcubuyd6bhwh56loxxax9czbd</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Ч. Ветринский. Т. Н. Грановский и его время. Исторический очерк (Чешихин)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1026064</id>
    <revision>
      <id>5743390</id>
      <parentid>5530552</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:59:02Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Ч. Ветринский. T. Н. Грановский и его время. Исторический очерк (Чешихин)/ДО]] в [[Ч. Ветринский. Т. Н. Грановский и его время. Исторический очерк (Чешихин)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5530552</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="9770" sha1="45elj11z55sajv8vvmc9aiz811wa948" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Василий Евграфович Чешихин
| НАЗВАНИЕ              = Ч. Ветринский. Т. Н. Грановский и его время. Исторический очерк
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1897
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Мир Божий|Міръ Божій]]», № 3, 1897.  [http://az.lib.ru/c/cheshihin_wasilij_ewgrafowich/text_1897_granovsky_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
'''Ч. Вѣтринскій. Т. Н. Грановскій и его время. Историческій очеркъ'''. Москва. 1897 г. Ц. 1 р. 60 к. Новый трудъ о Грановскомъ и его времени не можетъ не возбудить живѣйшаго интереса. Личность Грановскаго принадлежитъ къ числу немногихъ, имя которыхъ пробуждаетъ благоговѣйное вниманіе въ друзьяхъ и противникахъ, какъ чистѣйшій символъ чистѣйшей нравственной красоты. И чѣмъ дальше уходимъ мы отъ того времени, когда среди пустыни, какую представляла тогдашняя общественная жизнь, возвышалась одинокая фигура «гражданина-идеалиста», тѣмъ выше, свѣтлѣе и благороднѣе, можно сказать, величавѣе представляется личность Грановскаго.

Передъ рядами многихъ поколѣній

Прошелъ твой свѣтлый образъ; чистыхъ впечатлѣній

И добрыхъ званій много сѣялъ ты,

Другъ Истины, Добра и Красоты.

Многое и до сихъ поръ сближаетъ насъ съ Грановскимъ и его временемъ, и та «безпредметная» тоска, которая уложила его въ безвременную могилу, такъ же понятна намъ и такъ же жгуча, какъ и въ его дни, когда одинъ изъ ближайшихъ его друзей писалъ въ смертной истомѣ: «Поймутъ ли, оцѣнятъ ли грядущіе люди весь ужасъ, всю трагическую сторону нашего существованія? А между тѣмъ, наши страданія — почка, изъ которой разовьется ихъ счастье. Поймутъ ли они, отчего мы — лѣнтяи, отчего ищемъ всякихъ наслажденій, пьемъ вино и проч.? Отчего руки не поднимаются на большой трудъ? Отчего въ минуту восторга не забываемъ тоски? О, пусть они остановятся съ мыслью и съ грустью передъ камнями, подъ которыми мы уснемъ, — мы заслужили ихъ грусть!». «Насъ убиваютъ пустота и безпорядокъ въ прошедшемъ, какъ въ настоящемъ — отсутствіе всякихъ общихъ интересовъ», — эти слова Грановскаго и теперь не потеряли для насъ значенія. До сихъ поръ, какъ и въ его дни, только литература объединяетъ людей, даетъ нѣкій высшій смыслъ ихъ жизни, и для многихъ вопль Бѣлинскаго — &quot;умру на журналѣ и въ гробъ велю положить подъ голову книжку «О. З.» — находитъ живой отголосокъ въ сердцахъ…

Вполнѣ, поэтому, своевременна книга г. Чешихина (Вѣтринскаго), и какъ новый трудъ о Грановскомъ заслуживаетъ вниманія и горячаго сочувствія читателей. Есть масса воспоминаній о Грановскомъ, разсѣянныхъ въ произведеніяхъ лучшихъ вашихъ писателей, но спеціально ему посвященныхъ работъ крайне мало. Біографія г. Станкевича была до сихъ поръ единственной. Написанная въ шестидесятыхъ годахъ, она не потеряла и теперь своего значенія, хотя до извѣстной степени устарѣла, такъ какъ явилось за это время много новыхъ данныхъ, необходимыхъ для лучшаго пониманія времени Грановскаго и освѣщенія его личности. Во всякомъ случаѣ, она нуждается въ значительныхъ дополненіяхъ, что и сдѣлано г. Чешихинымъ (Вѣтринскимъ).

Переходя къ оцѣнкѣ его труда, слѣдуетъ отмѣтить живое отношеніе автора къ своей работѣ, что еще усиливаетъ интересъ къ его книгѣ. Есть личности, къ которымъ нельзя относиться съ мертвящимъ безпристрастіемъ, и авторъ правъ, говоря, что ему чуждо «позорное и недостойное историка безпристрастіе, въ которомъ видно только отсутствіе участія къ предмету разсказа». Но г. Чешихинъ далекъ и отъ слащаво-панегиристическаго тона, такъ непріятно поражающаго читателя въ большинствѣ работъ нашихъ присяжныхъ біографовъ. Прекрасно изучивъ всѣ печатные матеріалы, касающіеся Грановскаго и его времени, г. Чешихинъ даетъ живую и умно написанную характеристику Грановскаго и крайне интересный очеркъ московскихъ литературныхъ кружковъ, сгруппировавшихся около него. Внутренняя жизнь ихъ, идеи, волновавшія тогдашнее общество, друзья и враги Грановскаго, — все это умѣло сгруппировано и объединено личностью послѣдняго. Автору не достаетъ лишь художественнаго таланта, чтобы оживить красками нарисованную имъ картину, вслѣдствіе чего послѣдняя нѣсколько блѣдна. Слогъ г. Чешихина сухъ и холоденъ, и большая заслуга автора, что, сознавая этотъ недостатокъ, онъ нигдѣ не силится дать болѣе, чѣмъ можетъ. Въ общемъ книга его читается съ неослабнымъ интересомъ, и ее смѣло можно рекомендовать всѣмъ, интересующимся сороковыми годами, какъ полезное и необходимое руководство въ изученіи эпохи, для которой г. Чешихинъ взялъ крайне удачно эпиграфомъ слова Тимона Аѳинскаго Шекспира: «Не бываетъ времени на столько бѣдственнаго, чтобы человѣкъ не могъ быть честенъ».


[[Категория:Публикации в журнале «Мир Божий»]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Василий Евграфович Чешихин]]
[[Категория:Литература 1897 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Василий Евграфович Чешихин]]</text>
      <sha1>45elj11z55sajv8vvmc9aiz811wa948</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Письма к Н. В. Гоголю (Шевырев)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1026752</id>
    <revision>
      <id>5743325</id>
      <parentid>5689621</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:57Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Письма к H. B. Гоголю (Шевырев)/ДО]] в [[Письма к Н. В. Гоголю (Шевырев)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5689621</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="175872" sha1="0ql1p8uchpypemc3mjrctux2ldevmqi" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Степан Петрович Шевырев
| НАЗВАНИЕ              = Письма к Н. В. Гоголю
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1851
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/s/shewyrew_s_p/text_0410oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== Письма С. П. Шевырева къ Н. В. Гоголю. ===
==== I. ====

{{right|Москва, 1843 марта 26.}}

Оба письма твои, любезный другъ, я получилъ и благодарю тебя за нихъ. Мнѣ такъ много надобно говорить съ тобою, что затрудняюсь съ чего начать. Сначала о дѣлахъ внѣшнихъ житейскихъ, но и здѣсь нужны подраздѣленія. Буду сначала говорить о томъ, что сдѣлано, далѣе о настоящемъ и потомъ о будущемъ. И такъ, начнемъ съ прошедшаго. Ты просишь у меня откровенныхъ объясненій въ томъ, что я разумѣлъ подъ словами «ты плохо распорядился». Но теперь, я думаю, объясненія эти тебѣ не нужны, потому что недостатки ихъ передъ тобою выяснились. Ты самъ сознаешься въ неумѣньи распоряжаться дѣлами житейскими. Ты самъ обращаешься и отдаешь себя въ руки московскихъ друзей своихъ, въ которыхъ, конечно, сомнѣваться не можешь; зачѣмъ же ты не сдѣлалъ этого ранѣе и не ввѣрилъ намъ всего себя со всѣми твоими дѣлами? Ты могъ предчувствовать, что это сдѣлаешь позднѣе. Но и теперь, какъ увидишь, это еще не потеряно. Сочиненія свои, по моему мнѣнію, ты долженъ былъ печатать здѣсь. Цензура, одно препятствіе, не помѣшала бы, потому что мы съ Никитенкомъ&lt;ref&gt;Александръ Васильевичъ Никитенко, цензоръ С.-Петербургскаго Цензурнаго Комитета и экстраординарный профессоръ С.-Петербургскаго Университета.&lt;/ref&gt; сносились бы и отсюда. Печатаніе тебѣ обошлось бы гораздо дешевле. Ты не очутился бы въ рукахъ скверной типографіи, которая владѣетъ теперь твоею собственностію и связываетъ руки Прокоповичу и намъ всѣмъ, друзьямъ твоимъ. Ужь много вреда нанесено первой распродажѣ экземпляровъ тѣмъ, что упущено было время и въ теченіи 1-го мѣсяца здѣсь книгъ не было, не смотря на огромныя требованія публики. Мы нашли бы средства напечатать тебя здѣсь, точно такъ какъ нашли средства отправить тебя въ Римъ, когда тебѣ это было нужно. Теперь же ты поставилъ себя въ зависимость отъ такихъ людей, которые въ тебѣ никакого участія не принимаютъ и смотрятъ на твои сочиненія, какъ на вещь, изъ которой хотѣли бы извлечь самую большую прибыль. Въ благородствѣ и дружбѣ къ тебѣ Прокоповича&lt;ref&gt;Николай Яковлевичъ Прокоповичъ, товарищъ Гоголя по Нѣжинскому Лицею. Въ 1843 г. онъ былъ учителемъ Русской Словесности въ 1-мъ Кадетскомъ Корпусѣ.&lt;/ref&gt; я совершенно увѣренъ, но онъ самъ связанъ типографіею, которой факторъ обманулъ его отсылкою экземпляровъ въ Москву. Отнынѣ ты навсегда долженъ убѣдиться, что интересы твои всѣ должны быть здѣсь, на рукахъ у друзей твоихъ. Не думай никакъ, чтобы ты насъ обременилъ ими. Мы ли для тебя не пожертвуемъ времени и всего, что тебѣ нужно? Но довольно журить тебя за прошедшее. Теперь поговоримъ о настоящемъ. Оно совсѣмъ не такъ дурно, какъ ты воображаешь. Скажу даже болѣе: ты самъ не знаешь ни себѣ цѣны, ни своимъ сочиненіямъ. Ты совершенно забываешь, что сочиненія твои такой капиталъ, которымъ ты можешь и себя, и заимодавцевъ своихъ обезпечивать, какъ капиталистъ, и нечего тебѣ просить ни у кого. Умѣй только распоряжаться ими и довѣряй интересы свои въ руки тѣхъ друзей, для которыхъ спокойствіе твое и каждая копейка твоей собственности дороги, какъ ихъ собственныя, если еще не болѣе. Сочиненія, теперь тобою изданныя&lt;ref&gt;Рѣчь идетъ о первомъ изданіи сочиненій Гоголя, напечатанныхъ въ четырехъ томахъ въ С.-Петербургѣ, въ типографіи А. Бородина и {{Ко}}. Редакція этого изданія была ввѣрена Гоголемъ Прокоповичу.&lt;/ref&gt;, могутъ непремѣнно обезпечить тебя на всѣ три года, какъ ты желаешь, и тебѣ нечего о томъ думать. Но для этого надобно перевести главное управленіе дѣлъ твоихъ изъ Петербурга сюда. Мертвыя Души всѣ разошлись до послѣдняго экземпляра, который я оставилъ для тебя. Счетъ всему подробный пришлю тебѣ, когда узнаю вѣрно, гдѣ ты будешь на лѣто. Изъ послѣдней суммы, мною полученной, надобно доплатить долгъ Погодину, а остальное пойдетъ въ часть уплаты новаго долга Аксакову, пославшему тебѣ 3.500 p.; прежній же долгъ весь ему заплаченъ, равно какъ и всѣмъ другимъ. Надобно приниматься за новое изданіе перваго тома. Но ты долженъ перечесть его, а мы должны тебѣ переслать экземпляръ съ нашими отмѣтками, но куда переслать? — напиши. Сначала думали мы было, что новое изданіе перваго тома должно выйти вмѣстѣ со вторымъ, но теперь разсудили иначе. Если все разошлось и публика, стало быть, требуетъ, то надобно удовлетворить ея желанію. Ускореніе дѣла здѣсь было бы хорошо, потому что голосъ публики покрываетъ голоса враговъ твоихъ. Сочиненія идутъ не такъ быстро, но потому, что первое время было упущено, и потому, что проценты стѣснительны для книгопродавцевъ, которые у насъ люди безденежные, а изъ десяти процентовъ не хотятъ безпокоиться. Но книги пойдутъ. До сихъ поръ выручаемыя деньги я отправляю къ Прокоповичу для уплаты типографіи. Онъ обѣщаетъ прислать мнѣ послѣ уплаты 800 экземпляровъ. Пусть присылаетъ и больше. Этими экземплярами обезпечится совершенно та трехлѣтняя сумма, которой ты требуешь, и тебѣ нечего будетъ просить ни у кого. Наше дѣло будетъ только заботиться о распродажѣ и высылать тебѣ денежки. И такъ, ты видишь, что устроеніе дѣлъ твоихъ зависитъ теперь отсюда. Поторопи же Прокоповича высылать сюда все, что можно, и вырвать твою собственность изъ рукъ типографіи, которой я очень опасаюсь въ этомъ дѣлѣ. Прокоп(овичъ) самъ сознается, что факторъ такой плутъ, какого онъ еще не встрѣчалъ въ жизни. Ты видишь, что настоящее твое не такъ дурно, какъ ты воображаешь: все зависитъ отъ скорѣйшей раздѣлки съ типографіею и отъ устроенія дѣлъ твоихъ здѣсь у насъ. Что касается до будущаго, то оно во всякомъ случаѣ должно быть свѣтло, потому что друзья твои тутъ и не оставятъ тебя, что бы ни случилось. Трое, къ которымъ обратилъ ты письмо, выбраны прекрасно. Погодинъ бываетъ строгъ къ тебѣ, Аксаковъ готовъ всегда баловать тебя, я буду занимать середину. Контора твоихъ изданій будетъ у меня. Всѣ счеты также. Не думай, что ты меня тѣмъ обременяешь. Могу ли я для тебя этого не сдѣлать? Деньги на первый случай посланы къ тебѣ были Аксаковымъ. Теперь я буду ему выплачивать. Распоряженія будущія всѣ сдѣлаются, по полученіи экземпляровъ отъ Прокоповича, и ты будешь о томъ увѣдомленъ; но ни въ какомъ случаѣ ты безпокоиться не долженъ.

Довольно о дѣлахъ житейскихъ. Теперь объ литературѣ. Сочиненія твои возбудили всеобщее удовольствіе. Здѣсь нѣтъ разногласій. Всѣ мнѣнія сходятся. Я еще все собирался благодарить тебя за впечатлѣніе, которое произвели на меня Игроки. Это чудное и полное созданіе. Піеса такъ была превосходно разъиграна, какъ еще не была ни одна на московскомъ театрѣ. Тому содѣйствовали первый С. Т. Аксаковъ превосходнымъ чтеніемъ піесы, второй М. С. Щепкинъ. Публика приняла эту піесу соотвѣтственно ея достоинству, и мнѣ никогда еще не случалось видѣть въ театрѣ, чтобы искусство достигало художественнымъ путемъ такой полноты своего дѣйствія, какъ достигло оно тутъ. Для меня это было полное наслажденіе. Я видѣлъ, что и публика наша въ состояніи понять искусство и что она имѣетъ въ тебѣ великаго художника. «Женидьба» имѣла успѣхъ также, но я нахожу, что распредѣленіе ролей въ этой піесѣ было неудачно.

Изъ сочиненій твоихъ я прочелъ все новое, и изумляюсь во всемъ твоему чудному росту. Изъ передѣланныхъ піесъ прочтенное не менѣе изумило меня. Жду свободной минуты, чтобы изучить тебя вполнѣ и написать всему разборъ полный и подробный. Ты не повѣришь, какъ мое время все уходитъ по мелочамъ въ занятіяхъ непрерывныхъ, которыя трудно привесть къ единству. Не сѣтуй за то, что опоздалъ и отвѣтомъ на письмо. Право, не воля виновата, а судьба, слишкомъ мотающая меня во всѣ стороны.

Благодарю тебя отъ искренности души за второе письмо твое. Сладко мнѣ было твое сочувствіе къ моей рѣчи, которая была написана отъ полноты души и въ которой многое снизошло, можетъ быть, оттуда, откуда все лучшее на землѣ неполной нисходитъ. Въ душѣ моей много зачинается новыхъ мыслей, мыслей изъ новаго періода бытія моего, но всѣ онѣ требуютъ уединенія для своего развитія. Трехмѣсячная болѣзнь моя принесла мнѣ много пользы. Во время болѣзни я прочелъ и Портретъ, тобою передѣланный. Ты въ немъ такъ раскрылъ связь искусства съ религіей, какъ еще нигдѣ она не была раскрыта. Ты вносишь много свѣта въ нашу науку и доказываешь собою на зло нѣмцамъ, что творчество можетъ быть соединено съ полнымъ сознаніемъ своего дѣла. Не остывай въ дѣлѣ своемъ; не охлаждайся. Помни, что велико твое призваніе въ Россіи. Я увѣренъ, что придетъ къ тебѣ такое время, когда произведенія твои будутъ выливаться во всей полнотѣ и цѣлости изъ твоего духа — скоро и отчетливо. Ты созрѣешь до этой полноты непремѣнно. Все ведетъ тебя бъ ней. Обнимаю и цѣлую тебя много разъ. Жена и сынъ мой тебѣ кланяются. Пожми руку Языкову&lt;ref&gt;Николай Михайловичъ Языковъ находился въ 1843 году, какъ и Гоголь, заграницею.&lt;/ref&gt;.

{{right|Твой С. Шевыревъ.}}

Марта 29 с(тараго) с(тиля), 1843. Москва.

==== II. ====

{{right|Октября 27 с. с., 1843. Москва.}}

Вотъ тебѣ, любезный другъ, отчетъ за М(ертвыя) Д(уши). Извини, что опоздалъ. Ей Богу, не нахожу времени для дѣла, которымъ со всѣхъ сторонъ заваленъ. Въ экземпл(ярахъ) сочиненій расчета не успѣлъ сдѣлать еще. Пришлю послѣ. Да онъ незначителенъ. Отъ П(рокопови)ча получено было до сихъ поръ 206 экз(емпляровъ), да еще прислано немного попорченныхъ переплетчикомъ. Я ихъ не выбралъ еще изъ ящика, потому что нужды нѣтъ особенной. Странно! расходъ ихъ вовсе остановился здѣсь. Полевой абонировался на 200 экз(емпляровъ), но брать не продолжаетъ. Все заставляетъ думать, что каналья Жернаковъ&lt;ref&gt;Петербургскій типографщикъ.&lt;/ref&gt; припечаталъ и продаетъ отъ себя. Да ужь нечего объ этомъ. О второмъ изданіи М(ертвыхъ) Д(ушъ) надобно похлопотать сначала въ Петерб(ургѣ). Ты долженъ написать о томъ къ Плетневу и Одоевскому. Не разрѣшатъ, я думаю, не спросяся. Языкову я еще не говорилъ, и жду твоего письма. Ты принялъ потерю твою великодушно; но я принять такъ не могъ потерю, которая тебя касалась. Ничего бъ такъ я не желалъ, какъ имѣть въ рукахъ средства, чтобъ тебя успокоить. Радъ дѣлать все, что прикажешь. Я знаю, какъ важно твое спокойствіе, необходимое для трудовъ твоихъ.

Благодарю тебя за добрые совѣты насчетъ журнальнаго водоворота. Повѣрь, что я сталъ самъ къ нему равнодушнѣе. Скажу одно только противъ: блюстители огней истины не должны стоять однако надъ нею, сложа руки, и дремать. Дорога каждая минута ихъ дѣятельности. Не забудь, что журналы дѣйствуютъ безпрерывно. Отъ полемики я и самъ рѣшительно отказываюсь. Это потеря времени. Но надо было однако подавать голосъ. М(осквитянинъ) въ теченіи трехъ лѣтъ собралъ къ себѣ все то, что есть благомыслящаго въ Россіи. Отовсюду были отголоски пріятные. Въ нынѣшнемъ году я менѣе дѣйствовалъ въ журналѣ и гораздо болѣе про себя. У меня готово въ головѣ и на бумагѣ въ очеркахъ общее обозрѣніе Исторіи Русс(кой) Словесн(ости) древней и покой. Я оставилъ бы все для этого труда: и журналъ, и даже университетъ на время. Чувствую призваніе въ себѣ къ этому труду. Чувствую, что онъ нуженъ въ это время для Россіи. Я вступилъ въ такой періодъ жизни, когда есть уже какая-то потребность средоточить себя въ одномъ трудѣ. Но не знаю, какъ оторвать всѣ цѣпи, которыя кругомъ привязываютъ меня къ жизни. Не знаю, какъ уйти въ себя. Чувствую, что какой-то сильный поворотъ долженъ во мнѣ совершиться; не знаю, какъ это будетъ. Отдаю себя въ руки Провидѣнія. Можетъ быть, оно лучше меня направитъ, нежели я самъ. Слишкомъ много я жертвую собою другимъ: всѣмъ до меня дѣло; всѣмъ я нуженъ. Если человѣкъ отдастъ себя людямъ — бѣда: разорвутъ его на части. Ссоришься съ ними, бранишься съ ними, имъ нужды нѣтъ. Ты ужь у нихъ въ рукахъ. Они овладѣли тобою и отъ тебя не отстаютъ. Я хотѣлъ бы уединенія хотя на годъ. Университета я не оставлю. Живое слово такъ важно. Не скоро дождешься отъ него плодовъ. Черезъ 8 лѣтъ и болѣе они только становятся видны. Но надобно бы то уединяться профессору, то выходить. Я теперь читаю исторію русской литературы въ унив(ерситетѣ). Общее обозрѣніе я кончилъ въ 12 лекцій сентября. Мнѣ надобно бы сдѣлать хотя имъ редакцію. A послѣ — за большой трудъ. Въ этомъ обозрѣніи высказывается только главная мысль и проводится вполнѣ. A тамъ принялся бы я за подробное изложеніе предмета. Изученіе древней Руси много меня привлекаетъ. Тутъ есть сокровища новыя. Нынѣшнее лѣто я провелъ въ сельскомъ уединеніи и много читалъ, готовилъ матеріялы для моего курса. Много мыслей новыхъ и свѣтлыхъ блеснуло въ головѣ моей. Я чувствую себя созрѣлымъ для труда. И некому заставить меня сѣсть за него! Недавно встрѣтилось было обстоятельство, тому благопріятное, но и то разсѣялось.

Не могу много писать къ тебѣ. Я утомился. Нервы мои слабы. Имъ же было на дняхъ сильное потрясеніе. Прости. Будь здоровъ. Жду твоихъ писемъ. Будь искреннѣе со мною. Не (щад)и словъ, чтобъ себя высказывать. Хоть бы въ изданіи твоихъ сочиненій: развѣ ты не могъ въ насъ предполагать, что всякая воля твоя была бы свята для каждаго изъ насъ и что мы не нарушили бы ея и не стали бы тебя распрашивать? Будь откровененъ. Дѣйствуй съ нами прямо, и такъ выражайся. Обнимаю тебя душевно. Жена тебѣ кланяется. Передай мое сердечное почтеніе Василію Андреевичу&lt;ref&gt;Жуковскому.&lt;/ref&gt;. Какъ я радъ его Одиссеѣ и съ какимъ нетерпѣніемъ жду ея!

{{right|Твой душою С. Шевыревъ &lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;).}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;) На письмѣ имѣется слѣдующій адресъ: Въ Дюссельдорфъ. Bords du Rhin. Его превосходительству милостивому государю Василію Андреевичу Жуковскому, а васъ покорнѣйше прошу передать Н. В. Гоголю. — A son Excellence Monsieur Monsieur de Joukovsky à Dusseldorff. Pour remettre à Mr N. de Gogol. ''Берега Рейна.''

&lt;center&gt;Мертвыя Души.&lt;/center&gt;

Счетъ экземплярамъ (2400).

Продано здѣсь мною — 1758 экз(емпляровъ).

Въ Петербургъ отправлено 300 экз. &lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;).

Въ контору М(осквитяни)на отдано еще до присылки мнѣ — 240 экз.

Аксаковъ взялъ съ твоего позволенія — 25 экз. &lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;).

Матушкѣ твоей — 3 экз.

Отдано тебѣ изъ типографіи — 62 экз(емпляра).

Въ ценз(урный) комитетъ — 6 экз(емпляровъ).

Для конторы типог(рафіи), по предпис(анію) министра — 4 экз(емпляра).

Фактору типогр(афіи) — 1 экз(емпляръ).

Оставленъ автору, по распродажѣ, послѣдній — 1 экз(емпляръ).

И того 2400 экз(емпляровъ).

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;) За нихъ я получилъ отъ Прокоповича только 1180 руб(іей) асс(игнаціями). Въ остальныхъ спроси у него счетъ ты самъ. См. ''х.''

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;)Я у него спрошу объ нихъ. Но ему много ты долженъ.

&lt;center&gt;Счетъ деньгамъ.&lt;/center&gt;

Ты мнѣ оставилъ для расплаты съ типографіею и литографомъ всего ассигнаціями — 864 р. 95 к.

Расходъ имъ:

въ типографію заплачено — 763 р. 20 к.

отдано Сиверсу литографу — 93 р. асс.

за переплетъ 10 экз(емпляровъ) въ папку — 5 р(ублей).

Итого — 861 р. 20 к.

Остается — 3 р. 75 к.

&lt;center&gt;Приxoдъ.&lt;/center&gt;

Изъ унив(ерситетской) лавки получено за — 100 экз. съ выч. 20 проц. — 840 р.

Отъ Полеваго за — 100 экз. — (по 20 проц.) — 840 р.

Отъ него же за — 700 экз. — (по 25 проц.) — 5512 р. 45 к.

Отъ Базунова за — 300 экз. — (по 25) — 2362 р. 50 к.

Отъ него же за — 287 экз. (по 20) — 2410 р. 80 к.

Отъ него же за — 85 экз. по 9 р(ублей) — 765 р.

Отъ Полеваго за — 25 экз. по 9 р(ублей) — 225 р.

Отъ купца Алексѣ(ева) за — 15 экз. по 9 р(ублей) — 135 р.

Отъ Глазунова за — 5 экз. по 9 р(ублей) — 45 р.

« &quot; за — 6 экз. по 9 р(ублей) — 54 р.

« &quot; за — 5 экз. по 9 р(ублей) — 45 р.

Отъ Ольхина за — 100 экз(емпляровъ) — 850 р.

Отъ Щепкина за — 25 экз., безъ проц. — 262 р. 50 к.

Продано — 5 экз., безъ проц. — 52 р. 50 к.

Экземпляровъ — 1758. — 14399 р. 75 к.

''х.'' Отъ Прокоповича получено — 1180 р.

Осталось денегъ отъ счета съ типогр(афіею) и литогр(афомъ) — 3 р. 75 к.

И того въ приходѣ 15583 р. 50 к.

&lt;center&gt;Расходъ.&lt;/center&gt;

За отправленіе въ Петербургъ книгъ — 134 р. 43½ к.

Переплетчику заплачено — 144 р. 10 к.

Долги: Павлову &quot; — 1.500 р. &lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;)

Долги: Хомякову заплачено — 1.500 р.

« Свербееву &quot; — 1.500 р.

« Погодину &quot; — 4.500 р.

Ему же доплачено къ экземплярамъ, проданнимъ въ конторѣ, за вычетомъ 25 проц(ентовъ), за 1890 р(ублей), до 3000 — 1.110 р.

Мнѣ — 400 р.

Аксакову — 3.500 р.

Еще ему же въ уплату новыхъ 3500 р(ублей) — 1.280 р.

Итого — 15.568 р. 53½ к.

Въ приходѣ — 15.583 р. 50 к.

Расходъ — 15.568 р. 53½ к.

Осталось — 14 р. 97 к.,

которые внесены въ приходъ сочиненій.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;) Не знаю, помнишь ли ты записку долговъ, тобою мнѣ оставленную. Вотъ она въ копіи: Свербѣеву 1.500 p., Павлову 1.500 p., Хомякову 1.500 p., Аксакову 3.500 p., Погодину 7.500 p., мнѣ 400 р.

2 NB. Экземпляры продавалъ я, стараясь, какъ видишь, соблюдать какъ можно болѣе твою выгоду. Я придерживался въ цѣнѣ, когда видѣлъ, что оставалось мало. Еще есть они въ лавкахъ. У Прокоповича требуй отчета въ 300 p., помня, что я отъ него получилъ только 1180 р. асс(игнаціями).

3 NB. Экземпляровъ я не раздавалъ никому: уже было поздно. Всѣ имѣли.

==== III. ====

{{right|Ноября {{дробь|15|27}} 1844. Москва.}}

Сегодня получилъ я письмо твое, любезный другъ, отъ 12 ноября н(оваго) с(тиля) и сегодня же отвѣчаю. Богъ лучше насъ съ тобою заботится объ исправленіи недостатковъ Погодина, если какіе онъ имѣетъ, потому что послалъ на него такія два несчастія, которыя трудно перенести человѣку. Видно, неизвѣстно тебѣ даже и первое, потому что на несчастнаго не сердятся; второе же еще такъ свѣжо и недавне, что не могло дойти до тебя. Въ маіѣ мѣсяцѣ соскочилъ онъ съ дрожекъ, у которыхъ сломалась ось, и переломилъ себѣ ногу. Два мѣсяца вылежалъ онъ терпѣливо и еще до сихъ поръ не возвратилъ свободнаго употребленія ноги, а ходитъ теперь на костыляхъ. Не успѣлъ еще оправиться онъ отъ этого несчастія, какъ посѣтило его другое, еще ужаснѣе. Добрая, незабвенная Елизавета Васильевна, послѣ шестинедѣльной жестокой болѣзни, которая состояла почти въ безпрерывной тошнотѣ и рвотѣ, кончила жизнь. Погодинъ, бѣдный, убитъ горемъ. Четверо сиротъ около него, безъ матери. Домъ опустѣлъ безъ жены, которая была кроткимъ ангеломъ всего семейства. Намъ ли исправлять его, другъ, если Богъ взялся за это? Намъ ли тутъ что говорить? Сегодня 10й день смерти Елизаветы Васильевны. Ты догадаешься, что письмо твое пришло не кстати; но ты, конечно, и не могъ вообразить того. Ты поймешь, что пройдетъ еще много времени, пока я буду въ силахъ заговорить ему о твоемъ портретѣ. Но сначала объ немъ самомъ и его исправленіи, и исправленіи другъ друга вообще. Я не знаю, съ чего ты взялъ, что Погодинъ остался не узнанъ другими и разорвалъ связи съ лучшими своими друзьями. Во время перваго несчастія его вся Москва съѣзжалась къ нему на Дѣвичье поле, и тутъ-то мнѣ пріятно было видѣть, какъ всѣ, не смотря на его недостатки, единодушно любятъ его и принимаютъ въ немъ живое, искреннее участіе. Тутъ были всѣ: и знатные, и ученые, и купцы, и ремесленники, всѣ, всѣ безъ исключенія. Объ немъ сожалѣлъ весь городъ вкупѣ. Второе его несчастіе соединило также всѣхъ около него. Память жены его свята была для всѣхъ, а ему сострадали всѣ искренно. Въ такихъ несчастіяхъ всего болѣе узнается мнѣніе, которое имѣютъ объ человѣкѣ. Погодинъ имѣлъ непріятности съ друзьями — правда, но съ такими, которые имѣли ихъ съ другими. Погодинъ не разорвалъ связи ни съ кѣмъ, тогда какъ другіе, его обвиняющіе, разорвали ее со многими изъ прежнихъ друзей своихъ. Онъ неряха въ изданіяхъ своихъ; ему это говорили нѣсколько разъ; но тѣмъ онъ вредитъ только самому себѣ, и самъ это вѣрно знаетъ. Ты собираешься исправлять его, и мнѣ поручаешь сдѣлать это предварительно. Прекрасны мысли твои о взаимномъ исправленіи, которымъ мы обязаны другъ другу, и о христіанской обязанности нашей стремиться къ совершенствованію. Но позволь мнѣ прибавить къ этому нѣсколько собственныхъ размышленій. Чтобы исправлять другаго, надобно пріобрѣсти на то право исправленіемъ самого себя, и если берешься за это, то браться за это въ минуту самую спокойную, въ минуту самой сильной любви къ человѣку, а не въ такую, когда на него хотя за что нибудь сердишься. Тогда исправленіе пойдетъ въ прокъ: иначе оно будетъ похоже на осужденіе. Мнѣ кажется, что ты въ оба раза поступилъ такъ, когда брался исправлять Погодина. Первое письмо писалъ ты къ нему въ отвѣтъ на письмо, которое тебя разсердило, и теперь второе пишешь также въ ту минуту, когда еще сильно сердишься на него за портретъ. Теперь объ этомъ портретѣ. Я рѣшительно не понимаю, за что ты тутъ разсердился. Въ шутку скажу тебѣ, что твое кокетство [если ты его имѣешь] могло быть оскорблено, потому что портретъ не хорошъ, хотя и имѣетъ сходство; но въ натурѣ, безъ комплиментовъ, ты лучше, чѣмъ на портретѣ. Что же касается до самаго дѣйствія Погодина, я, право, не понимаю, что тутъ оскорбительнаго. Журналистъ хочетъ украсить свой журналъ портретомъ писателя, любимаго публикою. Это его выгода. Конечно, лучше бъ было спроситься. Но чѣмъ же обидѣлъ онъ твое смиреніе или твое самолюбіе? Смиреніе твое не можетъ страдать отъ этого, потому что славу свою ты не утаишь же отъ Россіи, которая признаетъ ее. Самолюбіе могло бы оскорбиться только тѣмъ, что портретъ не хорошъ; но если государь Н(иколай) П(авловичъ) не сердится на свои дурные портреты, то зачѣмъ же оскорбляться твоему литературному величеству? Никто, конечно, не оподозритъ въ томъ ни тебя, ни Погодина, что вы по взаимному согласію это сдѣлали. Остается отнятіе собственности, но, конечно, ты за тѣмъ и не подумаешь гнаться. Растолкуй мнѣ, сдѣлай милость, въ чемъ тутъ эта горькая непріятность, эта страшная исторія? Я рѣшительно не понимаю. Никто здѣсь и не обратилъ вниманія на это; никто не шумѣлъ: ни друзья твои, ни литераторы, ни публика, — и первый шумъ изъ этого дѣла подымаешь ты. Одинъ студентъ, правда, просилъ меня подарить ему твой портретъ особо, потому что онъ желалъ украсить имъ свою комнату. Другіе студенты вырвали портретъ изъ того экз(емпляра) М(осквитяни)на, который они читаютъ. Вотъ все, что объ этомъ дѣлѣ мнѣ извѣстно, и изъ этого ты видишь только, что портрету твоему, даже и не такъ удачному, радо молодое поколѣніе, тебѣ вполнѣ сочувствующее. Какимъ же образомъ могло это обстоятельство произвести значительное измѣненіе въ твоихъ работахъ и во времени выхода въ свѣтъ труда твоего, — этого я ужь никакъ и понять не могу. Книги твои здѣсь вовсе не расходятся. Тысячу экземпляровъ я получилъ отъ Прокоповича, но они лежатъ цѣлехоньки. Книгопродавцы говорятъ, что имъ выгоднѣе продавать въ Петербургѣ, потому что уступается болѣе процентовъ. Не понимаю, какимъ же образомъ Прокоповичъ не только денегъ къ тебѣ не присылаетъ, но даже и не пишетъ къ тебѣ. Вѣдь, вотъ не хочешь же ты сознаться, что ты дурно сдѣлалъ, довѣривъ все это дѣло въ Петербургѣ такимъ людямъ, которые не стоили твоей довѣренности. Ты предпочелъ ихъ твоимъ московскимъ друзьямъ и ввѣрилъ твои самые значительные интересы людямъ, почти тебѣ чужимъ. Ты боялся кого здѣсь? Погодина; но стоило тебѣ сказать Аксакову и мнѣ: «Берегите мою собственность и печатайте только особо, а въ журналъ не давайте», и твое слово было бы свято соблюдено. Чего ты боялся? Совершенно пренебрегать такимъ дѣломъ ты опять не можешь, потому что оно ставитъ тебя въ положеніе очень затруднительное: я это вижу. Ни Аксакову, ни Языкову я еще заплатить не могъ ни гроша. Денегъ въ кассѣ твоихъ 300 р. Базуновъ хотѣлъ прислать за 10-ю экз(емплярами). На дняхъ надѣюсь сколотить тебѣ тысячу рублей асс(игнаціями), съ своими, и прислать тебѣ.

Я боюсь, что нѣкоторыя подробности письма моего будутъ тебѣ непріятны. Но надо было ихъ высказать. Всего грустнѣе для меня будетъ, если онѣ отнимутъ у тебя хотя немного времени отъ труда твоего. Заключу нѣсколькими литературными извѣстіями. Первое грустное. Мы лишились Ивана Андреевича Крылова. Вѣрно, эта вѣсть уже дошла до васъ. Москвитянинъ переходитъ отъ Погодина къ Кирѣевскому И(вану) В(асильевичу), который съ Новаго года будетъ его полнымъ издателемъ. Тебя вся братія приглашаетъ къ посильному участію, если только это не разстроитъ тебя ни въ какихъ твоихъ занятіяхъ. Затѣвается другой журналъ въ Москвѣ, Московское Обозрѣніе, партіею нѣмецкой или лучше варяжской стороны. Но явится ли къ Новому году, неизвѣстно. Я открываю публичный курсъ исторіи русской словесности съ 25-го ноября. Древняя будетъ читаться подробнѣе, новая короче. Москвитянинъ я постараюсь переслать тебѣ черезъ книгопродавца Северина какъ 43-й, такъ и 44-й годъ. Поклонись отъ меня душевно В. А. Жуковскому. Мельгуновъ мнѣ писалъ о осьми пѣсняхъ Одиссеи. Съ какимъ нетерпѣніемъ я ихъ ожидаю! «Наль и Дамаянти» служила мнѣ единственнымъ отдыхомъ въ нашей тяжкой современной литературѣ. Это и благовонно, и сладко. Собирался написать разборъ, но отвлекли другія занятія. Изученію Василія Андреевича я посвятилъ недавно нѣсколько времени, потому что онъ взойдетъ въ мои лекціи; но мнѣ педостаетъ совершенно біографическихъ извѣстій о всемъ ихъ поколѣніи. Вигель одинъ обѣщаетъ записки; но это еще далекое будущее. Боюсь обременять своими просьбами и быть нескромнымъ. Вѣрю, что память всего этого прекраснаго прошедшаго сохранится, но не скрою, что хотѣлось бы мнѣ знать его, потому что я сознаю же въ себѣ способность ему совершенно сочувствовать. Я намѣренъ написать непремѣнно подробную исторію нашей словесности отъ начала до конца. Послѣ публичныхъ лекцій примусь за трудъ письменный. Письмо твое къ Е. Г. Чертковой я доставилъ. Не сказалъ еще ни слова тебѣ о семейной моей радости. Богъ далъ мнѣ дочку Катеньку. Давнишнее мое желаніе исполнилось. Жена сама кормитъ. Она тебѣ кланяется и благодаритъ тебя за воспоминаніе. Обнимаю тебя. Не сердись на меня за это письмо. Борисъ тебѣ кланяется и цѣлуетъ тебя. Твой всею душою С. Шевыревъ &lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;).

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;) На письмѣ слѣдующій адресъ: à Francfort sur Mein. Во Франкфуртъ на Майнѣ. Его превосходительству милостивому государю Василію Андреевичу Жуковскому съ покорнѣйшею просьбою передать Н. В. Гоголю. À Son Excellence Monsieur de Joakovsky pour remettre à M-r de Gogol.}

==== IV. ====

Любезный другъ, давно я не писалъ къ тебѣ, и самъ не знаю почему. И еще бы молчаніе мое продлилось, но сейчасъ писалъ къ Кирѣевскому въ отвѣтъ на его грустное письмо. Онъ боленъ. У него болитъ сердце. Вдругъ какъ-то сильно захотѣлось написать и къ тебѣ. Ты также боленъ, какъ я слышалъ. Чѣмъ? не знаю. Но, можетъ быть, это болѣзнь твоя прежняя. Горько слышать и тамъ и тутъ о больныхъ, и о какихъ же больныхъ, которые мыслію своею и словомъ могли бы столько сѣять добра на Русской землѣ. Неужели нѣтъ молитвы, которая бы васъ исцѣлила? Неужели нѣтъ силы высшей, которая подняла бы и немощь духа вашего и немощь тѣла? Есть она, есть она и всегда готова сойти на вамъ, да видно вы ее плохо призываете. На твое большое письмо я не отвѣчалъ. Ты требовалъ рѣшительнаго ''да'' на свое предложеніе. Я не могъ тебѣ уступить насильно это ''да'' и вотъ почему не отвѣчалъ. Предложеніе твое о суммѣ, сбираемой съ твоихъ сочиненій, не могло быть мною исполнено по двумъ причинамъ. Первая — ты долженъ еще Аксакову. Книги продаются туго, и до сихъ поръ еще не все ему заплачено. Между тѣмъ я зналъ, что Аксаковы нуждаются. Они даже на зиму переселились теперь въ деревню по этой причинѣ. Мнѣ казалось несправедливымъ употреблять твои деньги на бѣдныхъ студентовъ, когда еще не уплаченъ тобою долгъ человѣку нуждающемуся. Языковъ — другое дѣло, конечно, подождетъ. И такъ, вотъ первая причина. О другой говорить я теперь не стану, потому что лишнее, а поговорю съ тобою тогда, когда уничтожится первая. Для этого увѣдомь меня, какъ велика вся сумма, которую ты долженъ Аксакову. Со времени твоего отъѣзда я переплатилъ ему за тебя, какъ значится въ твоей расходной книгѣ, 5605 р. асс(игнаціями). Сколько еще остается заплатить, увѣдомь. Когда я расплачусь за тебя съ Аксаковымъ, тогда примусь съ тобою разсуждать о будущемъ назначеніи твоихъ денегъ. Пока же эта первая обязанность, тобою же на меня наложенная, не выполнена, о другомъ я говорить съ тобою не буду, потому что не могу принять на себя исполненіе такого дѣла, которое мнѣ кажется противнымъ справедливости. Письмо твое, на которое отвѣчаю, такъ давно уже написано, что ты, предполагаю, забылъ его содержаніе. Мнѣ въ немъ особенно пріятно теплое чувство дружбы, которымъ оно согрѣто, и порывъ искренности, который въ тебѣ я умѣю цѣнить. Не смотря на то, что это письмо было мнѣ очень сладко, я не могъ на него тотчасъ отвѣчать тебѣ. Ты сковалъ меня этимъ предложеніемъ, требованіемъ ''да'' въ томъ случаѣ, когда я не могъ дать его, и вотъ единственная причина, почему я не отвѣчалъ. Какъ я ни чувствовалъ, что надобно писать къ тебѣ, какъ ни говорило мнѣ сердце, стояло тутъ это твое грозное ''да'', на которое я не хотѣлъ сказать вдругъ ''нѣтъ'', и вотъ переписка была нарушена. Скажу тебѣ о себѣ съ того времени. Я докончилъ публичный курсъ свой хорошо. Много пережилъ я въ это время. Онъ мнѣ самому былъ полезенъ, не столько въ ученомъ, сколько въ духовномъ отношеніи. Теперь я занимаюсь тѣмъ, чтобы положить то на бумагу, что говорилъ устно. Лѣто мы проводили около Москвы, въ Астафьевѣ. Я отдыхалъ отъ трудовъ и отчасти занимался курсомъ. Семья моя, слава Богу, цвѣтетъ. Катенька очень мила и насъ утѣшаетъ. Погодинъ съ честью и славой совершилъ дѣло, возложенное на него Симбирскомъ. Онъ сказалъ похвальное слово Карамзину при открытіи памятника. Теперь заботится о его редакціи. Кир(ѣевскій) по болѣзни не могъ продолжать, ко всеобщему сожалѣнію, изданіе М(осквитяни)на, котораго первые три номера были отличны. Онъ удалился въ деревню. М(осквитяни)нъ тянется теперь по прежнему. Я занятъ большимъ своимъ дѣломъ и потому не могу въ немъ участвовать. Елизавета Григ(орьевна)&lt;ref&gt;Черткова.&lt;/ref&gt; ѣздила нынѣшнимъ лѣтомъ въ Крымъ и до сихъ норъ еще не возвратилась. Этой поѣздки требовало ея здоровье. Свербеева недавно родила сына Дмитрія. Хомяковы въ деревнѣ. Онъ пріѣзжалъ сюда на нѣсколько дней, съ открытіемъ Славянъ на Кавказѣ въ IV вѣкѣ, и опять уѣхалъ до порошъ и снѣга. Аксаковы уѣхали въ деревню, какъ я тебѣ уже говорилъ, и живутъ около Троицы, въ 50 верстахъ отъ Москвы. Вѣроятно, вызоветъ ихъ диссертація К(онстанти)на, которая подана въ факультетъ и теперь читается. Онъ долженъ будетъ ее печатать и защищать. Хорошій и большой трудъ, но во многомъ онъ былъ жертвою страннаго броженія мыслей. Въ филологическомъ отношеніи тутъ много прекрасныхъ вещей. Историческіе взгляды и взгляды на народную жизнь и пѣсню также весьма живые, свѣтлые, новые. Но Гегель подпустилъ дыму, иногда и въ мысль, а всего болѣе въ слогъ. Что дѣлать? Я люблю душою К(онстанти)на, несмотря на всѣ его увлеченія. Все въ немъ течетъ изъ такого чистаго, прекраснаго источника: душа сильная и благородная. Но фантазія преобладаетъ въ немъ иногда и увлекаетъ его туда, куда не слѣдуетъ. Тѣмъ онъ вредитъ и прекраснымъ своимъ мыслямъ. Ты знаешь, что онъ рѣшительно бородой и зипуномъ отгородилъ себя отъ общества и рѣшился всѣмъ пожертвовать наряду. Диссертація заставитъ его одѣться иначе, но это будетъ на время только, какъ онъ говоритъ. Его дѣло было бы изучать народный бытъ, языкъ, пѣсни, преданія, пословицы. Но Гегель до сихъ поръ всему мѣшаетъ. Нѣмцы напустили такого туману въ эту славную русскую голову, что она до сихъ поръ отъ того болитъ. Иванъ Аксак(овъ) развиваетъ талантъ поэтическій необыкновенный. Его «Зимняя дорога» прекрасна и стихомъ, и мыслію. По нашей печатной литературной степи промчался только Тарантасъ Соллогуба, не безъ шума, но такъ скоро, что едва замѣтили. Интересы общественные сосредоточены около университета, который болѣе и болѣе привлекаетъ вниманіе. Публичныя лекціи и диспуты у насъ зрѣлища. Молви словечко о себѣ. Будь здоровъ. Прощай. Обнимаю тебя. Жена и дѣти тебѣ кланяются. Твой

{{right|С. Шевыревъ &lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;).}}

Окт(ября) 4. Москва. 1845.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;) На письмѣ слѣдующій адресъ: Во Франкфуртъ на Майнѣ. Его превосходительству милостивому государю Василію Андреевичу Жуковскому, а васъ прошу покорнѣйше передать Н. В. Гоголю. Frankfurt am Main. À Son Excellence Basile de Joakovsky. Salzwedelsgarten vor dem Schaumeinthor. Pour M-r N. de Gogol.

==== V. ====

{{right|Москва. Сокольники. 1846 іюля 29 c. c.}}

Немедленно отвѣчаю тебѣ на письмо твое, полученное вчера, любезный другъ. Сначала о дѣлѣ, которое мнѣ поручаешь. Я сейчасъ изъ типографіи. Она берется напечатать М(ертвыя) Д(уши) менѣе чѣмъ въ два мѣсяца, но никакъ не продлить печатанія далѣе двухъ, слѣд(овательно) во всякомъ случаѣ къ 15-му сентября кончить печатаніе не будетъ никакой возможности. Другой же типографіи съ такими средствами, какъ университетская, здѣсь мы не имѣемъ. Другая задержка въ ценсурѣ. Въ здѣшнюю нечего и думать отдавать. Она не пропустила перваго изданія и, желая заслужитъ имя настойчивой въ своихъ мнѣніяхъ и послѣдовательной въ дѣйствіяхъ, никакъ не согласится на второе. Я говорилъ съ человѣкомъ, знающимъ коротко всѣ ея свойства, и вслѣдствіе этого разговора сейчасъ пишу письмо къ Плетневу и отправляю послѣдній экз(емпляръ) М(ертвыхъ) Душъ, оставленный для тебя. Не знаю, какъ получится изъ Питера, но со времени полученія считай два мѣсяца типографской работы, можетъ быть менѣе, но едва-ли. Если черезъ двѣ недѣли получу обратно, то стало быть прежде 15-го октября не можетъ быть отпечатано, или около того времени. Вотъ тебѣ отчетъ по твоему порученію. Увѣдомь: какую ты хочешь обвертку? съ такою же ли виньеткой, какая была на первомъ изданіи? Напиши, чтобы я могъ заказать ее Сиверсу поскорѣе. Я только что собирался писать къ тебѣ, какъ получилъ письмо твое. Мнѣ досадно, что ты читаешь мои лекціи на экземпляру, не отъ меня полученному. Не я въ томъ виноватъ. Посылая экземпляръ къ Вяземскому, я приложилъ два: одинъ для тебя, другой для Жуковскаго. Но, видно, они не были доставлены. Мнѣ это очень досадно. Недѣли черезъ двѣ выйдетъ вторая часть. Я хотѣлъ и ее послать къ тебѣ и къ Жуковскому тѣмъ же путемъ, но теперь не знаю. Мнѣ казалось, что Вяземскій всѣхъ лучше найдетъ средства для того, чтобы доставить книгу къ Ж(уковскому) и къ тебѣ. Напиши, не знаешь ли другаго пути, болѣе вѣрнаго и скораго? Твои сочиненія продаются теперь весьма споро съ тѣхъ поръ, какъ истощился петерб(ургскій) запасъ. Порученіе твое, данное мнѣ въ передпослѣднихъ твоихъ письмахъ, я началъ немедленно исполнять. Аксаковъ, по болѣзни глазной и потому, что долженъ жить въ деревнѣ, отъ того отказался. До сихъ поръ я роздалъ 415 р. асс. Неторопливо я дѣлаю это дѣло, потому что при этомъ нужна большая осмотрительность: можно, вмѣсто добра, сдѣлать зло. Еще болѣе боишься злоупотребленій, когда исполняешь волю другаго въ такомъ дѣлѣ. Я желалъ бы отдавать тебѣ болѣе подробный отчетъ во всемъ, но ты какъ-то посердился на меня въ предпослѣднемъ письмѣ, и я боюсь чѣмъ нибудь тебя обезпокоить. Но я надѣюсь, что ты будешь спокойнѣе, узнавъ, что желаніе твое исполняется. Спасибо тебѣ за письмо твое къ Языкову объ Одиссеѣ. Оно на-дняхъ явилось въ Московскихъ Вѣдомостяхъ. Я прочелъ его съ величайшею радостью. Оно освѣжило меня. Съ нетерпѣніемъ жду Одиссеи. Дай Богъ силъ Жуковскому скорѣе ее окончить. Письмо твое произвело сильное впечатлѣніе на тѣхъ людей, съ которыми случилось мнѣ объ немъ говорить. Были такіе, которые плакали отъ него. Тебѣ бы слѣдовало написать предисловіе къ Одиссеѣ, когда она выйдетъ. Говорить ли тебѣ, съ какою жаждою мы всѣ ждемъ второй части Мертвыхъ Душъ, не только ея, но даже вѣсти объ ней. Когда же ты ѣдешь въ Іерусалимъ? Да, да, вся Россія устремила на тебя ''полныя ожиданія очи.'' Не пришла ли пора удовлетворить ей? Погодинъ долженъ быть въ Маріенбадѣ. Языковъ живетъ въ Сокольникахъ. Вода его освѣжила, и онъ становится молодцомъ. Аксаковы половина въ деревнѣ; О(льга) С(еменовна) здѣсь съ больною дочерью. Я занятъ безпрерывно трудомъ своимъ. Но скоро начнутся лекціи. Въ половинѣ августа мы переѣдемъ въ городъ. Я ближе буду къ типографіи, — разстояніе не мѣшаетъ. Корректоромъ втораго изданія будетъ тотъ-же Виноградовъ, котораго ты знаешь. Я же радъ бы всякій трудъ промѣнять на корректуру 2-й части М(ертвыхъ) Душъ, а первая у насъ пойдетъ, какъ по маслу, съ печатнаго текста. Тутъ труда никакого нѣтъ. Обнимаю тебя.

{{right|Твой С. Шевыревъ &lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;).}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;) На письмѣ имѣется слѣдующій адресъ: Во Франкфуртъ на Майнѣ. Его превосходительству милостивому государю Василію Андреевичу Жуковскому для доставленія Н. В. Гоголю. À son Excellence Monsieur Basile de Joukovsky pour remettre à M-r N. de Gogol. À Francfort sur Mein.

==== VI. ====

{{right|1846 &lt;sup&gt;20 окт(ября)&lt;/sup&gt;/&lt;sub&gt;1 ноября&lt;/sub&gt; Москва.}}

Подписавъ послѣднюю корректуру втораго изданія М(ертвыхъ) Душъ и твоего предисловія, беру перо, чтобы поблагодарить тебя еще разъ за это сочиненіе, которое выростаетъ болѣе при каждомъ чтеніи. Вглядѣлся ты глубоко въ неразумную сторону Россіи, съ полною любовью къ другой еще невидимой, несознанной сторонѣ, открытія которой въ художественномъ мірѣ мы всѣ отъ тебя ожидаемъ. Твое предисловіе мнѣ пришлось по сердцу: мнѣ кажется изъ него, что ты ростешь духовно. Я желаю, чтобъ оно ввело тебя въ сношенія со всѣми возможными Русскими людьми изъ всѣхъ сословій. Но можно ли узнавать Россію, живучи все такъ далеко отъ нея? Неужели не чувствуешь потребности побывать опять въ ней, чтобы освѣжить впечатлѣнія и собрать новыя? Съ нетерпѣніемъ ждемъ того, что печатаетъ Плетневъ&lt;ref&gt;Плетневъ печаталъ «Переписку съ друзьями».&lt;/ref&gt;. М(ертвыя) Души пущу я въ слѣдъ за этою книгой, какъ ты желаешь. На дняхъ все будетъ отпечатано. Виньетку я заказалъ Тромонину, который сдѣлаетъ точно такую же, но лучше чѣмъ Сиверсъ. Благодарю тебя за твое замѣчаніе на мою книгу. Я послалъ къ тебѣ второй выпускъ черезъ Вяземскаго. Не знаю, когда ты его получишь. Ты правъ. Первая лекція можетъ быть ясна и оправдана въ глазахъ тѣхъ только, которые меня слушали. Все будетъ понятно, когда окончится весь трудъ. Если бы я могъ найти полгода свободнаго времени, все бы окончилъ. Но это невозможно. Я несу разныя обязанности. Кромѣ двухъ курсовъ по университету для студентовъ, читаемыхъ мною ежегодно, я намѣренъ еще въ нынѣшнемъ году прочесть публичный курсъ исторіи всеобщей поэзіи. Отъ меня ждутъ слова. Я думалъ было сначала не читать, чтобы не отвлекаться отъ письменнаго труда. Ожиданіе публики меня не привлекало, хотя было мнѣ и пріятно. Но внутренній голосъ нѣсколько разъ повторилъ опять: читай. Я рѣшился. Это отвлечетъ меня на время отъ изданія; но въ будущемъ году я надѣюсь подвинуть его быстро. Теперь я не могу ожидать, чтобы книга моя возбудила большое сочувствіе въ публикѣ, которая обворожена Отеч(ественными) Записками и Вѣчнымъ Жидомъ. Но довольно того, что она въ немногое время вся мнѣ окупилась, а изданіе ея стоило 2700 слишкомъ рублей. Это уже важно для такой книги. Это мнѣ служитъ большимъ подкрѣпленіемъ. Я надѣюсь, что когда выйдутъ всѣ части, сочувствіе будетъ явственнѣе и общѣе. Трудно мнѣ бываетъ сосредоточивать волю свою въ одномъ дѣйствіи. Я желалъ бы имѣть твои силы. Мы всѣ поражены были ужасною смертью Линовскаго, профессора сельскаго хозяйства, который былъ зарѣзанъ своимъ крѣпостнымъ человѣкомъ, имъ же облагодѣтельствованнымъ. Линовскій былъ прекрасною надеждою для науки и такъ начиналъ понимать Россію. Въ теченіи недѣли мы всѣ были какъ безъ ума и отъ этой потери, и отъ самаго событія. Жду съ нетерпѣніемъ твоего письма изъ Рима. Посылаю тебѣ записку наборщика ко мнѣ. Я знаю, что ты любишь эти куріозы. Прощай.

{{right|Твой С. Шевыревъ.}}

Слогъ въ предисловіи твоемъ я весьма немного исправилъ только въ томъ, что не совсѣмъ было гладко или согласно съ нашими правилами. A впрочемъ вся твоя особенность, которою я весьма дорожу, осталась тутъ — и твой періодъ &lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;).

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;) На письмѣ сдѣланъ слѣдующій адресъ: Его высокоблагородію Николаю Васильевичу Гоголю въ Римѣ. Monsieur Monsieur Nicolas de Gogol à Rome. (Ниже, вмѣсто этого слова, написано другою рукою; à Naples). Recommande aux soins obligeants de l’Ambassade Impériale de Russie.

==== VII. ====

{{right|(Безъ помѣты; отъ 29 октября 1846 года &lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;).}}

{{right|&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;) См. послѣдующее письмо.}}

Недавно писалъ я къ тебѣ въ Римъ. Если ты не получилъ письма моего, то выпиши его оттуда. Въ слѣдъ за тѣмъ получилъ твой большой пакетъ съ Развязкой Ревизора и съ письмомъ къ Щепкину. Онъ боленъ по возвращеніи изъ Крыма, но теперь ему получше. Я прочелъ ему и письмо твое, и Развязку. Все это его тронуло до слезъ. Спѣшу передать тебѣ то впечатлѣніе, которое на меня произвела эта Развязка. Въ ней я вижу прекрасную дань твоего уваженія къ таланту Щепкина. Если бы даже она и не была съиграна, то напечатанная она будетъ памятникомъ, тобою воздвигнутымъ въ честь нашего истинно перваго комическаго актера. Но предлагая ему эту піесу въ бенефисъ, не подвергаешь ли ты его скромность искушенію? Самъ хозяинъ бенефиса предложилъ актерамъ и публикѣ піесу, въ которой будутъ вѣнчать его? Что касается до внутренняго содержанія, то горячій споръ веденъ мастерски и какъ будто списанъ съ нашихъ преній; но нужно необыкновенное искусство актеровъ, чтобы передать высокую простоту этого спора, а если этого искусства не будетъ, то все охладитъ зрителя, который сочтетъ все это однимъ разсужденьемъ, а не драмою живою, — слѣдствіемъ драмы сценической. Замѣчу еще одно: зрителю не покажется ли, что ты самъ слишкомъ заботишься о толкованіи своей піесы? Въ заключеніи сравненіе города съ душевнымъ городомъ, Хлестакова съ внѣшней свѣтской совѣстью, а настоящаго ревизора съ внутреннею — не покажется ли аллегоріею? Это будутъ слушать какъ проповѣдь. Комикъ и безъ того родъ проповѣдника въ своей комедіи, но зачѣмъ же прибавлять къ комедіи проповѣдь? Это опасно. Много глубокаго и сильнаго сказалъ ты въ послѣднемъ словѣ актера, но со сцены такъ ли онъ подѣйствуетъ, какъ въ чтеніи? Можетъ быть, я во всемъ ошибаюсь, но счелъ за нужное сказать что думаю. Порученія твои всѣ будутъ исполнены. Пошлются немедленно два экз(емпляра) въ театр(альную) цензуру и въ печатную. Печатать Ревизора ты будешь въ П(етербургѣ) или въ М(осквѣ)? увѣдомь. М(ертвыя) Души отпечатаны. Сегодня отправляю экз(емпляръ) въ Петербургъ для цензуры. Выпущу, когда выйдетъ твоя Переписка. Дай мнѣ свои распоряженія на счетъ твоихъ денегъ. Ты хочешь отъ меня вѣстей о томъ, что здѣсь говорятъ о тебѣ. Когда я слушаю эти вѣсти, всегда вспоминаю городъ NN въ М(ертвыхъ) Душахъ и толки его о Чичиковѣ. Глубоко ты вынулъ все это изъ нашей жизни, которая чужда публичности. Если желаешь, пожалуй — я тебѣ все это передамъ. Ты, кажется, такъ духовно выросъ, что стоишь выше всего этого. Начну съ самыхъ невыгодныхъ слуховъ. Говорятъ иные, что ты съ ума сошелъ. Меня встрѣчали даже добрые знакомые твои такими вопросами: «Скажите, пожаласта, правда ли это, что Гоголь съ ума сошелъ?» — «Скажите, сдѣлайте милость, точно ли это правда, что Гоголь съ ума сошелъ?» — Прошлымъ лѣтомъ тебя ужь было и уморили, и даже сидѣлецъ у банкира, черезъ котораго я къ тебѣ отправлялъ иногда деньги, спрашивалъ у меня съ печальнымъ видомъ: правда ли то, что тебя нѣтъ уже на свѣтѣ? — письмо твое къ Ж(уковскому) было напечатано кстати и увѣрило всѣхъ, что ты здравствуешь. Письмо твое вызвало многіе толки. Розенъ возсталъ на него въ С(ѣверной) Пчелѣ такими словами: если Иліаду и Одиссею язычникъ могъ сочинить, что гораздо труднѣе, то, спрашивается, зачѣмъ же нужно быть христіаниномъ, чтобы ихъ перевести, что гораздо легче. Многіе находили это замѣчаніе чрезвычайно вѣрнымъ, глубокомысленнымъ и остроумнымъ. Болѣе снисходительные судьи о тебѣ сожалѣютъ о томъ, что ты впалъ въ мистицизмъ. Сенковскій въ Б(ибліотекѣ) д(ля) Ч(тенія) даже напечаталъ, что нашъ Гомеръ, какъ онъ тебя называетъ, впалъ въ мистицизмъ. Говорятъ, что ты въ своей Перепискѣ, которая должна выйти, отрекаешься отъ всѣхъ своихъ прежнихъ сочиненій, какъ отъ грѣховъ. Этотъ слухъ огорчилъ даже всѣхъ друзей твоихъ въ Москвѣ. Источникъ его — петерб(ургскія) сплетни. Содержаніе книги твоей, которую цензуровалъ Никитенко, оглашено было какъ-то странно и достигло сюда. Боятся, что ты хочешь измѣнить искусству, что ты забываешь его, что ты приносишь его въ жертву какому-то мистическому направленію. Книга твоя должна возбудить всеобщее внимаіне; но къ ней приготовлены уже съ предубѣжденіемъ противъ нея. Толковъ я ожидаю множество безконечное, когда она выйдетъ. Сочиненія твои все продолжаютъ расходиться. Скопляется порядочная сумма. Я не тороплюсь исполнять твое порученіе. Еще будетъ время. Аксакову письмо я доставилъ. Онъ страдаетъ глазами. Погодинъ только что возвратился изъ славянскихъ земель. Прощай. Обнимаю тебя.

{{right|Твой С. Шевыревъ.}}

Прибавлю еще къ сказанному, что если бы вышла теперь вторая половина М(ертвыхъ) Душъ, то вся Россія бросилась бы на нее съ такою жадностію, какой еще никогда не было. Публика устала отъ жалкаго состоянія современной литературы. Журналы все запрудили пошлыми переводами пошлыхъ романовъ и своимъ неистовымъ болтаньемъ. Странств(ующій) Жидъ былъ самымъ любоп(ытнымъ) явленьемъ. Три книгопродавца соревновали о немъ. Ходебщики Логинова таскали за ноги Вѣчнаго Жида по всѣмъ угламъ Россіи. Ты думалъ о томъ, какъ бы Россія стала читать Одиссею. Нѣтъ, если хочешь взглянуть на существенность, подумай о томъ, какъ Россія читаетъ Вѣчнаго Жида, Мартына Найденыша, Графа Монте-Кристо, Сына Тайны и проч., и проч., и проч. Не худо заглядывать иногда во все это. Не пора ли дать ей получше пищи? Можетъ быть, она и приготовлена въ Петербургѣ. Твоей новой книги еще не знаю. Но мы ждемъ отъ тебя художеств(енныхъ) созданій. Я думаю, что въ тебѣ совершился великой переворотъ и, можетъ быть, надо было ему совершиться, чтобы поднять вторую часть М(ертвыхъ) Душъ. О, да когда же ты намъ твоимъ творческимъ духомъ раскроешь глубокую тайну того, что такъ велико и свято и всемірно на Руси нашей! Ты приготовилъ это исповѣдью нашихъ недостатковъ, ты и доверши &lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;).

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;) На письмѣ находится слѣдующій адресъ: Его высокоблагородію Николаю Васильевичу Гоголю въ Неаполѣ. Monsieur Monsieur Nicolas de Gogol à Naples. Recommandé aux soins obligeants de l’Ambassade Impériale de Russie.

==== VIII. ====

{{right|Окт(ября) 31 с. с. 1846. Москва.}}

Въ слѣдъ за письмомъ, которое я къ тебѣ отправилъ тому назадъ два дня, отправляю къ тебѣ другое. Извини меня: я въ письмѣ своемъ сказалъ, можетъ быть, не то, что слѣдовало. Чѣмъ болѣе вчитываюсь въ Развязку Ревизора, тѣмъ глубже и глубже мнѣ она кажется. Я посудилъ объ ней, какъ будетъ, можетъ быть, судить публика, особенно въ тѣхъ мѣстахъ, которыя приметъ она за нравоученіе и отъ которыхъ еще кислѣе сдѣлаетъ рожу, чѣмъ отъ Ревизора. Но чѣмъ болѣе и болѣе я самъ, уже не отъ лица публики, вникаю въ это произведеніе, тѣмъ глубже оно мнѣ является, тѣмъ болѣе вижу, какъ ты духовно выросъ и доросъ до второй части М(ертвыхъ) Душъ, въ которой, какъ надѣемся, представишь такое добро, гдѣ ужь будетъ точно добро. Не понимаютъ, что надобно до этого дорости и что ты ростешь къ этому. Отсюда и всѣ нелѣпые толки, даже и близкихъ тебѣ, которые тебя въ новомъ періодѣ твоей жизни не понимаютъ. Сегодня я еще два раза перечитывалъ Развязку и послалъ два экз(емпляра) къ Плетневу для двухъ цензуръ и написалъ письмо къ Веневитинову для передачи просьбы твоей графу Вьельгорскому. Щепкинъ все еще нездоровъ. Нельзя было лучшаго воздвигнуть ему памятника, какъ эта Развязка. Спасибо тебѣ. Ты придашь, можетъ быть, тѣмъ ему новыхъ силъ для довершенія его поприща. Обнимаю тебя.

{{right|Твой С. Шевыревъ.}}

Литературная новость — у насъ въ Москвѣ съ Новаго года издается Городской Листокъ ежедневно; издатель — очень благородный и дѣятельный человѣкъ, Драшусовъ. Я принимаю участіе. Если захочешь что скорѣе сообщить публикѣ, то милости просимъ. Твоя книга, конечно, подастъ поводъ ко многимъ разборамъ и прѣніямъ. Вѣроятно, и Листокъ будетъ ихъ отголоскомъ въ твою сторону. Въ Петербургѣ идетъ большая возня и пересадка. «Современникъ» въ рукахъ Никитенко, предводителя школы натуральной. Огромныя академич(ескія) Вѣдомости. Смирдинъ издаетъ всѣхъ русскихъ писателей самымъ дешевымъ изданіемъ. Бернардскій издаетъ 100 рисунковъ къ М(ертвымъ) Душамъ. Ты, конечно, объ этомъ слышалъ. Должны выйти на дняхъ &lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;).

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;) Адресъ на письмѣ: Его высокоблагородію Николаю Васильевичу Гоголю въ Неаполѣ. Monsieur Monsieur Nicolas de Gogol à Naples. Recommandé aux soins obligeants de l’Ambassade Impériale, de Russie.

==== IX. ====

{{right|Москва. 1846. Дек(абря) 30 с. с.}}

По желанію твоему возвращаю тебѣ Развязку Ревизора. На дняхъ ты получишь отъ меня большое письмо. Книги твоей изъ Петерб(урга) жду со дня на день. 1-го января будетъ здѣсь праздновано семисотлѣтіе Москвы. Но какъ-то грустно оно начинается. Только и слышимъ о больныхъ. У меня весь домъ кашляетъ. Зима у насъ пренездоровая. Счастливъ, что ты въ Неаполѣ; но не смотря на то, пора бы и къ намъ. Обнимаю тебя. Дай Богъ въ наступающемъ годѣ намъ непремѣнно увидѣться.

{{right|Твой С. Шевыревъ &lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;).}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;) Адресъ на письмѣ: Его высокоблагородію Николаю Васильевичу Гоголю въ Неаполѣ. Monsieur Monsieur Nicolas de Gogol à Naples. Poste restante.

==== X. ====

{{right|Дек(абря) 30 с. с. 1846. Москва.}}

Милый другъ, я долженъ начать это письмо грустною для тебя вѣстью. Помолись и укрѣпись духомъ. Не стало нашего добраго, милаго Языкова. Онъ скончался 26-го декабря, на другой день праздника Р(ождества) Х(ристова), въ 5 часовъ пополудни. Кончина его была самая тихая, безъ страданій. Онъ уснулъ, а не умеръ. Окружавшіе его сначала того не замѣтили. Самъ врачъ, за часъ до кончины у него бывшій, не находилъ ничего отчаяннаго въ его положеніи. Но Языковъ самъ, какъ слегъ, то уже зналъ напередъ свою кончину. За три дня до нея онъ самъ пожелалъ исповѣдываться и причаститься св(ятыхъ) таинъ. Память его во все время, не смотря на бредъ горячки, была такъ свѣжа, что онъ сдѣлалъ даже всѣ распоряженія въ чемъ его похоронить и заказалъ повару всѣ кушанья того обѣда, который долженъ быть у него на квартирѣ послѣ похоронъ его. За два дня до смерти онъ утромъ сзывалъ всѣхъ въ домѣ и спрашивалъ: вѣрите ли въ воскресеніе мертвыхъ? Видно, мысли нашей вѣры его глубоко занимали. Въ бреду горячки онъ пѣлъ и какъ будто читалъ стихи. Ты уже знаешь, конечно, что лѣтомъ онъ предпринялъ гидропатическое леченье. Лѣто у насъ было жаркое. Леченье шло тогда хорошо. Но въ сентябрѣ онъ простудился. Врачи настаивали продолжать. Онъ по обыкновенію слушался. Нервы его напрягались, напрягались и не вынесли. Послѣдняя болѣзнь его была нервная горячка. Въ первый день какъ спокойно-величавъ лежалъ онъ на томъ столѣ, гдѣ любилъ угощать трапезой друзей своихъ. Болѣзненное отошло и одно величіе его физіогноміи являлось взору. Какой чудный лобъ! Болѣзнь его узила. Какія уста! Ими какъ будто объяснялся его чудный стихъ. Сегодня мы отслушали вечеромъ послѣднюю панихиду на дому, а завтра его похоронимъ на Даниловомъ кладбищѣ, подлѣ Валуева, его племянника, и Венелина. Сегодня же пришло и твое письмо къ нему, которое показывалъ мнѣ братъ его, Петръ Михайловичъ. Въ него вложено письмо къ Щепкину. Завтра послѣ погребенія мы будемъ обѣдать въ комнатахъ у покойнаго, по его желанію, и ѣсть тѣ блюда, которыя онъ самъ для насъ заказалъ своему повару. Сообщаю тебѣ всѣ эти подробности. Знаю, какъ тебѣ будетъ горька эта вѣсть. Я боялся, что она къ тебѣ дойдетъ черезъ кого другаго. Боялся также прямо написать тебѣ. Потому прошу Софью Петровну, чтобы она съ свойственною ей мягкостью и любовью приготовила тебя къ этой вѣсти и утѣшила въ горѣ. Подробности же эти въ такомъ горѣ, я знаю, бываютъ усладительны. Береги себя, милый другъ, для всѣхъ насъ и для Россіи, которая многаго ждетъ отъ тебя. Что дѣлать? Здоровье Языкова не обѣщало долгой жизни. Но крайней мѣрѣ онъ умеръ безъ страданій. Чистота души его есть прекрасный завѣтъ всѣмъ, его близко знавшимъ. Блаженни чистіи сердцемъ: тіи Бога узрятъ. Да, онъ, конечно, видитъ Бога. Все насъ меньше да меньше остается. Все крѣпче и крѣпче должны бы мы связывать узелъ дружбы, помогать другъ другу, любить другъ друга, заботиться другъ о другѣ, стараться жить вмѣстѣ, ближе другъ ко другу, потому что издали трудно все это исполнять, особливо при занятіяхъ разнаго рода, при заботахъ семейныхъ. Я виноватъ опять передъ тобою, что не вдругъ отвѣчалъ тебѣ на письмо твое о новыхъ твоихъ распоряженіяхъ касательно распродажи Ревизора въ пользу бѣдныхъ и касательно надписей на книги, тобою мнѣ присланныхъ. Но въ моихъ молчаніяхъ есть однако и тайная причина, которой, можетъ быть, я и самъ не сознаю. Иногда послѣ писемъ твоихъ я не могъ къ тебѣ писать, самъ не знаю почему; послѣ другихъ же чувствовалъ влеченіе и писалъ скоро. Здѣсь, я думаю, остановила меня надпись Погодину. Я хотѣлъ тебѣ искренно сказать, что я ея не могу пропустить черезъ мои руки, не хочу быть посредникомъ въ такой передачѣ. Не такъ, другъ мой, говорятъ правду отъ любви, не тѣмъ языкомъ, безъ того раздраженія. Если ты любишь его, скажешь и правду ему иначе. Вѣдь, надобно не обжечь, а согрѣть. У тебя же тутъ всякое слово — огонь. Вспомни слова ап(осто)ла Іакова. Вѣдь до сихъ поръ я и этого не рѣшался тебѣ сказать. A смерть Языкова дала мнѣ какую-то силу. Да будемъ-те же всѣ настоящимъ образомъ любить другъ друга, и тогда Самъ Богъ внушитъ слова наставительныя, а не жгучія. Правда и то, что мы не заботимся другъ о другѣ какъ должно, слишкомъ кадимъ другъ другу, не имѣемъ силъ говорить о недостаткахъ, а за то ужь какъ соберемся, дѣлаемъ это въ гнѣвѣ, въ раздраженіи. Тогда наставленіе становится похоже на брань, и любовь на гнѣвъ и злобу. Ты уже знаешь, что цензура не пропустила твоей Развязки и что слѣд(овательно) всѣ твои предположенія не могутъ сбыться. Отвѣчаю на послѣднія твои два письма. Два завода М(ертвыхъ) Душъ лежатъ у меня въ домѣ, готовые къ распродажѣ. Ты писалъ ко мнѣ, чтобы выпустить ихъ въ свѣтъ послѣ того, какъ выйдутъ Выбр(анныя) Мѣста. Я ожидаю этого безпрерывно. Между тѣмъ книгопродавцы со всѣхъ сторонъ осаждаютъ меня. Но твои приказанія строги до малѣйшихъ подробностей. Ты сѣтуешь на меня даже за то, что я послалъ въ Петербургъ Развязку Ревизора не съ Щепкинымъ лично, но ты не написалъ ко мнѣ, чтобы безъ Щепкина ея не посылать. Когда явится твоя книга въ Петербургѣ, тогда выпущу и М(ертвыя) Души. О предисловіи я попрошу издателя Московскихъ Вѣдомостей. Впрочемъ О(течественныя) Записки, незаконно пользуясь экземплярами, присланными въ петерб(ургскую) цензуру, уже успѣли напечатать отрывки изъ этого предисловія. Цензура петерб(ургская) дѣлаетъ чудесныя вещи. Никитенко твои рукописи оглашалъ всѣмъ своимъ друзьямъ, пріятелямъ и знакомымъ. Листокъ и замѣчанія на М(ертвыя) Души пересылать тебѣ буду, по мѣрѣ полученія. Священника, духовника твоего, найду и вручу ему экземпляръ. Съ нетерпѣніемъ ожидаю твоей книги какъ потому, что мнѣ хочется скорѣе прочесть ее, такъ и для того, что она развяжетъ мнѣ руки во всѣхъ моихъ дѣйствіяхъ. Изъ письма твоего къ Языкову я вижу, что ты еще хочешь отложить свое путешествіе на Востокъ и возвращеніе въ Россію на годъ. Это напрасно. Деньги будутъ. У меня есть же твоя лежащая сумма. Хотя есть ей другое назначеніе, но не вдругъ же она употребится. Послѣ можно будетъ выручить ее изъ распродажи М(ертвыхъ) Душъ и употребить, какъ ты предписалъ. A между тѣмъ зачѣмъ же откладывать доброе дѣло? Возвратиться въ Россію тебѣ пора. Даже отсюда ты могъ бы предпринять это путешествіе. Что ни говори, а живя&lt;ref&gt;Въ подлинникѣ: (жить).&lt;/ref&gt; въ чужомъ народѣ и въ чужой землѣ — вбираешь въ себя чужую жизнь, чужой духъ, чужія мысли. Вотъ это замѣтили многіе и въ твоихъ религіозныхъ убѣжденіяхъ и дѣйствіяхъ. Мнѣ кажется тоже, что ты слишкомъ вводишь личное начало въ религію и въ этомъ увлекаешься тѣмъ, что тебя окружаетъ. Римское католичество ведетъ къ тому, что человѣкъ не Бога начинаетъ любить, а себя въ Богѣ. Даже молитва въ немъ переходитъ въ какое-то самоуслажденіе. Я замѣтилъ въ письмѣ твоемъ, что ты въ побочныхъ обстоятельствахъ видишь себѣ указанія [такъ н(а)п(римѣръ) болѣзнь Щепкина]. Это мнѣ напомнило княгиню З.&lt;ref&gt;Княгиню Зинанду Александровну Волконскую.&lt;/ref&gt;, которая также во всякомъ обстоятельствѣ жизни видитъ Бога, ей указующаго. Да вѣдь надобно заслужить это высокое состояніе пророка. Есть, конечно, во всемъ воля Божія. И волосъ не падетъ съ головы безъ нея. Но видѣть во всякомъ постороннемъ обстоятельствѣ личное отношеніе Бога ко мнѣ значитъ какъ бы хотѣть пріобрѣсти милость Божію въ свою собственность и самозванно назваться избранникомъ Божіимъ и любимцемъ. Это все продолженіе motu proprio Римскаго владыки. Берегись этой заразы. Отъ нея хранитъ чистое и смиренное наше православіе. Вотъ и по этому пора тебѣ на родину. Здѣсь погрузишься въ жизнь своего народа и стряхнешь съ себя лишнее чужое. Обнимаю тебя.

{{right|Твой С. Шевыревъ.}}

У меня все дѣти были больны. Грудной былъ въ опасности. До сихъ поръ коклюшь кругомъ меня раздается. Много страданій душевныхъ. До этого еще я началъ курсъ. Трудно было. Прочелъ 4 лекціи. Онѣ возбудили участіе. О, какъ жаль мнѣ, что ты не съ нами &lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;).

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;) На письмѣ адресъ: Николаю Васильевичу Гоголю въ Неанолѣ.

==== XI. ====

{{right|1847. Москва. Января 8.}}

Посылаю тебѣ, любезный другъ, первыя вырученныя деньги за 2-е изданіе М(ертвыхъ) Душъ. Типографія подождетъ и конечно не долго. За бумагу также отдать успѣемъ. Изданіе, судя по началу, не залежится. Плетневъ писалъ ко мнѣ, что ты нуждаешься. Потому и тороплюсь отправить. Я выпустилъ М(ертвыя) Души лишь только получилъ извѣстіе, что вышла твоя Переписка. Но послѣдней все еще не получалъ. A у меня одинъ книгопродавецъ уже закупилъ впередъ 1.200 экз(емпляровъ) твоей Переписки на наличныя деньги, съ уступкою 25 проц(ентовъ). Деньги получу, какъ вышлются экземпляры, и немедленно перешлю къ тебѣ. Плетневъ въ восторгѣ отъ твоей книги. Мнѣ до смерти досадно, что ея еще у насъ нѣтъ. Прилагаемая трета прима отъ Ценкера и Колли на Туригейнсовъ въ Парижѣ въ 2.415 фр(анковъ) [соотвѣтств(уютъ) 2.100 р(ублямъ) ас(сигнаціями)] отъ 11 января 1847 за № 11.944. 2-я осталась у меня. Обнимаю тебя.

{{right|Твой С. Шевыревъ.}}

Присылать тебѣ весь Городскій Листокъ? Вѣдь, это ужасно дорого станетъ. Я тебѣ пришлю свою лекцію и еще статью, которая тебѣ сладка будетъ въ нашемъ общемъ горѣ &lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;).

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;) Адресъ на письмѣ: Его высокоблагородію Николаю Васильевичу Гоголю въ Неаполѣ. Monsieur Monsieur Nicolas de Gogol à Naples. Poste restante.

==== XII. ====

{{right|Янв(аря) 30 с. с. 1847. Москва.}}

Спѣшу къ тебѣ отправить деньги, полученныя вчера за 1.201 экземпляръ твоей книги, съ уступкою 25-ты процентовъ, всего 1.802 р. серебромъ [1 экз(емпляръ) проданъ мною за 2 р(убля) серебромъ]: вотъ вексель въ 7.253 фр(анка) 5 сант(имовъ) за по 12.017. Вторая ''трета'' остается у меня. Объ книгѣ твоей много толковъ. Она составляетъ теперь главный предметъ свѣтскихъ разговоровъ. Говорятъ и за нее, и противъ нея. Прежде чѣмъ говорить о книгѣ, я скажу о твоемъ поступкѣ съ Погодинымъ. Мнѣ кажется онъ нехорошимъ. Ты говоришь, что полезно бываетъ человѣку получить публичную оплеуху: полезно тому, кто ее съ смиреніемъ приметъ [такъ и принялъ Погодинъ]; но каково тому, кто даетъ? Кто же изъ насъ въ правѣ дать ее, когда Самъ Іисусъ Христосъ не бросилъ камня въ грѣшницу? Мы, говорящіе о Церкви и Православіи, должны вести себя во всемъ святѣе и чище для того, чтобы вмѣстѣ съ собою не подвергнуть оговору Церковь и Православіе. Странно еще говоришь ты, что въ наше время можно сказать въ слухъ всякую правду, и въ доказательство приводишь Карамзина, котораго Записка о древней Руси до сихъ поръ не напечатана, и когда я вздумалъ изъ нея немногое (не самое важное) привести на лекціи, то получилъ за это выговоръ отъ попечителя. Мы еще не доросли до высокой правды: никого въ томъ обвинять не надобно. Видно, всѣ еще мы ея недостойны; да и гдѣ же она есть? Нѣтъ ея и въ западныхъ государствахъ, имѣющихъ право гордиться передъ нами своею искренностью; не будемъ же обвинять и себя въ томъ, что ея нѣтъ у насъ, но и не будемъ льстить своему времени. Правда, что чистый душою имѣетъ на правду большее право, но говоритъ-то ее только людямъ безобиднымъ, которыхъ нечего бояться. Какъ могъ ты сдѣлать ошибку, нашедъ въ посланіи Пушкина къ Гнѣдичу совершенно иной смыслъ, смыслъ неприличный даже? Не знаю, какъ Плетневъ не поправилъ тебя. Посланіе адресовано къ Гнѣдичу: какъ же бы Пушкинъ могъ сказать кому другому «ты проклялъ насъ»? Судя по книгѣ твоей, ты находишься въ состояніи переходномъ. Разумъ твой убѣжденъ въ истинѣ нашей Церкви и Православія, но воля твоя заражена современною болѣзнію, болѣзнію личности, и ты дѣйствуешь скорѣе какъ римскій католикъ, а не какъ православный. Такъ могу я объяснить въ твоемъ завѣщаніи первую мысль о своемъ тѣлѣ, а послѣднюю о портретѣ. Въ тебѣ есть самообожаніе; имъ ты и нравишься нашимъ дамамъ, которыя хотя и православныя, но заражены тою же болѣзнію, какъ и ты. Такъ объясняю я твое поклоненіе одной изъ нихъ, которой ты позволяешь говорить все, увѣряя ее, что все будетъ прекрасно, если бы даже случилось ей сказать вздоръ, что можетъ случиться со всякимъ. Совѣты твои помѣщику, хозяйкѣ и проч. проистекаютъ изъ той же личности твоей, страдающей недугомъ. Прекрасны письма о русской Церкви и духовенствѣ, о свѣтломъ праздникѣ Воскресенія, многое о нашихъ поэтахъ [ты умѣешь даже и извѣстное облечь въ новую форму, говоришь какъ творецъ, какъ художникъ]. Замѣчу только, что ты слишкомъ льстишь Жуковскому. Второе изданіе твоей книги я приму на себя на томъ только условіи, чтобы уничтожено было то, что ты сказалъ о Погодинѣ. Въ противномъ случаѣ отказываюсь. Я не хочу, чтобы черезъ мои руки проходила оплеуха человѣку, котораго я люблю и уважаю, не смотря на его недостатки, которыхъ въ каждомъ изъ насъ много. Ты же говоришь въ одномъ изъ писемъ: исправляй ихъ прежде въ самомъ себѣ. Неряшество въ слогѣ и въ изданіяхъ простительнѣе, чѣмъ неряшество душевное, проистекающее въ насъ отъ неограниченнаго самолюбія. За первое отвѣчаемъ мы только публикѣ и вредимъ имъ только самимъ себѣ; за второе отвѣчаемъ Богу. Прощай. Твой

{{right|С. Шевыревъ &lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;).}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;) Адресъ на письмѣ: Его высокоблагородію Николаю Васильевичу Гоголю въ Неаполѣ. Monsieur Monsieur Nicolas de Gogol à Naples. Poste restante.

==== XIII. ====

{{right|1847 марта 22 дня. Москва.}}

Пишу къ тебѣ за 2 часа до нашей Воскресной полночи. Надѣюсь, что ты уже получилъ тѣ мои письма, въ которыхъ я говорилъ тебѣ о твоей книгѣ, и деньги, въ одномъ изъ нихъ посланныя за книгу. Весьма благодаренъ тебѣ за то письмо, въ которомъ ты высказалъ мысли свои о моемъ пристрастіи. Ты укоряешь меня въ прежней моей неискренности насчетъ тебя, а самъ относительно ко мнѣ сдѣлался искреннимъ только въ отплату за мою искренность. Но и за то я тебѣ очень, очень благодаренъ. Твое замѣчаніе весьма справедливо. Пристрастіе мое проистекаетъ во мнѣ отъ избытка чувства надъ разумомъ. Надѣюсь, что сила высшая, всеобнимающая, мнѣ поможетъ побѣдить слѣпоту чувства; и ни о чемъ я теперь относительно себя не молю такъ Бога, чтобъ Онъ успокоилъ чувство мое и прояснилъ мысль мою. Дѣйствіе этой молитвы я уже въ себѣ замѣтилъ, и питаю надежду на исправленіе. Особенно въ теченіи публичныхъ лекцій моихъ я испыталъ на себѣ это; но тутъ другія препятствія — самолюбіе, питаемое во мнѣ всѣми моими слушателями. Вотъ гидра, съ которою надобно бороться безпрерывно. Сломишь одну голову, выростаютъ сотни. Ухъ какъ трудно! Просто отчаяніе беретъ. Тутъ ужь рѣшительно самъ ничего не можешь сдѣлать: вотъ здѣсь-то самъ пропалъ совершенно. Да и нельзя: не въ природѣ человѣка противъ себя дѣйствовать, не въ природѣ нашей налагать на себя руку. Самоубійство — съумасшествіе. Вотъ тутъ-то безъ высшей силы ни шагу не ступишь впередъ. Коль она не поможетъ, никто не поможетъ. Послѣднее замѣчаніе и тебѣ необходимо. Ты менѣе грѣшенъ въ этомъ чѣмъ я, потому что ты имѣлъ болѣе славы чѣмъ я. Ты избалованъ былъ всею Россіею: поднося тебѣ славу, она питала въ тебѣ самолюбіе. Потому въ тебѣ и должно быть его больше чѣмъ во мнѣ. Но на всякаго своя доля. Въ книгѣ твоей оно выразилось колоссально, иногда чудовищно. Самолюбіе никогда такъ не бываетъ чудовищно, какъ въ соединеніи съ вѣрою. Въ искусствѣ, въ наукѣ, во всякомъ дѣлѣ человѣческомъ оно можетъ значить и принести плодъ даже, а въ вѣрѣ оно уродство. Но не смотря на то, тутъ выйдетъ прокъ. Тебѣ надобно было высказаться. Книга твоя проистекла все-таки изъ добраго и чистаго источника, а что изъ добраго источника проистекаетъ, то непремѣнно къ добру и приведетъ. Послѣднее письмо твое еще болѣе убѣдило меня въ этомъ. Ты обидѣлъ Погодина. Обидѣвшій обыкновенно не любитъ обиженнаго, но ты теперь-то и начинаешь любить его. Въ добрый часъ! Теперь, конечно, ты можешь быть ему полезенъ. Но, мнѣ кажется, ты долженъ публично сознаться въ томъ, что его обидѣлъ. Ты говоришь, что и забылъ о словахъ оскорбительныхъ, какія были въ письмахъ твоихъ о Погодинѣ, потому что былъ занятъ чѣмъ-то важнѣйшимъ. Да развѣ о такихъ вещахъ забываютъ и что же можетъ быть этого важнѣе? Тутъ-же ты читаешь урокъ: слово гнило да не исходитъ изъ устъ вашихъ! — а самъ, говоря о человѣкѣ близкомъ, сказалъ такое слово, которое забылъ. Сказать человѣку, что онъ 30 лѣтъ работалъ какъ муравей по пустякамъ и что ни одинъ человѣкъ не сказалъ ему за то спасибо, сказать такую неправду и забыть еще что сказалъ, все это у тебя ни по чемъ. Ты не встрѣтилъ ни одного признательнаго юноши; ну да что же дѣлать, если ты не встрѣтилъ? Еще Погодинъ виноватъ, что печаталъ многіе матеріялы литературные, что радовался всякимъ строкамъ великаго человѣка. Какъ рѣшить о великомъ человѣкѣ: какая строка дорога? какая нѣтъ? Если бы иная и сбавила величія, не мѣшаетъ. Все въ человѣкѣ великомъ поучительно, и потому не бѣда если Погодинъ печаталъ и то, ''что'' тебѣ кажется пустякомъ, а ''что'' другому не покажется. Но довольно о томъ. Ты написалъ Погодину нѣжное, дружелюбное письмо. Теперь, когда ты полюбилъ его, говори ему о его недостаткахъ, и теплое слово твое, конечно, подѣйствуетъ лучше, нежели черствыя выходки въ твоихъ письмахъ и надписяхъ. Много явилось статей о твоей книгѣ. Петербургскихъ я почти не читалъ, за исключеніемъ статьи Бѣлинскаго въ Современникѣ. Онъ на тебя злится за книгу и только. Бѣдный Бѣл(инскій) въ злой чахоткѣ. Въ П(етербур)гѣ всѣ тебя ругали, за исключ(еніемъ) Булгарина, который обрадовался случаю оправдаться и сказалъ: вотъ, видите! вѣдь я правду говорилъ, что сочиненія Гоголя никуда не годятся. Вотъ, онъ и самъ то же говоритъ. Здѣсь вышло двѣ статьи. Одна въ Листкѣ, Григорьева, съ сочувствіемъ къ тебѣ. Другая, самая сильная статья противъ тебя изъ всего до сихъ поръ напечатаннаго, статья Павлова. Она возбудила во многихъ сочувствіе, и много объ ней говорятъ. Всѣ статьи московскія къ тебѣ посылаю по почтѣ. Можетъ быть, онѣ вызовутъ тебя къ отвѣту. Павловъ печатаетъ рядъ писемъ и разбираетъ всю книгу твою по косточкамъ. Можетъ быть, и я скажу свое слово, когда переслушаю всѣхъ. Главное справедливое обвиненіе противъ тебя слѣдующее: зачѣмъ ты оставилъ искусство и отказался отъ всего прежняго? зачѣмъ ты пренебрегъ даромъ Божіимъ? Въ самомъ дѣлѣ, вѣдь, талантъ данъ тебѣ былъ отъ Бога. Ты развилъ его, ты не скрылъ его въ землю. За что же пренебрегать тѣмъ? Ты такимъ пренебреженіемъ оскорбляешь и Бога, оскорбляешь и людей, которые въ тебѣ любовались этимъ талантомъ и его цѣнили. Какъ хочешь, это внушеніе гордости личной, гордости духовной, противъ которой ты сакъ же говоришь на послѣднихъ страницахъ твоей книги. Возвратись-ка опять къ твоей художественной дѣятельности. Принеси ей опять твои обновленныя силы. Твой комическій талантъ еще такъ нуженъ въ нашей Россіи и нуженъ именно противъ того врага, съ которымъ ты борешься. Конечно, прежде ты иногда шалилъ имъ. Но эти шалости понятны въ поэтѣ нашей эпохи. У Гомера въ Иліадѣ боги ведутъ себя всегда чрезвычайно дурно, бранятся и дерутся, когда люди предаются злобѣ, гнѣву и терзаютъ другъ друга. Боги греческіе — поэты или поэзія. Такъ и поэзія ведетъ себя дурно, дерется и бранится, когда у людей скверно идетъ дѣло. Таковъ Аристофанъ. Таковъ былъ и ты. Твоя поэзія также дралась, ругалась, шалила, какъ боги греческіе, какъ Юнона, Марсъ, Венера. Но ты могъ бы теперь высокую комедію, всю силу смѣха, которымъ ты одаренъ, обратить на самаго дьявола. Разъ случилось мнѣ говорить съ однимъ Русскимъ, богомольнымъ странникомъ, который собирался въ Іерусалимъ и былъ у меня. Звали его Сѵмеонъ Петровичь. Рыженькій старичокъ. У меня записана въ книгѣ вся его бесѣда, но есть въ ней особенно одни слова, которыя тебѣ принадлежатъ какъ комику. Выписываю изъ моей книги: «Весьма иронически и всегда съ насмѣшкой говорилъ онъ о дьяволѣ, называя его дуракомъ: въ ямѣ сидитъ дуракъ самъ и хочетъ, чтобы и другіе туда же засѣли. Прямой дуракъ!» Вотъ мысль русскаго и христіанскаго комика: дьяволъ первый дуракъ въ свѣтѣ, и надъ нимъ надобно смѣяться. Смѣйся, смѣйся надъ дьяволомъ: смѣхомъ твоимъ ты докажешь, что онъ не разуменъ. Вѣдь, въ самомъ дѣлѣ, всѣ глупости людей отъ него. Показывай же людямъ, какъ онъ ихъ путаетъ, какъ они отъ него глупѣютъ, мелѣютъ, какъ и великое онъ у нихъ отнимаетъ. Вѣдь, это запасъ неистощимый для комика русскаго. Вѣдь, даже не одна Россія, но весь міръ можетъ войти въ твою комедію. Ты пишешь ко мнѣ, что ты путемъ разума, путемъ скорѣе протестантскимъ, дошелъ до Христа; и такъ, если разумъ для тебя во Христѣ, то неразуміе и вся глупость должны быть въ человѣкоубійцѣ, во врагѣ его. И такъ, преслѣдуй врага твоимъ неистощимымъ, чуднымъ хохотомъ, и ты совершишь доброе дѣло людямъ въ пользу вѣчнаго разума, который во Христѣ. Христосъ растворитъ твое сердце любовію, которая внушитъ тебѣ и высокія созданія. Передъ тѣмъ, какъ писать къ тебѣ, я прочелъ опять твое Свѣтлое Воскресенье. Во имя его, — и вотъ уже гремитъ оно по Москвѣ, — прошу тебя: возвратись къ искусству. Не заставь людей въ Россіи говорить, что Церковь и вѣра отнимаютъ у нея художниковъ и поэтовъ. Спѣшу къ заутрени. Обнимаю тебя. Христосъ воскресе!

{{right|Твой С. Шевыревъ.}}

Къ матери твоей отослалъ 2.100 р(ублей) асс(игнаціями) изъ денегъ, выручен(ныхъ) за сочиненія; а послѣ вложу изъ М(ертвыхъ) Душъ, когда накопятся. Къ сестрѣ твоей письмо отослалъ. Иннокентія проповѣдей нѣтъ: все изданіе истощилось. — Въ день праздника получилъ письмо твое, которое было для меня истиннымъ подаркомъ. Тутъ вложено и письмо къ Малиновскому. Исполню, исполню твое желаніе. Буду писать къ тебѣ чаще и пришлю тебѣ подробный отчетъ о всѣхъ толкахъ, касающихся до твоей книги. Я чувствую теперь большую потребность писать къ тебѣ. Каждое письмо твое еще болѣе ее умножаетъ во мнѣ.

==== XIV. ====

{{right|Іюня {{дробь|14|26}} 1847. М(осква).}}

Посылаю тебѣ, любезный другъ, два письма, полученныя на твое имя, одно изъ нихъ отъ Малиновскаго, и копію съ 4-го письма Павлова о твоей книгѣ. Третье письмо Павлова не было не только напечатано, но даже и написано. Такъ мнѣ сказывалъ авторъ, которому я это выговаривалъ особенно послѣ того, какъ въ публикѣ разошелся слухъ, что третьяго письма не пропустила цензура. Я не понимаю, почему онъ нарушилъ порядокъ числительный. Недавно я послалъ тебѣ по твоей просьбѣ 3 тома Лѣтописей и Русскіе Праздники Снегирева. Все это доставитъ тебѣ кн. А. Волконскій&lt;ref&gt;Александръ Никитичъ Волконскій.&lt;/ref&gt;, который уже извѣщалъ меня изъ Варшавы, что получилъ эти книги отъ Похвиснева, который ихъ взялъ съ собою. Лежатъ у меня еще Пословицы Снегирева для тебя, да не знаю, съ кѣмъ ихъ отправить, а тогда не могъ достать. Первой окказіи не пропущу. На письма твои буду отвѣчать слѣдомъ. И безъ того пакетъ великъ. Мнѣ нравится твое расположеніе духа. Отвѣтъ Павлову очень значителенъ. Требованіе примиряющаго съ жизнію отъ лежащихъ на боку много меня разсмѣшило. Щепкинъ не рѣшился собраться къ тебѣ. Я его понукалъ. Онъ, какъ думаю, находится подъ разными вліяніями издателей Современника, тебѣ несочувствующихъ. Въ немъ есть какая-то перемѣна не совсѣмъ въ его выгоду какъ художника и какъ старика. Хорошо бы было, если бы ты самъ за него ваялся. A вы оба были бы другъ другу полезны. Я собираюсь въ путь. Скажу послѣ.

{{right|Твой С. Шевыревъ.}}

Мой 2-й выпускъ вѣрно уже есть у Жук(овскаго).

==== XV. ====

{{right|1847 октября {{дробь|4|16}}. Москва.}}

Давно я не писалъ къ тебѣ, любезный другъ. Извини. Разскажу причины или, лучше, все то, что я сдѣлалъ нынѣшнимъ лѣтомъ. Въ іюнѣ мѣсяцѣ началъ я пристройку въ своемъ домѣ. Семья умножилась, спонадобилась дѣтская. Въ концѣ іюня, когда стройка еще продолжалась, я для отдыха предпринялъ съ сыномъ поѣздку, которая продлилась до конца іюля. Эта поѣздка была для меня очень освѣжительна. Я былъ у Троицы, въ Александровѣ, Переяславлѣ Залѣсскомъ, Ростовѣ, Ярославлѣ, Вологдѣ, Кирилловѣ, Бѣлозерскѣ. Главная цѣль моего странствія былъ Кирилловъ монастырь, гдѣ я пожилъ съ недѣлю и порылся въ библіотекѣ. Отсюда разъѣзжалъ я по окрестнымъ мѣстамъ. Много, много собралъ любопытнаго. Мнѣ хочется все это разсказать въ книгѣ. Теперь я тѣмъ и занятъ. Оттуда быстро проѣхалъ я черезъ Весьегонскъ, Рыбинскъ, Угличь и Тверь въ Москву. Торопился, какъ деканъ, къ экзаменамъ. Пріѣхалъ домой. Думалъ, что стройка пришла къ концу; не тутъ-то было, какъ бываетъ всегда со всѣми стройками въ мірѣ. Весь конецъ іюля и весь августъ я продолжалъ строиться такъ, что не имѣлъ угла спокойнаго. Между тѣмъ хворалъ мой грудной младенецъ, котораго кормила сама жена. Тутъ шли экзамены. Потомъ переносилъ и приводилъ въ порядокъ свою библіотеку, помѣщенную въ новомъ кабинетѣ. Тутъ начались съ 1-го сентября курсы. Первый мѣсяцъ всегда труднѣе, пока не заведется вся годовая работа, на 1-мъ курсѣ въ особенности, пока не узнаешь студентовъ, пока не устроишь всѣхъ лекцій, и какъ деканъ всѣхъ студентовъ. Теперь только вышелъ на просторъ и взялся за перо, чтобы написать тебѣ и оправдать себя. Письма твои всѣ я получилъ. Письмо къ С. Т. Аксакову я доставилъ, прочитавши самъ, и сожалѣю о томъ, что не остановилъ его, хотя ты мнѣ и не давалъ на то права. Но такъ какъ ты поручалъ мнѣ предварительное прочтеніе, то я могъ бы имъ воспользоваться, и ты бы, можетъ быть, не разсердился на меня, если бы я его не доставилъ. Что дѣлать? Я бываю иногда до того занятъ, что становлюсь разсѣянъ въ такихъ дѣлахъ, въ которыхъ не должно быть разсѣяннымъ. Письмо твое огорчило Ольгу Семеновну, которая не хотѣла было даже его и показывать С(ергѣю) Т(имоѳееви)чу. Но у нихъ не можетъ быть тайнъ семейныхъ. Мнѣ тутъ показались двѣ вещи жесткими. Они считали тебя всегда другомъ семейства. Ты же начинаешь съ того, что какъ будто бы отрекаешься отъ этой дружбы и потому даешь себѣ право быть съ ними неискреннимъ. Далѣе, говоря о Константинѣ, ты нѣсколько разъ повторяешь «съ любезнѣйшимъ вашимъ сыномъ»; мнѣ показалось это выраженіе и повтореніе проистекающими не изъ того чувства, которое, какъ мнѣ кажется, ты питалъ всегда къ ихъ семейству, и выразилъ это даже въ своей простой и прекрасной надписи на книгѣ твоей, надписи, которая послѣ первой размолвки всѣ сердца ихъ обратила снова къ тебѣ. Виноватъ я, что заднимъ числомъ говорю тебѣ обо всемъ этомъ. Но если я былъ невольною причиною послѣдней непріятности, какая могла отъ этого письма между вами вновь произойти, то по крайней мѣрѣ желалъ бы послужить также посредникомъ къ совершенному и полному примиренію. Могу сказать одно: не знаю въ Москвѣ другаго семейства и другихъ людей [включая въ то число и самого себя], которые бы имѣли большее право на полную твою дружбу и любовь, какъ Аксаковы. Уваженіе къ тебѣ, какъ писателю, и любовь и преданность къ тебѣ, какъ человѣку, они конечно сохраняли всегда чисто, свято, неизмѣнно. За тебя готовы они были противъ всѣхъ и каждаго. Противъ тебя боролись только съ тобою самимъ, но не иначе. Повинись-ка передъ ними, другъ, и покрой все это самымъ теплымъ изліяніемъ твоего любящаго сердца, уже отгадавшаго ихъ любовь, и полнымъ забвеніемъ всего прошедшаго. Въ тебѣ все еще, какъ вижу, страдаютъ нервы; и раздраженъ въ письмѣ твоемъ не ты, но нервы. Знаешь ли что? Я думаю, Италія тебѣ ихъ испортила и все еще болѣе портитъ. Я помню вліяніе ея на себѣ. Едва теперь могу отдѣлываться отъ этого вліянія. Италія — нервопорча; доказательствомъ тому княгиня З.&lt;ref&gt;Княгиня Зинанда Александровна Волконская.&lt;/ref&gt;. Признаюсь тебѣ: мнѣ досадно, что ты все бросаешься на эту Италію, которая до конца тебѣ нервы испортитъ. Лучше бы ты избралъ климатъ умѣреннѣе и не такъ раздражительный, напримѣръ Нису. Твоя зябкость происходитъ также отъ нервъ. Въ Италіи на время будетъ тебѣ лучше, а потомъ опять пойдетъ хуже. Такая страна изнѣживаетъ человѣка, особливо сѣвернаго, получившаго отъ природы другое назначеніе. Письмо Григорьева къ Погодину я получилъ въ твоемъ письмѣ, но ничего сдѣлать не могъ. Погодинъ самъ былъ не въ деньгахъ и потому не могъ дать Григорьеву болѣе 10-ти руб(лей) серебромъ. Чижовъ журнала не предприметъ, потому что позволеніе на Русскій Вѣстникъ взято министерствомъ назадъ. Если что случится впередъ, я буду имѣть въ виду твое желаніе помочь Григорьеву. Но теперь не знаю, какъ за это дѣло взяться. Григорьевъ прежде бывалъ у меня, но потомъ прекратилъ сношенія. Его натура была слишкомъ испорчена формулами нѣмецкой философіи Гегеля. Я знаю нѣсколько молодыхъ людей новаго поколѣнія, которыхъ до того она разшатала, что они ни на чемъ остановиться не могутъ. Не думаю даже, чтобы и естественныя науки могли сдѣлать изъ его головы что нибудь путное. Вышедъ изъ унив(ерситета) первымъ и отличнѣйшимъ кандидатомъ юридич(ескаго) ф(акульте)та, онъ началъ съ того, что перепуталъ всѣ дѣла нашего совѣта, гдѣ правилъ д(олжность) секретаря. Отсюда бѣжалъ онъ въ Петерб(ургъ). Тамъ странствовалъ по разнымъ журналамъ, и воротился разочарованный въ Москву, гдѣ сначала пристроилъ себя къ Листку. Что будетъ далѣе, не знаю. Та бѣда, что нѣм(ецкая) формальная философія пріучаетъ умъ къ какому-то неугомонному шатанію между ''да'' и ''нѣтъ'' во всякомъ вопросѣ науки, жизни, общества, — и разумъ становится какимъ-то бѣднымъ маятникомъ въ головѣ, который не находить точки успокоенія. При этомъ невольно припоминаю слова ап(осто)ла Павла [2 Посл(аніе) къ Коринѳянамъ, ст(ихи) 17—19]: «Или по плоти предпринимаю я, что предпринимаю, такъ что у меня то да, да, то нѣтъ, нѣтъ? Вѣренъ Богъ, что слово наше къ вамъ не было то да, то нѣтъ! Ибо Сынъ Божій, Іисусъ Христосъ, проповѣданный у васъ нами, мною и Силуаномъ и Тимоѳеемъ, не былъ да и нѣтъ, но въ Немъ было ''да».'' Вотъ этого-то положительнаго ''да'' не находитъ разумъ, свихнутый нѣмецкою философіей, какая преподавалась у насъ. Григ(орьевъ) въ числѣ жертвъ ея. Малиновскій былъ у меня сегодня. Я сдѣлалъ ему помощь изъ твоей суммы, но онъ не хотѣлъ принять ее иначе какъ заимообразно. Письмо твое къ Чижову я отправлю на дняхъ. Не зналъ его адреса. Онъ давно не писалъ ко мнѣ. Ты, м(ожетъ) б(ыть), слышалъ о непріятностяхъ, какія были съ нимъ. Онъ вышелъ изъ нихъ совершенно чистъ и оправданъ, какъ и должно было ожидать, но, не менѣе того, журнала въ этомъ году издавать онъ не можетъ. Я весьма благодаренъ тебѣ за то, что ты въ послѣднемъ письмѣ разрѣшилъ мнѣ дѣлать помощь изъ твоей суммы, кромѣ студентовъ, и молодымъ литераторамъ, начинающимъ поприще. Вотъ напримѣръ теперь передо мною сидитъ Грязовецкій слѣпецъ-математикъ, явленіе весьма необыкновенное. Почти отъ рожденья слѣпой, онъ дошелъ до истинъ математическихъ ощупью и рѣшалъ важныя задачи. Теперь занимается психологіей. Бѣдность загнала его, но онъ нашелъ средство добраться до Москвы. Духъ его не гаснетъ, но горитъ сильнѣе. Хочется ему и въ университетъ, и въ бесѣду съ учеными и литераторами. Замѣчательно въ немъ знаніе и пониманіе Священнаго Писанія и отцовъ Церкви. Чтецами его были крестьяне и мѣщане. Отъ нихъ онъ принялъ духовную премудрость. (Мно)го любопытнаго сообщилъ онъ мнѣ о низшихъ нашихъ сословіяхъ. Вотъ бы тебѣ съ такими людьми бесѣдовать! Въ Грязовцѣ я узналъ его лично. Прежде читалъ объ немъ въ М(осквитяни)нѣ. Полюбился ему мой голосъ и рѣчь, и онъ добрался до Москвы ко мнѣ, чтобы только спасти мысль свою здѣсь въ голодѣ. М(ертвыя) Души расходятся не такъ скоро, какъ я было предполагалъ сначала. Ждутъ все второй части. Если бы она явилась, въ одинъ бы день расхватали два изданія. Можно за это поручиться. Выйдетъ ли твоя Переписка новымъ и полнымъ изданіемъ? Свое дѣло она сдѣлала. Много вопросовъ подняла она, за которые тебѣ спасибо. A собрать всѣ голоса въ свою пользу — да кто же въ наше время этого достигнетъ? Получилъ ли ты наконецъ Лѣтописи и Праздники Снегирева? Я знаю, что Похвисневъ, съ которымъ я ихъ послалъ, доставилъ ихъ къ Волконскому въ Варшаву, а B.&lt;ref&gt;Князь Александръ Никитичъ Волконскій.&lt;/ref&gt;, самъ собравшійся за границу, хотѣлъ все это доставить Жуковскому. Пословицы остались у меня, потому что экземпляра у Базунова не было. Я получилъ послѣ, когда уже Похвисневъ уѣхалъ. Теперь мнѣ хотѣлось бы дать отчетъ въ своей поѣздкѣ, потомъ продолжать свою книгу и дать отвѣтъ всѣмъ своимъ критикамъ, что въ головѣ у меня уже готово. Дѣла пропасть, а времени мало. У насъ, говорятъ, холера въ городѣ. Если и есть, то совсѣмъ не замѣтна. Говорятъ о 30-ти умершихъ въ больницахъ отъ нея. Народъ спокоенъ и веселъ. Нечего сказать, что разуменъ нашъ народъ. Жалуются многіе на разстройство въ желудкѣ. Я самъ это чувствую довольно часто. Это ощущеніе общее. Но, слава Богу, всѣ мы дѣлаемъ свое дѣло и заняты по прежнему. Прощай. Будь здоровъ. Обнимаю тебя.

{{right|Твой С. Шевыревъ.}}

Съ нетерпѣніемъ буду ждать твоего отвѣта, особливо въ отношеніи къ Аксакову, ибо меня сердечно занимаетъ ваша размолвка. Отъ тебя зависитъ прекращеніе всего и возвращеніе не только прежнихъ вашихъ отношеній, но и утвержденіе крѣпчайшей между вами дружбы. Начните-ка другъ другу говорить «ты». Вѣдь, это важная примѣта между людьми добрыми — и слово это путь внѣшній къ большей искренности &lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;).

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;) На письмѣ находится слѣдующій адресъ: Monsieur Monsieur Nicolas de Gogol à ''Naples.'' Poste restante. Его высокоблагородію Николаю Васильевичу Гоголю въ ''Неаполѣ.''

==== XVI. ====

Слава Богу, слава Богу, что ты, милый другъ, въ матушкѣ Россіи. Обнимаю тебя отъ всей души. Первымъ движеніемъ моимъ, по полученіи письма твоего, было благодарить Бога; вторымъ написать къ Н(адеждѣ) Н(иконовнѣ) Шереметевой. За тѣмъ я получилъ твое письмо изъ Бейрута, а сегодня записочку и 13 р(ублей) серебромъ денегъ. Немедленно подписался на М(осквитяни)нъ, который будетъ отсылаться въ Одессу на имя ген(ералъ)-маі(ора) Андр(ея) Андр(еевича) Трощинскаго. На имя же твоей маменьки не подписался, потому что Погодинъ и безъ того посылаетъ ей, и ты, вѣроятно, найдешь М(осквитяни)нъ (у) себя въ Васильевкѣ. Мы всѣ теперь въ экз......&lt;ref&gt;Нижній правый уголъ письма оборванъ; на мѣстѣ недостающихъ буквъ поставлены теперь точки.&lt;/ref&gt; скучно. Силы истоща...... принимаешь. Тяжко… (экза)мены въ томъ в..... это исполняе....... жду конца...... переѣхать въ Сокольники, гдѣ мы проводимъ лѣто, и уйти въ кабинетъ и въ лѣсъ. Над(ежда) Никон(овна), вѣроятно, къ тебѣ пишетъ. Я мало съ кѣмъ вижусь, потому что некогда. Серг(ѣй) Тимоѳ(еевичъ Аксаковъ) больной пріѣхалъ изъ деревни, но теперь ему лучше. Трагедія сына его не удалась ни въ мнѣніи общественномъ, ни въ журнальномъ, и еще болѣе потому, что онъ ее читалъ по дѣйствіямъ и до появленія ея… (з)вонилъ объ ней во всю .......шалъ еще …рая, кажется....... въ Москвитянинѣ. Право, писать тебѣ не о чемъ. У тебя, вѣрно, болѣе новостей, чѣмъ у меня. Поцѣлуй ручку за меня у твоей маменьки и поблагодари ее за милое письмо ея. Обнимаю тебя.

{{right|Твой С. Шевыревъ.}}

Маія 17, понед(ѣльникъ), 1848. Москва.

9-го маія мы пили здоровье милаго именинника.

==== XVII. ====

Я очень обрадовался письму твоему отъ 15-го іюня. Въ слѣдъ за тѣмъ получилъ другое съ письмомъ къ М. А. Базили, котораго до сихъ поръ не могъ доставить по адресу или лучше безъ адреса. Строгоновы живутъ въ Кунцовѣ, а они единственный источникъ, тобою указанный. Помнится мнѣ, у Ипсиланти была дача въ Всесвятскомъ, но и туда далеко. Постараюсь однако исполнить. Поразспрошу. Мы всѣ съ нетерпѣніемъ тебя ожидаемъ. Ты можешь и долженъ, пріѣхавши въ Москву, прямо доѣхать въ Дегтярномъ переулкѣ, между Тверской и Дмитревкой, до дома С(офьи) Б(орисовны) Шевыревой и въ немъ остановиться и расположиться на все время пребыванія нашего въ Сокольникахъ. Весь домъ къ твоимъ услугамъ и съ садомъ. Здѣсь мы живемъ тѣсно. Можетъ быть, ты наймешь дачу возлѣ насъ. Въ концѣ августа мы переѣдемъ въ Москву, тогда наша дача къ твоимъ услугамъ, пожалуй, ибо мы наняли ее до нельзя&lt;ref&gt;(До нельзя) написано вмѣсто зачеркнутаго «до осени».&lt;/ref&gt;. Здѣсь у насъ до сихъ поръ прохладно. Жары были, но не долго и весьма сносные. Не знаемъ, что будетъ далѣе. Іюль и августъ до половины бываютъ иногда душны. О болѣзни ты знаешь изъ газетъ. Въ Сокольникахъ, слава Богу, нѣтъ ея. Чертковы живутъ въ своей подмосковной недалеко отъ Троицы. Щепкина не видалъ. Хомяковъ въ деревнѣ. Погодинъ подъ Дѣвичьимъ. Рады, рады будемъ тебя всѣ увидѣть. Жена тебѣ душевно кланяется. Бориса ты знаешь. Но я еще представлю тебѣ Екатерину Степановну и Петра Степановича, а новое лицо еще и для насъ неизвѣстно. Ожидаемъ его въ сентябрѣ или къ концу августа. Обнимаю тебя душевно, любезный другъ.

{{right|Весь твой С. Шевыревъ:}}

''Іюія'' 3. 1848. Москва. Сокольники.

==== XVIII. ====

Любезный другъ. Племянникъ твой Н. П. Трушковскій былъ у меня въ деревнѣ, и сегодня рано утромъ отправился въ Москву съ тѣмъ, чтобы ѣхать въ Казань. Онъ мнѣ очень понравился, хотя слишкомъ былъ кратокъ срокъ нашего знакомства. Я снабдилъ его письмомъ къ Григоровичу, который вѣрно имъ займется и будетъ ему полезенъ. Его здѣсь напугали тѣмъ, что и въ Казани пріема не будетъ; однако, не смотря на то, онъ рѣшился ѣхать и пробыть тамъ даже годъ, если теперь не вступитъ. Въ деньгахъ, сказалъ онъ мнѣ, онъ не нуждается, а въ будущемъ, я сказалъ ему, чтобы онъ относился ко мнѣ и что я буду удовлетворять его изъ суммъ, тобою у меня оставленныхъ. Сожалѣю очень, что порошки, по недогадкѣ моего человѣка, дошли до тебя въ изломанномъ видѣ. Не нужно ли прислать другихъ? Увѣдомь. Тогда мы торопились, и онъ не остерегся. Здѣсь была такая же благодать, какъ и у васъ. Послѣ усильныхъ молитвъ народныхъ пошли дожди и поправили хлѣбъ, особенно яровой, также и травы. A то мужички боялись, что будутъ безъ хлѣба и безъ сѣна. Да, хорошо бы было, если бы мы умѣли не только просить, но и благодарить, благодарить и молитвой, и жизнію, ибо надо бы и жизнь превращать въ молитву. Мы живемъ въ деревнѣ, теперь спокойнѣе и лучше. Жена моя все страдала нервами, теперь только что успокоилась. Дѣти тоже не совсѣмъ были здоровы, а ее тревожитъ всякая малость послѣ великихъ страховъ, нами испытанныхъ. Время у насъ съ недѣлю стоитъ чудное. Купанье прекрасное. Я купаюсь 3 раза въ день. Принялся за свой прерванный трудъ, но долго не могъ приняться за работу. Теперь проходить прежняя усталость и чувствую себя бодрѣе. Но вотъ уже скоро опять лекціи. Обнимаю тебя. Жена моя благодаритъ тебя за твой братскій поклонъ и тебѣ отвѣчаетъ такимъ же. Вся семья тебѣ кланяется.

{{right|Твой С. Шевыревъ.}}

Авг(уста) 1. 1850. С(ело) Вязема.

==== XIX. ====

{{right|Ноября 28. 1850. Москва.}}

Какъ я обрадовался письму твоему, любезный другъ. Насилу-то ты мнѣ откликнулся, и я узналъ, гдѣ ты и что съ тобою. A вотъ, по причинѣ твоего долгаго молчанія, у меня и бѣда случилась, въ которой я долженъ тебѣ повиниться. Князь Ханджери прислалъ мнѣ письмо на твое имя отъ Базили; такъ какъ я не зналъ, въ Царьградѣ ты или въ Василевкѣ, я не рѣшался тебѣ послать его и ждалъ все письма отъ тебя, а письмо къ тебѣ между тѣмъ лежало, лежало, залежалось и затерялось. Цѣлое утро употребилъ я да исканіе его и не могъ найти. Еще не отчаяваюсь, при переборѣ всѣхъ бумагъ, найти его, и когда найду, пошлю немедленно. Но ты наказанъ за вину своего продолжительнаго молчанія: какъ же возможно было тебѣ такъ долго не писать ко мнѣ? Радъ тому, что ты пріютился въ Одессѣ и что подаешь надежду видѣть тебя весною и даже со вторымъ томомъ Мертвыхъ Душъ. Вотъ было бы прекрасно. Все таки ближе ты къ намъ, а не къ Туречинѣ. У насъ зима была до сихъ поръ гнилая. Два раза становилась и два раза сходила. Первый снѣгъ выпалъ очень рано, въ первой половинѣ октября, и вдругъ сдѣлался санный путь, но не надолго. Теперь, кажется, уже зима стала какъ надо. Авось въ третій разъ будетъ постояннѣе. Большаго холода нѣтъ; доходилъ разъ до 15-ти градусовъ, но не надолго. Гуляютъ на Москвѣ грипы, головныя боли, жабы, корь и прочія пріятности. Головной боли подвергался и я. Жена моя была больна сильнымъ головнымъ ревматизмомъ. Катенька сильно кашляла, особенно по ночамъ. Борисъ и теперь подъ вліяніемъ грипа. Но другія больныя, слава Богу, оправляются. Бумага, на которой печатается Москвитянинъ, стоитъ 10 р(ублей) асс(игнаціями) стопа. Но Погодинъ сказывалъ мнѣ, что фабрикантъ Поповъ ставитъ ее только ему за такую цѣну, и вообще по мелочи бумагу не ставитъ, а торгуетъ оптомъ. Слѣд(овательно), къ этому бумажнику относиться нельзя. Когда были написаны эти строки, явился ко мнѣ конторщикъ М(осквитяни)на и обѣщалъ доставить адресъ Попова. Онъ, по мнѣнію к(онторщи)ка, дастъ бумагу. Я напишу къ нему въ Рыбинскъ. Экземпляръ сочиненій твоихъ остался у меня только мой собственный, а въ книжныхъ лавкахъ они продаются теперь не менѣе 25 р. серебромъ. Попробуемъ цензуровать здѣсь. Съ будущаго года новые цензоры. Лешковъ изъ цензоровъ выходитъ, потому что, по новому уставу, профессоръ цензоромъ быть не можетъ. Говорятъ, цензорами будутъ кн(язь) Львовъ и какой-то Ржевскій&lt;ref&gt;Димитрій Семеновичъ, остававшійся цензоромъ до 1855 года.&lt;/ref&gt;, а изъ прежнихъ остаются Снегиревъ и Флеровъ. Я надѣюсь, что твои сочиненія будутъ пропущены и здѣсь: я буду просить о томъ нашего попечителя, который человѣкъ просвѣщенный и къ литературѣ благоволитъ, не такъ какъ гр(афъ) Строгановъ. Конторщикъ Москвитянина явился за тѣмъ, чтобы купить остальные экземпляры М(ертвыхъ) Душъ. Я не знаю еще, сколько ихъ осталось. Велю сегодня счесть. За половину деньги онъ отдастъ теперь же, за другую въ декабрѣ или, поздно, въ началѣ января. Денегъ твоихъ у меня въ кассѣ: 300 р. серебромъ билетъ и 226 р. серебромъ наличными. Я очень радъ буду продать остальные, чтобы очистить мѣсто и для сочиненій и для своихъ книгъ. Да къ тому же и кстати будутъ деньги для изданія сочиненій. Относительно набора за листъ Смирдинскаго изданія я не имѣлъ времени сходить въ типографію. Университетская дешевле другихъ, но въ ней происходятъ теперь преобразованія. Не сговориться ли съ Степановымъ? Во всякомъ случаѣ надобно бы было запастись литографированными сорочками, чтобы предостеречься отъ припечатаній. Пиши же ко мнѣ: подавать ли въ цензуру? Если ты пустишь сочиненія свои за 5 цѣлковыхъ, то они разойдутся чрезвычайно быстро. Выбранныя мѣста изъ Переписки взойдутъ ли въ нихъ? Письмо твое къ Аксакову я послалъ черезъ Кошелева. Москва занята была нѣсколько времени убійствомъ г(оспо)жи Симонъ, которую убили дворовые люди Сухово-Кобылина, жившаго съ нею въ связи. Нѣсколько времени подозрѣніе падало и на него самого, и онъ былъ задержанъ, но теперь оправданъ и освобожденъ. Говорятъ, что она жестоко обходилась съ людьми, которыхъ онъ давалъ ей въ услуженіе. Москва плела разныя исторіи на счетъ этого убійства, и одно породило многія, такъ что, казалось уже, мы живемъ среди кровопролитій. Городъ М(ертвыхъ) Душъ разъигрывался вновь въ самомъ трагическомъ видѣ. Я тебѣ хочу сдѣлать еще предложеніе относительно суммы, которая осталась у меня отъ продажи сочиненій. Она, какъ ты знаешь, простирается до 2500 р. серебромъ. Вотъ пришла мнѣ какая мысль. Есть намѣреніе возобновить при университетѣ литературное общество. Попечитель весьма этого желаетъ. Общество это имѣло бы двоякія занятія: литературныя и ученыя. Въ ученыхъ первое мѣсто было бы по изданію памятниковъ древней русской словесности, начиная съ самыхъ древнихъ временъ и продолжая по столѣтіямъ. Со временемъ къ этому изданію присоединился бы и словарь древняго языка. Это дѣло дѣлалось бы трудами университетской молодежи подъ надзоромъ моимъ и другихъ профессоровъ. Бѣдные студенты, которые трудились бы надъ этимъ, получали бы плату и содержаніе. Деньги 2500 р. серебромъ хорошо было бы опредѣлить для этой цѣли. Покамѣстъ достаточно бы было 1000 р. серебромъ опредѣлить на это изданіе, а прочіе лежали бы въ ломбардѣ. Такимъ образомъ деньги эти совершили бы назначеніе, для котораго ты ихъ опредѣлилъ, и употребленіе ихъ соединилось бы съ пользою. Изданіе это со временемъ могло бы окупиться. Безъ твоего рѣшенія я не могу такъ распорядиться этою суммою. Не благословишь ли меня на это? Отвѣчай. Обнимаю тебя. Жена и дѣти тебѣ кланяются.

{{right|Твой С. Шевыревъ.}}

Сей часъ счелъ остальные экз(емпляры) М(ертвыхъ) Душъ. Оказалось 611. Не знаю, купитъ ли всѣ контора М(осквитяни)на. Она полагала, что ихъ всего 200.

==== XX. ====

Да, любезный другъ, виноватъ передъ тобою, что давно не писалъ. Что дѣлать съ временемъ? Если бы продавалось и дешево, то купилъ бы. Вотъ у Хомякова много, да купить нельзя. Во первыхъ, имѣю честь увѣдомить тебя, что М(ертвыя) Души всѣ проданы и что наличными и билетами у меня въ кассѣ твоихъ денегъ, съ нихъ вырученныхъ, состоитъ 1985 р. 50 коп. серебромъ. Какъ прикажешь съ ними поступить? Ты писалъ ко мнѣ, чтобы послѣднихъ экземпляровъ въ однѣ руки не продавать. Но письмо твое я получилъ слишкомъ поздно, когда экземпляры были уже проданы. Но какое же право я имѣлъ бы не продать ихъ, когда книгопродавецъ приноситъ мнѣ всѣ деньги сполна и по 20-ты проц(ентовъ) только я ему сбавляю? Я повѣщалъ многимъ: и Базунову, и конторѣ М(осквитяни)на, и Улитину. Но никто не являлся не только за всѣми, но и за десятками. A мнѣ сбыть всего лучше. И мѣсто занимаютъ, и присмотръ за ними (нѣсколькихъ экземпляровъ я не досчитался), и деньги въ карманѣ. Во вторыхъ, къ изданію сочиненій еще не приступалъ. Теперь рѣшительно некогда. Когда окончу публичныя лекціи, тогда примусь. Это будетъ на страстной недѣлѣ. Не знаю еще, что скажетъ цензура? Пожалуй, захочетъ марать. Многое у Загоскина не пропускаютъ и мараютъ. Но къ веснѣ авось она болѣе обойдется. Жена и дѣти благодарятъ тебя за память и отвѣчаютъ тебѣ тѣмъ же.

{{right|Твой С. Шевыревъ.}}

Марта 3. 1851. Москва.

Съ нетерпѣніемъ жду тебя въ маѣ и радуюсь твоей дѣятельности.

==== XXI. ====

{{right|Апрѣля 6. 1851. Москва.}}

Письмо твое получилъ апрѣля 2 въ страстной понедѣльникъ. По первой же почтѣ отправляю къ тебѣ 150 р. серебромъ, по твоему приказанію, также и Общую Минею. Четіихъ Миней въ 12-ти книгахъ нѣтъ: всѣ вышли и только черезъ годъ будутъ напечатаны. Въ другихъ лавкахъ продаются очень дорого, да и не знаю, найдешь ли. Евангелія, изд(аннаго) библейскимъ обществомъ, давно ужъ нѣтъ въ продажѣ. Денегъ твоихъ у меня всѣхъ, — и билетами, и серіями, и ассигнаціями, — 1985 р. 50 коп. Въ томъ числѣ билетами 600 p., серіями 200 p., остальное ассигнаціями. Изъ нихъ отправляются къ тебѣ 150 р. серебромъ и куплена книга Минея за 3 р. 85 коп. серебромъ. Не знаю, что станетъ почта. Затѣмъ остальное все у меня. Теперь въ ломбардъ класть нельзя, ибо нѣтъ присутствія, а на Ѳоминъ понед(ѣльникъ) положу. Не знаю, какія разумѣлъ ты прежнія деньги. Я писалъ къ тебѣ ясно, что всего на всего у меня выручено отъ М(ертвыхъ) Душъ; за издержками и за отданными тебѣ, оставалось 1985 р. 50 коп. серебромъ и теперь остается по разсчету вышеписанному. Христосъ воскресе! Цѣлую и обнимаю тебя. Ожидаю тебя съ нетерпѣньемъ.

{{right|Твой С. Шевыревъ.}}

==== XXII. ====

Успокойся. Даже и женѣ я ни одного имени не назвалъ, не упомянулъ ни объ одномъ событіи. Только разъ при тебѣ же назвалъ штабсъ-капитана Ильина, но и только. Тайна твоя для меня дорога, повѣрь&lt;ref&gt;Идетъ рѣчь о 2-й части Мертвыхъ Душъ, главы изъ которой были читаны Гоголемъ Шевыреву. Содержаніе этой записки объясняется слѣдующею запискою Гоголя Шевыреву: «Убѣдительно прошу тебя не сказывать никому о прочитанномъ, ни даже называть мелкихъ сценъ и лицъ героевъ. Случились исторіи…» (Соч. Н. В. Гоголя, изд. 10-е, т. 3, стр. 574).&lt;/ref&gt;. Съ нетерпѣніемъ жду 7-й и 8-й главы. Ты меня освѣжилъ и упоилъ этимъ чтеніемъ. Бодрствуй и дѣлай. 1-го августа я въ Москвѣ. Обнимаю тебя.

{{right|Твой душевно С. Шевыревъ &lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;).}}

Іюля 27 (1851).

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;) На письмѣ слѣдующій адресъ: «Николаю Васильевичу Гоголю».

==== XXIII. ====

Сегодня, любезный другъ, жена звала тебя отобѣдать, но она забыла предупредить, что мы въ сегоднишнюю пятницу обѣдаемъ въ 3 часа ровно, ибо въ 5 я долженъ быть въ унив(ерситетѣ). Ты же привыкъ обѣдать въ 4 часа. И такъ, мы ждемъ тебя до 3-хъ. Во всякомъ случаѣ, счелъ за нужное тебя предупредить.

{{right|Твой С. Шевыревъ.}}

Ноября 2 (1851).

Пришли образцы изъ типографіи.

==== XXIV. ====

Поговори самъ съ наборщикомъ, котораго къ тебѣ посылаю. Онъ говоритъ, что на букву нельзя, а надобно развѣ на двѣ. Рѣши дѣло самъ. Пора бы ужь нача(ть) печатать.

{{right|Твой С. Шевыревъ &lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;).}}

(Ноябрь. 1851).

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;) На запискѣ находится слѣдующій адресъ: «Николаю Васильевичу Гоголю».

{{примечания|title=}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-заголовками]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Переписки]]
[[Категория:Эпистолярий]]
[[Категория:Степан Петрович Шевырёв]]
[[Категория:Литература 1851 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Степан Петрович Шевырев]]
[[Категория:Письма Николаю Васильевичу Гоголю]]</text>
      <sha1>0ql1p8uchpypemc3mjrctux2ldevmqi</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>К 10-ти летию кончины К. Н. Михайловского (Шебунин)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1026808</id>
    <revision>
      <id>5743284</id>
      <parentid>5533020</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:13Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[К 10-ти летию кончины K. Н. Михайловского (Шебунин)/ДО]] в [[К 10-ти летию кончины К. Н. Михайловского (Шебунин)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5533020</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="39127" sha1="0qqqzrjdir1q3jh0xeteep66dgmmny3" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Андрей Николаевич Шебунин
| НАЗВАНИЕ              = К 10-ти летию кончины К. Н. Михайловского
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1914
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Современник|Современникъ]]». Кн. IV. 1914.  [http://az.lib.ru/s/shebunin_a_n/text_1914_mikhaylovsky_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== Къ 10-ти лѣтію кончины К. Н. Михайловскаго. ===
Въ нашей русской жизни, бѣдной содержаніемъ, но богатой «чрезвычайными положеніями», какое-то особенное значеніе пріобрѣтаютъ юбилеи, или — вѣрнѣе сказать — поминки ію крупнымъ дѣятелямъ нашей литературы и общественной мысли. Наша интеллигенція вспоминаетъ своихъ «властителей думъ» не торжественными собраніями, которыя у насъ почти невозможны, не рѣчами на могилахъ, что безусловно недопустимо въ нашей «конституціонной» странѣ, или возлѣ памятниковъ, которыхъ у насъ нѣтъ; ихъ чествуютъ у насъ почти что интимнымъ образомъ; при этомъ о многомъ не говорится, но зато какъ-то глубже и яснѣй чувствуется то, что хотѣлось-бы сказать, и чего сказать нельзя… Эти поминки — праздники жизни той части нашей интеллигенціи, которой не чужды демократическіе идеалы и стремленія, которой дорого прошлое нашей мысли…

И вотъ почему, можетъ-быть, наша интеллигенція, справляя эти поминки, вноситъ сюда столько теплоты… Гиганты прошлаго — для нея не исторія, а настоящее. И тогда, когда люди вспоминаютъ какую-нибудь угасшую жизнь, для нихъ становится вопросъ: а какъ-бы онъ думалъ теперь? И каждый стремится доказать: онъ былъ-бы съ нами… если-же чествованіе происходить въ кружкѣ единомышленниковъ, послѣдователей покойнаго, то элементы критики вообще отсутствуютъ. Людьми владѣетъ молитвенное настроеніе: они не разбираютъ, а молятся…

Сказанное.вполнѣ примѣнимо къ только что бывшему чествованію памяти Н. К. Михайловскаго. Къ Михайловскому уже совсѣмъ трудно отнестись, какъ къ исторіи: лишь 10 лѣтъ, какъ онъ ушелъ изъ жизни, живы его друзья и противники, и можно спорить: ликвидированы ли ихъ споры.

Впрочемъ, кромѣ друзей и противниковъ, есть еще П. Н. Милюковъ, «объективный» и «безпристрастный» судья умершихъ дѣятелей. Направленіе, представляемое г. Милюковымъ въ нашей политической жизни, играетъ весьма своебразную роль на подобныхъ юбилеяхъ Г. Родичевъ, весьма развязно извлекшій нѣсколько цитатъ изъ произведеній Герцена и не подумавшій даже о приведеніи ихъ въ связь съ общимъ міносозерцаніемъ послѣдняго, крайне враждебнымъ буржуазіи, блестяще доказываетъ въ своихъ лекціяхъ, что Герценъ былъ кадетомъ. Теперь то же самое ужасно хотѣлось доказать г. Милюкову по поводу Михайловскаго. Но здѣсь это сдѣлать труднѣе: Михайловскій такъ еще близокъ къ нашему времени, живы его друзья и сотрудники, живъ журналъ, имъ основанный. Да, здѣсь сказать прямо невозможно. Но сдѣлать рядъ выдержекъ и составленій, чтобы читатель видѣлъ, что Михайловскій былъ куда «трезвѣе» своихъ соратниковъ, смотрѣлъ куда шире ихъ на вещи и т. д., что онъ въ сущности лишь подготовлялъ дорогу ему, г. Милюкову, это можно. Это и сдѣлалъ г. Милюковъ въ статьѣ, помѣщенной въ № 27 «Рѣчи».

Посмотрите, что только тутъ намъ открывается: Михайловскій народникъ лишь въ смыслѣ ощущенія долга передъ народомъ и «жгучей потребности выплатить этотъ долгъ»; онъ вполнѣ правильно боролся съ марксистами, ибо они &quot;логически развивая свои положенія, договорились до «Вѣхъ»; наконецъ, онъ «никогда не былъ рабомъ кружка», и его мысли «далеко опередили тактику близкой къ нему политической группы». Итакъ, Михайловскій удостоился высокаго одобренія: онъ одинъ понималъ вещи, тогда какъ и его друзья и противники, дожившіе и до нашихъ дней, ошибались. Слѣдовательно, Михайловскій ближе всего ни къ тѣмъ, ни къ другимъ, а къ г. Милюкову. О народничествѣ рѣчь будетъ ниже. Что же касается до марксизма, то, какъ извѣстно, его лагерь никогда не исчерпывался г. г. Струве, Булгаковыми и Бердяевыми, договорившимися до «Вѣхъ» и — къ слову сказать — въ политикѣ близкими къ г. Милюкову; наиболѣе же видные представители и основатели марксизма въ Россіи до сихъ поръ вѣрны ему и съ «Вѣхами» во враждѣ. По что за дѣло до этого г. Милюкову? А вотъ еще любопытное мѣсто. Желая доказать, что Михайловскій въ тактикѣ опередилъ своихъ единомышленниковъ, г. Милюковъ приводитъ выдержку изъ «Политическихъ писемъ соціалиста», гдѣ Михайловскій говоритъ о своемъ невѣріи въ народное возстаніе и прибавляетъ къ этому: «Трудно сказать, къ чему привело-бы такое настроеніе, если стремленіямъ къ „политической свободѣ“ былъ данъ тогда же тотъ исходъ, который намѣчался Михайловскимъ нѣсколько позднѣе въ его извѣстномъ „Открытомъ письмѣ“. Но вмѣсто этого Михайловскому пришлось отмѣтить, что „земной рай торжественно ликвидированъ“ тѣмъ же самымъ гр. Лорисъ-Меликовымъ, на котораго общество и печ возложили, было, свои упованія. Рѣчь идетъ о знаменитомъ разговорѣ гр. Лорисъ-Меликова съ редакторами»… Что отсюда выходитъ? «Общество и печать» возложили упованія на гр. Лорисъ-Меликова, но послѣ разговора министра съ редакторами наступило разочарованіе, выразителемъ котораго явился Михайловскій. Чѣмъ же не кадетъ Михайловскій? И упованія, и разочарованія у него какъ нельзя болѣе характерны для «общества и печати», т. е. либераловъ. Но возстановимъ истину. Статья о разговорѣ съ редакторами подъ названіемъ «Еще о лисьемъ хвостѣ» появилась въ 3-мъ No «Листка Народной Воли», а до этого, т. е. до. разговора, который разочаровалъ «общество и печать», Михайловскій помѣстилъ во 2-мъ No «Листка» статью «Къ характеристикѣ Лорисъ-Меликова», въ которой писалъ: «Велико было ликованіе нашихъ легальныхъ братьевъ по газетному дѣлу при назначеніи графа субалтернъ-императоромъ. Всѣ знаютъ цѣну подобныхъ ликованій. Какъ ни жестоко относятся къ намъ паши собрати, но мы всегда готовы войти въ ихъ положеніе и признать, что имъ, вынужденнымъ кланяться „собакѣ дворника, чтобъ ласкова была“, нельзя было не ликовать при назначеніи диктатора, кто бы онъ ли былъ»&lt;ref&gt;«Литература, партіи Народной Воли», вып. I. Журн. «Русская Истор. Библіотека», № 9, стр. 52.&lt;/ref&gt;. Кончалась статья словами: «Наши легальные собраты, вамъ не нравятся наши теоріи! Нравятся ли вамъ сообщенные нами факты? Нравится ли вамъ волчья пасть графа Лорисъ-Меликова, или вы еще не разочаровались въ его лисьемъ хвостѣ?»&lt;ref&gt;Ibid, стр. 156.&lt;/ref&gt;. Статья-же «Еще о лисьемъ хвостѣ» заканчивалась: «Собраты! Вы рай во снѣ видѣли! Пора вставать». Итакъ, въ дѣйствительности получается, что въ «упованіяхъ» «общества и печати» Михайловскій ни душой, ни тѣломъ не виноватъ, а разочарованіе ихъ было не его разочарованіемъ. Слѣдовательно, если Михайловскій кого «опередилъ» въ данномъ случаѣ, то не своихъ единомышленниковъ, а тогдашнихъ либераловъ, дѣйствительныхъ предшественниковъ г. Милюкова. Поучительна исторія россійскаго либерализма. Лишенный самостоятельной идеологіи въ прошломъ, онъ все хочетъ позаимствоваться чужимъ добромъ. Но не приводятъ къ добру эти потуги.

Но довольно о г. Милюковѣ. Обратимся къ народническимъ откликамъ. «Завѣты», «Русское Богатство», «Вѣрная Мысль» — всѣ полны однимъ воодушевленіемъ, всѣми владѣетъ настроеніе, о которомъ мы говорили въ началѣ статьи.

Михайловскій и народничество… Какая въ сущности большая тема! Намъ по необходимости придется коснуться ея слегка. Михайловскій не былъ народникомъ, — говоритъ г. Милюковъ; Михайловскій былъ пародникомъ, но не въ духѣ ІОзова и B. В., — говоритъ г. Каллистовъ въ «Вѣрной Мысли». Послѣднее, безусловно, болѣе правильно, чѣмъ утвержденія г. Милюкова, если считать родоначальникомъ народничества Герцена, и если понимать подъ народничествомъ стремленіе сократить «самобытныя» русскія экономическія формы, очистивъ ихъ отъ плевеловъ. Такъ думалъ несомнѣнно Герценъ. Онъ не вѣрилъ въ возможность самостоятельнаго развитія русской общины въ высшую форму, безъ воздѣйствія на нее извнѣ. «Одна мощная мысль Запада», говорить онъ, «къ которой примыкаетъ вся длинная исторія его, въ состояніи оплодотворить зародыши, дремлющіе въ патріархальномъ быту славянскомъ. Артель и сельская община, раздѣлъ прибытка и раздѣлъ полей, мірская сходка и соединеніе селъ въ волости, управляющіяся сами собой — все это краеугольные камни, на которыхъ созиждется храмина нашего будущаго свободно-общиннаго быта. Но эти краеугольные камни — все-же камни… и безъ западной мысли нашъ будущій соборъ остался 5ы при одномъ фундаментѣ»&lt;ref&gt;«Соч. А. И. Герцена» въ 7 томахъ, С.-Петербургъ, изд. Павленкова. 1905 г. т. II, стр. 417.&lt;/ref&gt;. Мы видимъ, что Герценъ не склоненъ былъ къ идеализаціи общины и считалъ невозможнымъ ея переходъ въ высшую форму безъ содѣйствія западной мысли, воплотившейся въ русской интеллигенціи. То же произошло и съ Михайловскимъ. Разница была лишь въ томъ, что послѣднему пришлось уже видѣть начало распаденія общины, и потому тѣмъ болѣе надеждъ возлагалъ онъ на интеллигенцію, могущую, по его мнѣнію, задержать это распаденіе.

Какъ относился Михайловскій къ народническому движенію 70-хъ г.г.? Подобно всѣмъ представителямъ этого движенія, въ началѣ. 70-хъ г.г. напиралъ онъ на то, что мы пойдемъ къ соціализму инымъ путемъ, чѣмъ Западъ, что мы можемъ и должны избѣжать перипетій капиталистическаго развитія. Вотъ что писалъ онъ въ 1872 г.: «Раб. вопросъ, есть вопросъ революціонный, ибо тамъ онъ требуетъ передачи условій труда въ руки работника; экспропріаціи теперешнихъ собственниковъ. Рабочій вопросъ въ Россіи, есть вопросъ консервативный, ибо тутъ требуется только сохраненіе условій труда въ рукахъ работника, гарантія теперешнимъ собственникамъ ихъ собственности»&lt;ref&gt;Полное собр. соч. Н. К. Михайловскаго, т. I, Спб., 1906, стр. 719.&lt;/ref&gt;. И въ полномъ согласіи съ этимъ, Михайловскій предостерегаетъ своихъ единомышленниковъ отъ увлеченія либерализмомъ съ его западническими тенденціями: «Бойтесь же, прежде всего, и больше всего, такого общественнаго строя, который отдѣлитъ собственность отъ труда»&lt;ref&gt;Ibid, стр. 721.&lt;/ref&gt;.

Итакъ, основную задачу русскаго общественнаго движенія Михайловскій понималъ въ 70-хъ г.г. такъ же, какъ и большинство тогдашней интеллигенціи. И, подобно ей, онъ относился въ началѣ отрицательно къ борьбѣ за политическую свободу, считая, подобно современникамъ, что дѣло не въ политическихъ измѣненіяхъ, которыя пойдутъ на пользу буржуазіи. Въ этой послѣдней Михайловскій видѣлъ главнаго врага. Повидимому, это онъ и имѣлъ въ виду, когда писалъ въ 1873 году П. Л. Лаврову: «Я не революціонеръ, всякому свое. Борьба со старыми богами меня не занимаетъ, потому что ихъ пѣсня спѣта, и паденіе ихъ есть дѣло времени. Новые Боги гораздо опаснѣе и въ этомъ смыслѣ хуже. Смотря такъ на дѣло, я могу до извѣстной степени быть въ дружбѣ съ старыми богами и, слѣдовательно, писать и въ Россіи»&lt;ref&gt;«Минувшіе годы», 1914 г., янв&quot; стр. 126.&lt;/ref&gt;. И, согласно этой программѣ, всѣ статьи Михайловскаго, появлявшіяся въ печати въ эти годы, посвящались нападкамъ на «новыхъ боговъ», либерализмъ, капитализмъ и буржуазію.

«Аполитизмъ» Михайловскаго и тогдашнихъ народниковъ не мирился, однако, съ вѣрой въ «старыхъ боговъ», какъ то было у Терпена при первыхъ шагахъ Александра II. Въ это время трудно уже было вѣрить въ «старыхъ боговъ», и большинство народниковъ, отрицая борьбу за конституцію, было полно бунтарскими идеями Бакунина. Однако, бывали и другіе примѣры. По свидѣтельству г. Иванчина-Писарева, С. Н. Кривенко (вѣроятно, уже въ концѣ 70-хъ г.г.) былъ одно время &quot;сторонникомъ фантазіи, будто для Россіи лучшей формой правленія была бы монархическая власть подъ контролемъ «Исполнительнаго Комитета»&lt;ref&gt;«Завѣты», янв. 1914 г., стр. 111.&lt;/ref&gt;. Михайловскій, конечно, не раздѣлялъ подобныхъ фантазій, а также не увлекался и иллюзіями бакунистовъ. Повидимому, онъ считалъ въ эти годы, что на подготовку движенія нужно еще потратить много силъ, и скептически относился ко всѣмъ толкамъ о близости революціи. Во второмъ письмѣ къ Лаврову въ томъ-же 1873 году онъ писалъ: «Никакой радикально-соціалистической оппозиціи въ Россіи нѣтъ, ее надо воспитать. Задача молодого поколѣнія можетъ состоять только въ томъ, чтобы готовиться къ тому моменту, когда настанетъ время дѣйствовать. Само оно безсильно его вызвать и будетъ только задаромъ гибнуть въ этихъ попыткахъ. А что моментъ настанетъ и даже, несмотря на теперешнюю реакцію, въ болѣе или менѣе близкомъ будущемъ, это, по моему мнѣнію, несомнѣнно. Японія, Турція имѣютъ конституцію, долженъ же придти и намъ чередъ. Я, впрочемъ, не знаю, въ какой формѣ придетъ моментъ дѣйствія, но знаю, что теперь его нѣтъ, и что молодежь должна его встрѣтить въ будущемъ не съ Молешотомъ на устахъ и не съ игрушечными коммунами, а съ дѣйствительнымъ знаніемъ русскаго народа и съ полнымъ умѣніемъ различать добро и зло европейской цивилизаціи»&lt;ref&gt;«Минувшіе Годы», 1908, янв., стр. 128.&lt;/ref&gt;. Изъ этой выдержки мы уже можемъ заключить, что къ пресловутому «движенію въ народъ» Михайловскій относился далеко не восторженно. Повидимому, предразсудокъ противъ политической борьбы недолго владѣлъ Михайловскимъ. Въ этомъ отношеніи помогъ разгромъ движенія въ народъ. «Старые боги» оказались еще достаточно сильны, чтобы напомнить о себѣ. Въ цитированныхъ выше воспоминаніяхъ А. И. Иванчина-Писарева приводится разговоръ Михайловскаго съ авторомъ, бывшій въ 1877 году. H. К. говорилъ г. Иванчину-Писареву: «Людямъ вашего типа, умѣющимъ отказываться отъ земныхъ благъ, давно пора подумать о политической борьбѣ… Вѣдь только она можетъ повести къ созданію обстановки, благопріятной для всякой культурной работы въ деревнѣ и для свободнаго проявленія крестьянскихъ идеаловъ… Безъ „конституціи“ нельзя обойтись въ Россіи, и бояться ея, въ виду возможнаго развитія буржуазіи, значитъ, не понимать политическихъ требованій времени… Бросьте ваше паломничество въ деревню и займитесь организаціей политической борьбы… Давайте вмѣстѣ работать!»&lt;ref&gt;«Завѣты», стр. 104.&lt;/ref&gt;. А въ № 2 «Народной Воли» — отъ 1 окт. 1879 г. Михайловскій обращался къ своимъ единомышленникамъ: «…вы глубоко неправы, когда отказываетесь отъ политической борьбы… Вы боитесь конституціоннаго режима въ будущемъ, потому что онъ принесетъ съ. собой ненавистное иго буржуазіи. Оглянитесь: это иго уже лежитъ надъ Россіей… Вы… не довольно любите… русскій народъ, если отказываетесь отъ политической борьбы»&lt;ref&gt;«Литература партіи Народной воли», стр. 61.&lt;/ref&gt;. Но, призывая къ борьбѣ за политическую свободу, Михайловскій возраженіямъ, что конституція усилитъ буржуазію, противопоставилъ лозунгъ: надо этому помѣшать. «Въ Европѣ политическая свобода была провозглашена уже послѣ того, какъ сложилось крѣпкое, организованное, умственно и матеріально сильное третье сословіе. Въ этомъ горе Европы и урокъ намъ. У насъ политическая свобода должна быть провозглашена прежде, чѣмъ буржуазія настолько сплотится и окрѣпнетъ, чтобы не нуждаться» въ старомъ режимѣ&lt;ref&gt;Ibid.&lt;/ref&gt;. Итакъ, задачей соціалистовъ должна явиться борьба за политическую свободу, какъ средство задержать развитіе буржуазіи. На такую точку зрѣнія встала за Михайловскимъ и партія, что видно изъ опубликованной въ № 3 «Народной Воли» программы исполнительнаго комитета. Этотъ взглядъ на политическую свободу до извѣстной степени напоминаетъ отношеніе къ вопросу французскихъ соціалистовъ 40-хъ г.г.

За этимъ слѣдовала сильная переоцѣнка роли «внѣклассовой» интеллигенціи, такъ какъ въ народную самодѣятельность Михайловскій не вѣрилъ.&quot;Эта переоцѣнка только выросла послѣ разгрома Народной Воли. И мы видимъ ее у Михайловскаго наряду съ вполнѣ объективнымъ отношеніемъ его къ другимъ «идоламъ» народничества.

Въ 90-хъ годахъ, полемизируя съ народниками, идеализировавшими общину, Михайловскій писалъ: &quot;Они утверждаютъ, что община есть нѣкоторый очагъ добродѣтели, высокихъ этическихъ началъ альтруизма. Утверждаютъ они это чисто голословно. Нѣтъ никакого сомнѣнія, что русскій народъ обладаетъ многими прекрасными качествами. Но нѣтъ также изслѣдованія, которое показало бы господство «альтруизма» въ населеніи съ общиннымъ землевладѣніемъ по сравненію съ населеніемъ, владѣющимъ землею подворно. А пока такого изслѣдованія нѣтъ, нельзя видѣть именно въ общинѣ источникъ добрыхъ свойствъ русскаго крестьянства. Съ другой стороны, всякому слишкомъ хорошо извѣстно, что община, по крайней мѣрѣ, какъ она есть сейчасъ, не мѣшаетъ существованію женобойства, жестокаго кулачества и другихъ мерзостей, всего менѣе похожихъ на альтруизмъ&lt;ref&gt;«Полное собр. соч. Н. К. Михайловскаго», 1909, т. VII, стр. 676.&lt;/ref&gt;.

Итакъ, Михайловскій очень хорошо видѣлъ неправоту народниковъ, которые, подобно г. B. В., Юзову и др. въ экономической литературѣ, а Н. Златовратскому въ художественной, падали ницъ передъ русской общиной, открывая въ ней неизвѣстныя добродѣтели. Отрицательныя стороны русской общины были извѣстны Михайловскому, какъ и другимъ крупнымъ умамъ. Въ этомъ смыслѣ Михайловскій, не идеализировавшій «самобытныя» формы, конечно, не былъ народникомъ.

Но нерѣдко пытаются указать, что Михайловскій, не симпатизировавшій и марксистамъ, былъ, однако, ближе послѣднихъ по своимъ воззрѣніямъ на Россію къ основателю этого ученія — К. Марксу. Въ виду этого, коснемся взглядовъ Маркса на Россію и ея будущее въ 70-80-хъ г.г.

Въ неоднократно цитировавшемся письмѣ къ Михайловскому Марксъ протестуетъ противъ навязыванія ему исторической теоріи, согласно которой всѣмъ народамъ отъ вѣка предопредѣленъ одинъ путь; онъ указываетъ, что законы капиталистической эволюціи становятся неизбѣжны для страны, если она вступила на путь этой эволюціи. Марксъ заключаетъ о Россіи: «если Россія будетъ продолжать итти по тому-же пути, по которому она шла съ 1861 г., то она лишится самаго прекраснаго случая, какой когда-либо представляла исторія какому-либо народу для избѣжанія всѣхъ злоключеній капиталистическаго развитія»&lt;ref&gt;«Юридическій Вѣстникъ», 1888 г., № 10, стр. 271.&lt;/ref&gt;. Нельзя сказать, чтобы въ этой фразѣ мысль Маркса была выражена ясно. Тутъ невольно возникаетъ вопросъ: а по какимъ основаніямъ можно было бы узнать, будетъ ли Россія продолжать путь, начатый ею съ 1861 года, и при какихъ условіяхъ она можетъ избѣжать капитализма? На этотъ вопросъ Марксъ и Энгельсъ отвѣтили весьма ясно въ предисловіи къ русскому переводу «Манифеста Коммунистической Партіи» 1882 г.: «Если русская революція послужить сигналомъ для революціи пролетаріата на Западѣ, и такимъ образомъ обѣ дополнятъ другъ друга, то существующее общинное землевладѣніе въ Россіи можетъ послужить исходнымъ пунктомъ коммунистическаго развитія»&lt;ref&gt;«Литература партіи Народной Воли», вып. II, стр. 67.&lt;/ref&gt;. Отсюда вполнѣ ясно, какое условіе считали Марксъ и Энгельсъ необходимымъ для побѣды общины. Но, вѣдь, это совсѣмъ не то, что говорилъ Михайловскій. А въ 90-хъ г.г., когда не оправдались надежды, и когда самъ Михайловскій спорилъ съ B. В., въ письмахъ Энгельса къ Николаю — ону находимъ вполнѣ опредѣленный прогнозъ. Въ письмѣ отъ 15 марта 1892 г. онъ вспоминаетъ какъ разъ цитированную фразу изъ письма Маркса къ Михайловскому и говорить: «я боюсь, что намъ скоро придется разсматривать вашу общину, какъ мечту о невозвратномъ прошломъ, и считаться въ будущемъ уже съ капиталистической Россіей. Несомнѣнно, что при этомъ теряется великій шансъ, но противъ экономическихъ фактовъ нѣтъ и не можетъ быть никакой помощи»&lt;ref&gt;«Минувшіе Годы», 1908, № 3, стр. 231.&lt;/ref&gt;.

Отсюда вполнѣ можно усмотрѣть, въ чемъ сходство и въ чемъ разница между взглядами марксистовъ — съ одной стороны — и взглядами Михайловскаго — съ другой. И онъ и они ясно видѣли и дѣйствительную роль общины и развитіе капитализма; но въ то время, какъ марксисты склонны были связывать свои чаянія съ появленіемъ на аренѣ жизни новыхъ общественныхъ группъ, — Михайловскій обращается къ интеллигенціи съ призывомъ — задержать распаденіе общины. Нападая на народниковъ, Михайловскій соединялся съ ними когда дѣло шло о борьбѣ съ марксизмомъ. Идеалы наши должны быть выработаны въ зависимости отъ дальнѣйшаго хода общественнаго развитія, — говорили марксисты, — задержать развитіе капитализма нельзя, можно лишь замедлить. Михайловскій же думалъ, что можно задержать усиліями преобразованной власти. Это различіе во мнѣніяхъ обусловливается разницей въ философско-историческомъ міросозерцаніи. Трезвое знаніе дѣйствительности отличало Михайловскаго отъ народниковъ, «субъективный» методъ мышленія отличалъ его отъ марксистовъ.

Не примыкая такимъ образомъ цѣликомъ ни къ тѣмъ, ни къ другимъ, Михайловскій отчасти близокъ и тѣмъ, и другимъ. Мы склонны думать, что на могилѣ этого борца за лучшее могутъ сойтись и представители пролетаріата, и отпрыски того теченія соціалистической мысли, которое привыкло считать Михайловскаго своимъ вождемъ. И тогда они отдадутъ дань почившему борцу демократіи.

{{right|'''А. Шебунинъ.'''}}


{{примечания|title=}}

[[Категория:Публикации в журнале «Современник»]]
[[Категория:Публицистика 1914 года]]
[[Категория:Андрей Николаевич Шебунин]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Андрей Николаевич Шебунин]]</text>
      <sha1>0qqqzrjdir1q3jh0xeteep66dgmmny3</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Письмо М. А. Бакунина к С. Г. Нечаеву (Бакунин)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1026978</id>
    <revision>
      <id>5743329</id>
      <parentid>5593193</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:01Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Письмо M. A. Бакунина к С. Г. Нечаеву (Бакунин)]] в [[Письмо М. А. Бакунина к С. Г. Нечаеву (Бакунин)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5593193</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="180678" sha1="r1xt3hphj50fmpf1p2j1a60fqrvaqxg" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Михаил Александрович Бакунин
| НАЗВАНИЕ              = Письмо М. А. Бакунина к С. Г. Нечаеву
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1870
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/b/bakunin_m_a/text_0070.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;Письмо М. А. Бакунина к С. Г. Нечаеву&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;''1-го июня 1870 г.''&lt;/center&gt;

М. А. Бакунин. Философия. Социология. Политика.

М., «Правда», 1989

Любезный друг — теперь обращаюсь к Вам и через Вас к вашему, к нашему Комитету*. Надеюсь, если Вы теперь добрались до безопасного места, в котором, свободные от мелких дрязг и хлопот, Вы можете спокойно обдумать свое и наше общее положение, положение нашего общего дела.

Начнем с признания, что наша первая кампания, начатая в 1869 г., потеряна, мы разбиты. Разбиты по двум главным причинам. 1-ая — народ, на восстание которого мы имели полное право надеяться, не встал. Видно, чаша его страданий и мера его терпения еще не переполнились. Видно, вера в себя, в свое право и в свою силу еще не загорелась в нем и не нашлось достаточного количества дружно действующих и по России разбросанных людей, способных возбуждать эту веру. 2-ая причина: организация наша и по качеству, и по количеству своих членов, и по самому способу своего составления оказалась недостаточною. Поэтому мы были разбиты, потеряли много сил и много драгоценных людей.

Это факт несомненный, который мы должны сознать вполне, нисколько не торгуясь с ним, для того, чтобы сделать его точкою отправления для своих дальнейших рассуждений, предприятий и действий.

Вы, а с Вами вместе, без сомнения, и ваши друзья сознали его прежде, гораздо прежде, чем высказали мне его; да можно сказать, что Вы и не высказывали его мне никогда, я должен был его сам угадать из многих и явных противоречий в ваших речах и, наконец, убедиться в нем по общему положению дела, которое стало говорить так ясно, что не было возможности […]** скрыть его даже от посвященных друзей. Вы были убеждены в нем более чем наполовину, когда приезжали ко мне в Локарно, а между тем Вы говорили мне с полнейшею уверенностью и самым утвердительным образом о близости необходимого восстания. Вы обманули меня, и я, подозревая или чувствуя инстинктивно ''обман'', сознательно и ''систематически'' отказывался верить ''в него;'' Вы продолжали говорить и действовать точно как будто бы Вы говорили мне чистую правду. Если б в свою бытность в Локарно Вы показали бы мне настоящее положение дела и в отношении народном, и в отношении к организации, я написал бы воззвание свое к офицерам* в таком же самом направлении и духе, но другими словами; и это было бы и для меня, и для Вас, а главное, для самого дела лучше. Я не стал бы им говорить о предстоящем движении.

На Вас я не сержусь и не делаю Вам упреков, зная, что, если Вы лжете или скрываете, умалчиваете правду, Вы делаете это помимо всех личных целей, только потому, что Вы считаете это полезным для дела. Я и ''мы все'' горячо любим и глубоко уважаем Вас именно потому, что никогда еще не встречали человека, столь отреченного от себя и так всецело преданного делу, как Вы.

Но ни эта любовь, ни это уважение не могут помешать мне сказать Вам откровенно, что система обмана, делающаяся все более и более вашею главною, исключительною системою, вашим главным оружием и средством, гибельна для самого дела.

Прежде, однако, чем попробую и, надеюсь, успею доказать Вам это, скажу несколько слов о моих отношениях к Вам и к вашему Комитету и постараюсь объяснить, почему, несмотря на все предчувствия и разумно-инстинктивные сомнения, предупреждавшие меня все более и более против истины ваших слов, я до сих пор не верил и до последнего приезда моего в Женеву говорил и поступая так, как будто я верил в них безусловно.

Можно сказать, что вот уже ''30 лет'' как я отделен от России; от 40-го до 51-го года я пробыл за границей сначала с паспортом, потом как эмигрант. В 51-ом году, после двухгодового заключения в саксонских и австрийских крепостях, я был выдан русскому правительству, которое в продолжение еще 6 лет держало меня сначала в Петропавловской крепости, в Алексеевском равелине, потом в Шлиссельбурге. В 57 я был отправлен в Сибирь, пробыл два года в Западной и два года в Восточной. В 61-ом г. бежал из Сибири, с тех пор, разумеется, не возвращался в Россию. Итак, в продолжение 30 лет я прожил всего 4 года (9 лет тому назад), от 57 до 61, на свободе в России, т. е. в Сибири. Это, разумеется, дало мне возможность ближе познакомиться с русским народом, с мужиками, с мещанами и с купечеством, и то специально сибирским, но не с революционною молодежью. В мое время не было других политических ссыльных в Сибири, кроме немногих Декабристов и поляков. Знал я еще, правда, 4-х Петрашевцев*: Петрашевского, Львова и Толя — но эти люди представляли собою нечто переходное от Декабристов к настоящей молодежи, были доктринерными, книжными социалистами, фурьеристами и педагогами. Настоящей молодежи, той, в которую я верю, — этого бессословного сословия, этой бездомно — […] фаланги народной революции, о которой я говорил несколько раз в своих писаниях, я не знаю** и только теперь начинаю мало-помалу знакомиться с нею.

Большая часть русских людей, приезжавших на поклон к Герцену в Лондон, были порядочники или литераторы, или либеральствующие и демократствующие офицеры. Первый серьезный русский революционер был Потебня, второй Вы. Об Утине и об остальных женевских эмигрантах я говорить не буду. — Значит, до самой встречи с Вами настоящая русская революционная молодежь оставалась для меня «terra incognita».

Немного мне было нужно времени, чтобы понять вашу серьезность, чтобы поверить Вам. Я убедился и до сих пор остаюсь убежденным, что будь вас, таких, хоть немного, вы представляете серьезное дело, единственное серьезное революционное дело в России, и, раз убедившись в этом, сказал себе, что моя обязанность помочь Вам всеми силами и средствами и связаться, сколько могу, с вашим русским делом. Тем легче было мне решиться на это, что ваша программа, по крайней мере, в прошедшем году, не только вполне соответствовала, но была вполне одинакова с моею программою, выработанною постоянным […] и целым опытом довольно продолжительной политической жизни. Определим в нескольких чертах эту программу, на основании которой мы с Вами в прошедшем году соединились совершенно и от которой Вы, по-видимому, теперь довольно значительно удаляетесь, но которой я, с моей стороны, остался до такой степени верен, что если б ваши убеждения и удаление ваше или ваших друзей от нее было совершенно окончательным, я считал бы себя обязанным разорвать все ''интимно-политические'' отношения к Вам.

Программа ясно высказывается в нескольких словах: всецелостное разрушение государственно-юридического мира и всей так называемой буржуазной цивилизации посредством народно-стихийной революции, невидимо руководимой отнюдь не официальною, но безыменною и коллективною диктатурою друзей полнейшего народного освобождения из-под всякого ига, крепко сплоченных в тайное общество и действующих всегда и везде ради единой цели, по единой программе.

Такова мысль и таков план, на основании которого я соединился с Вами и для исполнения которого я подал Вам руку. Вы сами знаете, как я остался верен признанному мною обещанию союза. Вы знаете, сколько я показал Вам веры, убедившись раз в вашей серьезности и в одинаковости революционных программ между нами. Я не спрашивал Вас, ни кто ваши друзья, ни сколько их, не поверял вашей силы, а верил Вам на слово.

Верил ли я по слабости, по слепости или по глупости? Вы сами знаете, что нет. Вы знаете очень хорошо, что во мне слепой веры никогда не было и что еще в прошедшем году в одиноких разговорах с Вами и раз у Огарева и при Огареве я Вам сказал ясно, что мы Вам верить не должны, потому что для Вас ничего не стоит солгать, когда Вы полагаете, что ложь может быть полезна для дела, что, следовательно, мы другого залога истины ваших слов не имеем, кроме вашей несомненной серьезности и безусловной преданности делу. Что это гарантия большая, но не спасающая, однако, Вас от ошибок, а нас от промахов, если мы предадимся Вам слепо.

И, несмотря на это убеждение, несколько раз высказанное мною Вам, я все-таки оставался в связи с Вами и помогал Вам везде сколько мог; хотите знать, почему это я делал? Во-первых, потому что до вашего отъезда из Женевы в Россию наши программы были действительно одинаковы. В этом я мог убедиться не только из всех наших ежедневных разговоров, но еще из того, что все писания мои, задуманные и напечатанные при Вас, возбудили в Вас большую симпатию именно теми пунктами, которые более и яснее других высказывали нашу общую программу, и потому что ваши писания, напечатанные в прошедшем году, носили тот же самый характер.

Во-вторых, потому, что, признавая в Вас действительную и неутомимую силу, преданность, страсть […] и мышленье, я считал Вас и считаю способным сплотить вокруг себя и не для себя, а для дела, настоящие силы; я говорил себе и Огареву, что, если они еще не сплочены, то непременно сплотятся в скором времени.

В-3-х, потому, что, признав Вас из всех мне известных русских людей за самого способного для исполнения этого дела, я сказал себе и Огареву, что нам ждать нечего другого человека, что мы оба стары и что нам вряд ли удастся встретить другого подобного, более призванного и более способного, чем Вы; что поэтому, если мы хотим связаться с русским делом, мы должны связаться с Вами, а не с кем другим. Комитета и всего вашего общества мы не знаем и можем судить об них только по Вас. Если же Вы серьезны, почему же вашим друзьям, настоящим или будущим, не быть серьезными. Ваша несомненная серьезность была для меня залогом, с одной стороны, что вы пустых людей в свою среду не допустите, а с другой, что Вы один не останетесь, а будете стараться создать коллективную силу.

Есть, правда, в Вас один слабый пункт, поразивший меня с первых дней нашей встречи, но на который я, признаюсь, не обратил надлежащего внимания, это ваша неопытность, незнание людей и жизни и сопряженный с ними фанатизм, не чуждый мистицизма. Незнакомство с общественными условиями, привычками, нравами, мыслями и обычными чувствами так называемого образованного мира делает Вас, даже и теперь еще, неспособным действовать с успехом в его среде, даже в видах его разрушения. Вы до сих пор еще не знакомы с средствами, которыми можно приобретать в нем влияние и силу, что обрекает Вас на неминуемые промахи всякий раз, когда необходимость самого дела приводит Вас с ним в соприкосновение. Это явно сказалось в несчастной попытке вашей издавать «Колокол» на невозможных условиях. Но о «Колоколе» поговорим после. Незнание людей обрекает Вас на неизбежные промахи. Вы в одно и то же время слишком много требуете и слишком много ожидаете от них, задавая им задачи не по силам, в той вере, что все люди должны быть проникнуты тою же страстью, какою проникнуты Вы. Вы, вместе с тем, совсем не верите в них, вследствие чего Вы отнюдь не рассчитываете на страсть, возбужденную в них, на создавшееся в них направленме, на самостоятельную честность их стремлений к вашей цели, а стараетесь их закрепить, запугать, связать внешними и большею частью далеко недостаточными контролями, так, чтобы, раз попавши в ваши руки, они никогда не могли бы вырваться из них. А между тем они вырываются и будут вырываться из них беспрестанно, пока Вы не перемените систему действий с ними, так же как и не будете искать преимущественно в них самих главного соединения с Вами. Помните, как Вы сердились на меня, когда я называл Вас абреком, а ваш катехизис — катехизисом абреков, Вы говорили, что все люди должны быть такими, что полнейшее отречение от себя, от всех личных требований, удовлетворений, чувств, привязанностей и связей должно быть нормальным, естественным, ежедневным состоянием всех людей без исключения. Ваше собственное самоотверженное изуверство, ваш собственный истинно высокий фанатизм Вы хотели бы, да еще и теперь хотите сделать правилом общежития. Вы хотите нелепости, невозможности, полнейшего отрицания природы человека и общества. Такое хотение гибельно, потому что оно заставляет Вас тратить ваши силы понапрасну и стрелять всегда мимо. Никакой* человек, как бы он ни был силен лично, и никакое общество, как бы совершенна ни была его дисциплина и как бы могуча ни была его организация, никогда не будет в силах победить природу. Пытаться ее победить могут только религиозные фанатики и аскеты — и потому я удивлялся недолго и немного, встретив в Вас какой-то мистически-пантеистический идеализм. В связи с вашими характерными направлениями мне это казалось ясно совершенно, хотя и совершенно нелепо. Да, мой милый друг, Вы не материалист, как мы грешные, а идеалист, пророк, как монах Революции, вашим героем должен быть не Бабеф и даже не Марат, а какой-нибудь Савонарола. Вы по образу мыслей подходите больше к Тецелю** […] более к иезуитам, чем к нам. Вы фанатик — в этом ваша огромная характерная сила; но вместе с тем и ваша слепота, а слепота, большая и губительная слабость, слепая энергия блуждает и спотыкается, и чем страшнее она, тем неминуемее и тем значительнее промахи. В Вас огромный недостаток критики, а при таком недостатке […] оценка людей, положений и соразмерений средств с целью […] невозможны. Все это я понимал и говорил еще себе в прошедшем году. Но все это уравновешивалось во мне в вашу пользу двумя соображениями. Во-первых, я признавал и признаю в Вас огромную и, можно сказать, абсолютно чистую силу — чистую от всякой себялюбивой и тщеславной примеси, силу, подобную которой я не встречал еще в других русских людях; а во-вторых, я говорил и говорю себе, что Вы еще молоды, к тому же так цельны* и так отречены от личных, себялюбивых капризов и самообольщений, что не можете оставаться долгое время на ложном пути и в заблуждении, пагубном для самого дела. Я и теперь в этом уверен.

Наконец, я очень хорошо чувствовал и видел, что Вы далеко не имели ко мне полного доверия и во многих отношениях стремились сделать меня средством для неизвестных мне ближайших целей. Но это нисколько не смущало меня.

Во-первых, мне нравилась ваша молчаливость насчет лиц, принимавших участие в вашей организации, и насчет того убеждения, что в такого рода делах людям самым доверенным и близким следует знать только о том, знание чего ''практически'' необходимо для успеха их специального дела. И Вы мне отдадите эту справедливость, что я никогда не делал Вам нескромных вопросов. Если б Вы даже, в противность своей обязанности, назвали мне имена, то я все-таки не узнал бы ничего, не зная лиц, носящих эти имена. Я был бы принужден судить о них по Вас, а Вам я верил и верю. Комитет, составленный из людей Вам подобных и заслуживших ваше полное доверие, по-моему, заслуживает с нашей стороны не менее полное доверие.

Является вопрос: существовала ли, действительно, ваша организация или Вы только собирались кое-как создать ее? А если она существовала, была ли она многочисленна, составляла ли уже, по крайней мере, зародыш силы или все это существовало только в надежде? Существовал ли даже сам Комитет, ваша святая святых, в том виде и с тем несомненнейшим сплочением сил на жизнь и на смерть — или Вы только готовились создать его, одним словом, представляли ли Вы собою одиночную, весьма почтенную, правда, но только личную силу или силу коллективную, уже действительно существующую? И […] если общество и руководящий Комитет действительно существовали, предполагая в них, особенно в Комитете, исключительное участие людей верных, крепких, так же фанатически преданных и от себя отреченных, как Вы сами, мне представляется еще другой вопрос: было ли и есть ли в нем достаточно практического ума и знания, достаточно теоретической подготовки и способности понимания условий и отношений русской народной и сословной жизни для того, чтобы сделать революционный Комитет, никак не ничтожный, а действительный, и для того, чтобы покрыть всю русскую жизнь и проникнуть во все общественные слои действительно могучею организацией. От горячей энергии действующих зависела искренность дела, от их практического ума и знания — его успех.

Для того чтобы узнать это, для того, в действительности и в возможности, т. е. в уме вашего предприятия, я Вам беспрестанно ставил множество вопросов и признаюсь, что ваши ответы отнюдь не удовлетворяли меня. Как Вы ни отвертывались и ни виляли, Вы поневоле мне высказали следующее: общество ваше по своей численности было еще весьма незначительно, по материальным средствам своим еще менее. Практического ума, знания и умения в нем еще очень мало. Но Комитет, Вами составленный, без сомнения, из людей, подобных Вам, и между ними Вы — один из самых лучших, из самых крепких. Вы создатель и до сих пор руководитель общества. Все это, мой милый друг, я понял и узнал еще в прошедшем году. Но это отнюдь не мешало мне присоединиться к Вам, признав в Вас […], умного и страстно преданного деятеля, каких мало, уверенный в том, что Вы успели найти хоть несколько людей, Вам подобных, и сплотиться с ними, я также был уверен и до сих пор остаюсь уверенным в том, что путями опыта и горячих и неутомимых стремлений Вы скоро добьетесь до того знания, ума и умения делать, без которого успех невозможен. А так как, кроме вашего кружка, я не предполагал и не предполагаю возможности существования в России другого столь же серьезного кружка, то, несмотря на все, я решился остаться в соединении с Вами.

Я нисколько не сердился на Вас за то, что Вы старались постоянно преувеличивать предо мною вашу силу, это объективная и часто полезная, а иногда и смелая замашка всех конспираторов. Правда, что я видел в вашем старании обмануть меня доказательство вашего, еще недостаточного, понимания людей. Мне казалось, что из всех разговоров наших Вы должны были понять, что для того, чтобы привлечь меня, не требовалось с вашей стороны доказательств уже существующей и организованной силы, а только доказательство непреклонной и разумной воли создать такую силу. Я понял также то, что, являясь передо мной как представитель и нечто вроде посланника уже существующей и достаточно сильной организации, таким образом казалось Вам, Вы ставили себя в положение представить мне свои условия от очень могучей силы; в то время, когда бы Вы явились только передо мною как лицо, собирающее силу, Вы должны были бы говорить со мною как равный с равным, как лицо с лицом и подвергнуть моему […] и вашу программу, и план действий.

Это не входило в ваши расчеты. Вы были слишком фанатически преданы вашей программе и вашему плану, для того чтобы подвергнуть их чьей бы то ни было критике. А во-вторых, вы не имели достаточно веры в мою преданность делу и в мое разумение его, для того чтобы показать мне самое дело в настоящем его виде. Вы относились скептически ко всей эмиграции и были правы, ко мне, может быть, менее скептически, чем к другим, потому что я Вам дал слишком много доказательств моей готовности служить делу, без всяких личных притязаний и тщеславных расчетов. Но все-таки Вы смотрели на меня как на инвалида, советы и знания которого могут быть иногда полезны, не более […]: участие которого в вашем горячем деле было бы излишне и даже вредно. Я это слишком хорошо видел, но это отнюдь не обижало меня. Вы сами знали […] этого и не могли меня побудить к разъединению с Вами. Мне не след было доказывать Вам, что я совсем не такой отпетый к делу горячему, настоящему делу, неспособный человек, как Вам казалось. Я предоставлял и предоставляю времени и вашему собственному опыту убедиться в противном.

К тому же было и до сих пор существует особенное обстоятельство, принудившее и принуждающее меня держать себя весьма осторожно по отношению ко всем русским делам и людям. Это мое совершенное безденежье. Всю жизнь я боролся с бедностью, и всякий раз, когда мне удавалось предпринять и делать мало-мальски что-нибудь полезное, я делал это не на свои, а на чужие средства. Это с давних времен навлекло на меня, особенно со стороны русской сволочи, целую тучу клеветы и нареканий.

Эти господа совсем опоганили мою репутацию и тем значительно парализировали мою деятельность. Нужно было всей неподдельной страсти и искренней воли, которые в себе, без всякого хвастовства и по опыту, сознаю, для того, чтобы не сломиться и для того, чтобы продолжать делать. Вы также […] знаете, как ложны и подлы слухи о моей личной роскоши и о моем стремлении наживиться на счет других, надувании других. А между тем русская эмигрантская сволочь — Утин и Компани — смеет называть меня надувателем и своекорыстным эксплуататором, меня, который с тех пор, как я себя помню, никогда не жил и не хотел жить в свое удовольствие и стремился всегда к освобождению других. Не примите это за самохвальство — я говорю ''Вам это'' и друзьям и чувствую необходимость и право высказать это Вам один раз навсегда.

Ясно, что для того, чтобы предать себя полному служению дела, я должен иметь средства для жизни. Я становлюсь стар, восьмилетнее […] заключение породило во мне хроническую болезнь, с моим поэтому попорченным […], требующим известного ухода, известных условий, для того, чтобы служить делу с пользою — к тому же у меня жена, дети, которых я не могу обречь на голодную смерть; я старался уменьшать донельзя издержки, но все-таки без известной суммы в месяц существовать не могу. Откуда же взять эту сумму, если я весь труд свой отдам общему делу?

Есть еще другие соображения; основав несколько лет тому назад Интернационально-тайно-революционный Союз*, я не могу и не хочу бросать его, для того чтобы предаться исключительно русскому делу. К тому же в моей мысли интернациональное и русское дело — одно дело. До сих пор интернациональное дело не давало мне средств к жизни, а только вовлекало в издержки. Вот Вам в нескольких словах ключ к моему положению, и Вы поймете, что эта бедность, с одной стороны, а с другой, подлые клеветы, распущенные обо мне русскими эмигрантами, связывают меня в отношении ко всем новым людям, в отношении ко всем делам. Видите, сколько было причин для меня Вам не навязываться, не требовать от Вас доверия, более чем Вам казалось полезным; […] ждать, чтоб Вы и ваши друзья убедились, наконец, сами в возможности, в пользе и необходимости вашего доверия.

Вместе с тем я очень хорошо видел и знал, что, обращаясь ко мне не как равный к равному, не как доверяющий к доверенному лицу, Вы, сообразно вашей системе и повинуясь, так сказать, логической необходимости, смотрели на меня как на опытное, на 3/4 слепое орудие для дела и употребляли меня, мою деятельность, мое имя как средства. Таким образом, не имея в действительности той силы, о которой Вы мне говорили, Вы пользовались моим именем, для того чтобы создать силу в России; так что много людей действительно думают, что я нахожусь во главе тайного общества, о котором я сам, как Вам, впрочем, известно, ровно ничего не знаю.

Должен ли я был позволить употребление своего имени как средства для пропаганды и для привлечения людей в организацию, план действий и ближайшие цели которой были мне на !!!!!'/&lt; неизвестны? Не запинаясь, отвечаю утвердительно, да, мог и должен. Вот мои причины:

Во-первых, я всегда был убежден, что русский революционный Комитет должен и может действовать только в России и управление русской революцией делать из-за границы — нелепость.

Если Вы и друзья ваши останетесь долго за границей, то я и вас бы объявил неспособными быть долее членами Комитета. Если вы сделаетесь эмигрантами, то вы должны будете так же точно, как сделал я, подчиняться во всем русским делам в России, безусловному руководству, признаваемому вами (на основании программ и плана, обсужденных вместе) новому Комитету в самой России; сами же образовать заграничный русский Комитет для самостоятельного управления всеми русскими отношениями, делами, людьми и кружками за границей, в полном согласии с видами русского Комитета, но с подлежащею автономиею и независимостью в выборе средств и способов действий, и, главное, в совершенном согласии с Интернациональным Союзом. В таком случае я буду требовать по обязанности, по праву быть равноправным членом этого заграничного русского комитета, что и сделал, впрочем, в последнем письме к Комитету и к Вам, признавая, что русский Комитет должен быть в самой России. Я, разумеется, не имел возможности и намерения возвратиться в Россию, не имею также и претензии быть его членом. С программою и общими целями действий его я познакомился через Вас и, так как был с Вами вполне согласен, изъявил свою готовность, свою твердую решимость помогать и служить ему всеми зависящими от меня средствами; а так как мое имя казалось ''Вам'' средством, полезным для привлечения новых людей в ''вашу'' организацию, я дал Вам свое имя. Я знал, что оно будет употреблено для дела (в этом мне служили ручательством наша общая программа и ваш характер), и не боялся, что рядом ошибочных действий, промахов оно может подвергнуться общественному нареканию — к ругательствам мне не привыкать стать.

Но вспомните, что еще прошедшим летом было выговорено между нами, что все русские предприятия, дела и люди за границей будут известны мне и что все, что ни будет сделано или предпринято за границей, не будет сделано без моего ведома и согласия. Это было условие необходимое. Во-1-х, потому, что я гораздо лучше знаю заграничный мир, чем кто-либо из вас, а, во-2-х, потому, что слепая и несамостоятельная солидарность с Вами в заграничных делах и публикациях могла бы поставить меня в положение, противное обязанностям и правам как члена Интернационального Союза. Это условие, как мы увидим, однако, не было исполнено с вашей стороны; ''и если оно не будет'' приведено в исполнение ''совершенное'', я буду вынужден разорвать с Вами всякие интимно-политические отношения.

Прежде всего моя система разнится тем, что она не признает ни пользы, ни даже самой возможности другой революции, кроме стихийной, или народно-социальной. Всякая другая революция, по моему глубочайшему убеждению, бесчестна, вредна, свободо- и народоубийственна, потому что она сулит народу новую нищету и новое рабство; а главное, всякая другая революция стала отныне невозможною, недостижимою и неисполнимою. Централизация и цивилизация, железные дороги, телеграфы, новое вооружение и новая организация войск, вообще административная наука, т. е. наука систематического порабощения и эксплуатирования народных масс и наука укрощения народных и всяких других бунтов, столь тщательно разработанная, проверенная опытом и усовершенствованная в продолжение последних 75 лет новейшей истории, — все это вместе вооружило государство в настоящее время такою громадною силою, что все искусственные, тайно-заговорные и вненародные попытки, внезапные нападения, сюрпризы, удары — должны обрушиться об нее и что оно может быть побеждено, сломлено только стихийно-народно-социальною революциею.

Итак, единственною целию тайного общества должно быть не создание искусственной вненародной силы, а возбуждение, сплочение и организация стихийных народных сил; таким образом, единственно возможная, единственно действительная армия революции — не вне народа, а сам народ. Народ искусственно возбудить невозможно, народные революции порождаются самою силою вещей или тем историческим током, который подземно и невидимо, хотя и беспрерывно и большею частью медленно, течет в народных слоях, все больше их обнимая, проникая, подкапывая, до тех пор, пока не вырвется из-под земли наружу и, своим бурным течением ломая препятствия, не уничтожит всего, что ему попадется на дороге.

Такую революцию искусственно произвесть невозможно. Нельзя даже ее значительно ускорить, хотя и не сомневаюсь в том, что дельная и умная организация может облегчить ее взрыв. Есть периоды в истории, когда революции просто невозможны; есть другие периоды, когда они неминуемы. В каком из этих двух периодов мы находимся ныне? По моему глубокому убеждению, в периоде повсеместной неминуемой народной революции. Не стану доказывать справедливость такого убеждения, потому что это завлекло бы меня слишком далеко. К тому же мне и не нужно доказывать ее, так как я обращаюсь здесь к человеку и людям, которые, кажется, разделяют это убеждение вполне. Я говорю: везде, в целой Европе социально-народная революция неминуема. Скоро ли она вспыхнет и где вспыхнет прежде: в России, или во Франции, или в какой другой части Запада? Никто этого предсказать не может. Может быть, она вспыхнет через год, прежде года, может, не прежде 10 или 20 лет. Не в том дело, и люди, которые намерены честно служить, служат ей не ради своей потехи. Все тайные общества, которые хотят принесть ей действительную пользу, должны прежде всего отказаться от всякой нервозности, от всякого нетерпения. Спать они не должны, должны, напротив, быть по возможности готовыми во всякую минуту, следовательно, начеку, всегда способными воспользоваться каждым удобным случаем; но вместе с тем они должны быть заложены и организованы не в видах близкого восстания, а с целью продолжительной и терпеливой подземной работы по примеру наших друзей отцов иезуитов.

Ограничу свои рассуждения Россиею. Когда грянет русская революция? Мы этого не знаем. Многие, и я грешный, между прочим, ждали всенародного восстания в 1870 году, а народ не проснулся. Должно ли из этого заключить, что русский народ может обойтись и без революции, что он минует ее? Нет, такое заключение невозможно, было бы бессмысленно. Кто знает безвыходное, просто критическое положение нашего народа в экономическом и политическом отношении, а с другой стороны, решительную неспособность нашего правительства, нашего государства не только изменить, но хоть сколько-нибудь облегчить его положение — неспособность, вытекающую не из того или другого свойства наших правительственных лиц, а из самой сущности нашего государственного строя в особенности и вообще всякого государства, — тот непременно должен прийти к заключению, что русская народная революция неминуема. Она не только отрицательно, она положительно неминуема, потому что в нашем народе, несмотря на все его невежество, исторически выработался идеал, к осуществлению которого он знаемо или незнаемо стремится. Этот идеал — общинное владение землею с полною свободою от всякого государственного притеснения и от всяких поборов. К этому стремился он при Лжедмитриях, при Стеньке Разине, при Пугачеве и стремится теперь непрестанными, но разрозненными и потому всегда укрощаемыми бунтами.

Я указал только на две главные черты народно-русского идеала, отнюдь не имея претензии очертить его вполне несколькими словами. Мало ли что живет еще в интеллектуальных стремлениях русского народа и что выйдет на свет с первою революциею. Теперь мне и этого достаточно для того, чтобы доказать, что наш народ не белый лист бумаги, на котором любое тайное общество может написать что ему угодно, — например, хоть вашу коммунистическую программу. У него выработалась, отчасти сознательно, на три четверти, пожалуй, бессознательно, программа своя, которую тайная организация должна узнать, угадать и с которой она обязана будет сообразоваться, если только желает успеха.

Несомненный и равно нам известный факт, что при Стеньке Разине, также и при Пугачеве, т. е. всякий раз, когда народный бунт удавался, хоть на некоторое время, народ наш делал одно: забирал всю землю в общинное владение, отправлял к черту дворян-помещиков, царских чиновников, а иногда и попов и организовывал свою вольную общину. Значит, у нашего народа есть в памяти и в идеале уже один драгоценный элемент для будущей организации, элемент, которого еще нет у западных народов, — это ''вольная экономическая община.'' В народной жизни и в народной мысли есть два начала, два факта, на которые мы опереться можем: частые бунты и вольно-экономическая община. Есть еще третье начало и третий факт, это — казачество или разбойнически-воровской мир, заключающий в себе равно протест и против государственного, и против патриархально-общинного притеснения и напоминающий, так сказать, две первые.

Частные бунты, хотя и вызываемые всегда случайными обстоятельствами, тем не менее, проистекают из общих причин и выражают глубокое и всеобщее неудовольствие народа. Они составляют как бы обыденное или обыкновенное явление русской народной жизни. Нет деревни в России, которая бы не была глубоко недовольна своим положением и которая не ощущала бы нужду, тесноту, притеснения* и не таила в глубине своего коллективного сердца желание захватить всю помещичью, а затем всю крестьянско-кулацкую землю и убеждение, что она имеет на это несомненное право, — нет деревни, которую умеючи не было бы возможности взбунтовать. Если деревни не бунтуются чаще, так это единственно от страха, от сознания своего бессилия. Сознание это происходит от разъединенности общин, от отсутствия действительной солидарности между ними. Если бы каждая деревня знала, могла надеяться, что, в то время как она встанет, встанут все другие, то можно сказать наверное, что не было бы ни одной деревни в России, которая бы не взбунтовалась. Отсюда вытекает первая обязанность, назначение и цель тайной организации: пробудить во всех общинах сознание их неотвратимой солидарности и тем самым возбудить в русском народе сознание могущества — одним словом, соединить множество частных крестьянских бунтов в один общий, всенародный бунт.

Одним из главных средств к достижению этой последней цели, по моему глубокому убеждению, может и должно служить наше вольное всенародное казачество, бесчисленное множество наших святых и несвятых бродяг, богомолов, ''бегунов'', воров и разбойников — весь этот широкий и многочисленный подземельный мир, искони протестовавший против государства и государственности и против немецко-кнутовой цивилизации. Это было высказано в безыменном листке «Постановка революционного вопроса»** и вызвало у всех наших порядочников и тщеславных болтунов, принимающих свою доктринерскую византийскую болтовню за дело, вопль негодования. А между тем это совершенно справедливо и подтверждается всею нашею историею. Казачий воровско-разбойнический и бродяжнический мир играл именно эту роль совокупителя и соединителя частных общинных бунтов и при Стеньке Разине и Пугачеве; народные бродяги — лучшие и самые верные проводники народной революции, приуготовители общих народных волнений, этих предтеч всенародного восстания, а кому не известно, что бродяги при случае легко обращаются в воров и разбойников. Да кто же у нас не разбойник и не вор? Уж не правительство ли? Или наши казенные и частные спекуляторы и дельцы? Или наши помещики, наши купцы? Я, с своей стороны, ни разбоя, ни воровства, ни вообще никакого противучеловеческого насилия не терплю, но признаюсь, что если мне приходится выбирать между разбойничеством и воровством восседающих на престоле или пользующихся всеми привилегиями и между народным воровством и разбоем, то я без малейшего колебания принимаю сторону последнего, нахожу его естественным, необходимым и даже в некотором смысле законным. Народно-разбойничий мир, признаюсь, с точки зрения истинно человеческой, далеко, далеко не красив. Да что же красиво в России? Разве может быть что-нибудь грязнее нашего порядочного чиновно- или мещанско-цивилизованного и чистоплотного мира, скрывающего под своими западногладкими формами самый страшный разврат мысли, чувства, отношений и действий! Или, в самых лучших случаях, безотрадную и безвыходную пустоту. В народном разврате есть, напротив, природа, сила, жизнь, есть, наконец, право многовековой исторической жертвы; есть могучий протест против коренного начала всякого разврата, против Государства — есть, поэтому, возможность будущего. Вот почему я беру сторону народного разбоя и вижу в нем одно из самых существенных средств для будущей народной революции в России.

Я понимаю, что это может привести в негодование чистоплотных или даже нечистоплотных идеалистов наших — идеалистов всякого цвета, от Утина до Лопатина, воображающих, что они могут насильственным образом, посредством искусственной* тайной организации навязать народу свою мысль, свою волю, свой образ действий. Я в эту возможность не верю, а убежден, напротив, что при первом разгроме всероссийского государства, откуда бы он ни произошел, народ подымется не по утинскому, не по лопатинскому и даже не по ''вашему'' идеалу, а по ''своему'', что никакая искусственная конспирационная сила не будет в состоянии воздержать или даже видоизменить его ''самородного'' движения, — ибо никакая плотина не в состоянии воздержать бунтующего океана. Вы все, мои милые друзья, полетите как щепки, если не сумеете плыть по народному направлению, — уверен, что при первом крупном народном восстании бродяжнически-воровской и разбойнический мир, глубоко вкорененный в нашу народную жизнь и составляющий одно из ее существенных проявлений, тронется, и тронется могущественно, а не слабо.

Хорошо ли это или дурно, это факт несомненный и неотвратимый, и кто хочет действительно русской народной революции, кто хочет служить ей, помогать ей, организовать ее не на бумаге только, а на деле, тот должен знать этот факт; мало того, тот должен считаться с ним, не стараясь его обходить, и встать к нему в сознательно-практическое отношение, уметь употребить его как могучее средство для торжества революции. Тут чистоплотничать нечего. Кто хочет сохранить свою идеальную и девственную чистоту, тот оставайся в кабинете, мечтай, мысли, пиши рассуждения или стихи. Кто же хочет быть настоящим революционным деятелем в России, тот должен сбросить перчатки; потому что никакие перчатки его не спасут от несметной и всесторонней русской грязи. Русский мир, государственно-привилегированный и всенародный мир, — ужасный мир. Русская революция будет несомненно ужасная революция. Кто ужасов или грязи боится, тот отойди и от этого мира, и от этой революции; кто же хочет служить последней, тот, зная на что он идет, укрепи свои нервы и будь готов ко всему.

Употребить разбойничий мир как орудие народной революции, как средство для совокупления и для разобщения* частных общинных бунтов — дело нелегкое; я признаю его необходимость, но вместе с тем вполне сознаю свою полнейшую неспособность к нему. Для того чтобы его предпринять и довести его до конца, надо быть самому вооруженным крепкими нервами, богатырскою силою, страстным убеждением и железною волею. В ваших рядах могут найтись такие люди. Но люди нашего поколения и нашего воспитания к нему не способны. Идти к разбойникам — не значит самому сделаться разбойником и только разбойником, не значит делить с ними все их неспо&lt;койные&gt; страсти, бедствия, часто гнусные цели, чувства, действия — но значит дать им новую душу и возбудить в них другую, всенародную цель — у этих диких и до жестокости грубых людей натура свежая, сильная, непочатая и неистощенная и, следовательно, открыта для живой пропаганды, если пропаганда, разумеется, живая, а не доктринерская, посмеет и сумеет подойти к ним. Об этом предмете я готов сказать еще много, если только придется мне продолжать с Вами эту переписку.

Другой драгоценный элемент будущей народной жизни в России, сказал я, это вольно-экономическая община, элемент действительно драгоценный, которого нет на Западе. Западная социальная революция должна будет создать этот необходимый и основной зародыш всей будущей организации, и создание его будет стоить Западу много, много хлопот. У нас он уже создан; случись революция в России, провались государство со всеми своими чиновниками, русская деревня организуется без малейшего труда сама собою в тот же день. Но зато в России предстоит трудность другого рода, которой нет на Западе. Наши общины страшно разъединены, почти не знают друг друга и часто становятся друг к другу во враждебное отношение, по древнему русскому обычаю. В последнее время ''благодаря финансовым мерам правительства'' они стали привыкать к волостному соединению, так что волость приобретает все более и более народный смысл, народное освящение, но затем все и кончается. Волости решительно не знают и не хотят знать друг о друге. А для устройства революционной победы, для организации будущей народной свободы необходимо, чтобы волости ''собственным народным движением'' соединились в уезды, уезды в области, области же образовали бы между собою вольную русскую федерацию,

Пробудить в наших общинах сознание этой необходимости ради их собственной свободы и пользы — опять-таки дело тайной организации — потому что никто, кроме нее, никто за это дело приняться не захочет, интересы правительства и всех привилегированных классов ему прямо противны. Как за него приняться, что и как делать, чтобы пробудить в общинах это спасительное, едино-спасительное сознание, — об этом распространяться здесь не место.

Так вот, милый друг, в ее главных чертах целая программа народно-русской революции, глубоко запечатленная в историческом инстинкте и в целом положении нашего народа. Кто хочет встать во главе народного движения, тот должен принять ее вполне и быть ее исполнителем. Кто захочет навязать народу ''свою'' программу, тот останется в дураках.

Сам народ, как мы видели, вследствие невежества и разъединения не в состоянии ее формулировать, связать в систему и сплотиться во имя ее. Значит, ему нужны помощники. Откуда же возьмутся эти помощники? Это во всякой революции самый трудный вопрос. До сих пор на целом Западе помощники революции, выходя из привилегированных классов, оказывались почти всегда ее эксплуататорами. И в этом отношении Россия опять-таки счастливее Запада. В России есть огромная масса в одно и то же самое время образованных, мыслящих и лишенных всякого положения, всякой карьеры, всякого выхода людей: три четверти по крайней мере ныне учащейся молодежи находится именно в таком положении. Семинаристы, крестьянские и мещанские дети, дети мелких чиновников и разоренных дворян, ну да что говорить, Вы знаете этот мир лучше меня. Принимая народ за революционную армию, вот наш генеральный штаб, вот материал, драгоценный для тайной организации.

Но этот мир надо действительно организовать и ''морализировать.'' Вы же своею системою его развращаете и готовите в нем себе изменников, народу же эксплуататоров. Вспомните, что во всем этом мире, за исключением малого числа железных, высоконравственных натур, выработавшихся посреди грязного притеснения и несказанной нужды, по дарвиновскому методу, — настоящей нравственности очень немного. Добродетельны, т. е. народолюбивы они, стоят за всякую справедливость против всякой несправедливости, за всех притесненных против всех притеснителей — только благодаря положению, отнюдь же не по сознанию и по воле. Возьмите Вы из этого мира по жребию сотню людей и поставьте их в положение, которое бы позволило им эксплуатировать и притеснять народ, — можно сказать наверное, что они будут его преспокойно эксплуатировать и притеснять. Следовательно, самостоятельной добродетели в них мало. Надо, пользуясь их бедственным, помимо воли их добродетельным положением, постоянною пропагандою и силою организации возбудить, воспитать, укрепить в них и сделать страстно-сознательною эту добродетель. А Вы делаете совершенно противное; следуя иезуитской системе, Вы систематически убиваете в них всякое человеческое личное чувство, всякую личную справедливость — как будто бы чувство и справедливость могли быть безличными — воспитываете в них ложь, недоверие, шпионство и доносы, рассчитывая гораздо больше на внешние путы, которыми Вы их связали, чем на их внутреннюю доблесть. Так что стоит только перемениться обстоятельствам, достаточно, чтобы они сознали, что правительственный страх страшнее вашего страха, для того чтобы, воспитанные Вами, они сделались отличными правительственными слугами и шпионами. Ведь факт теперь несомненный, мой милый друг, что огромное большинство ваших товарищей, попавших в полицейские руки, без особенного усилия со стороны правительства, ''без пыток'', все и всех выдали. Этот грустный факт, если Вы только исправимы, должен Вам открыть глаза и заставить Вас переменить систему.

Как же морализировать этот мир? Возбуждая в нем прямо, сознательно и укрепляя в его уме и сердце единую, всепоглощающую страсть всенародного общечеловеческого освобождения. Это новая, единственная религия, силою которой можно шевелить души и создавать спасительную коллективную силу. Таково должно быть отныне единственное содержание нашей пропаганды. Ближайшая цель ее — создание тайной организации, организации, которая должна в одно и то же время создать народо-вспомогательную силу и сделаться практическою школою нравственного воспитания для всех членов.

Прежде всего определим ближе цель, значение и назначение этой организации. В моей системе, как я уже несколько раз заметил выше, она не должна составлять революционной армии — у нас должна быть только одна революционная армия — народ, — организация должна быть лишь только штабом этой армии, организатором не своей, а народной силы, посредницею между народным инстинктом и революционною мыслию. А революционная мысль только потому и революционерна, жива, действительна, истинна, что она выражает и только поскольку она формирует народные инстинкты, выработанные историею. Стремиться навязать народу ''свою'' мысль, простую […] или чуждую его инстинктам, — значит хотеть поработить его новому государству. Поэтому организация, хотящая искренно только освобождения народной жизни, должна принять программу, которая была бы полнейшим выражением народных стремлений. Мне кажется, что программа, изображенная в первом нумере «Народного дела»*, вполне соответствует этой цели. Она не навязывает народу никаких новых постановлений, порядков, форм жизни, а только разнуздывает его волю и дает широкий простор его самоопределению и его экономически-социальной организации, которая должна быть создана им самим, снизу вверх, а не сверху вниз. Организация должна нелицемерно проникнуться мыслию, что она слуга, помощник, отнюдь же не повелитель народа, а также и не распорядитель над ним, ни в каком случае и ни под каким предлогом, ни даже под предлогом народного блага.

Организации предстоит огромная задача: не только приготовить торжество революции народной посредством пропаганды и сплочения народных сил; не только разрушить до конца силою этой революции весь ныне существующий экономический, социальный и политический порядок вещей; но еще, пережив самое торжество революции, на другой день народной победы сделать невозможным установление какой бы то ни было государственной власти над народом — даже самой революционной, по-видимому, даже вашей, — потому что всякая власть, как бы она ни называлась, непременным образом подвергла бы народ старому рабству в новой форме. Поэтому организация наша должна быть довольно крепка и живуча, чтобы пережить первую победу народа, — а это совсем нелегкое дело, — должна быть так глубоко проникнута своим началом, чтобы можно было надеяться, что даже посреди самой революции она не изменит ни мыслей, ни характера, ни направления. В чем же должно будет состоять это направление? Что будет главною целью и задачею организации? ''Помочь народу самоопределиться на основании полнейшего равенства и полнейшей и всесторонней человеческой свободы, без малейшего вмешательства какой бы то ни было, даже временной или переходной, власти, т. е. без всякого государственного посредства.''

Мы отъявленные враги всякой ''официальной власти'' — будь она хоть распререволюционная власть, — враги всякой публично признанной диктатуры, мы — социально-революционные анархисты. Но если мы анархисты, спросите Вы, каким правом хотим мы и каким способом будем мы действовать на народ? Отвергая всякую власть, какою властью или, вернее, какою силою будем мы сами руководить народную революцию? ''Невидимою, никем не признанною и никому не навязывающеюся силою, коллективною диктатурою нашей организации, которая будет именно тем могущественнее, чем более она останется незримою и непризнанною, чем более она будет лишена всякого официального права и значения.''

Вообразите себя посреди торжества стихийной революции в России. Государство и вместе с ним все общественно-политические порядки сломаны. Народ весь встал, взял все, что ему понадобилось, и разогнал всех своих супостатов. Нет более ни законов, ни власти. Взбунтовавшийся океан изломал все плотины. Вся эта далеко не однородная, а, напротив, чрезвычайно разнородная масса, покрывающая необъятное пространство всероссийской империи всероссийским народом, начала жить и действовать из себя, из того, что она есть в самом деле, а не из того более, чем ей было приказано быть, везде по-своему, — повсеместная анархия. Взбаламученная грязь, которой огромное количество накопилось в народе, всплывает вверх; является на разных пунктах множество новых лиц, смелых, умных, бессовестных и честолюбивых, которые, разумеется, стремятся, каждый по-своему, овладеть народным доверием и направить его к своей личной пользе. Люди эти сталкиваются, борются, уничтожают друг друга. Кажется, ужасная и безвыходная анархия.

Но представьте себе посреди этой всенародной анархии тайную организацию, разбросившую своих членов мелкими группами по целому пространству империи, но тем не менее крепко сплоченную, одушевленную единою мыслию, единою целью, применяемую везде, разумеется, сообразно обстоятельствам и везде действующую по тому же самому единому плану. Эти мелкие группы, никем не знаемые как такие, не имеют никакой официально признанной власти. Но, сильные своею мыслию, выражающей самую суть народных инстинктов, хотений и требований, своею ясно сознанною целию, посреди толпы людей, борющихся без всякой цели и без всякого плана, сильные, наконец, тою тесною солидарностью, которая связывает все темные группы в одно органическое целое, сильные умом и энергией членов, составляющих их и успевших создать вокруг себя круг людей, более или менее преданных той же мысли и подчиненных натурально их влиянию, — эти группы, не ища ничего для себя, ни льгот, ни чести, ни власти, будут в состоянии руководить народным движением наперекор всем честолюбивым лицам, разъединенным и борющимся между собою, и вести его к возможно полному осуществлению социально-экономического идеала и к организации полной народной свободы. Вот что я называю ''коллективною диктатурою'' тайной организации.

Эта диктатура чиста от всякого корыстолюбия, тщеславия и честолюбия, потому что она безлична, невидима и не доставляет ни одному из лиц, составляющих группы, ни самим группам ни выгоды, ни чести, ни официального признания власти. Она не угрожает свободе народа, потому что, лишенная всякого официального характера, она не становится, как государственная власть, над народом и потому что вся ее цель, определенная ее программою, состоит в полнейшем осуществлении народной свободы.

Такая диктатура отнюдь не противна свободному развитию и самоопределению народа, равно как и организации его снизу вверх, сообразно его собственным порядкам и инстинктам, потому что она исключительно действует на народ только натуральным личным влиянием своих членов, не облеченных ни малейшею властью, разбросанных невидимою сетью во всех областях, уездах и общинах и в согласии друг с другом старающихся, каждый на своем месте, направить стихийно-революционное движение народа к общему наперед сговоренному и твердо определенному плану. Этот план, план организации народной свободы, во-1-х, должен быть довольно твердо и ясно начерчен в своих главных началах и целях, для того чтобы исключить всякую возможность недоразумения и блуда со стороны членов, которые будут призваны содействовать его исполнению. А во-2-х, он должен быть достаточно широк и естественен для того, чтобы объять и принять в себя все неотвратимые видоизменения, вытекающие из разных обстоятельств, все разнообразные движения, происходящие из разнообразия народной жизни.

Итак, весь вопрос состоит теперь в том, как организовать из элементов, нам доступных и известных, такую тайную коллективную диктатуру и силу, которая могла бы, во-1-х, в настоящее время повести широко народную пропаганду, пропаганду, ''действительно'' проникающую в народ, и силою этой пропаганды, а также и ''организацией в самом народе'' совокупить разрозненные силы народа в такое могущество, способное сломать государство, и которая, во-2-х, могла бы сохраниться посреди самой революции, не распалась бы и не изменила бы своему направлению на другой день народной свободы.

Такая организация, в особенности же основное ядро этой организации, должно быть составлено из людей самых крепких, ''самых умных и по возможности знающих, т. е. опытно-умных'', самых страстно, непоколебимо и неизменно преданных людей, которые, отрешившись, по возможности, от всех личных интересов и отказавшись один раз навсегда, на всю жизнь, по самую смерть от всего, что прельщает людей, от всех материально-общественных удобств и наслаждений и от всех удовлетворений тщеславия, чинолюбия и славолюбия, были бы единственно и всецело поглощены единою страстью всенародного освобождения; людей, которые отказались бы от личного исторического значения при жизни и даже от исторического имени после смерти.

Такое полное самоотречение возможно только при страсти. Вы не произведете его сознанием абсолютного долга, но еще менее системою внешнего контролирования, опутывания и принуждения. Только одна страсть может произвести в человеке такое чудо, такую мощь без усилия. Откуда же берется и как образуется такая страсть в человеке? Она берется из жизни и образуется совокупным действием мысли и жизни; отрицательно, как ненавистный протест против всего существующего и гнетущего; положительно же, в обществе одномыслящих и одинаково чувствующих людей, как коллективное создание нового идеала; причем надо заметить, что эта страсть тогда только действительна и спасительна, когда в ней в одинаковой мере и тесно связаны обе стороны — отрицательная и положительная. Одна отрицательная страсть, ненависть, ничего не создает; не создает даже силы, необходимой для разрушения, а следовательно, ничего и не разрушит; одна положительная ничего не разрушит, а так как создание нового невозможно без разрушения старого, также и ничего не создает, оставаясь всегда доктринерским мечтанием или мечтательным доктринерством.

Страсть, глубокая, неискоренимая и непоколебимая страсть, значит, — основа всему. В ком ее нет, будь он семи пядей во лбу, будь он человек самый честный, тот не в силах будет выдержать до конца борьбы против страшного общественно-политического могущества, нас всех подавляющего, не в силах будет устоять против всех трудностей, невозможностей, а главное, против всех разочарований, которые ожидают и непременно встретят его в этой неравной и ежедневной борьбе; у человека без страсти не будет ни силы, ни веры, ни инициативы, не будет отваги, а без отваги такое дело не делается. Но одной страсти мало, страсть порождает энергию; но энергия без разумного руководства бесплодна, нелепа. Вместе со страстью необходим, поэтому, также разум холодный, расчетливый, реальный, практический прежде всего, но вместе теоретический, воспитанный и знанием, и опытом, широко объемлющий, но не упускающий также из виду никаких подробностей, способный понимать и различать людей, схватывать действительность, отношения и условия общественной жизни во всех слоях и проявлениях, в их настоящем виде и смысле, а не мечтательно и не произвольно, как это делает довольно часто мой приятель, а именно Вы. Потребно, наконец, положительное знание и России, и Европы, и настоящего социального и политического положения и настроения и той и другой. Значит, самая страсть, оставаясь все-таки и всегда основным элементом, должна руководиться разумом и знанием, должна перестать пороть горячку, не утратив своего внутреннего пламени, своей горячей непреклонности, сделаться холодною и тем сильнейшею страстью.

Вот Вам идеал заговорщика, призванного быть членом ядра тайной организации.

Вы спросите, да где же взять таких людей, разве их в России, да и в целой Европе много? В том-то и дело, что в моей системе их совсем не требуется много. Помните, что Вам не нужно будет создавать армию, а только штаб революции. Таких людей, уже почти совсем готовых, Вы найдете, может быть, десять, а людей, способных сделаться такими и уже готовящихся ими сделаться, по крайней мере человек 50, 60, — и за глаза довольно. Вы сами, по моему глубокому убеждению, несмотря на все промахи, печальные и вредные ошибки, несмотря на отвратительный ряд пошлых и глупых обманов, в которые Вас вовлекла только ложная система, отнюдь же не личное честолюбие, тщеславие и корыстолюбие, как многие слишком многие начинают думать о Вас, Вы, с которым я буду обязан и решился разойтись, если Вы не откажетесь от этой системы, — Вы сами принадлежите к числу этих редких людей. ''И вот единственная причина моей любви к Вам, моей веры в Вас, помимо всего и моей долготерпимости с Вами, долготерпимости, которой, однако, пришел конец.'' Помимо всех ваших страшных недостатков и недомыслей, я признал и продолжаю признавать в Вас человека умного, сильного, энергичного, способного к холодному расчету, хотя по неопытности и по незнанию и часто ложному разумению, совершенно отрешенного от себя и страстно и всецело преданного и отдавшегося делу народного освобождения. Бросьте Вы свою систему, и Вы сделаетесь человеком драгоценным; если Вы не захотите бросить ее, Вы сделаетесь несомненно деятелем вредным и в высшей степени разрушительным не для государства, а для дела свободы. Но я крепко надеюсь на то, что все последние происшествия в России и за границею открыли Вам глаза и что Вы захотите, поймете необходимость подать нам руку на искренних основаниях. Тогда, повторю еще, мы Вас признаем за драгоценного человека и с радостью признаем Вас за своего предводителя по всем русским делам. Но если Вы таковы, то, без сомнения, найдутся в России по крайней мере десять человек, подобных Вам. Если они не отысканы, поищите и найдете и заложите с нами новое общество на следующих основаниях и взаимных условиях.

1) Полное, целостное и страстное признание вышеупомянутой программы в «Народном деле» с теми дополнениями и объяснениями, которые покажутся Вам необходимыми.

2) Равноправность всех членов и их безусловная, абсолютная солидарность — один за всех, все за одного — с обязанностью для всех и для каждого помогать каждому, поддерживать и спасать каждого до последней возможности, поскольку это будет сделать возможно, не подвергая опасности уничтожения существование самого общества.

3) Абсолютная искренность между членами. Изгнание всякого иезуитизма из их отношений, всякого подлого недоверия, коварного контролирования, шпионства и взаимных доносов, отсутствие и положительный строгий запрет всех пересуживаний за спиною. Когда один член имеет что-нибудь сказать против другого члена, тот должен сделать это в общем собрании, в его присутствии. ''Общий братский контроль'' всех над каждым, контроль отнюдь не привязчивый, не мелочной, а главное, не злостный, должен заменить вашу систему иезуитского контролирования и должен сделаться нравственным воспитанием и опорою для нравственной силы каждого члена; основанием ''взаимной братской веры'', на которой зиждется вся внутренняя, а потому и внешняя сила общества.

4) Из общества исключаются все люди слабонервные, боязливые, тщеславные и честолюбивые. Они могут служить, незнаемо для себя, орудием общества, но отнюдь не должны быть в ядре организации.

5) Вступая в общество, всякий член обрекает себя навсегда на общественную неизвестность и незначительность. Вся энергия и весь ум его принадлежат обществу и должны быть устремлены не на создание себе своей личной общественной силы, а коллективной силы организации. Каждый должен быть убежден, что личное обаяние и бессильно, и бесплодно и что только коллективная сила может повалить общего врага и достигнуть общей положительной цели, поэтому в каждом члене личные страсти должны же мало-помалу замениться коллективною страстью.

6) Личный разум каждого теряется, как река в море, в разуме коллективном, и все члены повинуются безусловно решениям последнего.

7) Все члены равноправны, знают всех товарищей своих и вместе со всеми обсуждают и решают все главные существенные вопросы, касающиеся программы общества, равно как и общего хода дела. Решение общего собрания — абсолютный закон.

8) Каждый член имеет, в сущности, право знать все. Но праздное любопытство исключается из общества, равно как и бесцельные разговоры о делах и целях тайного общества. Зная общую программу и общее направление дела, ни один член не спрашивает, не старается узнать о подробностях, не нужных для лучшего исполнения той части дела, которая будет специально на него возложена, и без практической нужды не будет говорить ни с одним товарищем о том, что ему поручено сделать.

9) Общество из среды своей избирает исполнительный комитет из трех или пяти членов, который на основании программы и общего плана действий, принятых решением целого общества, должен организовать разветвление общества и руководить его деятельностью во всех областях империи.

10) Комитет этот выбирается бессрочно. Если общество — я буду называть его ''Народным братством'', — итак, если Народное братство довольно действиями комитета, оно оставляет его на месте, и до тех пор, как он остается на месте, каждый член Народного братства и каждая областная группа должны повиноваться комитету безусловно, исключая тех случаев, когда предписания комитета будут противоречить или общей программе, или основным правилам, или общему революционному плану действий, всем известным, потому что все братья равно участвовали при их обсуждении и постановлении.

11) В таком случае члены и группы должны приостановить исполнение комитетских предписаний и призвать комитет на суд перед общим ''народно-братским'' собранием. Если общее собрание недовольно комитетом, оно всегда может заменить его другим комитетом.

12) Всякий член, равно как и всякая группа могут быть судимы общим собранием Народного братства.

13) Так как каждый брат знает все, знает даже личный состав комитета, то принятие нового члена в среду должно быть сопряжено с самой большою осторожностью, затруднениями и препятствиями — один плохой выбор может погубить все. Ни один новый брат не может быть принят иначе как с согласия всех или, по крайней мере, и никак уже не меньше 3-х четвертей членов всего Народного братства.

14) Комитет распределяет членов братства по областям и составляет из них областные группы или начальства. Может быть, такое начальство вследствие недостаточного числа членов будет состоять из одного брата.

15) На областное начальство возлагается обязанность образования 2-ой степени общества — ''областного братства'', на основании той же программы, тех же правил и того же революционного плана.

16) Все члены ''областного братства'' знают друг друга, но не знают существования ''Народного братства.'' Им только известно, что существует ''центральный комитет'', который передает им свои предписания для исполнения через ''комитет областной'', им же самим, т. е. центральным комитетом, установленный.

17) Областной комитет состоит, по возможности, только из народных братьев, назначенных и сменяемых ЦК, но, по крайней мере, из одного народного брата. В таком случае этот брат с согласия ''ЦК'' присоединяет к себе 2-х самых лучших членов областного братства и составляет с ними вместе ''комитет областной'', уж не на равных правах всех членов его, потому что ''народный брат'' только один имеет сообщение с ЦК, предписания которого он передает своим товарищам областного комитета.

18) Народный брат или народные братья, находящиеся в области, высматривают в областном братстве людей, способных и достойных быть принятыми в Народное братство и представляет их через ЦК общему собранию Народного братства.

19) Всякий областной комитет устанавливает ''уездные'' комитеты из членов ''областного братства'', назначаемых и сменяемых им самим.

20) Уездные комитеты могут, если понадобится, но не иначе, как с согласия областного комитета, основать 3-ю степень организации — ''уездное братство'', с программою и регламентами, наиболее приближающимися к общей программе и регламенту Народного братства. Программа и регламент уездного братства не войдут в силу, пока не будут обсуждены и приняты в общем собрании областного братства и не получат подтверждения областного комитета.

21) Иезуитский контроль, система полицейского опутывания и лжи решительно исключаются из всех 3-х степеней тайной организации: точно так же из уездного и областного, как и из Народного братства. Сила всего общества, равно как нравственность, верность, энергия и преданность каждого члена основаны исключительно и всецело на взаимной истине, на взаимной искренности, на взаимном доверии и на открытом братском контроле всех над каждым.

&lt;center&gt;*&lt;/center&gt;

Вот Вам в главных чертах план общества, так, как я его понимаю. Разумеется, этот план должен быть развит, дополнен, иногда видоизменен сообразно обстоятельствам и характеру среды и определен гораздо яснее. Но я убежден, что сущность его должна остаться, если Вы хотите создать действительную коллективную силу, способную служить делу народного освобождения, а не новую эксплуатацию народа.

Система опутывания и иезуитской лжи из этого плана исключены совершенно, как вредные, расторгающие и развращающие начала и средства. Но исключены также и парламентская болтовня, и тщеславная суетливость и сохранена строгая дисциплина всех членов в отношении к комитетам и всех частных комитетов в отношении к ЦК. Суд и контроль над членами принадлежит братствам, а не комитетам. Но вся исполнительная власть в руках комитетов. Суд же над комитетами, не исключая Центрального, принадлежит лишь одному Народному братству.

Народное братство, по моему плану, никогда не будет заключать в себе более 50—70 членов. Сначала, пожалуй, оно будет состоять из 10 человек, даже менее, и будет медленно расширяться, принимая в свою среду человека за человеком, подвергая каждого предварительно самому строгому, самому тщательному изучению, и, если будет возможно, принимать его не иначе, как по единодушному решению всех членов Народного братства или же никак не менее 3/4 братства. Не может быть, чтобы в продолжение года, 2—3-х лет не нашлось 30 или 40 человек, способных быть народными братьями.

Итак, вообразите себе Народное братство для целой России, состоящее из 40, много из 70 членов. Потом несколько сотен членов 2-х степенной организации братьев областных, и Вы покроете действительной могучею сетью целую Россию. Штаб ваш создан, и, как сказано, в нем приготовлены вместе с строгою осторожностью и с исключением всей болтовни и всех тщеславных пустозвонных парламентских прений истина, искренность и взаимное доверие, действительная солидарность как едино морализирующие и соединяющие элементы.

Все общество составляет одно тело и прочно связанное целое, предводительствуемое ЦК и ведущее непрестанную подземную борьбу против правительства и против других обществ, или ему враждебных, или даже действующих вне его. А где война, там политика, там поневоле является необходимость насилия, хитрости и обмана.

Общества, близкие по цели к нашему обществу, должны быть принуждены к слитью с ним или, по меньшей мере, должны быть подчинены ему без своего ведома и с удалением из них всех вредных личностей; общества противные и положительно вредные должны быть расторгнуты — правительство наконец уничтожено. Всего этого одною пропагандою истины не сделаешь — необходима хитрость, дипломатия, обман. Тут место и иезуитизму, и даже опутыванию; опутывание — необходимое и великолепное средство для того, чтобы деморализовать* и уничтожить врага; отнюдь не** полезное средство для того, чтобы приобресть и привлечь к себе нового друга.

Итак, в основании всей нашей деятельности должен лежать этот простой закон: правда, честность, доверие между всеми братьями и в отношении к каждому человеку, который способен быть и которого Вы бы желали сделать братом; ложь, хитрость, опутывания, а по необходимости и насилие — в отношении к врагам. Таким образом Вы будете морализировать, укреплять, теснее связывать своих и расторгать связи и разрушать силы других.

Вы же, мой милый друг, — и в этом состоит главная, громадная ошибка, — Вы увлеклись системою Лойолы и Макиавелля, из которых первый предполагал обратить в рабство целое человечество, а другой создать могущественное государство, все равно монархическое или республиканское, следовательно, — также народное рабство, — влюбившись в полицейски-иезуитские начала и приемы, вздумали основать на них свою собственную организацию, свою тайную коллективную силу, так сказать душу, и душу всего вашего общества, — вследствие чего поступаете с друзьями, как с врагами, хитрите с ними, лжете, стараетесь их разрознить, даже поссорить между собою, дабы они не могли соединиться против вашей опеки, ищете силы не в их соединении, а разъединении и, не доверяя им нисколько, стараетесь заручиться против них фактами, письмами, нередко Вами без права прочитанными или даже уворованными, и вообще их всеми возможными способами опутать так, чтобы они были в рабской зависимости у Вас. И к тому же Вы делаете это так неуклюже, так […], так неловко и неосторожно***, так опрометчиво и необдуманно, что все ваши обманы, коварства и хитрости в самое короткое время выходят наружу. Вы так влюбились в иезуитизм, что забыли все другое, забыли даже ту цель, то страстное желание народного освобождения, которые привели Вас к нему. Вы так влюбились в иезуитизм, что готовы проповедовать необходимость его всякому, даже Жуковскому, хотели даже печатать о нем, пополнить его теориями «Колокол» — как бы в пословицу Суворова: «Помилуй Бог, тот не хитер, про которого все знают, что он хитер». Одним словом, Вы стали играть в иезуитизм, как ребенок в цацку; как Утин в Революцию.

Посмотрим же теперь, чего Вы достигли и что успели сделать в Женеве благодаря вашей иезуитской системе.

Вам отдали Бахметевский фонд*. Вот единственный существенный результат, достигнутый Вами. Но Огарев Вам отдал его и я горячо советовал отдать его Вам не потому, что Вы иезуитничали с ним, а потому, что мы оба, помимо вашего далеко немудреного иезуитизма, чувствовали и признавали в Вас человека глубоко, горячо и серьезно преданного русскому делу. Но, знаете ли, — это с моей стороны горькое признание — я почти начинаю каяться в том, что советовал Огареву отдать Вам фонд — не потому, чтобы я мог подумать, чтобы Вы могли употребить его бесчестно, в свою личную пользу, — от такой подлой и просто нелепой мысли все святые меня упаси, и, хоть убили бы меня, я никогда не поверю, чтобы Вы употребили хоть один лишний грош на себя — нет, я начинаю каяться в том, потому что, глядя на все ваши действия, я перестал верить в вашу политическую зрелость, в серьезность и в действительность вашего Комитета и всего общества вашего. Сумма небольшая, но единственная, и она пропадет даром, бесполезно, бесстыдно в безумных и невозможных усилиях.

А с этою небольшою суммою в руках и с помощью небольшого числа людей, встретивших Вас с полною искренностью и изъявивших Вам готовность служить общему делу без всяких требований и претензий, без тщеславия и честолюбия, Вы могли сделать много полезного в Женеве — могли создать орган серьезный, с откровенною социально-революционною программою и при нем заграничное бюро для ведения русских дел вне России и в известном, хотя и неабсолютном, но положительном […] ему. С этой целью ваш Комитет, т. е. Вы, приглашали меня в первый раз в Женеву. И что ж я нашел в Женеве? Во-первых, исковерканную программу «Колокола», от которого Комитет и Вы требовали просто нелепости, невозможности. Знаете ли, что я не могу простить себе слабости, побудившей уступить Вам в этом вопросе — мне приходится отвечать за этот несчастный «Колокол» и за солидарность с Вами вообще перед всеми моими интернациональными друзьями благодаря, с одной стороны, Утину, а с другой — Жуковскому, из которых первый злостно, а другой добродушно клевещут на меня и на Вас.

Кстати, о Жуковском. Вы на нем показали ваше совершенное незнание, непонимание людей и вашу неспособность привлекать их прямым, честным, т. е. крепким способом к вашему делу. Зная его отлично, я Вам подробно описал его характер, его способности и неспособности, так что Вам должно было быть нетрудно поставить его в серьезное отношение с Вами. Я Вам описал его как человека очень доброго, способного, далеко не глупого, хотя и без всякой инициативы в уме, но принимающего все мысли из второй руки и способного их популяризировать или разбалтывать довольно красноречиво, не столько на бумаге, сколько в разговоре, артистически впечатлительного, довольно упорно преданного известному направлению, но бесхарактерного, в том смысле, что он опасностей не любит, перед сильным противоречием […] и легко поддается самым разнообразным влияниям. Одним словом, как человека, весьма способного служить проводником пропаганды, но отнюдь не способного быть членом тайного общества. Вы должны бы были поверить мне, но не поверили и вместо того, чтобы привлечь Жуковского к нашему делу — оттолкнули его от себя и от меня. Вы старались его завербовать, опутать и, опутав, сделать своим рабом. Для этого Вы стали бранить меня, смеяться надо мной — а в Жуковском есть инстинкт честности, который взбунтовался. Он мне рассказал все, что Вы ему обо мне говорили, рассказал с негодованием, с омерзением, и если бы я был посамолюбивее и послабее, этого могло бы быть достаточно, чтобы разорвать мою связь с Вами. Вы помните, я довольствовался тем, что повторил Вам все слова Жуковского, без примечаний, но верно — Вы не отвечали ничего, и я не считал нужным продолжать далее этот разговор. Потом Вы стали излагать Жуковскому свои заветные теории, государственно-коммунистические и полицейско-иезуитские, и тем окончательно оттолкнули его от себя. Наконец, произошла эта несчастная сплетня Генриха*, и Жуковский сделался вашим отъявленным и непримиримым врагом, врагом не только вашим, но чуть ли также и не моим. А он мог бы, несмотря на все свои слабости, быть полезным.

Признаюсь также, мой милый друг, что вся ваша система шантажирования, опутывания и запугивания Таты** мне чрезвычайно не нравилась — я несколько раз высказал Вам все; вышло то, что Вы в ней поселили глубокое недоверие к нам всем и убеждение, что Вы и я намерены эксплуатировать денежные средства, эксплуатировать, разумеется, не для дела, а для себя. Тата, в глубоком смысле этого слова честный и правдивый человек, лишенная, мне кажется, способности отдать себя всецело кому или чему бы то ни было, поэтому дилетант если не по натуре, то по восприятию, — дилетант и в умственном, и нравственном отношении, но на честное слово которой можно положиться и которая может сделаться если не нашим другом, то верным приятелем. С ней надо было поступать прямо и честно и не прибегая к тем ухищрениям, в которых Вы думаете найти свою силу, но в которых проявляется именно ваша слабость. До тех пор, пока я полагал возможным и полезным говорить с ней прямо, откровенно, действуя на ее свободное убеждение, я делал это. Далее я с Вами идти не хотел, мне это было противно. И лишь только я услышал от Вас, что Наталья Алексеевна* клевещет на меня, утверждая, что я имею виды на карман Таты, и увидел, что сама Тата недоумевает, не зная, справедливо ли это или нет, я решительно от нее оттолкнулся.

А кстати, Вы мне утверждали несколько раз, что Вы слышали от самой Таты, что Наталья Алексеевна и Тхоржевский везде кричат, всем говорят и пишут, что я хочу эксплуатировать денежные средства Таты. Наталья Алексеевна и Тхоржевский утверждают, напротив, что они никогда этого не писали и не говорили, — и сама Тата подтвердила мне то же самое. В последнюю бытность в Женеве Вы мне сказали, что Вы слышали от Серебренникова, что Жуковский говорил ему, Серебренникову (Семену), что я эксплуатирую Тату. Я спрашивал Серебренникова и узнал от него, что Жуковский говорил это не о мне, а о Вас. Вы мне рассказывали также, что жена Жуковского уговаривала Вас присоединиться к Утину, уверяя, что соединение со мной бесполезно, невозможно, вредно. Она говорила напротив: обо мне с Вами не говорила; к Утину, с которым она сама разошлась более или менее, Вас не звала и что не она, а Вы ей предложили искать средства для соединения, и что она ждала от Вас этих средств.

Вы видите, сколько ненужной глупой лжи, и как она легко выходит наружу. Да, признаюсь, что уж первый приезд мой в Женеву уже сильно разочаровал меня и пошатнул мою веру в возможность крепкой связи и дела с Вами. К тому же о деле, для которого я, собственно, был призван и единственно для которого я приехал в Женеву, между нами не было сказано ни одного дельного слова. Я несколько раз начинал разговор о заграничном бюро, Вы избегали его; все ждали какого-то окончательного ответа от Комитета, который никогда не приходил. Я, наконец, уехал, написав через Вас Комитету письмо, в котором требовал ясного определения и изложения дела, к которому был призван, и с твердым решением не возвращаться в Женеву, прежде чем не получу от него удовлетворительного ответа.

В мае Вы опять стали вызывать меня в Женеву. Несколько раз я отказывался ехать, наконец, поехал. Последняя поездка утвердила во мне все сомнения и совершенно потрясла мою веру в честность, в правдивость вашего слова. Ваши разговоры с Лопатиным в моем присутствии, в самый вечер моего приезда, его прямые, резкие обвинения, высказанные Вам в глаза с тоном уверенности, которая не допускает даже возможности сомнения в истине их слов, — слов, делавших все ваши слова ложью, — его прямое отрицание всех подробностей рассказа, напечатанного Вами о вашем бегстве, его прямые обвинения против самых близких друзей ваших, обвинения в подлой и даже глупой измене перед следственною комиссиею, обвинения не голословные, но основанные на их письменных показаниях, которые, по его уверению, подтвержденному мне потом Вами самим, он имел случай читать; особенно выраженное им презрение к поступкам и проделкам и совершенно ненужным доносам Прыжова*, о котором Вы мне везде говорили как об одном из лучших и крепких друзей ваших. Наконец, прямое и решительное отрицание его существования вашего Комитета, высказанное им такими словами: «Нечаев мог рассказывать это Вам, живущим вне России. Но он не попробует повторить все это Вам в моем присутствии, зная очень хорошо, что мне известны все кружки, все люди и все отношения и факты в России. Вы видите, что он молчанием своим подтверждает истину всего того, что я говорю и об его бегстве, которого малейшие обстоятельства и подробности, как он сам знает, мне слишком хорошо известны, а также и об его друзьях, и об его мнимом Комитете»; и Вы действительно на все это отвечали молчанием и не попробовали даже защищать не только себя, но даже ни одного из друзей ваших, ни даже действительность существования вашего Комитета.

Он торжествовал, Вы перед ним пасовали. Я не могу Вам выразить, мой милый друг, как мне было тяжело за Вас и за самого себя. Я не мог более сомневаться в истине слов Лопатина. Значит, Вы нам систематически лгали.

Значит, все ваше дело проникло протухшею ложью, было основано на песке. Значит, ваш Комитет — это Вы, Вы, по крайней мере, на три четверти с хвостом, состоящим из двух, 3—4 человек, Вам подчиненных или действующих, по крайней мере, под вашим преобладающим влиянием. Значит, все дело, которому Вы так всецело отдали свою жизнь, лопнуло, рассеялось как дым вследствие ложного глупого направления, вследствие вашей иезуитской системы, развратившей Вас самих и еще больше ваших друзей. Я Вас глубоко любил и до сих пор люблю, Нечаев, я крепко, слишком крепко в Вас верил, и видеть Вас в таком положении, в таком унижении перед говоруном Лопатиным было для меня невыразимо горько.

Мне было тяжко и за себя также. Увлеченный верою в Вас, я отдал Вам свое имя и публично связал себя с вашим делом. Я всеми силами старался укрепить в Огареве симпатию к Вам и веру в ваше дело. Я постоянно советовал ему отдать Вам весь фонд. Я привлек к Вам Озерова и употребил все усилия, чтобы убедить Тату соединиться с нами, т. е. с Вами, и отдаться вполне вашему делу. Наконец, против своего лучшего убеждения я уговорил Огарева согласиться на издание «Колокола» по выдуманной Вами дикой, невозможной программе. Одним словом, веря в Вас безусловно, в то время, как Вы меня систематически надували, я оказался круглым дураком — это горько и стыдно для человека моей опытности и моих лет, — хуже этого, я испортил свое положение в отношении к русскому и интернациональному делу.

Когда Лопатин ушел, я Вас спросил: неужели он говорил правду, неужели все, что Вы мне говорили, была ложь? Вы избегали ответа. Было поздно, я ушел. Все разговоры и переговоры с Лопатиным на другой день окончательно убедили меня в том, что Лопатин говорил правду. Вы молчали; я ждал результата вашего последнего разговора с Лопатиным; Вы мне его не сказали; но я узнал его теперь из письма Лопатина, которое Вам будет прочтено Озеровым.

Того, что я узнал, было для меня достаточно для того, чтобы принять меры против дальнейшего эксплуатирования себя и друзей моих Вами, вследствие чего я написал Вам ультиматум, который наскоро прочитал Вам у турок* и который Вы, казалось, приняли. С тех пор мы с Вами не видались.

Наконец, я получил 3-го дня письмо от Лопатина, из которого узнал два весьма грустные факта. Во-1-х, Вы (не хочу употреблять прилагательных), Вы солгали, передавая мне ваш разговор с Лопатиным. Все, что Вы мне передали из слов, будто бы сказанных им, — чистая ложь. Он не говорил Вам, что я отдал ему письма Любавина: «Старик не выдержал, теперь он в наших руках, теперь он ничего против нас сделать не может, а мы всё…»; на что Вы будто бы отвечали ему: «Если Бакунин имел слабость отдать Вам письма Любавина, то у нас есть еще другие письма — и т. д.». Вы солгали, Вы наклеветали на Лопатина, Вы сознательно надули меня: Лопатин удивляется, что я Вам поверил, и в учтивой форме выводит из этого факта заключение не совсем выгодное для моих умственных способностей. Он прав, в этом случае я оказался круглым дураком. Но он судил бы обо мне не так строго, если бы он знал, как глубоко, как страстно, как нежно я Вас любил и Вам верил! Вы умели, нашли полезным убить во мне эту веру, тем хуже для Вас. К тому же мог ли я подумать, чтобы человек умный и преданный делу, каким Вы остаетесь в моих глазах до сих пор и несмотря на все случившееся, — мог ли я подумать, чтобы Вы могли так нагло и так глупо лгать передо мною, в преданности которого Вы не могли сомневаться? Как Вам не пришла мысль, что Вам ваша наглая ложь выйдет наружу и что я потребую, что я должен был требовать объяснения у Лопатина, тем более что в моем ультиматуме было ясно высказано требование приведения в полную ясность дела с Любавиным.

''Другой факт:'' Любавин не получил моего ответа на его дерзкое письмо, не получил поэтому также и расписки, приложенной мною к этому ответу. Когда я показал Вам свой ответ и расписку, Вы просили меня помедлить и не посылать их. Я не согласился, тогда Вы взялись бросить их на почту и не бросили.

&lt;center&gt;*&lt;/center&gt;

Всего этого довольно, Нечаев, — старые отношения и взаимные обязательства наши кончились. Вы сами разрушили их. Если думали и думаете, что Вы связали, опутали меня в нравственном и в материальном отношении, то Вы ошибаетесь жестоко. Ничто в мире не может связать меня против моей совести, против моей чести, против моей воли, против моего революционного разумения и долга.

Правда, что в финансовом отношении я, благодаря Вам, нахожусь теперь в положении самом тяжелом. Средств к жизни нет, и единственный источник доходов, перевод Маркса* и сопряженная с ним надежда на другие литературные работы, — теперь для меня иссяк. Я сижу на мели — и не знаю, как снимусь с нее, но это последнее дело.

Правда, что я компрометировал друзей и компрометирован перед ними; правда, что на меня сыплются клеветы по поводу фонда, по поводу любавинской истории, по поводу Таты и, наконец, по поводу всех последних происшествий в России.

Но все это не остановит меня; в случае крайней нужды я готов принесть публичное признание и покаяние в своей глупости, от которой мне, разумеется, будет очень стыдно, но от которой еще менее поздоровится Вам, — но невольным союзником вашим не останусь.

Итак, я объявляю Вам решительно, что все до сих пор порочные отношения мои с Вами и с вашим делом разорваны. ''Но, разрывая их, я предлагаю Вам новые отношения на иных основаниях.''

Лопатин, не знающий Вас так, как я Вас знаю, удивился бы такому предложению с моей стороны после всего, что между нами случилось. Вы не удивитесь, ни близкие друзья мои не удивятся также.

Не подлежит сомнению, что Вы наделали много глупостей и много гадостей, положительно вредных и разрушительных для самого дела. Но несомненно для меня также и то, что все ваши нелепые поступки и страшные промахи имели источником не ваши личные интересы, не корыстолюбие, не славолюбие и не честолюбие, а единственно только ложное понимание дела. Вы — страстно преданный человек; Вы — каких мало; в этом ваша сила, ваша доблесть, ваше право. Вы и Комитет ваш, если последний действительно существует, полны энергии и готовности делать без фраз все, что Вы считаете полезным для дела, — это драгоценно. Но ни в Комитете вашем, ни в Вас нет разума — это теперь несомненно. Вы как дети, схватились за […] иезуитскую систему и, увидев в ней всю силу вашу, успех и спасение, позабыли в ней даже самую суть и цель общества: освобождение народа не только от правительства, но и от Вас самих.

Приняв эту систему, Вы довели ее до уродливо-глупой крайности, развратили ею себя и опозорили ею общество на весь мир рядом белыми нитками шитых хитростей и непроходимых глупостей, подобных вашим грозным письмам к Любавину, к Наталье Алексеевне, […] шедших с вашею любезною долготерпеливостыо с Утиным, с вашими заискиваниями у него в то время, как он громко, нахально клеветал на нас всех; подобных вашей глупой коммунистической программе и целым рядом бесстыдных обманов. Все это доказывает огромное отсутствие разума, знания и понимания людей, отношений и вещей. Значит, на ваш разум, по крайней мере теперь, положиться невозможно, несмотря на то, что Вы — человек чрезвычайно умный и способный к далекому развитию, — но это дает надежду на будущее, в настоящем Вы оказались неловки и нелепы, как мальчик.

Убедившись окончательно в этом, я нахожусь теперь в следующем положении.

Вашим словам, вашим голословным уверениям и обещаниям без подтверждения фактами я теперь решительно не верю, зная, что Вам ничего не стоит солгать, если это Вам покажется полезным для дела. Не верю тоже в справедливость или разумность того, что Вам показаться может, потому что Вы и Комитет ваш дали мне слишком много доказательств своей положительной неразумности. Но, отрицая вашу правдивость и вашу разумность, я не только не отрицаю вашей энергии и вашей безусловной преданности делу, но думаю, что в отношении к той и другой мало найдется в России людей, равных Вам; это, повторяю Вам еще раз, было главною, да, единственною основою моей любви к Вам и моей веры в Вас — и до сих пор остается в моем убеждении залогом того, что Вы более всех других мне знакомых русских людей способны и призваны служить революционному делу в России, — разумеется, только под тем условием, что Вы захотите и сможете переменить всю систему своих действий в России и за границей. Если же Вы не захотите переменить ее, Вы именно вследствие этих качеств, составляющих вашу силу, сделаетесь непременно человеком в высшей степени вредным для дела.

Вследствие всех этих соображений и несмотря на все происшедшее между нами, я желал бы не только остаться в соединении с Вами, но соединиться еще теснее и крепче с Вами, разумеется, в том предположении, что Вы решительно перемените систему и положите в основание всех наших будущих отношений взаимное доверие, искренность и правду. В противном случае наш разрыв неминуем.

Теперь вот мои условия, личные и общие. Назову прежде личные.

1) Вы выгородите и очистите меня совершенно в любавинской истории, написав общее письмо к Огареву, Тате, Озерову и С. Серебренникову, в котором Вы сообразно истине объявите, что я о письме Комитета ничего не знал и что оно написано помимо моего знания и воли.

2) Что Вы читали мой ответ Любавину с прилагаемой к нему распиской в 300 руб. и, взявшись его отправить, бросили или не бросили на почту.

3) Что я никогда не имел ни прямого, ни косвенного вмешательства в распоряжение Бахметевским фондом. Что Вы получили весь фонд в разные времена; сначала из рук Герцена и Огарева, а остальную большую часть из рук Огарева, который, по смерти Герцена, один имел право им распоряжаться, и что Вы приняли этот фонд от имени Комитета, которого Вы были распорядителем.

4) Если Вы не дали еще Огареву расписки в получении этого фонда, то должны дать ее.

5) Вы должны возвратить в наискорейшее время записку Даниельсона через нас и через Лопатина. Если она не в ваших руках (а я уверен, что она в ваших руках), Вы в том же письме должны взять обязательство доставить ее нам в самое короткое время.

6) Вы бросите ни к чему не ведущие, а напротив — недостойные, а для дела — положительно вредные попытки сближения и примирения с Утиным, клевещущим на нас обоих и на все ваше в России самым гнусным образом, а напротив — обяжетесь, выбрав час и удобный случай, чтоб не повредить делу, повести против него войну открыто.

Вот Вам мои личные условия; отказ в одном из них — а особливо в пяти первых и в первой половине шестого, т. е. разрыв всяких отношений с Утиным, будет для меня достаточным поводом для того, чтоб разорвать все сношения с Вами. И все это должно быть сделано Вами широко, прямо, честно, без малейших недоразумений, […], недомолвок, намеков и экивоков. Пора нам играть в игру открытую.

Теперь вот общие условия.

1) Не называя нам ваших имен, которые нам не нужны, Вы покажете нам настоящее положение вашей организации и дела в России, ваших надежд, вашей пропаганды, ваших движений, без преувеличения и обмана.

2) Вы извергнете из вашей организации всякое применение полицейски-иезуитской системы, довольствуясь ее применять, и только в мере самой строгой практической необходимости, а главное, разума, только в отношениях к правительству и ко враждебным партиям.

3) Вы бросите нелепую мысль, что можно совершить революцию вне народа и без участия народа, и примете в основание всей вашей организации стихийную народную революцию, в которой народ будет армией, а организация только штабом.

4) Вы примете в основание организации социально-революционную программу, изложенную в первом номере «Народного дела», план организации и революционерной пропаганды, изложенный мною в моем письме, с теми дополнениями и видоизменениями, которые в общем собрании мы сообща найдем необходимыми.

5) Все постановленное нашим общим обсуждением и единодушным решением будет предложено Вами всем вашим друзьям в России и за границей. Если они отвергнут наши постановления, Вы должны будете решить сами, хотите ли Вы идти с ними или с нами, разорвать свою связь с нами или с ними.

6) Если они примут выработанные нами программу, план организации, регламент общества и план пропаганды и революционного действия, Вы от их и от своего имени дадите нам руку и честное слово, что отселе эта программа, план организации, пропаганды и действий станут абсолютным законом и непременною основою для всего общества в России.

7) Мы Вам поверим и на новом основании завяжем с Вами новую, крепкую связь — Огарев, Озеров, С. Серебренников и я, а, пожалуй, и Тата, если она захочет, и если Вы и все другие согласитесь, мы будем по праву народными братьями — живущими и действующими за границей; поэтому, никогда не изъявляя никакого лишнего любопытства, будем иметь право знать и будем действовать, знать положительным образом, со всеми нужными подробностями, положение конспирационных дел и ближайших целей в России.

8) Затем мы все, вышеупомянутые, образуем заграничное бюро для ведения без исключения всех русских дел за границей, сообразуясь с общими указаниями политики в России, но выбирая свободно способы, людей и средства.

9) При этом будет издаваться «Колокол» с явною революционною социалистическою программою, если это окажется необходимым и если на это будут денежные средства.

Вот Вам мои условия, Нечаев. Если уж благоразумие, дух трезвого понимания дела сошел на Вас и если любовь к делу действительно сильнее в Вас, чем все другое, — то Вы их примете.

А если не примете — решение мое непреклонно, я должен буду разорвать всякую связь с Вами и, не сообразуясь более ни с чем, кроме собственной совести, своего понимания и долга, буду действовать самостоятельно.

{{right|''М. Бакунин''}}

=== ПРИМЕЧАНИЯ ===

Впервые письмо Бакунина, написанное на русском языке, опубликовал французский русист М. Конфино в журнале &quot;Cahiers du monde russe et soviêtique (1966. Vol. VII. № 4).

Письмо С. Г. Нечаеву от 2 июня 1870 г. было переиздано в дальнейшем в «Архиве Бакунина» под редакцией Артура Ленинга (см.: Archives Bakounine. IV. Michel Bakounine et ses relations avec Sergej Necaev. 1870—1872. Leiden, 1971. С. 103—141) и воспроизведено в парижской версии этого издания (см.: ''Bakounine M.'' Œuvres complètes. T. 5. Paris, 1977. P. 103—141). В СССР это письмо опубликовано в приложении к статье С. В. Житомирской и Н. М. Пирумовой «Огарев, Бакунин и И. А. Герцен-дочь в „нечаевской истории (1870)“» (Литературное наследие. Т. 96. 1985. С. 499—522). Как первая, так и остальные публикации представляют собой воспроизведение сохранившейся копии этого письма. В копии оказались отдельные пропуски и неразобранные слова. Публикаторы некоторые места расшифровали по смыслу, другие — оставили нерасшифрованными. В данном издании за основу взята первая публикация М. Конфино, но с учетом некоторых расшифровок в последующих публикациях и комментариев к ним. При наличии нескольких публикаций, дающих полное представление о текстологических особенностях оригинала мы считаем возможным специально отметить знаком […] только те места бакунинского письма, которые не поддаются пока расшифровке или остаются проблематичными. Слова, написанные Бакуниным сокращенно (м. б. — может быть, п. ч. — потому что, следов. — следовательно и т. д.), даются полностью без оговорок.

Стр. 527—* Нечаев изображал себя в качестве представителя комитета революционного русского общества, которое фактически не существовало.

— ** Знаком […] здесь и далее обозначены пропуски в копии письма, знаком &lt;… &gt; — слова, вставленные по смыслу.

Стр. 528—* Брошюра Бакунина «К офицерам русской армии», написанная в январе 1870 г., в том же году вышла в Женеве. В этой брошюре Бакунин предрекал наступление часа «последней борьбы между Романовским Гольштейн-Готорбским Государством и между русским народом» (С. 1), призывал создать антигосударственную «революционно-народную организацию» и организовать заговор с целью разрушения «всего сословно-государственного мира в России» (С. 3).

Стр. 529—* Из четырех названы только трое. Четвертым знакомым Бакунина был Н. А. Спешнев.

— ** В издании 1985 г. (в «Литературном наследии»): «знал», что придает некоторый новый смысл высказыванию Бакунина.

Стр. 532—* В копии: «но какой».

— ** В копии ошибка: «Мецену».

Стр. 533—* В копии: «ценны».

Стр. 536—* В публикации 1985 г. предлагается сомнительная расшифровка: «Интернациональ-тайно-революционный союз». Немного ниже Бакунин употребляет название Интернациональный союз.

Стр. 541—* В копии: «изменения».

— ** В брошюре «Постановка революционных вопросов», вышедшей в Женеве в 1869 г. без подписи, Бакунин ставит вопрос о роли молодежи как объединяющего начала в стихийных народных бунтах.

Стр. 542—* В издании 1985 г.: «изустной».

Стр. 543—* Возможно: «для совокупления разобщенных».

Стр. 547—* Речь идет о статье «Наша программа», написанной Н. И. Жуковским и опубликованной в журнале «Народное дело» (1868. № 1). Весь этот номер Бакунин считал выражением своих взглядов.

Стр. 557—* В копии ошибка: «характеризовать».

— ** По сообщению М. Конфино (см.: Cahiers du monde russe et soviêtique. 1966. № 4. P. 674), к этому месту Н. А. Герцен сделала примечание: «По просьбе Бакунина Семен Серебренников прибавил после в другой копии слова „отнюдь не“, которые совершенно изменяют смысл этой фразы». Н. А. Герцен ошиблась. Можно согласиться с комментаторами публикации 1985 г. в том, что вставленные слова подчеркивают очень важную для Бакунина мысль о допустимости «опутывания», обмана и иезуитизма по отношению к врагу и недопустимости их по отношению к друзьям.

— *** В копии ошибка: «неоспоримо».

Стр. 558—* Бахметьевский фонд — средства, находившиеся в распоряжении А. И. Герцена, а после его смерти — Н. А. Огарева, предназначенные для субсидирования деятельности русских революционеров.

Стр. 559—* Речь идет о Генри Сетерленде. Но неизвестно — о какой сплетне.

— ** Тата — старшая дочь А. И. Герцена Наталья.

Стр. 560—* Наталья Алексеевна Тучкова-Огарева — вторая жена А. И. Герцена.

Стр. 561—* В копии ошибка: «Крыжова».

Стр. 562—* Речь идет о вилле, на которой когда-то жила группа турок-эмигрантов.

Стр. 564—* В 1869 г. Бакунин взялся переводить I том «Капитала» К. Маркса, получил за этот перевод аванс от издателя Н. П. Полякова через студента Н. Н. Любавина, но из-за того, что он затянул с переводов, работу эту поручили Г. А. Лопатину и Н. Ф. Даниельсону. Последний и выполнил основную часть перевода, который был опубликован в Санкт-Петербурге в 1872 г.

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Переписки]]
[[Категория:Эпистолярий]]
[[Категория:Михаил Александрович Бакунин]]
[[Категория:Литература 1870 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Михаил Александрович Бакунин]]</text>
      <sha1>r1xt3hphj50fmpf1p2j1a60fqrvaqxg</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>М. Горький (Замятин)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1027631</id>
    <revision>
      <id>5743268</id>
      <parentid>5585361</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:56Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[M. Горький (Замятин)]] в [[М. Горький (Замятин)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5585361</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="46959" sha1="cpsj4fesk4cislde07htlrurxody9y3" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Евгений Иванович Замятин
| НАЗВАНИЕ              = M. Горький
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1936
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/z/zamjatin_e_i/text_1938_gorky.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;M. Горький&lt;/center&gt;

Евгений Замятин. Сочинения.

М., «Книга», 1988


Они жили вместе — Горький и Пешков. Судьба кровно, неразрывно связала их. Они были очень похожи друг на друга и все-таки не совсем одинаковы. Иногда случалось, что они спорили и ссорились друг с другом, потом снова мирились и шли в жизни рядом. Их пути разошлись только недавно: в июне 1936 года Алексей Пешков умер, Максим Горький остался жить. Человек с самым обычным лицом русского мастерового и со скромным именем «Пешков» был тот самый, кто выбрал для себя псевдоним «Горький».

Я знал обоих. Но я не вижу надобности говорить о писателе Горьком, о котором лучше всего говорят его книги. Мне хочется вспомнить здесь о человеке с большим сердцем и с большой биографией.

Есть много замечательных писателей без биографии, которые проходят через жизнь только в качестве гениальных наблюдателей. Таков был, например, современник Горького и один из тончайших мастеров русского слова Антон Чехов. Горький никогда не мог оставаться только зрителем, он всегда вмешивался в самую гущу событий, он хотел действовать. Он был заряжен такой энергией, которой было тесно на страницах книг: она выливалась в жизнь. Сама его жизнь — это книга, это увлекательный роман.

Необычайно живописны и, я бы сказал, символичны декорации, в которых развертывается начало этого романа.

На высоком берегу реки — зубчатые стены древнего Кремля, золотые кресты и купола многочисленных церквей. Ниже, у воды — бесконечные склады, амбары, пристани, магазины: здесь каждое лето шумела знаменитая русская ярмарка, где происходили гомерические кутежи и делались миллионы, где с длиннополыми сюртуками русских купцов смешивались азиатские халаты. И наконец, на другом берегу — кусок Европы — лес фабричных труб, огненные жерла домн, железные корпуса кораблей.

Этот город, где жили рядом Россия 16 и 20 века, — Нижний Новгород, родина Горького. Река, на берегу которой он вырос, — это Волга, родившая легендарных русских бунтарей Разина и Пугачева, Волга, о которой сложено столько песен русскими бурлаками. Горький прежде всего связан с Волгой: его дед был здесь бурлаком.

Это был тип русского американца, seif-made man&lt;ref&gt;Человек, выбившейся из низов ''(англ.).''&lt;/ref&gt;: начавши жизнь бурлаком, он закончил ее владельцем трех кирпичных фабрик и нескольких домов. В доме этого скупого и сурового старика проходит детство Горького. Оно было очень коротким: в 8 лет мальчик был уже отдан в подмастерья к сапожнику, он был брошен в мутную реку жизни, из которой ему предоставлялось выплывать как ему угодно. Такова была система воспитания, выбранная его дедом.

Дальше идет головокружительная смена мест действия, приключений, профессий, роднящая Горького с Джеком Лондоном и, если угодно, даже с Франсуа Вийоном, перенесенным в 20-й век и в русскую обстановку. Горький — помощник повара на корабле, Горький — продавец икон (какая ирония!), Горький — тряпичник, Горький — булочник, Горький — грузчик, Горький — рыбак. Волга, Каспийское море, Астрахань, Жигулевские горы, Моздокская степь, Казань. И позже: Дон, Украина. Бессарабия, Дунай, Черное море, Крым, Кубань, горы Кавказа. Все это — пешком, в компании бездомных живописных бродяг, с ночевками в степи у костров, в заброшенных домах, под опрокинутыми лодками. Сколько происшествий, встреч, дружб, драк, ночных исповедей! Какой материал для будущего писателя и какая школа для будущего революционера!

Посвящение в орден революционеров он получил от русских студентов, для которых бунт в ту пору был такой же священной традицией и непременной принадлежностью, как их голубая студенческая фуражка. Это «посвящение» произошло в Казани. Там же Горький встретился с одним профессиональным революционером. Затем следует глава классического «хождения в народ»: Горький уезжает в деревню и работает там в качестве продавца в бакалейной лавке. Но, разумеется, и «продавец», и «хозяин» — это были только конспиративные маски для того, чтобы вести пропаганду среди крестьян. Объект для пропаганды, очевидно, был выбран неудачно: в одну темную ночь крестьяне подожгли избу наших конспираторов, которые еле успели выскочить из огня. И может быть, эта ночь положила начало антипатии Горького к русской деревне, к мужику и определила путь Горького к городу, к городскому пролетарию.

Через несколько лет этот романтический бродяга выпустил книгу рассказов. Пред изумленным читателем предстал не только до тех пор неведомый мир «босяков», но и целая система анархической философии этих пасынков общества. «Цеховой малярного цеха Алексей Пешков», как было записано в его паспорте, превратился в Максима Горького. Он сразу стал одним из самых популярных писателей в России, особенно в левых кругах молодежи и интеллигенции.

Теперь, казалось бы, можно было забыть о рискованных авантюрах и спокойно пожинать лавры. Но беспокойная бурлацкая кровь была слишком горяча для этого: в год выхода книги писателя Горького революционер Пешков был арестован жандармами и отправлен «на место преступления», в Тифлис, где был заключен в Метехском замке. Заключение было непродолжительным, Горький был освобожден… для того, чтобы вскоре оказаться в Нижегородской тюрьме и оттуда быть высланным в глухую деревню.

При тогдашнем оппозиционном настроении русской интеллигенции эти злоключения Пешкова только помогли необычайно быстрому росту славы Горького. В 30 с небольшим лет он был уже избран членом Императорской Академии Наук. Революционер, бывший босяк, — член Императорской Академии? Это был неслыханный скандал. Выборы были аннулированы по приказу императора Николая II, положившего на докладе Академии свою резолюцию: «Более чем оригинально!»

Его Величеству нельзя отказать в известной предусмотрительности: через несколько лет, во время первой русской революции 1905 года, Горький оказался запертым в каземат знаменитой Петропавловской крепости. Запереть в каземат академика — это было бы, конечно, несколько неудобно.

Следующие главы жизненного романа Горького происходят уже за границей. Он стал политическим эмигрантом, он был отрезан от России, от своей Волги, которую так любил. Он получил возможность вернуться на родину только незадолго до революции 1917 года.

&lt;center&gt;—  —  —&lt;/center&gt;

Во время войны почти два года мне пришлось провести в Англии, куда я был командирован в качестве инженера, для постройки заказанных русским правительством ледоколов. В Петербург я вернулся только осенью 1917 года и тогда в первый раз встретился с Горьким. Так случилось, что с революцией и с Горьким я встретился одновременно. Поэтому в моей памяти образ Горького встает неизменно связанным с новой, послереволюционной Россией.

Маленькая белая комната — кабинет редактора журнала «Летопись». Осенний петербургский вечер. Где-то на улице постреливают. Аккомпанемент этот для редактора — видно, дело привычное и нисколько не мешает оживленному разговору.

Этот редактор — Горький, но тема разговора — отнюдь не литературная; вопрос о моем рассказе — это уже дело решенное, Горькому он нравится и уже сдан в набор. Но вот построенные мною ледоколы, и техника, и мои лекции по корабельной архитектуре… «Чорт возьми! Ей-Богу, завидую вам. А я так и помру — по математике неграмотным. Обидно, очень обидно!»

Самоучка, за всю свою жизнь только полгода пробывший в начальной школе, Горький не переставал учиться всю жизнь и знал очень много. И к тому, что он не знал, у него было трогательное, какое-то детски-почтительное отношение. Эту черту мне приходилось наблюдать в нем много раз.

За окном выстрелы слышались ближе. Я невольно вспомнил вслух о налетах немецких цеппелинов и аэропланов на Англию, о способах, которые там применялись для борьбы с налетами. Опять что-то новое для Горького, то, чего он не знал — и что, конечно, должен был знать. Но в дверь уже не один раз заглядывала секретарша с письмами и гранками. «Слушайте, если вы можете подождать меня немного, мы пойдем ко мне обедать, а?» — предложил мне Горький.

Он жил в верхнем этаже огромного петербургского дома. Совсем недалеко, вправо, из окон видны серые стены и золотой шпиц Петропавловской крепости…

Хозяев было двое: Горький и его вторая жена, М. Ф. Андреева, бывшая актриса Московского Художественного театра. Но за столом сидело не менее десяти—двенадцати гостей. Иные, как я не без удивления узнал потом, жили «гостями» в доме Горького уже несколько лет — так, как это водилось в русских помещичьих домах.

Когда Горький имел дело с новым, чем-нибудь заинтересовавшим его человеком, он умел быть обворожительным, как женщина. Для этого ему нужно было немного: только начать рассказывать о каких-нибудь своих приключениях и встречах с людьми. Рассказчик он был превосходный, люди, о которых он говорил, оживали и садились с нами за стол, их можно было видеть и слышать. Некоторых из этих людей я встретил позже в книге Горького — и мне показалось, что Пешков в тот вечер рассказал о них еще лучше, чем Горький в своей книге.

Недели через три или через месяц одиночные ружейные выстрелы, которые были аккомпанементом к моей первой встрече с Горьким, превратились в трескотню пулеметов и в глухие удары пушек: на улицах Петербурга шли бои, это была октябрьская революция. Огромный корабль России оторвало бурей от берега и понесло в неизвестность. Никто, вплоть до новых капитанов, не знал: разобьется ли корабль вдребезги или пристанет к какому-нибудь неведомому материку.

Однажды утром, сидя в заставленном книжными полками кабинете Горького, я рассказал ему о возникшей у меня в те дни идее фантастического романа. Место действия — стратоплан, совершающий междупланетное путешествие. Недалеко от цели путешествия — катастрофа, междупланетный корабль начинает стремительно падать. Но падать предстоит полтора года! Сначала мои герои, — разумеется, в панике, но как они будут вести себя потом? «А хотите я вам скажу, как? — Горький хитро пошевелил усами. — Через неделю они начнут очень спокойно бриться, сочинять книги и вообще действовать так, как будто им жить по крайней мере еще лет 20. И, ей-богу, так и надо. Надо поверить, что мы не разобьемся, иначе — наше дело пропащее».

И он поверил.

&lt;center&gt;—  —  —&lt;/center&gt;

Писатель Горький был принесен в жертву: на несколько лет он превратился в какого-то неофициального министра культуры, организатора общественных работ для выбитой из колеи, голодающей интеллигенции. Эти работы походили на сооружение Вавилонской башни, они были рассчитаны на десятки лет: издательство «Всемирная литература» — для издания в русском переводе классиков всех времен и всех народов; «Комитет исторических пьес» — для театрализации не больше — не меньше как всех главнейших событий мировой истории; «Дом искусств» — для объединения деятелей всех искусств; «Дом ученых» — для объединения всех ученых…

В столице, где тогда уже не было хлеба, света, трамваев, в атмосфере разрушения и катастрофы — эти затеи показались в лучшем смысле утопическими. Но Горький в них верил («надо верить») — и своей верой сумел заразить скептических петербуржцев: ученые академики, поэты, профессора, переводчики, драматурги — начали работать в созданных Горьким учреждениях, увлекаясь все больше.

Я оказался в руководящих центрах трех или четырех из этих учреждений, где Горький всюду был неизменным президентом. Мне тогда приходилось встречаться с ним очень часто, и помню — я не раз с изумлением задавал себе вопрос: сколько часов в сутках у этого человека? Как у него, вечно покашливающего в прокуренные рыжие усы, наполовину съеденного туберкулезом, хватает сил на все? Однажды я спросил его об этом. Он с таинственным видом подвел меня к буфету, вынул темный флакончик и объяснил, что — это настой из чудодейственного китайского корня женьшень, привезенный ему одним поклонником из Маньчжурии. Но не правильнее ли, что этим женьшенем была его вера?

И другое, что у меня осталось в памяти: это спокойствие, уверенность, с каким он председательствовал на собраниях профессоров и академиков. Постороннему никогда бы не пришло в голову, что этот человек, с такой легкостью цитирующий имена и хронологические даты (память у него была исключительная) — бывший босяк, самоучка. Единственное, что его отличало от остальных, — это, мягко говоря, своеобразное произношение иностранных имен и слов: ни одного иностранного языка он не знал.

&lt;center&gt;—  —  —&lt;/center&gt;

Одною из тогдашних затей Горького было издать 100 томов лучших, избранных произведений русских авторов, начиная от Чехова. Об этом, сравнительно скромном по масштабу предприятии я упоминаю потому, что оно дало мне случай быть свидетелем очень любопытной ситуации: Горький в качестве критика… Горького.

Льстецов около Горького в ту пору было достаточно. Один из них, на заседании редакции «100 томов», начал восторженно перечислять произведения Горького, обильно поливая каждое соусом комплиментов. Горький смотрел вниз и сердито дергал усы. Когда оратор назвал его известное стихотворение в прозе «Песнь о буревестнике» — одну из его ранних вещей — Горький перебил говорившего: «Вы, вероятно, шутить изволите. Мне об этой вещи даже вспомнить неловко. Это — вещь очень слабая». Когда названо было несколько пьес Горького, и опять — с комплиментами, он снова вмешался: «Извините, господа, но этот автор, о котором вы говорите, — драматург плохой: кроме одной пьесы „На дне“ — все остальное, по-моему, никуда не годится»…

Гораздо позже мне пришлось быть свидетелем другого случая — в этом же роде, но уже совершенно юмористического. В гостях у Горького был довольно развязный молодой автор из группы «пролетарских». Горький спросил его, что он сейчас пишет. Гость ответил, что начал было писать трехтомный роман, но теперь бросил: «В нашу динамическую эпоху трехтомные романы пишут только идиоты». Горький — совершенно хладнокровно: «Да, знаете… Вот, говорят, Горький тоже пишет третий том своего „Клима Самгина“…»

Молодой автор готов был провалиться сквозь землю. Но за шуточным тоном у Горького слышалось болезненное сознание своей неудачи, какою был этот его последний огромный роман.

&lt;center&gt;—  —  —&lt;/center&gt;

Едва ли не лучшей вещью из всего, написанного Горьким после революции, были его замечательные воспоминания о Льве Толстом. Для меня эта вещь особенно памятна потому, что она открыла мне какую-то дверь внутрь Горького, в те душевные апартаменты, в которые мы стыдимся пускать посторонних.

В Петербурге был устроен литературный вечер; «гвоздем» было выступление Горького, читавшего тогда еще не опубликованные воспоминания о Толстом. Высокий, худой, сутулый, он стоял на эстраде; надетые для чтения очки сразу состарили его на десять лет. С моего места в первом ряду мне было видно каждое его движение. Когда, читая, он стал подходить к концу своих воспоминаний, началось что-то очень странное: казалось, он перестал видеть через свои очки. Он стал запинаться, останавливаться. Потом сдернул очки. И тогда стало видно: у него лились слезы. Он всхлипнул вслух, пробормотал: «Простите…» и вышел из зала в соседнюю комнату. Это был не писатель и не старый революционер Горький, а просто человек, не смогший спокойно говорить о смерти другого человека.

Я знаю: человека-Горького с благодарностью вспоминают многие в России, и особенно в Петербурге. Не один десяток людей обязан ему жизнью и свободой.

Всем было хорошо известно, что Горький — в близкой дружбе с Лениным, что он хорошо знаком с другими главарями революции. И когда революция перешла к террору, последней апелляционной инстанцией, последней надеждой был Горький, жены и матери арестованных шли к нему. Он писал письма, ругался по телефону, в наиболее серьезных случаях сам ездил в Москву, к Ленину. Не раз случалось, что его заступничество кончалось неудачей. Как-то мне пришлось просить Горького за одного моего знакомого, попавшего в ЧК. По возвращении из Москвы, сердито пыхтя папиросой, Горький рассказал, что за свое вмешательство получил от Ленина реприманд: «Пора бы, говорит, вам знать, что политика — вообще дело грязное, и лучше вам в эти истории не путаться».

Но Горький продолжал «путаться».

По моим впечатлениям, тогдашняя политика террора была одной из главных причин временной размолвки Горького с большевиками и его отъезда за границу.

Случилось так, что незадолго до его отъезда я, возвращаясь из Москвы в Петербург, оказался в одном вагоне с Горьким. Была ночь, весь вагон уже спал. Вдвоем мы долго стояли в коридоре, смотрели на летевшие за черным окном искры и говорили. Шла речь о большом русском поэте Гумилеве, расстрелянном за несколько месяцев перед тем. Это был человек и политически, и литературно чужой Горькому, но тем не менее Горький сделал все, чтобы спасти его. По словам Горького, ему уже удалось добиться в Москве обещания сохранить жизнь Гумилева, но петербургские власти как-то узнали об этом и поспешили немедленно привести приговор в исполнение. Я никогда не видел Горького в таком раздражении, как в эту ночь.

Года через полтора, в глухой русской деревне, где я проводил лето, мне попался номер провинциальной коммунистической газеты с жирным заголовком: «Горький умер!» Заголовок оказался трюком остряка-журналиста: в статье шла речь о «политической смерти» Горького, опубликовавшего тогда за границей какой-то протест по поводу происходившего в Москве суда над социалистами-революционерами (русская партия, примыкающая к 2 Интернационалу).

Это был кульминационный пункт разлада Горького с большевиками. Но не только с ними, а и с самим собой, потому что, несомненно, кроме «Пешкова», человека с почти по-женски мягким сердцем, в нем жил большевик.

Когда от жестокого разрушения революция перешла к постройке нового, Горький вернулся в Россию. То, что вызвало его отъезд, — видимо было забыто. Когда я попытался заглянуть внутрь его и узнать, что теперь думает (вернее чувствует) «Пешков», я услышал ответ: «У ''них'' — очень большие цели. И это оправдывает для меня все».

&lt;center&gt;—  —  —&lt;/center&gt;

Недавно в статье о новых русских романах (в «Marianne»), упоминая о Горьком, я назвал его «Le pape de la LittИrature soviИtique»&lt;ref&gt;Папа (т. е. Римский папа) советской литературы ''(фр.).''&lt;/ref&gt;. Курьезная опечатка типографии сделала из «pape» — «pope». По странной случайности эта опечатка почти повторила то, что Горький в шутку говорил о себе: он называл себя: «литературным протопопом».

Я думаю, этой шуткой Горький правильнее всего определил свое положение в советской литературе. Было, конечно, немало и таких авторов, которые являлись к Горькому, чтобы «поцеловать папскую туфлю». С такими благочестивыми паломниками Горький скучал и торопился их выпроводить. «Смотрит на меня, будто я — дурак в мундире с орденами», — сердито сказал он мне об одном таком посетителе. Но большинство писателей приходило к нему не как к человеку с литературными орденами, не как к литературному авторитету, а просто — как к человеку: не к «Горькому», а к «Пешкову».

На моих глазах возникла и выросла дружба Горького с группой молодых петербургских писателей, носившей название «Серапионовых братьев», с которой был очень близко связан и я. Группа эта родилась в петербургском «Доме искусств», где еще в периоды революции Горькому удалось организовать род литературного университета (я там был одним из лекторов). Когда из слушателей этого университета вышло несколько талантливых писателей, Горький чувствовал себя, как счастливый отец, он возился с ними, как наседка с цыплятами. Очень трогательные отношения с ними сохранились у Горького и позже, когда «цыплята» выросли и стали чуть что не классиками новой советской прозы.

Чрезвычайно любопытно, что вся эта группа писателей в литературном отношении была «левее» Горького, она искала новой формы — и искала ее никак не в реализме Горького. Тем показательнее их отношение к Горькому: это была любовь именно к человеку.

Для этой группы, как и для всех советских писателей не коммунистов, а только «попутчиков», — самым тяжелым периодом были годы 1927—1932. Советская литература попала под команду — иного выражения нельзя подобрать — организации «пролетарских писателей» (на языке советского кода — «РАПП»). Их главным талантом был партийный билет и чисто военная решительность. Эти энергичные молодые люди взяли на себя задачу немедленного «перевоспитания» всех прочих писателей. Ничего хорошего из этого, разумеется, не получилось. Одни из «воспитываемых» замолчали, в произведениях других стала слышна явная фальшь, резавшая даже невзыскательное ухо. Плодились цензурные анекдоты; среди «попутчиков» росло недовольство.

При встречах мне не раз приходилось говорить об этом с Горьким. Он молча курил, грыз усы. Потом останавливал меня: «Подождите. Эту историю я должен для себя записать».

Смысл этих «записей» стал мне ясен только гораздо позже, в 32-м году. В апреле этого года, неожиданно для всех, произошел подлинный литературный переворот: правительственным декретом деятельность «РАПП»'а была признана «препятствующей развитию советской литературы», организация эта была объявлена распущенной. Это не было неожиданностью только для Горького: я совершенно уверен, что этот акт был подготовлен именно им, и он действовал, как очень искусный дипломат.

Жил он в это время уже не в Петербурге, а в Москве. В городе в его распоряжение был предоставлен многим знакомый дом миллионера Рябушинского. Горький бывал здесь только наездами и большую часть времени проводил на даче, километров в 100 от Москвы. Там же по близости жил на даче и Сталин, который все чаще стал заезжать к «соседу» Горькому. «Соседи», один — с неизменной трубкой, другой — с папиросой, уединялись и, за бутылкой вина, говорили о чем-то часами…

Я думаю, что не ошибусь, если скажу, что исправление многих «перегибов» в политике советского правительства и постепенное смягчение режима диктатуры — было результатом этих дружеских бесед. Эта роль Горького будет оценена только когда-нибудь впоследствии.

&lt;center&gt;—  —  —&lt;/center&gt;

Не буду здесь рассказывать, как и почему, но я увидел, что мне лучше на время уехать за границу. В те годы получить заграничный паспорт писателю с моей репутацией «еретика» было делом нелегким. Я обратился к посредничеству Горького. Он стал меня убеждать, чтобы я подождал до весны (1931 года). «Увидите — все изменится». Весною ничего не изменилось. Тогда Горький, не очень охотно, согласился добыть для меня разрешение выехать за границу.

Однажды секретарь Горького позвонил мне, что Горький просит меня быть у него вечером, к обеду, на даче. Я очень отчетливо помню этот необычайно жаркий день, грозу, тропический ливень в Москве. Сквозь водяную стену автомобиль Горького мчал нас, нескольких человек, приглашенных в этот вечер к нему.

Обед был — «литературный», за столом сидело человек двадцать. Горький сначала сидел усталый, молчал. Все пили вино, а перед ним стоял бокал с водой, вино ему нельзя было пить. Потом он взбунтовался, налил себе бокал вина, еще и еще, стал похож на прежнего Горького.

Гроза кончилась, я вышел на огромную каменную террасу дачи. Тотчас же вышел туда Горький и сказал мне: «Ваше дело с паспортом устроено. Но вы можете, если хотите, вернуть паспорт и не ехать». Я сказал, что поеду. Горький нахмурился и ушел в столовую, к гостям.

Было уже поздно. Часть гостей осталась ночевать на даче, часть уезжала в Москву, в числе их — я. Прощаясь, Горький сказал: «Когда же увидимся? Если не в Москве, так может быть в Италии? Если я там буду, вы ко мне туда приезжайте, непременно! Во всяком случае — до свидания, а?».

Это был последний раз, что я видел Горького.

Впрочем, еще одна, заочная, чисто литературная встреча моя с Горьким произошла совсем недавно. За месяц-полтора до его смерти одна кинематографическая фирма в Париже решила сделать по моему сценарию фильм из известной пьесы Горького «На дне». Горький был извещен об этом, от него был получен ответ, что он удовлетворен моим участием в работе, что он хотел бы ознакомиться с адаптацией его пьесы, что он ждет манускрипта.

Манускрипт для отсылки был уже приготовлен, но отправить его не пришлось: адресат выбыл — с земли.

''1936''

&lt;center&gt;Комментарии&lt;/center&gt;

Впервые — на французском языке: Maxime Corki // La Revue de France, 1936. Vol. IV. M&quot; 15, P. 509—526; на русском языке — впервые: ''Лица.'' С. 82—98; с большими сокращениями — Лит. Россия. 1987. 26 июля. С. 6—7 (публикация Олега Михайлова). Авторский текст — АР (р. 262). Печатается по тексту книги ''Лица.''

Письма М. Горького к Е. Замятину входят в готовящийся к печати 17-й том Писем М. Горького (публикация и комментарии Е. Ю. Литвин); см. также: Примочкина Н. Н. М. Горький и Е. Замятин (К истории литературных взаимоотношений) // Рус. лит. 1987. № 4. С. 148—160.


{{примечания|title=}}

[[Категория:Очерки]]
[[Категория:Мемуары]]
[[Категория:Евгений Иванович Замятин]]
[[Категория:Литература 1936 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Евгений Иванович Замятин]]</text>
      <sha1>cpsj4fesk4cislde07htlrurxody9y3</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Религия. Психологические параллели. В. В. Розанов (Закржевский)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1027652</id>
    <revision>
      <id>5743362</id>
      <parentid>5285620</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:34Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Религия. Психологические параллели. B. В. Розанов (Закржевский)]] в [[Религия. Психологические параллели. В. В. Розанов (Закржевский)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5285620</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="100974" sha1="hu1m9hoty9i6iwrzx4qir3jpbm1hpul" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Александр Карлович Закржевский
| НАЗВАНИЕ              = Религия. Психологические параллели. [[Василий Васильевич Розанов|В. В. Розанов]]
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1913
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ИСТОЧНИК              = В. В. Розанов: pro et contra. Книга 2. — СПб.: РХГИ, 1995. — (Русский Путь); [http://az.lib.ru/z/zakrzhewskij_a_k/text_1913_rozanov.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 3 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}

Когда я думаю об интереснейшем русском религиозном мыслителе — В. В. Розанове — мне часто приходит на ум сравнение его миросозерцания с кирилловской&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; идеей человекобожества. В самом деле: ведь они оба сходятся в одном пункте — в безумном дерзании против смерти во имя торжества и святости человека. Только дерзание Кириллова разрешилось сумасбродным актом самоубийства, а Розанов дерзнул еще дальше: он заявил своеволие свое священным гимном, обоготворяющим и человека, и природу, он тоже понял, что «все — хорошо» и все — свято, он тоже завопил против страдания и смерти, он тоже возвел человека на трон и заявил, что в нем все — божественно, вплоть до слюны и пищеварения!..

И это все — в самое пессимистическое время умирающего христианства, и в самом сердце христианства, из которого он родился и в котором пребывает, ибо, что бы ни говорили, а Розанов от христианства неотделим, даже в самом своем бунте против Христа и церкви — неотделим!

Розанов самый яркий, самый крайний индивидуалист в настоящее время в России. И индивидуалист не повисший над бездной, но удержавшийся над ней. Розанов тем и силен в своем дерзании, что это дерзание, как равно и весь его бунт — всецело религиозны. Это, может быть, единственный бунтовщик не атеист и не «отрицатель» (в пошлом смысле этого слова), а настоящий религиозный человек, и именно благодаря этому — особенно опасный для христианства и особенно даровитый…

Его любят сравнивать с Ницше, но это сравнение крайне поверхностно: Ницше не мог вынести своего бунта, потому что последний был насквозь рационалистичен и потому что сверхчеловек оказался фикцией, распавшейся в прах. Розанов же в своем собственном бунте находит источник жизни. Он тем и бесстрашен, что его идея чисто религиозна. Ницше же весь вышел из Вольтера. Ницше иссушила его философия, он был бессилен перед жизнью, и Христос победил «сверхчеловека» именно потому, что последний был беззащитен и весь составлен из одних философских терминов… Ницше даже не понимал Христа… Розанов дерзнул именно тем, что в самом обыденном, в самом животном, в самом человеческом нашел свою святыню и открыл в ней глубочайшую тайну. Розанов пошел против Христа именно потому, что открыл в христианстве такие тайны, которые еще не открывались ни одному мыслителю в мире (ибо ницшевская критика христианства есть только арифметика), и именно благодаря этим тайнам он понял, что Христос — боль и страх, что Христос — очарование смерти, — и бунт учинил, и освятил человека за его животность, которая должна быть вечна и которая одна только и спасает от смерти…

Кириллов пошел против боли и страха во имя человека, во имя освящения человека. Розанов хотел бы истребить самую идею смерти во имя вечной жизни, не будущей, а настоящей. Для Розанова так же, как и для Кириллова — смерти нет, а есть одна жизнь. Розанов — это самое «живое место» в русском организме, это какой-то вулкан, из которого вечно извергается огнедышащая лава жизни, среди нашего пессимистического времени он кажется ничем необъяснимым архаизмом… Но вместе с тем — он зловещий признак: только перед концом мира может явиться такой безумный апологет жизни во имя самой жизни. В самом его превозношении животности и полового инстинкта кроется что-то уж слишком болезненное, какая-то выходящая из рамок человеческого — жажда, какая-то надорванная животная сила, почти граничащая со смертью, как и у Кириллова…

Кириллов во имя жизни разрушил идею Бога, пошел против Бога и был сам уничтожен. Розанов, хотя и идет против Христа, но он питается Богом, Бог разлит у него во всей природе. Бог у него в поле, в растениях, в животных, он чувствует эту почти чувственную Божию реальность и питается ею. Идет против Христа, в бунте своем достигает утонченнейших бездн, но без Христа жить не может, — и в этом его сила. Вооружается против христианства, называет его скопческой религией, религией смерти, и вместе с тем — по натуре своей истинный христианин, почти единственный ''искренний'' христианин в наше время, — и в этом его особенность, в этом его сложность…

Все, что человеческое, все, что является источником жизни — священно. Вот любимая мысль Розанова. Эту мысль носило ''бессознательно'' в себе язычество. Язычество вне жизни не могло найти даже кумира себе. Язычество обожествляло кошек, крокодилов, быков, потому что кроме жизни для него не могло быть ничего святого. Язычество — это колыбель человечества и его радостная, безмятежная, младенческая заря. В нем пол был так же священен, как и идолы (культ фаллоса), в нем не было стыда, ибо все было радостно именно детской радостью, радостью невинности. И даже извращенность в язычестве была почти священна. И мало была ведома скорбь… Христос — это одна скорбь, это прорыв сквозь смерть в вечность, это распятье и страданье. Христос нарушил животную радость, он влил в душу сладкую отраву смерти… «Во Христе прогорк мир».

Таковы главные тезисы розановского бунта против христианства. Он развивает их гениально, он еще заставит глубоко призадуматься мудрецов мира сего над христианской идеей. И в этом отношении Розанов — язычник в полном смысле слова, не меньший, чем Юлиан Отступник&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;… Но Розанов ''язычник в христианстве'' — и в этом его осообенность, в этом же и его трагедия. Он не может выйти за пределы христианства, отрицая его и вооружаясь против него, и эта невозможность почти что физическая… Он не может отвергнуть Христа, окончательно отречься от Него во имя пола и семьи, для него Христос не только высшая красота, но также и высшее чудо. Язычество и христианство в Розанове слиты неотделимо, это два мира, два полюса его души.

Розанов уловил «брачный ритм» жизни, у него все зарождается из брака. У него даже религия есть брак человека с Богом. И от самой церкви он отшатнулся именно потому, что в ней таинство брака неразвито и не получило такого расцвета, как другие таинства. Розанов хотел бы проникнуть через пол к самой главной святыне мира, которая еще не открыта. Для него не существует чуда вне пола. Для него пол — единственное чудо… Поистине, весь Розанов — это реакция против двухтысячелетней бесполости мира в христианстве, против скопчества и аскетизма в христианстве, он — бешеный взрыв замученной природы в цепях христианства, он, может быть — единственный вестник жизни в наше мертвое время… В то время, как все устали и все мертвы, он живет, клокочет, горит, волнуется, раздувая пламя свое. и что-то не русское, языческое, иудейское есть в этом его суетливом желании насытиться до краев жизнью…

В наше время в России не умеют, не хотят, не могут жить, драгоценная влага жизни расплескивается раньше времени и никто ею не дорожит. И только Розанов суетится около чаши жизни, дрожит, когда проливается капля, ему бы хотелось, чтобы чаша эта была бездонна, ему хотелось бы собрать в нее все живительные соки, все силы, все семена мира и захлебнуться, припав к ней, и пить жадно, пить не так, как все, а как-нибудь особенно, причмокивая, закрывая глаза в блаженстве, вечно замирая в неоскудевающей жажде, вечно радуясь и по-детски ликуя, чтобы это носило характер чего-то священного, праздничного, литургического, чтобы в гимнах своих, в экстазе жажды, в самом процессе этом — забыть, что есть, что будет дно, забыть, что существует смерть!

Я сказал, что Розанов проник в сокровеннейшие тайны христианства. Именно в этом-то и заключается его заслуга и особенность его таланта. И в этом отношении его нужно признать ''единственным'': есть талантливые историки христианства, исследователи, критики, но нет ни одного тонкого и проникновенного его психолога, который бы, отрешившись от мешающей в данном случае научности — вскрыл бы перед нами основные, невидимые нервы христианства, о которых никто не имеет понятия, но которые открывают такие истины и дают возможность проникнуть в такие бездны, куда еще не заглядывал ни один человек. Розанов именно такой психолог. Он годами вынашивал свое знание не при помощи науки, длиннейших и скучнейших размышлений и диссертаций, а исключительно посредством своей врожденной интуиции, интуиции художника, интуиции гениальной. Интуиция — вот главное оружие розановской критики, вот главная особенность его творчества. Это именно та интуиция, которую имеет в виду Бергсон&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, интуиция, ощупью схватывающая то ускользающее, скрытое за семью печатями, сокровенное в вещах, ту почти мистическую их реальность, которую невозможно схватить посредством разума, которая находится по ту сторону всякой науки и которую постичь научным образом нельзя. Бергсон дал замечательно исчерпывающее определение подобной интуиции в следующих словах: «интуиция есть род интеллектуального вчувствования или симпатии, посредством которой мы проникаем во внутрь предмета, чтобы слиться с тем, что в нем есть единственного и, следовательно, невыразимого»&lt;ref&gt;Анри Бергсон, «Введение в метафизику».&lt;/ref&gt;…

Но, понимая весь секрет подобного дара интуиции, сознавая, что последняя должна быть вненаучна или, вернее, сверхнаучна и что она должна даже идти против знания — Бергсон, однако, не мог пойти по пути чистого интуитивного знания, ему дорогу преградила научность, и его интуиция, в сущности, не гениальная и не художественная, а чисто научная и даже узко научная, и хотя она у него претендует на знание без символов, но, в сущности, он без них обойтись не может, и в этом цепь противоречий его философской системы, которая не столько интуитивна, сколько чисто научна… И в этом отношении Розанова нужно признать куда гениальнее Бергсона: Розанов владеет в совершенстве именно тем даром чисто художественной, гениальной интуиции, вскрывающей корни вещей посредством «вчувствования и симпатии», который совершенно отсутствует у Бергсона по причине перевеса научности в его философии над интуицией… Философия Розанова — это художественное творчество, руководствующееся тайной интуиции, интуиции именно внесимволической, как бы обходящей слова, как бы в словах не нуждающейся, ибо слова Розанова — особенные слова, сокровенные, это как бы нежная поверхность плодов, внутри которых заключается драгоценная влага жизни, и язык Розанова — не словесный и слова уничтожающий, это не мысленный язык, а язык чувств и переживаний…

Розанову понадобились многие годы для того, чтобы придти после арифметики христианства, которая понятна всем и которую знают все — к логарифмам христианства и к его высшей математике — знания сокровенного, мало кому доступного, о котором не каждый имеет понятие…

Розанов — примерный христианин, любящий церковные богослужения, лампадки, иконы и акафисты какой-то чувственной любовью, Розанов, торопливо крестящийся на молебнах, «мелкими, частыми крестиками»&lt;ref&gt;«Точно так же он крестится, когда во время домашнего молебна старенький, седенький батюшка Всех Скорбящих&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; подымает Владычицу на руки, а Василий Васильевич, по древнему народному обычаю, для получения наибольшей благодати, согнувшись почти до полу, как будто на четвереньках, пролезает под иконою» (Д. Мережковский, «Революция и религия»).&lt;/ref&gt;, Розанов — консерватор и сотрудник «Нового времени» — именно благодаря своей гениальной интуиции является опаснейшим и мудрейшим критиком христианства…

Он сумел подкопаться под основы христианства, сумел увидеть, на чем оно стоит — и ужаснулся, и принялся вопить об этом во всеуслышание, стал надрываться над своими открытиями, потому что христианство направлено именно против того, что для него составляет святыню, потому что Христос и пол несовместимы и потому, что несовместимы — он вечно мучается и вечно страдает, ибо не может жить и без Христа, и без пола.

Именно этот невозможный синтез духа и плоти, который мучает Мережковского и Бердяева, — является камнем преткновения и для самого Розанова, только у последнего это не философия, а жизнь, самая обыкновенная реальная жизнь — и вот почему такой вопль, и такая энергия, и такое живоносное творчество!.. Розанов — философ, которого философия неотделима от жизни и вне жизни немыслима, это философ древний, это языческий философ, живущий природой, событиями жизни, мелкими дрязгами, семейною обстановкой и в них черпающий темы для своих размышлений…

Вечности для него как бы не существует, как не существует и будущей жизни, он и от Христа требует, чтобы Он вошел в эти его муравейники и домашние очаги и слился с ними, и пребывал в них, и освящал плодородие, и сквозил в любви и в поле, как древний Иегова — и это несомненно языческое свойство, и тем более оно странно, что никто со времен первых христиан не предъявлял таких требований ко Христу!.. Розанов первый задумал соединить языческое начало в человеке с христианским, но мысль эта оказалась сумасбродной, и оттого, что это оказалось несоединимым, — он особенно нападает и на христианство и даже на Христа… Оттого, что Христос не может освятить пола — Розанов не может примириться со Христом. И не потому, что пол невозможен в христианстве, а потому, что для самого Розанова кроме пола и семьи нет ничего, что бы было важнее их, потому что Розанов — безумный от жизни, обожествляющий жизнь и в ней только видящий свой храм, потому что божество Розанова — не Христос, а именно та человеческая плоть, которую преодолел Христос и которая для Розанова заменяет и небо, и ангелов, и будущую жизнь!..

Розанов — злейший враг всякого страданья. Кириллов разрушил мир в своем сердце именно за то, что в нем — боль и страх; Розанов делает разрушительные нападки на христианство за то, что оно культивирует боль и смерть, за то, что оно идет будто бы против жизни!.. Во имя этой жизни, во имя самого принципа жизни, — Розанов готов отречься от Христа… Такой безумной, религиозной любви к жизни в России не испытывал ни один писатель, такую любовь к плодородию и к семье испытывают только евреи, и в Розанове много еврейского (в смысле духовном). Иногда кажется, что Розанов смог бы жить без Христа одним своим половым пантеизмом, одним очарованием семьи и брака, но к счастью — это одна только видимость, Розанов оттого так и мучается своим бунтом против Христа, что жить без него не может…

Что же заставило вооружиться его против христианства и нанести на светлый и единственный Лик Христов темную тень несвойственного христианству мрака?.. Что побудило этого единственного по искренности чувства религиозного мыслителя, служащего акафисты и молебны — заявить, что Христос не жизнь, а смерть миру?… Не кроется ли в этом какое-нибудь недоразумение? Не есть ли поход Розанова против Христа лишь соблазн диавола и сумерки духа, отданного в рабство плоти?… И не сыграла ли эта последняя с ним злую шутку именно за безумную, крайнюю к ней любовь и привязанность?.. Ведь кто ослеплен, тот не видит того, что видят все…

Христианство не только победило жизнь, ''оно победило смерть'', именно своим проникновением чрез нее в вечность оно освятило ее, для христианства нет смерти, а есть вечная жизнь (конечно, не во плоти, а в духе), это знают все, это знает всякий верующий христианин, это должно быть известно и Розанову. Но он как будто не сознает этой победы христианства над смертью, он вечно доказывает, что христианство есть пессимизм и уничтожение жизни. И это происходит оттого, что для него жизнь существует только во плоти, что смерть для него есть прекращение жизни. Но это взгляд неправильный. Розанова в этом отношении нужно признать материалистом… Но он материалист особенный, мистический, и плоть для него почти духовна, и пол для него есть дух…

Как и Кириллов, он верит не в будущую вечную жизнь, а в ''здешнюю'' вечную, ему бы хотелось, чтобы человек жил на земле вечно, чтобы он рождал вечно, чтобы наслаждался всеми радостями вечно, смерть для него — гибель, страх, прекращение пола, именно потому он и вооружается против смерти… Но это — наивный материализм, это не христианское понимание смерти, а языческое… Для Розанова как бы не существует в человеке духа, дух весь для него воплотился в пол, и будь бессмертен пол, будет бессмертен и человек, ибо вне пола ничего нет. Пол есть дух, талант есть страсть, как и вдохновение есть страсть, кроме семейной жизни не может быть другого идеала. И нет жизни вне плодородия. Плодородие есть вечность и только в нем — залог бессмертия. Конечно, в данном случае христианство может казаться религией скопческой и смертоносной, а Христос — мраком. Но виноват в этом отнюдь не Христос и не христианство, а сам Розанов и его наивный материализм!

Христианство не есть мрак и не есть смерть, это ясно. Оно тем и сильно, что победило смерть, что даровало душе бессмертие, что освятило весь мир страданьем, и в страданье этом его главная радость и немеркнущий свет… Но Розанову христианство потому кажется мрачным и пессимистическим, что он видит жизнь только в поле, потому что он боится страданья и не принимает его, потому что страданье ему чуждо и в нем он видит один только мрак… Во имя радостной, животной, беспечальной, сытой, безболезненной жизни он отвернулся от Христа. Ему, как и Кириллову, Христос кажется какой-то сплошной болью, какою-то невыносимой серьезностью, исключающей всякую улыбчивость, и смерть для него страшна и невыносима… Что-то бесстыдно жизненное, фанатически жизненное кроется в этом отношении Розанова к христианству. Это именно «человеческое — слишком человеческое»… Это именно узко-еврейская заботливость, исключающая своим душным житейским теплом, своим на веки вечные прикрепленным к земле практицизмом — всякие другие миры, всякую мечту, всякое дыхание вечности… Еврейство — это закрепощение человека земле, это страшное земное царство, царство сытого и довольного человечества, это микроб торжествующей животности и рационализма, это — точка, в которой дух уничтожается и заменяется плотью… Розанов именно приближается этой своей стороной к библейской религии плодородия и семьи — и именно этот библейский дух, эта иудейская зараза — сильно подействовали на мировоззрение Розанова и помешали ему оценить христианство с другой точки зрения, не плотской, а духовной, не материалистической, а метафизической…

Получается одно сплошное недоразумение: Розанов все время напирает на то, что самое опасное место христианства заключается в культивировании последним смерти и страдания, что в этом — гибель жизни и что в этом — смерть. Отсюда выходит вся его гениальная метафизика глубин христианства и его фанатическое превозношение плоти… Но с другой стороны — наглядно выступает другая несомненная истина, мимо которой проходит Розанов, истина, что ''для христианства самой смерти-то не существует, что христианство есть вечная жизнь, что страдание для христианства есть могущественная и единственная радость!…'' Таким образом, то, что открыл Розанов в христианстве, имеет разрушительную силу и опасность только для самого Розанова, с точки же зрения христианства оно не только не опасно и не губительно, но составляет его незыблемую и нерушимую твердыню, в которой залог его вечной победы и торжества!

Самая же боязнь смерти и страдания у Розанова чисто языческая, ибо христианин не боится ни смерти, которой для него нет, ни страдания, которое — радость!…

Языческая идея пола всецело заслонила перед Розановым другую истину — чисто христианскую, которая ему, как апологету жизни и рождения — совершенно чужда: истину, что ''Христос смертью победил смерть'', что через распятие Христа мир получил новую радость — радость страданья, которую не променяет никогда ни на какое сытое благодушие, ни на какие животные радости человека, прикрепленного к земле!

Кириллова самая идея распятия Христа ужаснула, ему непонятна была та священная тайна, которая скрывается в этой идее, ибо он ужаснулся факта великой боли. Не мог примириться с тем, что все — боль и что сам Бог есть боль, что Христос есть освящение боли… Такого Христа он не мог принять. Ему, как Розанову, нужен был Бог радостный, Бог, принимающий жизнь без боли и боль уничтожающий… Ему не тайна мучительная была нужна, а вместо тайны простая арифметика. Но в том-то и сила и красота Христа, что он ''должен был быть распят'', иначе мир истлел бы в пожизненной скуке своей. Только из страдания рождается истинная жизнь, а там, где нет страдания — там розановские идеалы торжествуют — там и здоровая жена, и вкусный стол, и много детей, и благодушие, и сытость, но там же и простая мещанская скука, целый кошмарный мир скуки, которого не в силах перенести человек. Христианство тем и велико, что подняло человека над землей, открыло ему тайну страдания — и в тайне этой преобразился человек — и нет больше скуки, нет больше пресыщения и мещанства, а есть нечеловеческий восторг и радость вознесенья, и сладостная боль!.. Христианство преодолело человеческое — и в этом ''всё''. Христианство есть творчество не от мира сего, творчество духа… Христианство и плоть освятило вознесением духа. Но для него эта жизнь не цель, а лишь средство, сквозь земную тоску виден ему чертог небесного царства…

Розанов смотрит на Христа как на обыкновенного человека. Ему досадно, отчего Христос не женился и отчего не было у Него детей (!), он не может примириться со смертью Христа, с его добровольным распятием, ''это ему чуждо''. В своем языческом ослеплении Розанов дошел до того, что требует от Христа человеческих качеств и вовсе не может понять, что именно с фактом распятия Христа совершилась всемирная великая катастрофа, что не будь этого распятия, миру не было бы чем жить, что тайна распятия есть также и тайна преображения. Розанов восторгается, что творчество есть страсть, что талант есть половая сила, что все великие произведения писались силою страсти, что пол от творчества неотделим, но почему же он не хочет признать, что в такой же мере, если не в большей — творчество рождается из страдания, творчество пропорционально степени страдания, что все великое, все гениальное создается силою страдания?.. Ему чужда трагическая сторона христианства, но все великое — трагично. Розанов хочет обесцветить, опошлить мир, исключив из него трагический элемент, страданье и боль. Розанов забывает, что без страдания все свелось бы к нулю, человечество задохнулось бы в кошмарном чаду вкусных обедов, полнотелых жен и куч детей и начало бы само истреблять все это, чтобы получить возможность жизни. Ибо жизнь только в страдании, и посредством страдания постигается и высшая свобода, и высшая тайна! Розановский идеал святости и безболезненности плоти, — в пределах жизни, на практике превращается в самую мещанскую комедию пошлости и середины. Он может жить иудейскими идеалами сытости и жизненной энергии, но эта способность дается не каждому, и не каждый может ее принять. В своем отрицании страдания Розанов дошел до черты, за которой начинается обыденщина и житейское.

Кириллову кажется, что, распяв Христа — мир победил Его, и, значит, все — обман и диаволов водевиль. Но это — грубое понимание и неверное. Именно потому, что мир распял Христа, он был побежден Христом, именно только из-за одного распятия человечество и получило ту новую жизнь, которую ради спасения своего не променяет ни на что. Ибо в страдании только возможна единственная жизнь.

Но Розанову страшно. Он, правда, далек от кирилловского признания, что все — диаволов водевиль и ложь, но ему страшно и непонятно. Ему страшно, что Бог распят, что Бог умер, он, как иудеи — требует от Бога грозного величия и непобедимости, ему страшно и непонятно то, что само по себе трагично и таинственно. Ему непонятно, почему Бог есть рыдание и боль, почему боль положена во главу мира, почему без боли невозможна жизнь…

«Сущность (христианства) везде одна, — говорит Розанов, — что мы умираем, и боимся, что умираем, и не понимаем, что такое это, что мы умираем, и восторг, что „с нами и за нас умер, наконец, и Господь“. Кончина Бога, Голгофа — вот невероятное случившееся, что и образует зерно, из которого выросло все христианство»&lt;ref&gt;«Около церковных стен», т. II, с. 481.&lt;/ref&gt;… «Господь в гробу! Какая ужасная тайна! Господь смотрит на человека из гроба! Какая тайна, как бесчувственен читатель, если он не содрогается. Как постижимы тогда св. мощи, которые ведь все вослед Господу благоухают из гроба и манят нас к гробу же. Вот, где родник аскетизма, вот, где истинный его родник, а не в словах „лучше не жениться“»&lt;ref&gt;«Темный Лик», с. 95.&lt;/ref&gt;… «И тогда оба явления, и сон и отречение, суть только лучи, только частицы одного потрясающего события, уже шедшего в мир: ''смерти Бога среди людей и от людей!'' Как это ужасно! Еще каинство человека, еще убитый в нашем дому, на нашем поле Авель! и какой Авель!»&lt;ref&gt;Ibid., с. 4.&lt;/ref&gt;.

Почему ужасно? Почему страшно? Неужели Розанову непонятна та великая ''животворящая'' сила, которая скрывается именно в этом событии? Неужели не знает он, что не его «пол» может спасти мир и не его ветхий завет, а именно это распятие, эта скорбь, эта великая вила страдания? Он подходит ко Христу с одной только стороны — человеческой, и вот именно эта рена-новская точка зрения мешает ему понять, что Христос не только человек, что Христос преодолел человеческое, что человек не цель в христианстве, а лишь оболочка духа, лишь переход к другой, высшей жизни, переход от тела к духу? Конечно, если подходить ко Христу как к человеку — то вполне уместен и этот ужас, и этот страх. Но, может быть, именно в факте распятия Христос перестал быть человеком и стал Богом? Может быть, само-то распятье, сама боль не есть ужас, а нечто священное, и страданье именно потому так и желательно, что составляет божественный акт?.. Но Розанов этого знать не хочет, ему невыносимо сознавать в Боге боль, и оттого, что он почувствовал эту боль во Христе, самый Лик Христа кажется ему темным и мрачным, он хотел бы, чтобы этот Лик улыбался той бессмысленной, вечной улыбкой, которая у индусских и китайских божков… Ему непонятно, что скорбь Христа вовсе не исключает улыбки, но эта улыбка для Христа не главное и не может быть главным! Ему больно, что главное — скорбь!

Лик Христа всегда затемнен Розановым. Он как бы нарочно хочет сгустить пессимистические краски христианства, подчеркнуть смертоносную силу этого Лика. И это оттого, что Розанов весь житейский, весь погружен в суету, в обыденщину, в вопросы пола, а после этого, конечно, ему непонятно и странно, как люди могут до того возлюбить скорбь, до того проникнуться очарованием Лика Христова, что уже не радуют их ни здоровая жена, ни множество рожденных, рождающихся и еще нерожденных детей, и всевозможные гастрономические соблазны!.. Для Розанова жизнь только в этом, для христианства — не только в этом. Для Розанова пол важнее Христа, важнее истории, важнее смерти, для христианства пол или вовсе не важен, или мало важен. Ибо если бессмысленна и кошмарна жизнь, если давит тоска, если человек иззяб от тоскливой стужи, то лучше вовсе уничтожить самое зерно жизни, нежели любить бессмысленную и животную жизнь только за то, что она — жизнь!

Розанову монастырский экстаз кажется «тяжелым», в монашестве и аскетизме он не видит ничего, кроме самозакапывания и положения в гроб. Ему непонятно, что есть люди, которые ради Христа отвернулись от мира, прокляли мир, ушли от него, он возмущается, когда Лик этот своей «испепеляющей красотой» убивает человека, делает его неспособным к жизни… Здесь языческое начало сильно сказалось в Розанове. Ему вовсе не понятно, как можно отвернуться от жизни, если она так прекрасна. Он с ужасом погружается в бездны христианства и везде его мучает вопрос: почему Христос убивает пол? Почему Христос несоединим с плотью? Но он забывает, что именно в этом аскетизме, в этом погружении плоти в тайну Христа, в этой неизреченно-прекрасной скорби и заключается истинная жизнь для христианина и что кроме этой жизни другой ему не нужно, ибо царство его не от мира сего!

«Все померкло в лучах нового сияния, — заявляет Розанов, — еще раскрылось небо, после Ветхого, после обрезания — и новый совсем голос послышался оттуда. И вдруг не стали мне нужны царства, боги, игры. Состроган гроб. „Куда ты смотришь, старче?“ — „В гроб“. — „И?“… Но нет „и“ соединительного, другого: конец, пришло окончательное и оконченное… В суете земной позабыл „темный лик в углу“, и вдруг — друзья, жена, дети. „Тебе тяжела ноша, давай понесем вместе“. И ведь смеются, весело. — „Тебе легко, а нам легко оттого, что тебе легко“… — „Погодите, — говорю я, — не то“… И вспомнил Лик в углу, и стали мертветь друзья, дети, жена, и как будто пар и туман вместо людей, и вот рассеялся вовсе. Теперь я один и ужасно кряхчу, ноша совсем меня придавила»&lt;ref&gt;В мире неясного и нерешенного&quot;, с. 222.&lt;/ref&gt;.

Но ведь именно здесь-то и начинается христианство и кончается язычество, именно здесь-то и начинается чудо… Но Розанову нужно вовсе другое, ему нужна Библия, и Новый Завет ему не под силу. И не потому, чтобы он был ему чужд (может быть, никто так глубоко и любовно не понимал Евангелие, как Розанов), а просто не по силам он ему. Его душа не здесь. Его душе гораздо понятнее и роднее слова Иеговы: «плодитесь и множитесь», чем таинственные и полные еще неизведанного смысла слова Христовы: «возьмите иго мое от меня и научитеся от меня, ибо иго мое благо и бремя мое легко»…&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;

В этом постоянном колебании между Ветхим и Новым Заветом, в этом перебегании от Моисея к Христу и от Христа к Моисею заключается главная и характерная особенность розановской религии… Ему неприятны мрачные лики православных икон, ему жутко от русских монастырей, жутко от смерти, которою якобы проникнуто христианство, он иногда (как, напр&lt;имер&gt;, в статье «Христос — Судия мира»&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;), с чисто искариотскою злобой издевается над Христом, упрекает Его в жестокости, как бы желая отомстить этим за то, что Он сыграл такую громадную и мучительную роль в его жизни, он всячески старается очернить христианство и в «Темном Лике» и в «Людях лунного света» кажется каким-то не то «отрицателем», не то из «антихристов»… Но как бы он ни преуспевал в своей беспощадной и часто весьма ядовитой критике христианства, до какого бы отрицания и бунта ни доходил в своих писаниях — все же он не «отрицатель» и не «антихристианин», а самый искренний, самый православный христианин в наше время… Помню, я был очень удивлен, когда после одной из своих публичных лекций, в которой я назвал Розанова язычником — я получил от него письмо со следующими словами, глубоко врезавшимися в мою память: «а знаете, что я больше христианин, чем язычник и экстаз (особенно половой) мне вовсе чужд. И я люблю вечерний звон, и всенощную, и „свете тихий“… Я вообще не похож на свои сочинения»… Тогда это признание меня удивило. Теперь, ближе познакомившись с ро-зановским творчеством, с особенностями его душевного склада — я вовсе не удивляюсь. Я знаю, что есть два Розанова: один — язычник, обожествляющий пол, поклоняющийся «святому животному», а другой — искренно верующий христианин с своей трогательной и детской любовью к лампадкам, акафистам, вечернему звону и всему церковному, ко всей церковной обстановке, богослужениям, священникам и дьяконам.

Этот последний Розанов гораздо ближе и роднее мне. Он знает все ядовитые истины, знает водоворот бездн в христианстве, знает минуты сомнений, падений и соблазнов Иуды, ибо он живой человек и ничто человеческое ему не чуждо, но также знает он ту тайну, которая ведома и мне: что никакой человеческий разум, никакой анализ, как бы он ни был гениален, никакие искушения, никакой демон не в состоянии поколебать любви к чуду, любви именно к тем темным образам, которые кажутся символами смерти, и которые исцеляют, творят чудеса, творят другую, недоступную для разума человеческого жизнь, любви к церкви, без которой невозможно жить, которая уничтожает сытую скуку мещанства, которая сияет огнями и полна пречистого и животворного света, любви к тайне Христовой, которая вечна и вне которой — суета и мрак.

Именно у ''этого'' Розанова вырвались однажды знаменательные слова в минуту самого беспощадного анализа священных тайн, детская, чистая вера вспыхнула в отравленном разумом сердце, и Розанов-язычник хоть на минуту, да был побежден и обезоружен:

«Боже, да ведь эти толпы, здесь, везде, их тысячи, миллионы… они непременно ''помешались'' бы от страха, безнадежности, от несчастия, ''от действительного горя и действительной боли'', если бы им не добрести вот сюда… и если бы они не знали, ''что есть место, куда — добредут, и Бог услышит''. Если бы вдруг перед ними… закрылось все…

Какой ужас!

Тьма, ночь и отчаянье.

&lt;center&gt;. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .&lt;/center&gt;

И да сияют Образа эти вечно. Ибо уже лучше пусть померкнет ''ум'', нежели чтоб погасла жизнь.

И если даже мы ''всё'' „поймем“, то самое это „понимание“ бросим в огонь»&lt;ref&gt;«Люди лунного света», с. IX.&lt;/ref&gt;.

Все усилия Розанова были направлены на разрушение церкви, но в сущности — он ею жил, она была его жизнью даже тогда, когда он ее разрушал, и в этом его особенность. Еще недавно Розанов открыто в этом признался. И сколько глубокого смысла в этих его словах, только русская душа может их понять, только ей может быть так мучительно дорога идея церкви:

«Церковь, — признается Розанов, — есть единственно поэтическое, единственно глубокое на земле. Боже, какое безумие было, что лет 11 я делал все усилия, чтобы ее разрушить.

И как хорошо, что не удалось.

Да чем была бы земля без церкви?

Вдруг обессмыслилась бы и похолодела.

Цирк Чиннизелли, Малый театр, Художественный театр, „Речь“, митинг и его оратор, „можно приволокнуться за актрисой“, тот умер, этот родился, и мы все „пьем чай“: и мог я думать, что этого „довольно“. Прямо этого я не думал, но косвенно думал»&lt;ref&gt;«Уединенное», с. 25.&lt;/ref&gt;.

Розанов и к церкви относился все время отрицательно, так как не находил в ней живой души, живого организма, а только казенное учреждение. Для Мережковского, Философова и Булгакова это обстоятельство послужило причиной их невольного отпадения от казенной церкви, что же говорить о Розанове, с его ненавистью ко всему вечному, внежизненному, с его безумной любовью к свободной жизни, к жизни без рамок и без условностей? Ему становится душно в церкви, его языческий экстаз, его страсть к полным полножизненного символизма богослужениям и жертвам, его привязанность к природе, к освящению природы в молитве, его дремлющие в глубине симпатии к языческим славянским празднествам, когда храм был природой, пляски, жертвоприношения и обряды — молитвой, а цветы, поля, небеса и животные — образами, его врожденный пантеизм, его идея человекобожества — все это, конечно, не могло найти себе места в православной церкви, все это чуждо ей и неприемлемо ею, ибо церковь есть защита от жизни и спасение от нее, ибо церковь есть столп и утверждение истины, корабль, уносящий все здешнее в вечность, чудесная пристань, где бурные воды житейские замирают в блаженном предчувствии покоя, вознесения, молитвы… Церковь не могла принять в себя интеллигенцию и слиться с нею, ибо это значило — изменить своим вечным традициям, это значило отдать дань князю мира сего, войти в суету мирскую, в грязь и пошлость житейскую. Но церковь должна быть выше жизни, это башня над пропастью смятения и тьмы, башня, в которой — одно и то же чудо от века. В ней все должно быть неизменно и свято от века. Там, около нее, в водовороте житейской тьмы кружится жизнь, раздаются вопли и стоны, проклятья, крики погибающих и ликование победителей, и море крови, и море слез, и море вражды, ненависти, животного бессилия и смерти — все сливается в грязно-кровавый океан жизни, но волны его разбиваются о каменные скалы церкви и отхлынивают назад, и ничто не в состоянии поколебать их, и ничто не в силах повредить ее железную твердыню. И церковь возвышается над жизнью, как чудо из стали и мрамора, и в церкви — тишина и глубь, и восторг безмятежности, здесь мертвые оживают и живые становятся мертвыми для мира, здесь душа отделяется от тела, здесь спасение и вечная жизнь во Христе и победа над миром, здесь страшная и нераскрытая тайна — и взглянешь на нее — и не надо жизни, не надо человеческого царства, ничего не надо, и как ненужная чешуя — отпадает от человека все житейское — и вот именно этой вечной победой над миром, этим уничтожением жизни и всей суеты ее во Христе, этим слиянием души человеческой в таинствах с миром горним, с миром вечным и чудным, этим презрением своим к земле, — жива, свята и вечна церковь, и в этом ее сила, и врата адовы не одолеют ее никогда!..

Но Розанову именно эта вечная неприступность церкви и ненавистна, ему хочется, чтобы она снизошла до человека. освятила его пороки и нужды, освятила ту плоть, от которой отреклась навеки, освятила всю землю, как языческие боги освящали природу пребыванием в ней.

Розанова поражают ''мертвенные'' черты православной церкви, ему хочется кричать от изумления, от вечного непонимания, отчего так измучены и скорбны лики ее святых, отчего самый символизм церковных богослужений так вял, серьезен и как бы выточен из трупного очарования, отчего песнопения ее, молитвы, весь дух ее — рыдающий, скорбный, как бы возносящийся на крыльях от земли, воздыхающий, отчего все православие — это восторг боли и смерти, любовь к Богу в слезах, безутешная грусть, неизреченность жертвенного экстаза, отчего сама жертва в таинстве как бы внежизненна, отчего все христианство — одна вода горьких слез, а крови, жизни и плоти в ней нет?

И вот, он входит в церковь, служит молебны, истово крестится, бьет поклоны — и ему понятна и близка эта красота, он любуется ею, он восторгается ею, и ему понятна чудная ночь пасхальной заутрени, единственная по своей чудесности ночь в целом мире, и душа его замирает в восторге при виде этих пасхальных огней, белых риз, белых платьев, цветов, и он думает «как это хорошо, что в церкви все мы братья. И пойдем вместе, за хоругвями, придерживая ладонью огонь свечи от дуновений ветра. И будем слушать пение. Да, как хороша религия, в звуках, в красках, в движениях, с иконами, с большими непременно иконами, в золотых ризах, а еще лучше — в жемчужных, как в Успенском соборе в Москве, и с огнями. И пусть огни будут в руках, перед образами, на улице, особенно на колокольнях»&lt;ref&gt;«Около церковных стен», т. II, с. 4.&lt;/ref&gt;.

И он сливается всею душою с чудесным настроением пасхальной ночи, как нередко сливается и со всей душой православной церкви, но здесь-то и выступает наружу его характерная особенность; он не может скорбеть, не может пребывать в бесплотности, в отрешености, в бесстрастном православном смирении, его языческая натура кипит в нем, бушует, рвется наружу — и в самое церковное его настроение врывается опьяняющая струя невозвратной весны человечества, и вот он — сам весенний, он забывает, что он в православной церкви, на развалинах древнего мира, он живет в своих вдруг оживших мечтах, и сквозь церковную обрядность просвечивает языческая красота, любовь к священным жертвенным огням, все очарование древних жертвоприношений, вся жизнь природы, и земли, и неба, и звезд. Как в зачарованном сне, Розанов подходит к образам, зажигает свечи, любуется, как горят огни, чувствует в огнях и трепет души, и брожение крови, и теплое дыхание плоти, и душа его где-то далеко, не в церкви, ему грезится древний языческий храм, и песни, и царица земля, и хороводы, и оргии… В странном сочетании языческого и церковного красота невысказанная, красота опьяняющая, и хочется молиться и украшать свечами иконы, и все больше и больше огней, и в огнях — трепет души — молодой, весенней, и чары священной страсти, и вздохи любви, и вместе с тем — хочется забросать церковь свежими полевыми цветами, запеть что-то свое, такое радостное, такое страстное, такое волнующее, чтобы и эти нахмуренные старцы в ризах, и эти истощенные святые, и все молящиеся — вдруг почувствовали чудесный ритм жизни, жгучий, страстный, истомляющий, «брачный ритм», и началась бы пляска, и ликование, и поцелуи, и влюбленная нежность, и кружение в море цветов, молодых, стройных тел, и улыбки, и тайна, и слились бы в одной неизреченно сладостной гармонии Христос и Дионис, плоть и душа, любовь и молитва!..

В этих ярко пылающих огнях церковных, огнях — символах души возносящейся перед иконами — Розанову чудится пробудившийся вздох древности, и душа его пропадает вдруг в безднах веков, в лазурной безмятежности, в тех временах, когда люди не знали религии смерти, когда тело было храмом, а жертва — кровью и распятием в любви… И он славит огонь, священный огонь, огонь древности, вдруг снова оживший в церковных свечах — и как жарка молитва к огню! Огонь — символ плоти, символ любви, пламенное жало тоски и блаженства в тоске!..

Но душа тоскует по жертвенной, кровной, плотной слиянности человека с Богом, душа видит в церкви угасшую плоть, душа надрывается оттого, что церковь бесплотна, бескровна и водяниста, и снова в этой душе восторженный вопль язычника, такой необычный в наше усталое время безжизненности и умирания: «мы потеряли кровный, родной путь к Богу в таинственных древних жертвах. Настали бескровные жертвы, водянистые, риторические, мы будто бы сокрушены в сердцах, а на самом деле обделываем свои делишки… Кровь есть ''жизнь'', кровь есть ''растущий'' факт, кровь есть ''источник сил'' и ''сильного''. Религия, взявшая кровь в нить соединения своего с Богом — и была ''жизненна, растуща'' и ''реальна''. А вода — она и есть вода».

Розанов как бы реально сочетается с Богом, как бы ''плотски'' ощущает Его, чувствует Его, и это пантеизм языческий, это именно та мистическая реальность Бога, о которой говорят в наше время. Этот реализм, отсутствующий в христианстве — он у Розанова и плотский, и вместе с тем — живо-мистический, почти ''животно-мистический''. И какая разница между этим теплым, кровным реализмом его веры и рассудочным «мистическим реализмом» Бердяева! «Если Бог, — говорит Розанов, — не есть Существо, физически ''зрящее'' и физически ''обоняющее'', то для кого в церквах мы жжем ''свечи'' и ''ладан?'' Для ''себя?'' Себе угождаем? Ибо, очевидно, „Богу Духу“ ни света, ни запахов (ладана) не нужно. Между тем погасите в церкви свечи и лампады и зажгите курильницы, как глубоко померкнет храм! А и свечи, и ''ладан'' — явный ''остаток'', уже бессмысленный у нас, древнего, реально-кровного теизма!»&lt;ref&gt;«Около церковных стен», т. II, с. 450.&lt;/ref&gt;.

Как относится Розанов к нашим праздникам! Ведь и в этом сказалась его связь с язычеством: для нас эти праздники один сплошной кошмар сытости, пошлости, пьянства, пустоты душевной, в эти праздники зевает и разлагается душа, мы не чувствуем символичности праздников, не чувствуем, не переживаем тех событий, в память которых они совершаются. Только у язычников (и между прочим, и у древних славян) праздники были особенной ''жизнью'', мистическим переживанием, чем-то необычайно радостным, необычайно — торжественным, и душа вся была радостно настроена: — эти танцы, хороводы, песнопения, это обожествление природы, остаток которого доселе удержался на Руси — все это свидетельствует о кровной связи человека с природой и с Богом, все это говорит о каких-то торжественных мистериях, непостижимых современному иссушенному и измочаленному «культурному» человеку!.. Любовь Розанова к христианским праздникам, их любовное и глубокое понимание отзывается тоже язычеством, ему хочется воскресить хоть в этом радостную зарю человечества, этот опьяненный природой, ликующий дух, который омертвел в цепях христианской догмы. «Хочу для пильщика рощ, лугов, цветов, музыки! — восклицает Розанов, упрекая духовенство в сонном унынии и угрюмости, — буду яростен и скажу прямо, что пильщику нужны „языческие священные рощи“ и смычок, положенный на скрипку, и наконец — девушки, хороводом взявшиеся за руки, — и не меланхоличные, а с сочными губами, высокими бюстами, широкими бедрами! Нет, я тоже хочу быть жесток и закричу: „Шехерезаду, Шехерезаду“! „Дайте нам сады, и дев, и рощи, и леса, и благоухания цветов, и манящую к восторгам музыку!“»&lt;ref&gt;Ibid., с. 304—305.&lt;/ref&gt;.

Отсюда его безмерная любовь к природе, этот восторженный пантеизм, который совершенно иссяк в христианстве и который то и дело прорывается у него в виде жарких гимнов нашим русским дремучим лесам, земле, солнцу и звездам, особенно звездам — символам жертвенных огней, этим лучезарным очам небес… И Розанов рвется снова из кельи монастыря, из душной церкви, из городов, пропитанных заразой культуры и литературы — синонимов одной и той же пошлости — рвется к далекому прошлому, невозвратному, погибшему, где его душа, где его мечты, где его любовь:

«Уйди на всю жизнь в леса, к звездам, к утреннему солнцу, к живительной росе, проводи рукою по этой холодной росе на заре, или, поднявшись на пригорок, следи, как солнце садится в купы деревьев — и так сегодня, завтра, всегда, — и душа очистится, станет прозрачна, как слеза росы на зелени, без мути в себе, без пыли в себе. Она сольется с природой, сделается от нее неразличимой. И природа как бы уже прижизненно вберет в себя такого человека, как она вбирает всякого после его смерти. И тогда придут к такому человеку животные, не боясь его, даже любя его, даже понимая как-то его, — и он их постигнет новым постижением»&lt;ref&gt;«Темный Лик», с. 32-33.&lt;/ref&gt;.

Язычеству чужд догматизм, его религия внедогматична и сами символы ее как бы плотские, как бы живут, как бы составляют плоть и кровь, ибо эта религия больше чувственная, больше кровная и жизненная, нежели разумная. Догмат — первый признак рационализма, и весь христианский догматизм рационалистичен. Розанов единственный мыслитель в современном «неохристианстве», который пошел против догматики — и в этом также особенность его мировоззрения. В то время как для Мережковского догмат является чем-то незыблемым, какой-то единственной броней, алмазным мечом защиты, в то время, как для Бердяева догмат — истинное высшее переживание, нечто граничащее с безумием — для Розанова догмат — звук пустой, богословское изобретение, мертвая буква, уничтожающая чувство в религии, которая должна быть свободна, радостна, таинственна и для которой не может быть никаких формул. «Позвольте, — возражает Розанов и богословам, и Мережковскому, и Бердяеву, — зачем же великолепное слово Евангелия переделывать в сравнительно гнилое слово догматики?.. Ведь догмат — нечто каменное. Христианство в отцах церкви и в построениях догмата потеряло ''наивность'' и ''прелесть'', трогательность и силу ''привлечения''… Христианство перестало быть ''умилительно'' с догматом, и на него ''перестали умиляться''. Просто его ''перестали любить''… Самими догматистами введен был в христианство главный и первоначальный яд… Догмат закрыл все три лица Пресвятой Троицы, самого Христа обратив в начетчика, который принес на землю только кучу текстов… Иногда поднимается вопрос или слышатся намеки на какую-то реформу Церкви: нет для этого более надежного и краткого средства, как закрыть в академиях и семинариях две кафедры — догматического богословия и канонического права, а книги по наукам этим поместить в список „неразрешенных к чтению“. Это значит сразу закрыть для публики сотни Скабичевских и открыть ей Пушкина, в отношении к христианству — это значит начать вдыхать „душу живу“ в красную глину, из которой слеплен, ожил было и снова умер — „во грехах“ — Адам Христианства»&lt;ref&gt;«Об а-догматизме христианства».&lt;/ref&gt;…

Это презрение к догме есть отвращение человека ко всякой мертвечине. Розанов хотел бы все христианство, все богословие продать за живую, радостную, кипучую, плотскую жизнь. Его богом был пол — и во имя освобождения пола от смерти, во имя бессмертия не в вечности, а на земле, во имя возврата древней угасшей библейской жизни он готов был отдать всю свою душу… Он нарочно молчал о смерти, он проклинал ее всеми силами языческой своей души, он рад был бы вычеркнуть из человеческого лексикона это ужасное, непонятное, грозное слово, которое так возлюбило христианство, из которого извлекло свою жизнь и свою вечную, ненавистную ему скорбь… Он гнал от себя слезы и грусть и трагедию, жил только радостью и презирал страдание&lt;ref&gt;В одном письме ко мне он пишет: «Вот вы пишете о страдании, о смерти, а я прожил 56 лет и написал 11 книг, и только теперь завизжал от этих вопросов»…&lt;/ref&gt;, и думал, что этим победил жизнь и победил христианство!..

Но вот в своей книге «Уединенное», искренно-обнаженной книге, книге души, по ошибке изданной и уже втоптанной в грязь толпой и газетчиками, Розанов как бы кается в своем безумном дерзании. И какая скорбь, какая зловещая искалеченность в этом его покаянии, какое бессилие перед смертью, какая растерянность перед вечностью, какая боль от внезапно присосавшейся тоски!.. Только теперь он понял, что, игнорируя смерть и превознося плоть, он тем самым обрекал себя на близкую и беспощадную смерть, что его писания, его половой пантеизм, его критика христианства, — в сущности, ничто перед смертью, которая одна страшна, одна непобедима, одна ужасна. ''«Я говорил о браке, браке, браке'', — признается Розанов, — ''а ко мне все шла смерть, смерть, смерть»''&lt;ref&gt;«Уединенное», с. 261.&lt;/ref&gt;…

В этом признании — все его поражение и вся суть его: именно потому, что он игнорировал ее, смерть пришла к нему и заглянула в глаза, именно потому, что он отвернулся от христианства — религии смерти — последняя и ужаснула его…

В «Уединенном» у Розанова еще хватает духа заигрывать со смертью, дразнить ее всяческими шутками и прибаутками, но это уже не то, что было прежде; по временам пронзительная горечь прорывается в его словах — и куда-то уходит все его «дерзание», вся его торжествующая плотскость, весь его языческий дух — и тогда перед нами живой, страдающий человек, со всей своей обнаженностью, со всей беспомощностью и тоской, человек, прошедший мимо христианства, забывший, что есть смерть, а теперь вдруг понявший, почувствовавший, что смерть одна-то и есть, что никакая радость не в состоянии ее уничтожить, что смерть — альфа и омега жизни, таинственный призрак, тайна тайн, что смерть есть единственная реальность, которую, когда почувствуешь, теряешь всякий ум, всякую способность философствования, всякую силу, всякую уверенность в себе…

И вот Розанов, прежде так проникновенно и гениально говоривший о браке, вдруг резко переменяет тему своих размышлений и говорит уже о другом, совсем о другом, мимо чего проходил прежде с гордостью и с презрением… И странно слышать об этом именно от Розанова, слишком уж это не в розановском духе:

«Могила… знаете ли вы, что смысл ее победит целую цивилизацию…

Т. е. вот равнина… поле… ничего нет, никого нет… И этот горбик земли, под которым зарыт человек. И эти два слова: „зарыт человек“, „человек умер“, своим потрясающим смыслом, своим великим смыслом, стонающим… преодолевают всю планету, и важнее „Иловайского с Атиллами“.

Те все топтались… Но „человек умер“, и мы даже не знаем, ''кто'' — это до того ужасно, слезно, отчаянно, …что вся цивилизация в уме точно перевертывается, и мы не хотим „Атиллы и Иловайского“, а только сесть на горбике (†) и выть на нем униженно, собакою…

О, вот где ''гордость'' проходит.

Проклятое свойство.

Недаром я всегда так ненавидел тебя»…

Таким зловещим дыханием смерти проникнута почти вся эта странная и ''единственная'' по искренности книга… И в ней именно начало трагедии Розанова. Все русские мыслители, как мы видели, полны этого трагического духа, этого вечного недоумения перед смертью, из которой рождается и их философия, и их религия… Только один Розанов был радостен и «бодр», только для него одного смерти как бы не существовало… Но смерть и русская душа неразлучны и нераздельны, но кто понимает эту чудесную легенду русской мировой скорби, кто чувствует и слышит дыхание русской земли и тоску ее — тоску-вдохновительницу — тот не может пройти мимо смерти, тот не может не понять, что именно за то мы и возлюбили и Христа, и религию, что вечно преследует нас призрак смерти, что некуда от нее скрыться, что вечно мучает жажда бессмертия, мучительная жажда понять, что такое смерть, к чему она и зачем тогда жизнь?

Понял это и Розанов. И язычник вдруг стал подлинным христианином. И новая мысль, никогда не приходившая в голову, вдруг сверкнула в мозгу зловещим холодным огнем нового трагического сознания:

«20 лет, как журчащий свежий ручеек, я бежал около гроба.

И еще раздражался: отчего вокруг меня не весело, не цветут цветы. И так поздно узнать все»…

Но эта мысль вовсе не поздняя. Я глубоко верю, что это — признак выхода Розанова на новый путь, путь возврата к христианству, путь к новым глубинам, которые он нам откроет.

=== ПРИМЕЧАНИЯ ===
Печатается по кн.: ''Закржевский А. К.'' Религия. Психологические параллели. Киев. 1913. С. 266—301

''Закржевский Александр Карлович'' (1866—1916) — писатель и литературный критик, живший в Киеве. Закржевский много писал о Розанове и в книге «Карамазовщина. Психологические параллели» (1911), где подчеркивал сходство мыслителя с персонажами романа Достоевского. Розанов состоял с Закржевским в переписке, писал о его сочинениях (Одна из замечательных идей Достоевского // Рус. слово. 1911. 1 марта; Закржевский о Константине Леонтьеве // Новое время. 1912. 11 авг.), опубликовал некролог критика (Памяти Александра Карловича Закржевского // Новое время. 1916. 30 авг.).

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Кириллов — персонаж романа Ф. М. Достоевского «Бесы» (1871—1872).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Юлиан Отступник (331—363) — римский император (с 361 г.), пытавшийся возродить язычество, за что получил от христианской церкви прозвище «Отступник» (см. о нем роман Д. С. Мережковского «Отверженный» (1899)).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Бергсон Анри (1859—1941) — французский философ-интуитивист, автор трудов «Материя и память» (1909), «Введение в метафизику» (1903), «Творческая эволюция» (1907).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; См. прим. 1 к отрывку из статьи Д. С. Мережковского в разделе «Штрихи воспоминаний».

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Евангелие от Матфея 11, 30.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; ''Розанов В. В''. Об основаниях церковной юрисдикции или о Христе — Судии мира // Новый путь. 1903. № 4. С. 143—150 (перепечатано в кн. «Темный Лик»).

{{примечания|title=}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Александр Карлович Закржевский]]
[[Категория:Литература 1913 года]]
[[Категория:Литература о Василии Васильевиче Розанове]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Александр Карлович Закржевский]]</text>
      <sha1>hu1m9hoty9i6iwrzx4qir3jpbm1hpul</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Сочинения Н. К. Михайловского (Иванюков)/РМ 1882 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1027976</id>
    <revision>
      <id>5743376</id>
      <parentid>5532403</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:48Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Сочинения H. К. Михайловского (Иванюков)/РМ 1882 (ДО)]] в [[Сочинения Н. К. Михайловского (Иванюков)/РМ 1882 (ДО)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5532403</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="18562" sha1="i28auria2h7t6q08ctoqf3dmvqpg5vt" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Иван Иванович Иванюков
| НАЗВАНИЕ              = Сочинения Н. К. Михайловского
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1882
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Русская мысль|Русская Мысль]]», № 1, 1882.  [http://az.lib.ru/i/iwanjukow_i_i/text_1882_mikhaylovsky_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== Сочиненія [http://az.lib.ru/m/mihajlowskij_n_k/ Н. К. Михайловскаго]. ===
Н. К. Михайловскій, сотрудничающій въ ''Отечественныхъ Запискахъ'' тринадцать лѣтъ, давно уже занялъ видное мѣсто въ литературѣ. Въ 1879 году предпринято имъ изданіе своихъ сочиненій. Вышло три тома, содержащіе большую часть статей, печатавшихся въ журналѣ съ 1868 по 1875 годъ. Но сюда не вошли самыя крупныя работы автора за этотъ періодъ времени: «Что такое прогрессъ?» и «Теорія Дарвина и общественная наука». Работы эти представляютъ самое полное развитіе соціологическихъ воззрѣній г. Михайловскаго. Такъ понимаетъ ихъ и самъ авторъ, что видно изъ слѣдующихъ строкъ предисловія: «Многое (главнымъ образомъ статьи: „Что такое прогресъ?“ и „Теорія Дарвина и общественная наука“) будетъ значительно дополнено и сведено въ одну цѣльную работу. Съ нея именно думалъ я начать изданіе, но текущая журнальная дѣятельность поглощаетъ столько времени и силъ, что я, при всемъ желаніи, не могъ до сихъ поръ сдѣлать это сравнительно небольшое дѣло».

''Основное значеніе литературной дѣятельности г. Михайловскаго есть борьба противъ крупныхъ недоразумѣній и ошибокъ въ дѣлѣ перенесенія біологическихъ законовъ въ соціальныя отношенія.''

Съ половины 18 ст., когда мысль просвѣщенныхъ людей освободилась отъ теологическаго взгляда на общественные порядки, и вплоть до нашихъ дней не прерываясь идетъ въ умственной сферѣ работа созиданія соціальной организаціи, долженствующей возможно полно осуществить свободу, гражданское равенство, матеріальное благосостояніе, альтрюистическія отношенія, всестороннее развитіе человѣка. Послѣднее слово экономической науки выясняетъ, что для реализаціи такого порядка вещей самое важное: реформа въ организаціи производства въ направленіи пріуроченія распредѣленія къ количеству труда, сохраняя вмѣстѣ съ тѣнь всѣ техническія выгоды крупнаго, машиннаго производства. Провеленіе но мѣрѣ возможности этихъ воззрѣній и стремленій въ жизнь составляетъ девизъ тринадцатилѣтней литературной дѣятельности г. Михайловскаго. Всѣ правительственныя мѣропріятія, общественныя событія, выходящія книги, направленія газетъ и журналовъ разсматривались имъ лишь постольку, поскольку они на пользу или во вредъ исповѣдуемому имъ общественному идеалу. Почти половина содержанія вышедшихъ трехъ томовъ составляютъ «Литературныя обозрѣнія», гдѣ г. Михайловскій является критикомъ и публицистомъ. Но не въ нихъ значеніе его дѣятельности. У г. Михайловскаго нѣтъ того огня, силы слова, какіе необходимы для публициста и критика, чтобъ оказать сильное вліяніе на умы. Г. Михайловскій силенъ какъ мыслитель. Статьи философскаго содержанія — лучшія его работы. Благодаря имъ онъ занялъ почетное мѣсто среди писателей, работавшихъ для выясненія природы соціальныхъ отношеній.

Современная біологія установила законъ развитія органической жизни. Законъ этотъ состоитъ въ прогрессирующемъ дифференцированіи формъ. Изъ одной или нѣсколькихъ первичныхъ формъ развилось все разнообразіе теперешней органической жизни. Это поступательное дифференцированіе выражается въ недѣлимомъ — раздѣленіемъ труда]между органами. Въ ''общемъ правилѣ'' организмы постоянно усложняются, или, употребляя формулу физіолога Бэра, «послѣдовательный рядъ измѣненій приводитъ однородное къ разнородному».

Какъ въ организмахъ, по общему правилу, путемъ послѣдовательныхъ измѣненій, увеличивается раздѣленіе труда между органами, такъ точно и поступательный ходъ общественной жизни представляетъ разрастающееся раздѣленіе труда, занятій между классами и индивидами. Отсюда мысль, что законъ развитія недѣлимаго и общества одинъ и тотъ же: законъ прогрессирующаго дифференцированія. Это положеніе составило краеугольный камень соціологическаго ученія Спенсера, а за нимъ и большинства біологовъ и соціологовъ.

Окажись истиннымъ положеніе, что поступательный ходъ органической и общественной жизни тождественъ, тогда разбиты гуманистическіе идеалы. Идеи человѣческаго достоинства, братства, за которыя боролись, страдали и умирали лучшіе, самоотверженные люди со времени величайшаго нравственнаго образа Христа, — идеи эти оказались бы иллюзіей. Торжествуй тогда принципъ — homo homini lupus est!… И чѣмъ рѣшительнѣе проводился бы этотъ принципъ, тѣмъ быстрѣе, полнѣе совершался бы поступательный ходъ развитія общества, ибо тѣмъ самымъ глубже выступало бы общественное дифференцированіе. Но стоило ли бы тогда жить? Б''о''льшую ли цѣну имѣетъ жизнь безъ идеаловъ? Гартманъ раздѣляетъ соціологическія воззрѣнія Дарвина я Спенсера и намъ поэтому понятна его пессимистская философія съ «Нирваной» въ конечномъ результатѣ, какъ наилучшемъ и грядущемъ выходѣ для человѣчества. Намъ также понятно, почему книга Гартмана имѣетъ въ настоящее время такой успѣхъ: соціологическія идеи Дарвина и Спенсера оказали сильное вліяніе на современную мысль, вѣра въ идеалы пошатнулась, жизнь утратила свою лучшую сторону, публика находитъ у Гартмана приведенными въ систему тѣ безотрадныя мысли и чувства, которыя отвѣчаютъ ея настроенію. Современный кризисъ въ области идеаловъ есть вопль нашего времени. Общественная атмосфера затхлая. Цѣнность жизни понизилась. Количество самоубійствъ небывалое.

Въ самомъ дѣлѣ, что мы видимъ въ настоящее время въ области нравственно-политическихъ наукъ? Большинство біологовъ и соціологовъ, вслѣдъ за свѣтилами науки, провозглашаютъ борьбу за привилегированное соціальное положеніе верховными нравственными принципами и совѣтуютъ отнять костыль у хромого, чтобъ онъ, разбивъ лобъ о тротуары роскошныхъ лондонскихъ, парижскихъ и т. д. улицъ, избавилъ общество отъ себя, слабаго и негоднаго члена. Свѣтило американской мысли, Дрэперъ, отождествляя развитіе организма съ обществомъ, видитъ ''прогрессъ, господство разума'' въ строеніи общества, подобномъ съ строеніемъ недѣлимаго высшаго типа. Въ его обществѣ, такимъ образомъ, должны быть члены, спеціально посвятившіе себя нервной дѣятельности: это — головной мозгъ общества. Съ другой стороны, «самая многочисленная часть общества должна посвятить себя работѣ (физической), ера выучиваясь чему-нибудь, не относящемуся къ ея ежедневному труду; всякаго усовершенствованія она достигаетъ простымъ подражаніемъ. Она повинуется своимъ наслѣдственнымъ инстинктамъ, не имѣя никакой идеи ни о прогрессѣ, ни о развитіи. Управляемая внѣшними явленіями и своими собственными побужденіями, она не способна ни къ комбинаціямъ, ни къ обобщеніямъ. Ея движеніе вполнѣ зависитъ отъ скрытаго вліянія внѣшнихъ дѣятелей. Эта обширная масса, подобно облаку, стремится къ своей участи по направленію невидимаго вѣтра». Положивъ, такимъ образомъ, рѣзкую границу между трудомъ физическимъ и умственнымъ, Дрэперъ проповѣдуетъ дальнѣйшую спеціализацію труда и новыя его дробленія.

Но неужели и вправду законъ развитія общественной жизни таковъ, какъ его указываютъ большинство дарвинистовъ? Неужели надо отказаться отъ гуманистическихъ идеаловъ? — Вотъ вопросы, которые для человѣка съ развитымъ сочувствіемъ, способнаго переживать чужую жизнь, ея радости и страданія, представляются самыми существенными изъ всей области знаній. Это тѣ первые вопросы, на которые со страхомъ и страстью накидывается такой человѣкъ, какъ только, онъ подошелъ къ величественной области научныхъ обобщеній. Отъ того или другого рѣшенія этихъ вопросовъ зависитъ: отказаться ли съ болью въ сердцѣ и съ потерей смысла жизни отъ всякой дѣятельности на пользу обдѣленныхъ классовъ или, напротивъ, укрѣпивъ въ себѣ путемъ научной критики гуманистическіе идеалы, сохранить интересъ къ жизни, работать на подготовленіе условій къ осуществленію идеаловъ и пропагандировать ихъ въ окружающей средѣ. Сознательная, вполнѣ цѣлесообразная общественная дѣятельность невозможна, пока не установленъ смыслъ развитія общественной жизни и не выяснены условія прогресса. Отсюда ясно, что вопросы: ''каковъ смыслъ поступательнаго движенія человѣчества'' и ''что такое прогресъ''? — суть основные вопросы соціологіи и исторіи. Пока соціологъ и историкъ не уяснили себѣ этихъ вопросовъ, до тѣхъ поръ отдѣльныя части соціологіи и исторіи отрывочны, ихъ отношенія неопредѣленны и изслѣдователь не можетъ идти далѣе собиранія и группировки фактовъ, далѣе простаго описанія того, что было и что есть, далѣе полученія кое-какихъ эмпирическихъ законовъ, научный смыслъ которыхъ остается неяснымъ. Словомъ, пока соціологія и исторія не установили смысла поступательнаго движенія и прогресса, до тѣхъ поръ онѣ, какъ цѣльныя и единыя науки, не существуютъ.

Значительное число работъ г. Михайловскаго посвящены вопросу о законѣ развитія общественной жизни. Это самыя лучшія статьи. Написаны онѣ горячо, убѣдительно и при помощи большой эрудиціи. Литература западной Европы за послѣдніе ра года начинаетъ понемногу отдѣлываться отъ ошибокъ въ дѣлѣ примѣненія біологическихъ законовъ къ соціологіи, обосновываетъ научно-гуманистическіе идеалы и приходитъ къ выводамъ весьма близкимъ къ воззрѣніямъ, высказаннымъ г. Михайловскимъ.

{{right|'''И. Иванюковъ.'''}}


[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с внешними ссылками]]
[[Категория:Публикации в журнале «Русская мысль»]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Иван Иванович Иванюков]]
[[Категория:Литература 1882 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Иван Иванович Иванюков]]</text>
      <sha1>i28auria2h7t6q08ctoqf3dmvqpg5vt</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Прошение М. Горького в Постоянную комиссию для пособия нуждающимся ученым литераторам и публицистам (Горький)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1028336</id>
    <revision>
      <id>5743358</id>
      <parentid>5283977</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:31Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Прошение M. Горького в Постоянную комиссию для пособия нуждающимся ученым литераторам и публицистам (Горький)]] в [[Прошение М. Горького в Постоянную комиссию для пособия нуждающимся ученым литераторам и публицистам (Горький)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5283977</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="6389" sha1="eyl20h7gnayce6oe6frsdxyfkt56fvy" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Максим Горький
| НАЗВАНИЕ              = Прошение M. Горького в Постоянную комиссию для пособия нуждающимся ученым литераторам и публицистам
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1896
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/g/gorxkij_m/text_0380.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;Прошение M. Горького в Постоянную комиссию для пособия нуждающимся ученым литераторам и публицистам&lt;/center&gt;

Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского дома на 1998—1999 год.

СПб., «Дмитрий Буланин», 2003


Прошение M. Горького (№ 516) относится к июлю 1896 г. Известно, что это было чрезвычайно трудное для писателя время. Осенью 1896 г. он заболел туберкулезом и в декабре выехал для лечения в Крым. В этот период болезни и безденежья Горький обращался с аналогичным прошением и в Литфонд. В Постоянную комиссию он писал следующее:

«Я, Алексей Максимович Пешков, литератор, работающий в повременных изданиях под псевдонимом М. Горький, — нуждаюсь в помощи, ибо на некоторое время вследствие суставного ревматизма и общего расстройства нервной системы по совету доктора я должен прекратить работу и поехать на юг.

Мне двадцать восемь лет, я самоучка, работаю шестой год, начал в „Кавказе“, сотрудничал в „Волжском Вестнике“, „Волгаре“, „Нижегородском Листке“, „Одесских Новостях“, „Котлин“ перепечатал ряд моих рассказов в начале текущего года, в прошлом году в „Русском Богатстве“ был напечатан мой очерк „Челкаш“, в „Русской Мысли“ очерк „Ошибка“, в июне текущего года „Новое Слово“ напечатало мой набросок „Тоска“.

Гонорар за эту работу я употреблю на уплату долгов — это необходимо, и остаюсь вне возможности работать и без денег. Работать мне запретили три месяца — меньшее. Холост. Родных нет. Прошу 150 р. и, кажется, — очень неумело прошу.

{{right|А. Пешков.}}

Адрес: Самара. Николаевская улица, дом О-ва попечения о бедных. Екатерине Павловне Волжиной&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; для М. Горького»&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; (л. 2).

Прошение не сразу, но все-таки возымело действие. Следующий документ дела — письмо Л. Н. Майкова Н. И. Познякову от 3 ноября 1898 г., в котором, в частности, сообщалось: «Приват-доцент СПб. Университета Ф. Д. Батюшков сообщил мне о крайне стесненном положении и о болезни Алексея Максимовича Пешкова» и завершалось просьбой: «заготовить отношение к казначею о назначении означенной суммы г. Пешкову из аванса» (л. 3). Эта сумма — 150 рублей и была выслана Горькому 4 ноября 1898 г.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ''Пешкова (урожд. Волжина) Екатерина Павловна'' (1878—1965), жена Горького с 1896 г. В 1903 г. они разошлись.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Настоящий текст был опубликован дважды: в статье Н. Аникина «Страничка из биографии М. Горького» (Звезда. 1939. № 3. С. 205) и в «Летописи жизни и творчества А. М. Горького. Выпуск 1. 1868—1907» (М., 1958. С. 179).

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Переписки]]
[[Категория:Эпистолярий]]
[[Категория:Максим Горький]]
[[Категория:Литература 1896 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Максим Горький]]</text>
      <sha1>eyl20h7gnayce6oe6frsdxyfkt56fvy</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Открытые письма М. Горькому (Горький)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1028658</id>
    <revision>
      <id>5743309</id>
      <parentid>5655363</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:39Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Открытые письма M. Горькому (Горький)]] в [[Открытые письма М. Горькому (Горький)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5655363</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="19978" sha1="ccpwll955zq98jwogaf7onqws736eb8" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Максим Горький
| НАЗВАНИЕ              = Открытые письма M. Горькому
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1930
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/g/gorxkij_m/text_1930_otkrytye_pisma.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== ОТКРЫТЫЕ ПИСЬМА M. ГОРЬКОМУ ===
==== I. ====

Многоуважаемый Алексей Максимович!

Группа отнюдь не титулованных советских писателей и работников по детской книге, которая всегда приветствовала и приветствует вашу борьбу с «титулованными» бюрократами и со всякого рода рутиной, однако, считает своим долгом подать голос в защиту талантливого педагога Е. А. Флериной, которую вы по какому-то недоразумению и без достаточных оснований зачислили в категорию зловредных чеховских людей.

В своей статье «Человек, уши которого заткнуты ватой», с такой горячностью осудив «наездничество» Д. Кальма, вы сами, к сожалению, погрешили тем же, и, вследствие недостаточного знакомства о современным состоянием детской литературы и педагогической деятельностью Е. А. Флериной, допустили ряд серьезных ошибок.

Прежде всего, по нескольким фразам из «статейки», по случайному совпадению заглавий двух совершенно противоположных по своей внутренней сути статеек, нельзя и не следует судить о человеке, о его многолетней и плодотворной педагогической деятельности. Если бы вы подробнее ознакомились с работами Е. А. Флериной, напечатанными в различных журналах и отдельными изданиями, то вы убедились бы, что ваше утверждение: «ребенок до десятилетнего возраста требует забав и требование его биологически законно» и т. д. — есть не что иное, как почти буквальные цитаты из книг Е. А. Флериной. Серьезность «игры» в советской педагогике давно уже стала трюизмом.

Дальше. «Будь бы Флерина более осведомлена в той области, которую она, если не по совести, то по должности, обязана знать, она вспомнила бы, что не один Пушкин учился русскому языку по песенкам и сказкам своей няни, а что и Лесков, и Гл. Успенский, и многие дети, впоследствии творцы русского литературного языка, постигали красоту, силу, ясность и точность его именно на забавных прибаутках, поговорках, загадках у нянек, солдаток, кучеров, пастухов».

Смеем вас уверить, что и «по совести», и «по должности» Е. А. Флерина знает все эти истины, тоже давно уже ставшие трюизмами, но знает еще нечто большее, потому что уши ее не заткнуты ватой. Она отлично слышит, что современные пастухи и няньки поют совсем по иному и об ином и ушли далеко вперед от своих классических собратьев пушкинской поры. И почему бы детям не учиться русскому языку у своих современников? К такому Протею, как русский язык, нельзя подходить только филологически. Когда детям в семье и в школе внушают, что собственность и кулачество — зло, нельзя им давать такую хоть и народную песенку, обработанную К. Чуковским.

Давай-ка, женушка,

Домок набивать.

Пойдем, голубушка,

На базар гулять и т. д.

Нельзя давать детям заучивать наизусть:

А нечистым трубочистам

Стыд и срам, стыд и срам…

И одновременно внедрять в их сознание, что работа трубочиста так же важна и почтенна, как и всякая другая. Нельзя детей приносить в жертву такой разноголосице и превращать их неустойчивое сознание в сумбур в «сапоги всмятку».

Против этой разноголосицы и восстает Е. А. Флерина в своей «статейке». Против той же разноголосицы направлено открытое письмо А. Б. Халатова в СОАПП и всей пролетарской писательской общественности, в котором он отмечает, что «даже в той литературе, которую издаем мы сами, незаметно для нас скрыто и тайно протаскиваются иногда некоторыми писателями, вредные и чуждые нам идейки и приемы», и призывает пролетарских писателей писать для детей «серьезно о серьезных вещах». Этого требуют сами дети в многочисленных письмах в редакции детских журналов, на конференциях и пионерских слетах. Наконец, даже такой яростный сторонник детских забав и народного творчества, как К. Чуковский, и тот, после вылазки в жизнь, принужден был на страницах «Литературной Газеты» отказаться от своих «старинных» Бармалеев, от устаревших приемов детского юмора. Он тоже намерен говорить о детьми «серьезно о серьезных вещах». Говорить «серьезно о серьезных вещах», кстати сказать, вовсе не значит читать детям нравоучения и наставления, полные пустых и мертвых сентенций.

Комедия Гоголя «Ревизор» есть «серьезный разговор о серьезных вещах».

Ваше расхождение о Флериной во взгляде на анекдот и сенсацию — тоже продукт явного недоразумения. &quot;Почему ребенку нашей эпохи, — пишете вы, — нельзя рассказывать анекдоты о царских министрах народного просвещения, Толстом, Делянове, о гимназических учителях самодержавного строя, анекдотов о попах, о глупости некоторых наших современников и т. д.? Если журнал «Еж» сообщит детям о том, что в культурной Англии около сотни людей сожгли живыми в кино и что это были дети рабочих, это — «сенсация»! Иначе говоря, вы утверждаете возможность детской социальной сатиры, таких анекдотов, как «Ревизор» и «Мертвые души» Гоголя. К сожалению, журнал «Еж» знаменит не такими анекдотами, а пустым зубоскальством, анекдотами и сенсациями в чистом виде без принеси социальной сатиры. Журнал «Еж» знаменит такими бульварными лозунгами, как «Платите sa журнал аккуратно и помните, что жизнь прекрасна», которые, в чем мы глубоко убеждены, не могут не вызвать и вашего самого горячего протеста.

Наконец, ваше правильное утверждение «Дети растут для будущего», однако, требует серьезной поправки. Они живут еще и в настоящем — в окружении жестокой борьбы старого с новым. Они сами участвуют в этой борьбе и испытывают на себе всю тяжесть сложнейших социальных противоречий. Они воспитываются жизнью и в жизни, а не в закрытых смольных институтах. И едва ли можно и нужно только забавлять их сейчас «крокодилами», прибаутками, песенками в надежде да то, что лет через пять все «серьезное», вся житейская грязь настоящего исчезнет и дети безболезненно войдут в светлое, безбурное царство социализма. Это уж слишком радужные мечты! Практика, к сожалению, говорит о другом, о длительной и упорной борьбе, которая предстоит нашим детям, нашей «смене». И эту «смену» мы должны подготовить к битве, воспитать не только творцов русского литературного языка, но и стойких борцов за социализм.

Этого требует жизнь. Эти требования слышит Флерина и в своей статейке призывает детских писателей не увлекаться пустыми забавами, а помочь стране воспитать детей надлежащим образом. Повторяем, только по недоразумению вы могли недооценить совершенно правильное выступление «Литер. Газеты» и зачислить в категорию титулованных бюрократов живого талантливого педагога. Мы надеемся, что вы исправите свою ошибку.

'''Б. Перес, А. Яковлев, А. Насимович, С. Федорченко, В. Акульшин, Б. Шатилов, Л. Остроумов, С. Ауслендер, П. Арбатов, Е. Тараповская, А. Барто, Л. Веприцкая, А. Петрова, Л. Полова, Д. Горлов, Н. Шестаков, Л. Зилов, М. Баршева, Л. Тейн, С. Фомин, С. Зак, Н. Дмитриева, С. Гроссман, Е. Зак, Т. Кондратьева, Н. Касаткина, Т. Качкачева, Е. Кривоблодская, Г. Туганов, Т. Шевченко.'''

==== II. ====

Уважаемый Алексей Максимович!

Мое обращение в вам, всесоюзному старосте советской литературы, напоминая крыловскую басню, ставит меня в положение моськи, лающей на слона. В этой незавидной роли мне приходится выступить, чтобы отвести незаслуженную брань, которой вы мимоходом щедро наградили меня в статье, направлений против тов. Флериной и озаглавленной «Человек, уши которого заткнуты ватой».&lt;ref&gt;«Правда» № 19, от 19 января 1930 года.&lt;/ref&gt;

Отозвав меня «малограмотным», «безграмотным» и «лживым», именуя мое выступление в «Литературной Газете» — «Скандальным», «наездническим» и «глупым», вы приводите такой единственный конкретный пример моей безграмотности:

«Нельзя, — пишите вы, — печатать такие глупости, как заявление Кальма: «Маршак в книге „Три зверолова“ повторяет прием из книги Ильфа и Петрова „12 стульев“. Надобно знать, что „12 стульев“ напечатаны в 1928 г., „Три зверолова“ — в 1923».

Даты обоих изданий мне хорошо известны.&lt;ref&gt;Кстати говоря, «Три зверолова» переиздавались Гизом до 1929 года включительно, а два месяца назад были включены в сборник избранных сочинений С. Маршака «Веселый час», разосланный подписчикам в виде приложения к ноябрьской книжке «Ежа», на что указывалось в моей статье «Факты и автографы», напечатанной в № 37 «Лит. Газеты».&lt;/ref&gt;

Но слова, приведенные вами в виде цитаты, я не могу признать за свои. В моей статье, помещенной в № 35 «Лит. Газеты», сказано следующее: «Есть у С. Маршака книжка „Три зверолова“, которая, кстати сказать, повторяет классический прием Никифора Ляписа из „12 стульев“ Ильфа и Петрова…» и т. д.

Поскольку здесь говорится о «классическом приеме» Никифора Ляписа, вымышленного героя сатирического произведения, — в этой фразе трудно усмотреть обвинение Маршака в плагиате у Ильфа и Петрова, — обвинение, которое вы без оснований мне приписали.

Мое выступление в «Лит. Газете» было вызвало антиобщественным характером работы одного из отделов Гиза. Оно было направлено против буржуазных течений в нашей детской литературе, возглавляемых К. Чуковским и С. Маршаком. Вы называете это выступление «травлей талантливого Маршака».

Но если принять вашу терминологию и быть последовательным, то можно сказать, что основное ядро (нашей пролетарской литературы занимается систематической «травлей» таких талантливых писателей, как Б. Пильняк, таких талантливых критиков, как В. Полонский или Д. Горбов, таких талантливых литературоведов, как В. Ф. Переверзев.

Я до сих пор думал, что это не травля, а литературно-политическая борьба с различными право-оппортунистическими тенденциями в советской литературе. Я считаю, что в реконструктивный период пора, наконец, начать такую борьбу ж в области детской советской книги.

Ваше авторитетное к сокрушительное выступление в защиту «людей, подобных С. Маршаку» — жестокий удар в этой борьбе: оно неизбежно усилит сопротивление реакционных группировок. Оно затруднит начатую борьбу за советизацию детской литературы. Но тем нужнее эта борьба, тем решительнее следует ее повести.

{{right|'''Д. КАЛЬМ.'''}}

{{right|''«Литературная газета», № 4, 1930''}}


{{примечания|title=}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-заголовками]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Переписки]]
[[Категория:Максим Горький]]
[[Категория:Литература 1930 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Максим Горький]]</text>
      <sha1>ccpwll955zq98jwogaf7onqws736eb8</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Шахте имени М. Горького (Горький)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1028700</id>
    <revision>
      <id>5743391</id>
      <parentid>5296615</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:59:03Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Шахте имени M. Горького (Горький)]] в [[Шахте имени М. Горького (Горький)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5296615</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4429" sha1="9fr3se3tvgqnevmqi6ha6gsxbcxo9gx" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Максим Горький
| НАЗВАНИЕ              = Шахте имени M. Горького
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1933
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/g/gorxkij_m/text_1933_shahte_im_gorkogo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;М. Горький&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;[Шахте имени M. Горького]&lt;/center&gt;

М. Горький. Собрание сочинений в тридцати томах

М., ГИХЛ, 1953

Том 27. Статьи, доклады, речи, приветствия (1933—1936)

Горжусь успехами работы шахтеров шахты имени Горького. Великое счастье жить в эпоху гигантского роста пролетариата, великая радость видеть результаты его труда.

Горячо приветствую вас, товарищи, желаю вам здоровья, бодрости духа, новых побед.

Да здравствует пролетариат!

{{right|''Максим Горький.''}}

=== ПРИМЕЧАНИЯ ===

В двадцать седьмой том вошли статьи, доклады, речи, приветствия, написанные и произнесенные М. Горьким в 1933—1936 годах. Некоторые из них входили в авторизованные сборники публицистических и литературно-критических произведений («Публицистические статьи», издание 2-е — 1933; «О литературе», издание 1-е — 1933, издание 2-е — 1935, а также в издание 3-е — 1937, подготавливавшееся к печати при жизни автора) и неоднократно редактировались М. Горьким. Большинство же включенных в том статей, докладов, речей, приветствий были опубликованы в периодический печати и в авторизованные сборники не входили. В собрание сочинений статьи, доклады, речи, приветствия М. Горького включаются впервые.

&lt;center&gt;[ШАХТЕ ИМЕНИ M. ГОРЬКОГО]&lt;/center&gt;

Впервые напечатано в газете «Правда», 1934, № 5, 5 января. Приветствие написано в связи с досрочным выполнением шахтой имени М. Горького плана 1933 года.

В авторизованные сборники не включалось. Печатается по тексту газеты «Правда».

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Публицистика 1933 года]]
[[Категория:Максим Горький]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Максим Горький]]</text>
      <sha1>9fr3se3tvgqnevmqi6ha6gsxbcxo9gx</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Переписка с Н. И. Гнедичем (Пушкин)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1029096</id>
    <revision>
      <id>5743319</id>
      <parentid>5344012</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:50Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Переписка с H. И. Гнедичем (Пушкин)]] в [[Переписка с Н. И. Гнедичем (Пушкин)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5344012</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="94135" sha1="ds93zez0egvbp7983k0hhkobzrc7586" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Александр Сергеевич Пушкин
| НАЗВАНИЕ              = Переписка с Н. И. Гнедичем
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1832
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/p/pushkin_a_s/text_1832_perepiska_s_gnedichem.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;Переписка А. С. Пушкина

А. С. Пушкин и Н. И. Гнедич&lt;/center&gt;

Переписка А. С. Пушкина. В 2-х т. Т. 1

М., «Художественная литература», 1982. (Переписка русских писателей)


&lt;center&gt;Содержание&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;А. С. Пушкин и Н. И. Гнедич&lt;/center&gt;

Пушкин — Н. И. Гнедичу. ''17—19 апреля или 29 апреля — 4 мая 1820 г. Петербург''

Пушкин — Н. И. Гнедичу. ''4 декабря 1820 г. Каменка''

Пушкин — Н. И. Гнедичу. ''24 марта 1821 г. Кишинев''

Пушкин — Н. И. Гнедичу. ''29 апреля 1822 г. Кишинев''

Пушкин — Н. И. Гнедичу. ''27 июня 1822 г. Кишинев''

Пушкин — Н. И. Гнедичу. ''27 сентября 1822 г. Кишинев''

Пушкин — Н. И. Гнедичу. ''13 мая 1823 г. Кишинев''

Пушкин — Н. И. Гнедичу. ''23 февраля 1825 г. Михайловское''

Н. И. Гнедич — Пушкину, ''6 января 1830 г. Петербург''

Пушкин — Н. И. Гнедичу. 6 ''января 1830 г. Петербург''

Н. И. Гнедич — Пушкину. ''3 апреля 1832 г. Петербург''

Н. И. Гнедич — Пушкину. ''26 мая 1832 г. Петербург''

Николай Иванович Гнедич (1784—1833) — поэт, эллинист, переводчик «Илиады» Гомера, член Российской Академии, с 1811 по 1831 год служил в Публичной библиотеке. Увлеченный театрал, глубокий знаток театра, Гнедич учил декламации знаменитую русскую актрису Е. С. Семенову.

После окончания Лицея Пушкин встречался с Гнедичом в доме А. Н. Оленина, президента Академии художеств и директора Публичной библиотеки. «…Гнедич там мечтает о греческих богах…» — писал в «Послании к А. И. Тургеневу» Батюшков, также бывший завсегдатаем гостеприимного салона Олениных. Бывал Пушкин и в доме самого Гнедича: в письмах с юга поэт упоминает его «эпикурейский кабинет».

В конце 1819 — начале 1820 года Пушкин слушал на заседании «Зеленой лампы» отрывок из «Илиады», которую в течение многих лет переводил Гнедич. По сообщению Я. Н. Толстого, Пушкин, прослушав чтение Гнедича, произнес иронический экспромт:

С тобою в спор я не вступаю,

Что жесткое в стихах твоих встречаю;

Я руку наложил,

Погладил — занозил.

Скептическое отношение Пушкина к Гнедичу — переводчику «Илиады» полностью разделял Вяземский и, по-видимому, в какой-то мере Жуковский, вступивший в поэтическое соревнование с Гнедичем: Жуковский переводил отрывки из «Илиады», а последние годы жизни посвятил переводу «Одиссеи». В арзамасских протоколах можно встретить критические отзывы о Гнедиче в речах Вяземского, Дашкова, Вигеля и др. В октябре 1830 года Пушкин пишет и тщательно зачеркивает эпиграмму на Гнедича:

К переводу «Илиады»

Крив был Гнедич поэт, преложитель слепого Гомера,

Боком одним с образцом схож в его перевод.

А месяц спустя, 8 ноября 1830 года, автор эпиграммы создает панегирик тому же Гнедичу, напечатанный в альманахе «Альциона» на 1832 год.

На перевод «Илиады»

Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи;

Старца великого тень чую смущенной душой.

Полярная антиномичность отношения Пушкина к Гнедичу (панегирик и — эпиграмма) пронизывает всю сохранившуюся переписку между ними. До нас дошло 9 писем Пушкина к Гнедичу и 3 письма Гнедича к Пушкину. На протяжении всей переписки чувствуется внутренняя, скрытая и оттого еще более напряженная полемика младшего поэта со старшим. Дипломатическая вежливость Пушкина еле прикрывает сдерживаемое раздражение; нетерпимость автора «Кавказского пленника» и «Онегина» к критике «классика» Гнедича то и дело прорывается в письмах, внешне преисполненных изъявлениями всяческой благодарности.

&lt;center&gt;ПУШКИН — Н. И. ГНЕДИЧУ&lt;/center&gt;

''17—19 апреля или 29 апреля — 4 мая 1820 г. Петербург''

Чедаев хотел меня видеть непременно — и просил отца прислать меня к нему как можно скорее… по счастию — тут и всё. — Дело шло о новых слухах, которые нужно предупредить. Благодарю за участие — и беспокойство&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;.

{{right|''Пушкин.''}}

— —  —

''PC'', 1880, июль, с. 545; ''Акад.'', XIII, № 15.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Пушкин ошибался, полагая, что удалось предупредить «новые слухи» о нем и тем самым предотвратить угрозу ссылки. В эти решающие, критические для поэта дни Н. И. Гнедич настойчиво упрашивал А. Н. Оленина ходатайствовать за Пушкина перед Александром I ''(PC'', 1879, т. XXV, с. 388). Из родительского дома в Петербурге Пушкин выехал в ссылку 6 мая 1820 г.

&lt;center&gt;ПУШКИН — Н. И. ГНЕДИЧУ&lt;/center&gt;

''4 декабря 1820 г. Каменка''

Вот уже восемь месяцев, как я веду странническую жизнь, почтенный Николай Иванович. Был я на Кавказе, в Крыму, в Молдавии и теперь нахожусь в Киевской губернии, в деревне Давыдовых, милых и умных отшельников, братьев генерала Раевского&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Время мое протекает между аристократическими обедами и демагогическими спорами. Общество наше, теперь рассеянное, было недавно разнообразная и веселая смесь умов оригинальных, людей известных в нашей России, любопытных для незнакомого наблюдателя&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. — Женщин мало, много шампанского, много острых слов, много книг, немного стихов. Вы поверите легко, что, преданный мгновенью, мало заботился я о толках петербургских. Поэму мою, напечатанную под вашим отеческим надзором и (при) поэтическом покровительстве, я не получил — но сердечно благодарю вас за милое ваше попечение&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Некоторые No-ра «Сына» доходили до меня. Видел я прекрасный перевод «Андромахи»&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, которого читали вы мне в вашем эпикурейском кабинете&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, и вдохновенные строфы:

Уже в последний раз приветствовать я мнил &lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;

''и проч.''

Они оживили во мне воспоминанья об вас и чувство прекрасного, всегда драгоценное для моего сердца — но не примирили меня с критиками, которые нашел я в том же «Сыне отечества». Кто такой этот В.&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, который хвалит мое целомудрие, укоряет меня в бесстыдстве, говорит мне: ''красней'', несчастный? (что, между прочим, очень неучтиво), говорит, что ''характеры'' моей поэмы писаны ''мрачными'' красками этого нежного, чувствительного Корреджио и ''смелою кистию Орловского''&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;, который кисти в руки не берет, а рисует только почтовые тройки да киргизских лошадей? Согласен со мнением неизвестного эпиграммиста — критика его для меня ''ужасно как тяжка&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;.'' Допросчик&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; умнее, а тот, кто взял на себя труд отвечать ему (благодарность и самолюбие в сторону), умнее всех их&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;. В газетах читал я, что «Руслан», напечатанный для приятного препровожденья скучного времени, продается с превосходною картинкою — кого мне за нее благодарить? &lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; Друзья мои! надеюсь увидеть вас перед своей смертию. Покамест у меня еще поэма готова или почти готова&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt;. Прощайте — нюхайте гишпанского табаку и чихайте громче, еще громче &lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt;.

{{right|''Пушкин.''}}

Каменка 4 декабря

1820

Где Жуковский, уехал ли он с ее высочеством?&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt; Обнимаю с братским лобзанием Дельвига и Кюхельбекера. Об них нет ни слуха ни духа — журнала его не видал;&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt; писем также.

Мой адрес: В Кишинев — Его превосходительству Ивану Никитичу Инзову.

— —  —

«Современное обозрение», 1868, т. 1, январь, с. 140—142; ''Акад.'', XIII, № 18.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В селе Каменка Чигиринского уезда Киевской губернии Пушкин гостил в ноябре и декабре 1820 г. Братья Давыдовы — Александр Львович и Василий Львович — единоутробные братья генерала Н. Н. Раевского. Мать Н. Н. Раевского-старшего и братьев Давыдовых Екатерина Николаевна Раевская во втором браке была замужем за генерал-майором Л. Д. Давыдовым.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; В ноябре 1820 г. в Каменке собрались члены Союза Благоденствия М. Ф. Орлов, И. Д. Якушкин, К. А. Охотников, В. Л. Давыдов — под предлогом именин Е. Н. Давыдовой (24 ноября). Они готовились к участию в московском съезде Тайного общества, который состоялся в начале января 1821 г. на квартире Фонвизиных. И. Д. Якушкин вспоминает, что в целях конспирации они обратили в шутку свои разговоры о Тайном обществе в России, поскольку не все присутствовавшие были посвящены в дела будущих декабристов. Пушкин «был очень взволнован; он перед этим уверился, что Тайное общество или существует, или тут же получит свое начало и он будет его членом; но когда увидел, что из этого вышла только шутка, он встал, раскрасневшись, и сказал со слезой на глазах: „Я никогда не был так несчастлив, как теперь; я уже видел жизнь мою облагороженною и высокую цель перед собой, и все это была только злая шутка“. В эту минуту он был точно прекрасен» (И. Д. Якушкин. Записки, Статьи и письма. М., 1951, с. 42—43).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Пушкин имеет в виду поэму «Руслан и Людмила», которая вышла отдельной книгой летом 1820 г. Н. И. Гнедич осуществлял практические хлопоты по изданию, в котором принимали участие также Лев Пушкин и С. А. Соболевский. К изданию имел отношение и Жуковский, «о чем свидетельствует расписка С. Л. Пушкина 17 мая в получении от Жуковского тысячи рублей за „Руслана и Людмилу“ для пересылки сыну в Екатеринослав» ''(Томашевский'', с. 298; об этом см. также: ''П. Врем.'', т. 1, с. 195).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Отрывки из трагедии Расина «Андромаха» в переводе Гнедича были напечатаны в ''СО'', 1820, № 34—37.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Пушкин бывал на квартире Гнедича, который шил при Публичной библиотеке, и видел его обдуманно декорированный кабинет: бюст Гомера, овальный стол с грифонами л другие аксессуары, свидетельствующие о подчеркнутом интересе его хозяина к античности. В представлении Пушкина кабинет этот — бытование определенной культуры. Представление об «эпикурейском кабинете» Гнедича четко укрепилось в сознании Пушкина; об этом свидетельствует, в частности, его письмо к Н. И. Гречу от 21 сентября 1821 г.: высказав обиду на Дельвига и Гнедича, которые ленятся или забывают писать опальному поэту, Пушкин добавляет: «…я бы и сам их забыл, если бы жил с эпикурейцами, в эпикурейском кабинете, и умел читать Гомера». Проблема кабинетного интерьера неизменно существовала в творческом сознании Пушкина-художника. Ср. например, описание онегинского кабинета (глава I, строфы XX(II—XXIV). Позднее, в 1830 г., в послании «К вельможе» Пушкин представил развернутую картину жилища философа, «потомка Аристиппа», испытавшего житейские треволненья и бывшего свидетелем величайших европейских переворотов.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Строка из трагедии Расина «Андромаха» в переводе Гнедича.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;'' В.'' — А. Ф. Воейков, выступивший с критическими разборами «Руслана и Людмилы» (''СО'', 1820, № 34, с. 112—132; № 35, c. 66—83; № 36, с. 97—114; № 37, с. 145—155). Придирчиво педантичная критика Воейкова вызвала довольно бурную журнальную полемику вокруг поэмы Пушкина. Подробнее об этом см.: ''Томашевский'', с. 344—365.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Имеется в виду художник-баталист и литограф Александр Осипович Орловский, которою Пушкин упомянул, во второй песне «Руслана и Людмилы»:

Бери свой быстрый карандаш, Р

исуй, Орловский, ночь и сечу!

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Перифраза эпиграммы, появившейся в № 38 ''СО:''

Рецензенту поэмы «Руслан и Людмила»

Напрасно говорят, что критика легка.

Я критику читал «Руслана и Людмилы».

Хоть у меня довольно силы,

Но для меня она ужасно как тяжка!

Анонимная эпиграмма принадлежала И. А. Крылову. Одновременно в том же номере ''СО'' была напечатана эпиграмма Дельвига, также без подписи, направленная против Воейкова. Об этом см.: ''РЭ'', с. 335, 773.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; ''Допросчик'' — Д. П. Зыков, автор &quot;Письма к сочинителю критики на поэму «Руслан и Людмила» (''СО'', 1820, № 38, с. 226—229). Статья включала в себя бесчисленное количество вопросов: «Зачем Финн дожидался Руслана? Зачем Руслан присвистывает?» и т. д.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; В № 41 ''СО'' А. А. Перовский поместил под псевдонимом «Григорий Б-в» ответ на статью Д. П. Зыкова: &quot;Замечание на письмо к сочинителю критики на поэму «Руслан и Людмила». А. А. Перовский констатировал прокурорски обвинительный и в то же время нелепый характер «допроса». О статье А. А. Перовского А. И. Тургенев сообщал в письме к Вяземскому от 21 сентября 1820 г. ''(ОА'', т. II, с. 74). Вторая антикритика А. А. Перовского осталась в рукописи (В. Э. Вацуро. Неизвестная статья А. А. Перовского о «Руслане и Людмиле», — ''Врем. ПК'', 1963. М. —Л., 1966, с. 48—55).

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; Иллюстрация к первому изданию поэмы была выполнена А. Н. Олениным.

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; Пушкин имеет в виду поэму «Кавказский пленник», написанную во второй половине 1820 г. Черновой текст поэмы автор закончил в декабре. Беловой текст переписан 23 февраля 1821 г. в Каменке. Эпилог, помеченный 15 мая 1821 г., написан в Одессе. Поэма печаталась под руководством Н. И. Гнедича и вышла в свет в августе 1822 г.

&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; Пушкин прибегает к метафорической аллегории, намекая на революционные события в Испании. Пушкину могло быть известно так называемое «табашное послание» Вяземского, адресованное Н. И. Тургеневу:

…Сей табатеркой либеральной

Я нос Ваш антифеодальный

Хочу потешить и почтить.

Вам нечего себя лечить;

Но впрок ее употребляйте,

Молю я Вас самим Христом.

Набив гишпанским табаком,

Вы нюхать из нее давайте…

С. С. Ланда, опубликовавший «Табашное послание» Вяземского, написанное в Варшаве 13 ноября 1820 г., считает, что слова Пушкина в письме — один из немногих откликов на это стихотворение (С. С. Ланда. О некоторых особенностях формирования революционной идеологии в России. 1816—1821 гг. (Из политической деятельности П. А. Вяземского, Н. И. и С. И. Тургеневых и М. Ф. Орлова). — В кн.: «Пушкин и его время», вып. I. Л., 1962, С 192).

&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt; В октябре 1820 г. Жуковский выехал за границу, сопровождая великую княгиню Александру Федоровну, которой он давал уроки русского языка.

&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt; В 1820—1821 гг. Кюхельбекер принимал участие в издании журнала «Невский зритель».

&lt;center&gt;ПУШКИН — H. И. ГНЕДИЧУ&lt;/center&gt;

''24 марта 1821 г. Кишинев''

В стране, где Юлией венчанный

И хитрым Августом изгнанный

Овидий мрачны дни влачил;&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;

Где элегическую лиру

Глухому своему кумиру

Он малодушно посвятил;&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;

Далече северной столицы

Забыл я вечный ваш туман,

И вольный глас моей цевницы

Тревожит сонных молдаван.

Все тот же я — как был и прежде;

С поклоном не хожу к невежде,

С Орловым&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; спорю, мало пью,

Октавию — в слепой надежде —

Молебнов лести не пою&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;.

И Дружбе легкие посланья

Пишу без строгого старанья.

Ты, коему судьба дала

И смелый ум и дух высокой

И важным песням обрекла,

Отраде жизни одинокой;

О ты, который воскресил

Ахилла призрак величавый,

Гомера Музу нам явил

И смелую певицу славы

От звонких уз освободил, —

Твой глас достиг уединенья,

Где я сокрылся от гоненья

Ханжи и гордого глупца,

И вновь он оживил певца,

Как сладкий голос вдохновенья.

Избранник Феба! твой привет,

Твои хвалы мне драгоценны;

Для Муз и дружбы жив поэт.

Его враги ему презренны —

Он Музу битвой площадной

Не унижает пред народом;

И поучительной лозой

Зоила хлещет — мимоходом.

Вдохновительное письмо ваше&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, почтенный Николай Иванович, нашло меня в пустынях Молдавии; оно обрадовало и тронуло меня до глубины сердца. Благодарю за воспоминание, за дружбы, за хвалу, за упреки, за формат этого письма — все показывает участие, которое принимает живая душа ваша во всем, что касается до меня. Платье, сшитое, по заказу вашему, на «Руслана и Людмилу», прекрасно; и вот уже четыре дни как печатные стихи, виньета и переплет детски утешают меня. Чувствительно благодарю почтенного [[Файл:pushkin_a_s_text_1832_perepiska_s_gnedichem_text_1832_perepiska_s_gnedichem-1---.jpg|17x22px|center]]

; эти черты сладкое для меня доказательство его любезной благосклонности&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. — Не скоро увижу я вас; здешние обстоятельства пахнут долгой, долгою разлукой! молю Феба и казанскую богоматерь, чтоб возвратился я к вам с молодостью, воспоминаньями и еще новой поэмой; — та, которую недавно кончил, окрещена «Кавказским пленником». Вы ожидали многого, как видно из письма вашего, — найдете малое, очень малое. С вершин заоблачных бесснежного Бешту видел я только в отдаленье ледяные главы Казбека и Эльбруса. Сцена моей поэмы должна бы находиться на берегах шумного Терека, на границах Грузии, в глухих ущелиях Кавказа — я поставил моего героя в однообразных равнинах, где сам прожил два месяца — где возвышаются в дальнем расстоянии друг от друга 4 горы, отрасль последняя Кавказа; во всей поэме не более 700 стихов — в скором времени пришлю вам ее — дабы сотворили вы с нею, что только будет угодно.

Кланяюсь всем знакомым, которые еще меня не забыли — обнимаю друзей. С нетерпеньем ожидаю 9 тома «Русской истории»&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;. Что делает Николай Михайлович? здоровы ли он, жена и дети? Это почтенное семейство ужасно недостает моему сердцу. — Дельвигу пишу в вашем письме &lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;. Vale&lt;ref&gt;Прощайте ''(лат.).''&lt;/ref&gt;.

{{right|''Пушкин.''}}

1821 марта 24.

Кишинев.

— —  —

«Складчина», 1874, c. 369—371; ''Акад.'', XIII, № 21.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В послании к Гнедичу доминирует тема изгнания, вызывающая в поэтическом воображении Пушкина периода южной ссылки неизбежную тень Овидия. (Подробнее об этом см.: З. А. Бориневич-Бабайцева. Овидиев цикл в творчестве Пушкина. — В кв.: «Пушкин на юге», т. 1. Кишинев, 1958, с. 164—178.) Римский поэт Публий Овидий Назон был изгнан императором Октавианом Августом из Рима в 8 г. н. э. и вынужден был до конца жизни поселиться не в Молдавии, а в городе Томы, на берегу Дуная. В своем стихотворении Пушкин связывает ссылку Овидия с его причастностью к делам внучки императора Августа Юлии («В стране, где Юлией венчанный…»), которая в 8 г. н. э. была обвинена в прелюбодеянии и подверглась пожизненному изгнанию на маленький остров в Адриатическом море. Август и его жена Ливия стремились любой ценой смыть пятно с императорской семьи. «Для этого представлялась одна удобная возможность: сделать вид, что дело идет не о конкретном случае, а о всеобщем нравственном упадке, наперекор заботам Августа, все более открыто губящем римское общество. Воплощением этой пагубы безопаснее всего было изобразить известного писателя, сделав его козлом отпущения, чтобы этой примерной расправою с ним отвлечь внимание от происшествия в императорском доме. Таким писателем и оказался Овидий» (М. Л. Гаспаров. Овидий в изгнании. — В кн.: Публий Овидий Назон. Скорбные элегии. Письма с Понта. Изд. подг. М. Л. Гаспаров, С. А. Ошеров. М., 1978, с. 194), Овидий был обвинен без суда и расследования в безнравственности своих произведений (имелись в виду «Любовные элегии» и знаменитая «Наука любви»), а также за какой-то, неизвестный, по-видимому, и самому поэту, «проступок». Пушкин, сосланный за вольнолюбивые стихи и высказывания, усматривал знаменательную параллель в собственной судьбе с судьбой римского поэта.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; В Томах ссыльный Овидий пишет «Письма с Понта» и «Скорбные элегии». Поэт взывает к друзьям, оставшимся в Риме, и к императору Августу, восхваляя его справедливость и моля о помиловании.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; ''Орлов'' — Михаил Федорович.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; В послании Пушкина к Гнедичу Октавием назван Александр I.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Письмо Гнедича к Пушкину, с которым была прислана поэма «Руслан и Людмила», до нас не дошло.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Об издании «Руслана и Людмилы» см. примеч. к предыдущему письму. «Пушкина поэма — finis! только окончится виньетка, которую рисовал Алек. Н. Оленин (Эге? а ты, друг, и не подозревал) и которая уже гравируется», — писал Гнедич Жуковскому ''(РА'', 1875, кн. III, с. 365).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Девятый том «Истории государства Российского» вышел в свет в 1821 г.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Имеется в виду письмо Пушкина к Дельвигу от 23 марта, присланное в том же конверте.

&lt;center&gt;ПУШКИН — H. И. ГНЕДИЧУ&lt;/center&gt;

''29 апреля 1822 г. Кишинев''

{{right|29 апреля. 1822. Кишинев.}}
{{right|Parve (nec invideo) sine me, liber, ibis in urbem,}}
{{right|Heu mibi! quo domino non ticet ire tuo}}
{{right|{Малая книжка моя, без меня (и не завидую) ты}}
{{right|отправишься в столицу, куда — увы! — твоему}}

{{right|господину закрыта дорога ''(лат.).''}.}}

Не из притворной скромности прибавлю: Vade, sed incultus, qualem decet exulis esse!&lt;ref&gt;Иди, хоть и неказистая с виду, как то подобает изгнанникам ''(лат.).''&lt;/ref&gt;&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Недостатки этой повести, поэмы или чего вам угодно, так явны, что я долго не мог решиться ее напечатать. Поэту возвышенному, просвещенному ценителю поэтов, вам предаю моего «Кавказского пленника»;&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; в награду за присылку прелестной вашей идиллии&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; (о которой мы поговорим на досуге) завещаю вам скучные заботы издания; но дружба ваша меня избаловала. Назовите это стихотворение сказкой, повестию, поэмой или вовсе никак не называйте, издайте его в двух песнях или только в одной, с предисловием или без; отдаю вам его в полное распоряжение. Vale&lt;ref&gt;Прощайте ''(лат.).''&lt;/ref&gt;.

{{right|''Пушкин.''}}

— —  —

«Складчина», 1874, с. 371—372; ''Акад.'', XIII, № 31.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Эпиграф и последующая латинская фраза — первые строки, открывающие «Скорбные элегии» Овидия:

Так, без хозяина в путь отправляешься, малый мой свиток,

В Град, куда мне, увы, доступа нет самому.

Не нарядившись, иди, как сосланным быть подобает.

''(Перевод С. Шервинского)''

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; «Кавказский пленник» Гнедич издал за свой счет, выплатив Пушкину 500 рублей ассигнациями и прислав ему только один экземпляр поэмы. О недовольстве книгоиздательской деятельностью Гнедича Пушкин писал Вяземскому в письмах от 19 августа 1823 г. и 24—25 июня 1824 г.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Пушкин, вероятно, имеет в виду идиллию «Рыбаки», которую Гнедич напечатал в ''СО'' (1822, № 8) и отдельной книжкой в типографии Греча. В примечаниях к первой главе «Онегина» Пушкин счел нужным напомнить читателям «прелестное описание петербургской ночи в идиллии Гнедича:

Вот ночь; но не меркнут златистые полосы облак…»

&lt;center&gt;ПУШКИН — H. И. ГНЕДИЧУ&lt;/center&gt;

''27 июня 1822 г. Кишинев''

Письмо Ваше&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; такое существительное, которому не нужно было прилагательного&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, чтоб меня искренно обрадовать. От сердца благодарю вас за Ваше дружеское попечение. Вы избавили меня от больших хлопот, совершенно обеспечив судьбу «Кавказского пленника». Ваши замечания насчет его недостатков совершенно справедливы и слишком снисходительны; но дело сделано. Пожалейте обо мне: живу меж гетов и сарматов; &lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; никто не понимает меня. Со мною нет просвещенного Аристарха&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, пишу как-нибудь, не слыша ни оживительных советов, ни похвал, ни порицаний. Но какова наша цензура? признаюсь, никак не ожидал от нее таких больших успехов в эстетике. Ее критика приносит честь ее вкусу. Принужден е нею согласиться во всем: ''Небесный пламень'' слишком обыкновенно; ''долгий поцелуй'' поставлено слишком ''на выдержку'' (trop hasardИ). ''Его томительную негу вкусила тут она вполне&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;'' — дурно, очень дурно — и потому осмеливаюсь заменить этот киргиз-кайсацкий&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; стишок следующими: ''какой угодно'' поцелуй разлуки

Союз любви запечатлел.

Рука с рукой, унынья полны,

Сошли ко брегу в тишине —

И Русской в шумной глубине

Уже плывет и пенит волны,

Уже противных скал достиг,

Уже хватается за них.

Вдруг ''и проч.'' —

С подобострастием предлагаю эти стихи на рассмотрение цензуры — между тем поздравьте ее от моего имени — конечно, иные скажут, что эстетика не ее дело; что она должна воздавать Кесареве Кесарю, а Гнедичеве Гнедичу, но мало ли что говорят.

Я отвечал Бестужеву&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; и послал ему кое-что. Нельзя ли опять стравить его с Катениным? любопытно бы. Греч рассмешил меня до слез своею сравнительною скромностию&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;. Жуковскому я также писал&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;, a он и в ус не дует. Нельзя ли его расшевелить? Нельзя ли потревожить и Слёнина, если он купил остальные экземпляры «Руслана»?&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; С нетерпением ожидаю «Шильонского узника»;&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; это не чета «Пери» и достойно такого переводчика, каков певец Громобоя и Старушки&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt;. Впрочем, мне досадно, что он переводит и переводит отрывками — иное дело Тасс, Ариост и Гомер, иное дело песни Маттисона и уродливые повести Мура. Когда-то говорил он мне о поэме «Родрик» Саувея; &lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; попросите его от меня, чтоб он оставил его в покое, несмотря на просьбу одной прелестной дамы. Английская словесность начинает иметь влияние на русскую. Думаю, что оно будет полезнее влияния французской поэзии, робкой и жеманной. Тогда некоторые люди упадут, и посмотрим, где очутится Ив. Ив. Дмитриев — с своими ''чувствами и мыслями'', взятыми из Флориана и Легуве&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt;. Так-то пророчу я не в своей земле — а между тем не предвижу конца нашей разлуки. Здесь у нас ''молдованно'' и тошно;&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt; ах, боже мой, что-то с ним делается — судьба его меня беспокоит до крайности — напишите мне об нем, если будете отвечать.

{{right|''А. Пушкин.''}}

27 июня.

— —  —

''ИВ'', 1880, т. II, июнь, С. 392—393, и ''PC'', 1880, июль, с. 550—551; ''Акад.'', XIII, № 35.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Это письмо Гнедича не сохранилось.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; По-видимому, Пушкин перефразирует реплику Митрофанушки из комедии Фонвизина «Недоросль» (VIII явление четвертого действия). Замечания Пушкина об «эстетических» успехах цензуры, которая должна воздавать «Гнедичеве Гнедичу», довольно явно высказывают скептическое отношение поэта к своему учителю и издателю.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Пушкин стремится вызвать у Гнедича ассоциацию с «Tristia» Овидия, жившего в изгнании в окружении варваров.

Вкруг — сарматы, народ дикарей, и бессы, и геты —

Как унижают мой дар этих племен имена!

''(Перевод С. Шервинского)''

Аллюзионная аналогия «Пушкин — Овидий» нужна была опальному поэту в данном контексте для установления контакта с Гнедичем, профессионально увлеченным культурой классической Греции и Древнего Рима.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; ''Аристарх'' Самофракийский — известный издатель и комментатор Гомера (ок. 217—145 гг. до н. э.).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Слова, подчеркнутые Пушкиным, взяты из текста «Кавказского пленника».

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; ''Киргиз-кайсацкий'' — здесь: варварский, неблагозвучный, не очищенный просвещенным вкусом и т. п. Это определение Пушкин заимствовал из оды Державина «Фелица»: «Богоподобная царевна Киргиз-Кайсацкия орды!»

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Пушкин имеет в виду свое письмо А. А. Бестужеву от 21 июня 1822 г.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; В 1822 г. на страницах журнала ''СО'' развернулась оживленная полемика: Бестужев вступил в спор с Катениным по поводу его статьи об «Опыте краткой истории русской литературы» Греча, где поставил ряд вопросов по истории языка, народного и книжного, по мифологии, древней литературе и литературе XVIII в. «Я весьма благодарен моему критику, — писал Греч в ответ, — за исчисление писателей, мною пропущенных, и воспользуюсь его замечаниями со временем». Катенин, вопреки Гречу, защищавшему в своей книге карамзинское направление, в своей статье настаивал на том, чтобы придерживаться пути, намеченною Ломоносовым, который достиг своей цели приближением русского языка «к языку славянскому и церковному» ''(Мордовченко'', с. 333—334). Пушкин, желая тонко польстить Гнедичу, пытается инспирировать очередную журнальную схватку Катенина с Бестужевым.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Это письмо к Жуковскому не сохранилось.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Книгопродавец И. В. Оленин скупил весь тираж «Руслана и Людмилы», однако не торопился расплачиваться с Пушкиным, нуждавшимся в деньгах.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; «Шильонский узник» Байрона в переводе Жуковского вышел в свет летом 1822 г.

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; ''«Громобой»'' (1810) — первая часть «старинной повести в двух балладах» «Двенадцать спящих дев» Жуковского; «Баллада, в которой описывается, как одна старушка ехала на черном коне вдвоем и кто сидел впереди» написана Жуковским в октябре 1814 г.

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; Пушкин имеет в виду поэму Роберта Саути «Roderick the last of the goths». Поэт, ревниво ожидавший «Шильонского узника» в переводе Жуковского, в этот период страстно увлекался Байроном и не одобрял творчества поэтов «озерной школы», полностью разделяя антипатию Байрона к его литературному и политическому противнику Роберту Саути. По-видимому, в этот момент Пушкин всерьез опасался, что Жуковский примется активно переводить английских романтиков. Влияние английской словесности на русскую прежде всего сводилось к влиянию Байрона на Пушкина в первой половине 1820-х гг. Жуковский так и не перевел «Родрика» Саути. Он предпочел обратиться к сюжету «Сида» в поэме Гердера «Der Cid. Nach spanischen Romanzen…», посвященной подвигам испанского национального героя Родриго Диаса по прозвищу Сид. Подробнее о «Сиде» Гердера в переводе Жуковского см.: Н. Б. Реморова. «Сид» Гердера в переводе Жуковского. Неизвестный автограф. — В кн.: «Библиотека В. А. Жуковского в Томске», ч. 1. Томск, 1978, с. 209—211.

&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; Жан Пьер ''Флориан'' (1755—1794) — французский баснописец, драматург, автор сентиментально-дидактических романов; Габриель Мари Жан Батист ''Легуве'' (1764—1812) — французский поэт, автор дидактических поэм и трагедий.

&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt; Перифраза четвертой строки эпиграммы Пушкина на Кюхельбекера (1819):

Так было мне, мои друзья,

И кюхельбокерно и тошно.

Очевидно, Пушкин, учитывая возможность перлюстрации, сознательно не называет имени Кюхельбекера, справляясь о его участи.

&lt;center&gt;ПУШКИН — Н. И. ГПЕДИЧУ&lt;/center&gt;

''27 сентября 1822 г. Кишинев''

Приехали «Пленники»&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; — и сердечно вас благодарю, милый Николай Иванович. Перемены, требуемые цензурою, послужили в пользу моего; признаюсь, что я думал увидеть знаки роковых ее когтей в других местах и беспокоился — например, если б она переменила стих ''простите, вольные станицы'', то мне было бы жаль. Но слава богу! ''горький поцелуй'' прелесть. ''Ей дней'' ей-ей не благозвучнее ''ночей;&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; уповательных'' мечтаний; ''упоительных. На домы'' дождь и град; ''на долы'' — вот единственные ошибки, замеченные мною. Александр Пушкин мастерски литографирован&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, но не знаю, похож ли, примечание издателей очень лестно — не знаю, справедливо ли&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Перевод Жуковского est un tour de force&lt;ref&gt;представляет собой чудо мастерства ''(фр.).''&lt;/ref&gt;. Злодей! в бореньях с трудностью силач необычайный!&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Должно быть Байроном, чтоб выразить с столь страшной истиной первые признаки сумасшествия, а Жуковским, чтоб это перевыразить&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. Мне кажется, что слог Жуковского в последнее время ужасно возмужал, хотя утратил первоначальную прелесть. Уж он не напишет ни «Светланы», ни «Людмилы», ни прелестных элегий 1-ой части «Спящих дев»&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;. Дай бог, чтоб он начал создавать.

Князь Александр Лобанов предлагает мне напечатать мои мелочи в Париже&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;. Спасите ради Христа; удержите его по крайней мере до моего приезда — а я вынырну и явлюсь к вам. Катенин ко мне писал&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;, не знаю, получил ли мой ответ. Как ваш Петербург поглупел! а побывать там бы нужно. Мне брюхом хочется театра и кой-чего еще. Дельвигу и Баратынскому буду писать. Обнимаю вас от души.

{{right|''А. Пушкин.''}}

27 сент.

Кишинев.

Я писал к брату, чтоб он Оленина упросил не печатать моего портрета — если на то нужно мое согласие, то я не согласен &lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;.

— —  —

«Современное обозрение», 1868, т. 1, январь, с. 143—144; ''Акад.'', ХШ, № 41.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Пушкин сообщает о получении экземпляров первого издания «Кавказского пленника».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Имеются в виду изменения в тексте поэмы, внесенные по требованию цензуры. В стихе «долгий поцелуй разлуки» Гнедич заменил эпитет «долгий» на «горький».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; К изданию «Кавказского пленника» был приложен портрет Пушкина в возрасте 11—15 лет. Гравирован Е. Гейтманом.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; В предисловии к поэме Гнедич писал: «Издатели присовокупляют портрет Автора, в молодости с него рисованный. Они думают, что приятно сохранить юные черты поэта, которого первые произведения ознаменованы даром необыкновенным».

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Строка из послания Вяземского «К В. А. Жуковскому»:

О ты, который нам явить с успехом мог

И своенравный ум, и беспорочный слог,

В боренье с трудностью силач необычайный…

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Байрон в поэме «The Prisonner of Chillon» («Шильонский узник», 1816) показал трагедию романтического героя, на глазах которого в мрачном подземелье погибают два брата. Жуковский перевел «Шильонского узника» в 1821—1822 гг.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;'' «Людмила»'' (1808), ''«Светлана»'' (1808—1812), ''«Двенадцать спящих дев»'' (1810—1817) — баллады Жуковского.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Об этом см. в письме Пушкина к Я. Н. Толстому от 26 сентября 1822 г.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Это письмо Катенина к Пушкину не сохранилось.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Портрет Пушкина отдельно издан не был.

&lt;center&gt;ПУШКИН — H. И. ГНЕДИЧУ&lt;/center&gt;

''13 мая 1823 г. Кишинев''

Благодарю вас, любезный и почтенный, за то, что вспомнили вы бессарабского пустынника. Он молчит, боясь надоедать тем, которых любит, но очень рад случаю поговорить с вами об чем бы то ни было.

Если можно приступить ко второму изданию «Руслана» и «Пленника», то всего бы короче для меня положиться на вашу дружбу, опытность и попечение;&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; но ваши предложения останавливают меня по многим причинам. 1) Уверены ли вы, что цензура, поневоле пропустившая в 1-й раз «Руслана», нынче не опомнится и не заградит пути второму его пришествию? Заменять же прежнее новым в ее угоду я не в силах и не намерен. 2) Согласен с вами, что предисловие есть пустословие довольно скучное, но мне никак нельзя согласиться на присовокупление новых бредней моих; они мною обещаны Якову Толстому и должны поступить в свет особливо &lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Правда, есть у меня готовая поэмка&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, да NB цензура. Tout bien vu&lt;ref&gt;Хорошенько все взвесив ''(фр.).''&lt;/ref&gt;, не кончить ли дела предисловием? Дайте попробовать, авось не наскучу. Я что-то в милости у русской публики.

Je n’ai pas mИritИ

Ni cet excХs d’honneur ni cette indignitИ

&lt;ref&gt;Я не заслужил ни этой чрезмерной лести, ни этого оскорбления ''(фр.).''&lt;/ref&gt;&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;.

Как бы то ни было, воспользуюсь своим ''случаем''&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, говоря ей правду неучтивую, но, быть может, полезную. Я очень знаю меру понятия, вкуса и просвещения этой публики. Есть у нас люди, которые выше ее; этих она недостойна чувствовать; другие ей по плечу; этих она любит и почитает. Помню, что Хмельницкий читал однажды мне своего «Нерешительного»;&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; услыша стих «И должно честь отдать, что немцы аккуратны», я сказал ему: вспомните мое слово, при этом стихе всё захлопает и захохочет &lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;. — А что тут острого, смешного? очень желал бы знать, сбылось ли мое предсказание.

Вы, коего гений и труды слишком высоки для этой детской публики, что вы делаете, что делает Гомер? &lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Давно не читал я ничего прекрасного. Кюхельбекер пишет мне четырестопными стихами, что он был в Германии, в Париже, на Кавказе и что он падал с лошади. Все это кстати о «Кавказском пленнике»&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;. От брата давно не получал известия, о Дельвиге и Баратынском также — но я люблю их и ленивых. Vale, sed delenda est censura&lt;ref&gt;Прощайте, цензуру же должно уничтожить ''(лат.).''&lt;/ref&gt;&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;.

{{right|''Пушкин.''}}

13 мая.

Кишинев.

Своего портрета у меня нет — да на кой черт иметь его. Знаете ли вы трогательный обычай русского мужика в светлое воскресение выпускать на волю птичку? вот вам стихи на это —

В чужбине свято наблюдаю

Родной обычай старины:

На волю птичку отпускаю

На светлом празднике весны.

Я стал доступен утешенью:

Зачем на бога мне роптать,

Когда хоть одному творенью

Могу я волю даровать? &lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;

Напечатают ли без имени в «Сыне отечества»?

— —  —

«Современное обозрение», 1868, т. 1, январь, с. 142; ''Акад.'', XIII, № 52.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Второе издание поэм Пушкина тогда не осуществилось.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Об этом см. в письме Пушкина к Я. Толстому от 26 сентября 1822 г.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Речь идет о поэме Пушкина «Братья разбойники».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Эти слова принадлежат героине трагедии Расина «Британник» (1669) Юнии (д. II, сц. III).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;'' Случай'' — здесь: везение, удача, счастливая «полоса».

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Комедия Хмельницкого «Нерешительный, или Семь пятниц на неделе» была впервые поставлена на сцене 26 июля 1820 г.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; О театральной публике см. незаконченную статью Пушкина «Мои замечания о русском театре».

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Гнедич переводил в это время «Илиаду» Гомера гекзаметром.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; В послании к Пушкину (1823) Кюхельбекер писал:

…Одной постигнуты судьбою,

Мы оба бросили тот свет,

Где мы равно терзались оба,

Где клевета, любовь и злоба

Размучили обоих нас!

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

Но се — в душе моей унылой

Твой чудный Пленник повторил,

Всю жизнь мою волшебной силой

И скорбь немую пробудил!

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Пушкин пародирует вошедшее в историю изречение Марка Порция Катона Старшего (234—149 гг. до и. э.), которым заканчивалось каждое выступление последнего в Сенате: «Ceterum censeo Carthaginem esse delendam» — «Впрочем, я считаю, что Карфаген должен быть разрушен».

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Приведенное стихотворение Пушкина вызвано тем, что И. Н. Инзов получил извещение К. В. Нессельроде от 27 марта 1823 г. об отказа Александра I удовлетворить просьбу Пушкина об отпуске на два-три месяца в Петербург. Стихотворение впервые появилось под названием «На выпуск птички» и с подписью ''А. П.'' в «Лит. листках» Ф. Булгарина (1823, № 2, с. 28), в неточной редакции, с примечанием издателя: «Сие относится к тем благодетелям человечества, которые употребляют свои достатки на выкуп невинных должников и проч.». Это примечание спасло стихи от цензурного вмешательства.

&lt;center&gt;ПУШКИН — Н. И. ГНЕДИЧУ&lt;/center&gt;

''23 февраля 1825 г. Михайловское''

Кажется, Вам обязан «Онегин» покровительством Шишкова и счастливым избавлением от Бирукова&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Вижу, что дружба Ваша не изменилась, и это меня утешает.

Нынешние мои обстоятельства не позволяют мне и желать ваших писем. Но жду стихов Ваших, хоть печатных, хоть рукописных. Песни греческие прелесть и tour de force&lt;ref&gt;чудо мастерства ''(фр.).''&lt;/ref&gt;. Об остроумном предисловии можно бы потолковать?&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Сходство песенной поэзии обоих народов явно — но причины?.. Брат говорил мне о скором совершении Вашего Гомера&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Это будет первый классический, европейский подвиг в нашем отечестве (черт возьми это отечество). Но, отдохнув после «Илиады», что предпримете Вы в полном цвете гения, возмужав во храме Гомеровом, как Ахилл в вертепе Кентавра?&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Я жду от вас эпической поэмы. ''Тень Святослава скитается не воспетая'', писали Вы мне когда-то&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. А Владимир? а Мстислав? а Донской, а Ермак? а Пожарский? История народа принадлежит Поэту&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;.

Когда Ваш корабль, нагруженный сокровищами Греции, входит в пристань при ожиданье толпы, стыжусь вам говорить о моей мелочной лавке № 1. — Много у меня начато, ничего не кончено. Сижу у моря, жду перемены погоды&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;. Ничего не пишу, а читаю мало, потому что вы мало печатаете.

23 февр., день объявления греческого бунта Александром Ипсиланти &lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;.

— —  —

«Современное обозрение», 1868, т. 1, январь, с. 144; ''Акад.'', XIII, № 138.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Пушкин, возлагавший большие надежды на Шишкова как руководителя русской цензуры, посвятил ему дипломатически-комплиментарные строки во «Втором послании цензору». В настоящем письме Пушкин также не без дипломатического изящества несколько преувеличивает заслуги Гнедича в деле напечатания первой главы «Онегина», которая была разрешена к печати 29 декабря 1824 г. цензором А. С. Бируковым.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; В 1825 г. Гнедич выпустил в Петербурге сборник «Простонародные песни нынешних греков», посвященный А. Н. Оленину. Песни греческих клефтов были переведены и откомментированы Гнедичем. В предисловии составитель и переводчик сравнивал народные греческие песни с народными русскими песнями, находя между ними большое сходство.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; «Илиада» в переводе Гнедича вышла в свет в конце 1829 г.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Гомеровский Ахилл вырос в горах Фессалии и был воспитан кентавром Хироном.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Письмо Гнедича, где говорилось о «тени Святослава», до нас не дошло. Пушкин и Гнедич, обсуждавшие проблему русского эпоса, следовали традиции отечественной литературы начала 1820-х годов. О фольклоризме неосуществленных пушкинских поэм, явно тяготевших к былинам и сказкам, см.: ''Томашевский'', с. 473—479.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Пушкин полемизирует здесь с известным изречением Карамзина: «История народа принадлежит Царю», — послужившим эпиграфом к «Истории государства Российского».

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Ср. строки из первой главы «Онегина»:

Придет ли час моей свободы?

Пора, пора! — взываю к ней;

Брожу над морем, жду погоды,

Маню ветрила кораблей.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; 23 февраля 1821 г. Александр Ипсиланти, возглавивший греческое восстание в Дунайских княжествах, перешел Прут со своими отрядами. Подробнее об отношении Пушкина к Ипсиланти и гетеристам см.: ''Письма'', т. I, с. 224—226; ''Томашевский'', с. 459—465; Н. В. Измайлов. Поэма Пушкина о гетеристах. — ''П. Врем.'', вып. 3, с. 339—348; ''П. в вот.'', т. 1, с. 314—316.

&lt;center&gt;Н. И. ГНЕДИЧ — ПУШКИНУ&lt;/center&gt;

''6 января 1830 г. Петербург''

Любезный Пушкин! Сердце мое полно; а я один: прими его излияние. Не знаю, кем написаны во 2-м номере «Литературной газеты» несколько строк об «Илиаде»;&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; но едва ли целое похвальное слово, в величину с Плиниево «Траяну»&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, так бы тронуло меня, как эти ''несколько строк!'' Едва ли мне в жизни случится читать что-либо о моем труде, кое было бы сказано так благородно, и было бы мне так утешительно и сладко! Это лучше царских перстней. Обнимаю тебя. — Не ешь ли ты сегодня у Андрие&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; пирога с бобом?

{{right|''Твой Н. Гнедич.''}}

— —  —

''РА'', 1881, кн. 1, с. 174; ''Акад.'', XIV, № 427.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Во втором номере ''ЛГ'' (6 января 1830 г.) Пушкин напечатал без подписи свою заметку: «Илиада» Гомерова, переведенная Н. Гнедичем, членом императорской Российской Академии и пр.&quot;. Появление заметки Пушкина открыло полемику «Литературной газеты» Пушкина и Дельвига с «Галатеей» С. Раича, усмотревшего в пафосе пушкинских строк «аристократический» вызов «торговому направлению» в русской литературе и журналистике. Пушкин утверждал «важное влияние» перевода «Илиады» на отечественную словесность. Приписав авторство заметки Дельвигу, Раич выступил против апофеоза «Илиады» Гнедича. «Мы бы поверили этому воззванию насчет труда, действительно важного по некоторым отношениям, — писал Раич, — если бы это воззвание не было чересчур величаво и не обнаруживало духа партии, которая в литературе не должна быть терпима» («Галатея», 1830, № 4). Отвечая Раичу, Пушкин напечатал 25 февраля 1830 г. ''(ЛГ'', № 12) &quot;Объяснение по поводу заметки об «Илиаде», в котором писал, что труд Гнедича настолько значителен сам по себе, что переводчик «Илиады» не нуждается в покупных похвалах.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Имеется в виду «Панегирик императору Траяну» (100 г. н. э.), произнесенный Гаем Плинием Цецилием Секундой (Плинием Младшим) при его вступлении в обязанности консула. Эта торжественная речь стала образцом для позднейших «панегириков» римским императорам.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; ''A ndrieux'' — известный в Петербурге ресторан и гостиница, помещавшиеся в доме Клоссена, между Гороховой и Морской улицами.

&lt;center&gt;ПУШКИН — Н. И. ГНЕДИЧУ&lt;/center&gt;

''6 января 1830 г. Петербург''

Я радуюсь, я счастлив, что несколько строк, робко наброшенных мною в «Газете», могли тронуть Вас до такой степени. Незнание греческого языка мешает мне приступить к полному разбору «Илиады» Вашей. Он не нужен для Вашей славы, но был бы нужен для России. Обнимаю Вас от сердца. Если Вы будете у Andrieux, то я туда загляну. Увижусь с Вами прежде&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;.

{{right|''Весь ваш Пушкин.''}}

— —  —

«Современное обозрение», 1868, т. 1, январь, с. 144—145; ''Акад.'', XIV, № 428.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Пушкин собирался встретиться с Гнедичем на вечеринке, которую Жуковский устраивал для гостившего у него И. В. Киреевского, перед отъездом последнего за границу. Однако Гнедич на вечер не пришел.

&lt;center&gt;Н. И. ГНЕДИЧ — ПУШКИНУ&lt;/center&gt;

''3 апреля 1832 г. Петербург''

&lt;center&gt;По прочтении сказки про царя Салтана и проч.&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;

------&lt;/center&gt;

Пушкин, Протей &lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;

Гибким твоим языком и волшебством твоих песнопений!

Уши закрой от похвал и сравнений

Добрых друзей!&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;

Пой, как поешь ты, родной Соловей!

Байрона гений иль Гете, Шекспира,

Гений их неба, их нравов, их стран.

Ты же, постигнувший таинства Русского духа и мира,

Ты наш Баян!

Небом родным вдохновенный,

Ты на Руси наш Певец ''несравненный.''

{{right|А я его истинный почитатель}}
{{right|и покорнейший слуга}}

{{right|''Н. Гнедич.''}}

Апр. 23.

— —  —

И. А. Шляпкин. Из неизданных бумаг А. С. Пушкина. СПб., 1903, с. 169; ''Акад.'', XV, № 751.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; «Сказка о царе Салтане…» впервые была напечатана в третьей части «Стихотворений» Пушкина (1832).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; ''Протей'' (греч. миф.) — божество, умевшее перевоплощаться, чтобы избегнуть тех, кто вопрошал его о будущем.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Вероятно, Гнедич имеет в виду поэтическое соревнование Пушкина и Жуковского, писавших сказки в Царском Селе летом 1831 г.

&lt;center&gt;Н. И. ГНЕДИЧ — ПУШКИНУ&lt;/center&gt;

''26 мая 1832 г. Петербург''

Пушкин, прими от Гнедича два в одно время привета:

Первый привет с новосельем;&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; при нем, по обычаю

предков,

Хлеб-соль приими ты, в образе гекзаметрической булки; (*)

А другой привет мой — с счастьем отца, тебе новым,

Сладким, прекрасным, и самой любви удвояющим

сладость! &lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;

(* Она, как часто случается и с гекзаметрами, изломалась. ''(Примеч. Гнедича.)'')

Маия 26.

— —  —

И. А. Шляпкин. Из неизданных бумаг А. С. Пушкина. СПб., 1903, с. 171; ''Акад.'', XV, № 758.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Гнедич имеет в виду переезд Пушкина в начале мая 1832 г. в дом Алымова на Фурштадтской улице (ныне Петра Лаврова, на месте дома № 20).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; 19 мая 1832 г. у А. С. и Н. Н. Пушкиных родилась дочь Мария.

&lt;center&gt;Список условных сокращений, принятых в комментариях&lt;/center&gt;

''Акад.'' — А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений, тт. I—XVII. М. —Л., Изд-во АН СССР, 1937—1959.

''Анненков'' — П. В. Анненков. Материалы для биографии Александра Сергеевича Пушкина. СПб., 1855 (Сочинения Пушкина с приложением для его биографии портрета, снимков с его почерка и его рисунков, и проч., т. 1).

''Анненков. Пушкин'' — П. Анненков. Александр Сергеевич Пушкин в александровскую эпоху. 1799—1826. СПб., 1874.

''AT'' — Переписка Александра Ивановича Тургенева с кн. Петром Андреевичем Вяземским. 1814—1833 гг. Пг., 1921 (Архив братьев Тургеневых, вып 6).

''Б'' — «Благонамеренный».

''Баратынский, 1951'' — Баратынский Е. А. Стихотворения. Поэмы. Проза. Письма. М., Гослитиздат, 1951.

''Барсуков'' — Н. П. Барсуков. Жизнь и труды М. П. Погодина, кн. 1—22. СПб., 1888—1910.

''БдЧ'' — «Библиотека для чтения».

''БЗ'' — «Библиографические записки».

''Б-ка П.'' — Б. Л. Mодзалевский. Библиотека А. С. Пушкина. Библиографическое описание. СПб., 1910.

''Вацуро'' — В. Э. Вацуро. «Северные цветы». История альманаха Дельвига — Пушкина. М., «Книга», 1978.

''ВД'' — «Восстание декабристов». Материалы, т. I—XVII. М. —Л., Госиздат, 1925—1980.

''ВЕ'' — «Вестник Европы».

''Вигель'' — Ф. Ф. Вигель. Записки, ч. I—II. М., «Круг», 1928.

''Вос. Бестужевых'' — «Воспоминания Бестужевых». М. —Л., 1951.

''Врем. ПК'' — «Временник пушкинской комиссии». 1962—1976. М. —Л., «Наука», 1963—1979 (Изд-во АН СССР. Отд. лит. и яз. Пушкинская комиссия).

''Вяземский'' — П. А. Вяземский. Полное собрание сочинений, т. I—XII. СПб., 1878—1896.

''Гастфрейнд. Товарищи П.'' — Н. Гастфрейнд. Товарищи Пушкина по вып. Царскосельскому лицею. Материалы для словаря лицеистов 1-го курса 1811—1817 гг., т. I—III. СПб., 1912—1913.

''ГБЛ'' — Государственная библиотека им. В. И. Ленина (Москва). Рукописный отдел.

''Гиллельсон'' — М. И. Гиллельсон. П. А. Вяземский. Жизнь и творчество. Л., «Наука», 1969.

''ГМ'' — «Голос минувшего».

''ГПБ'' — Государственная публичная библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина (Ленинград). Рукописный отдел.

''Греч'' — Н. И. Греч. Записки о моей жизни. М. —Л., «Асаdemia», 1930.

''Дельвиг'' — Дельвиг А. А. Сочинения. СПб., 1893.

''Дельвиг. Материалы'' — Верховский Ю. Н. Барон Дельвиг. Материалы биографические и литературные. Пг., изд-во Кагана, 1922.

''ДЖ'' — «Дамский журнал».

''ЖМНП'' — «Журнал министерства народного просвещения»,

''ИВ'' — «Исторический вестник».

''ИРЛИ'' — Институт русской литературы (Пушкинский Дом) АН СССР (Ленинград). Рукописный отдел.

''Карамзины'' — «Пушкин в письмах Карамзиных 1836—1837 годов». М. — Л., 1960 (Изд-во АН СССР. Институт русской литературы (Пушкинский Дом).

''Керн'' — А. П. Керн. Воспоминания. Дневники. Переписка. М., ИХЛ, 1974.

''Кюхельбекер'' — В. К. Кюхельбекер. Путешествие. Дневник. Статьи. Л., «Наука», 1979.

''ЛГ'' — «Литературная газета».

''Летопись'' — М. А. Цявловский. Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина, т. I. М., 1951.

''Лет. ГЛМ'' — Летописи Государственного литературного музея, кн. I. Пушкин. М. — Л., 1936.

''ЛН'' — «Литературное наследство».

''MB'' — «Московский вестник».

''M. вед.'' — «Московские ведомости».

''Модзалевский'' — Б. Л. Mодзалевский. Пушкин. Л., «Прибой», 1929.

''Мордовченко'' — Н. И. Mордовченко. Русская критика первой четверти XIX века. М. — Л., Изд-во АН СССР, 1959.

''MT'' — «Московский телеграф».

''НЛ'' — «Новости литературы».

''Новонайденный автограф Пушкина'' — В. Э. Вацуро, М. И. Гиллельсон. Новонайденный автограф Пушкина. М. — Л., «Наука», 1968.

''ОА'' — «Остафьевский архив князей Вяземских». Под ред. и с примеч. В. И. Саптова, т. I—V. СПб., 1899—1913.

''ОЗ'' — «Отечественные записки».

''ОРЯС'' — Сборник Отделения русского языка и словесности Академии наук.

''П. в восп.'' — &quot;А. С. Пушкин в воспоминаниях современников). В 2-х томах. М.. ИХЛ, 1974.

''П. в печ.'' — Н. Синявский, М. Цявловский. Пушкин и печати. 1814—1837. Хронологический указатель произведений Пушкина, напечатанных при его жизни, изд. 2-е, испр. М., Соцэкгиз, 1938.

''П. Врем.'' — «Пушкин». Временник пушкинской комиссии, т. 1—6. М. — Л., Изд-во АН СССР, 1936—1941.

''ПГП'' — «Переписка Я. К. Грота с П. А. Плетневым», т. 1—3. СПб., 1896.

''ПЗ'' — «Полярная звезда».

''П и С'' — «Пушкин и его современники». Материалы и исследования, вып. I—XXXIX. СПб., Изд-во Акад. наук, 1903—1930.

''Переписка'' — «Пушкин. Переписка». Под ред. и с примеч. В. И. Саитова. Т. I—III. СПб., Изд. Имп. Акад. наук, 1906—1911.

''Писатели-декабристы в восп. совр.'' — «Писатели-декабристы в воспоминаниях современников». В 2-х томах. М., ИХЛ, 1980.

''Письма'' — Пушкин. Письма 1815—1833, т. I—II. Под ред. и с примеч. Б. Л. Модзалевского. М. — Л., Госиздат, 1926—1928. Т. III. Под ред. и с примеч Л. Б. Модзалевского. М. — Л., «Academia», 1935.

''Письма посл. лет.'' — Пушкин. Письма последних лет. 1834—1837. Л., «Наука», 1969.

''Письма к Вяземскому'' — «Письма А. С. Пушкина, бар. А. А. Дельвига, Е. А. Баратынского и П. А. Плетнева к князю П. А. Вяземскому». СПб., 1902.

''Плетнев'' — Плетнев П. А. Сочинения и переписка, т. I—III. СПб., 1885.

''Полевой'' — Н. А. Полевой. Материалы по истории русской литературы и журналистики 30-х годов XIX в. Л., «Academia», 1934.

''П. Иссл. и мат.'' — «Пушкин. Исследования и материалы», т. I—IX. М. —Л., Изд-во АН СССР, 1956—1979.

''Пушкин. Итоги и проблемы'' — «Пушкин. Итоги и проблемы изучения». М. — Л., «Наука», 1966.

''Пущин'' — И. И. Пущин. Записки о Пушкине. Письма. М., Гослитиздат, 1956.

''РА'' — «Русский архив».

''Рассказы о П.'' — «Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей П. И. Бартеневым в 1851—1860 годах». М., 1925.

''Р. библ.'' — «Русский библиофил».

''PB'' — «Русский вестник».

''РЛ'' — «Русская литература».

''PC'' — «Русская старина».

''Рукою П.'' — «Рукою Пушкина». Несобранные и неопубликованные тексты. М. —Л., «Acadernia», 1935.

''Рус. инв.'' — «Русский инвалид».

''РЭ'' — «Русская эпиграмма конца XVII — начала XX вв.» Л., «Сов. Пис.», 1975.

''С'' — «Современник».

''Семевский'' — Семевский М. И. Прогулка в Тригорское. — В кн.: Вульф А. Н. Дневники. М., изд-во «Федерация», 1929.

''СО'' — «Сын отечества».

''СО и CA'' — «Сын отечества и Северный архив».

''СПб. вед.'' — «С.-Петербургские ведомости».

''СПч'' — «Северная пчела».

''Стар. и нов.'' — «Старина и новизна».

''СЦ'' — «Северные цветы».

''Тел.'' — «Телескоп».

''Томашевский'' — Б. Томашевский. Пушкин, кн. 1 (1813—1824). М. —Л., Изд-во АН СССР, 1956.

''Тургенев. Хроника русского'' — А. И. Тургенев. Хроника русского. Дневники (1825—1826). М. — Л., «Наука», 1964.

''Хитрово'' — «Письма Пушкина к Елизавете Михайловне Хитрово. 1827—1832». Л., 1927.

''ЦГАЛИ'' — Центральный государственный архив литературы и искусства (Москва).

''ЦГАОР'' — Центральный государственный архив Октябрьской революции (Москва).

''ЦГИА'' — Центральный государственный исторический архив (Ленинград).

''Черейский'' — Л. А. Черейский. Пушкин и его окружение. Л., «Наука», 1975.

''Щеголев'' — П. Е. Щеголев. Дуэль и смерть Пушкина, изд. 3-е. М. —Л., Госиздат, 1928.

''Эйдельман'' — Н. Я. Эйдельман. Пушкин и декабристы. М., ИХЛ, 1979.

''ЯА'' — «Письма Н. М. Языкова к родным за дерптский период его жизни (1822—1829)». СПб., 1913 (Языковский архив, вып. I).


{{примечания|title=}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Переписки]]
[[Категория:Эпистолярий]]
[[Категория:Письма Александра Сергеевича Пушкина]]
[[Категория:Литература 1832 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Александр Сергеевич Пушкин]]</text>
      <sha1>ds93zez0egvbp7983k0hhkobzrc7586</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Переписка с М. Н. Загоскиным (Пушкин)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1029099</id>
    <revision>
      <id>5743320</id>
      <parentid>5344015</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:52Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Переписка с M. H. Загоскиным (Пушкин)]] в [[Переписка с М. Н. Загоскиным (Пушкин)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5344015</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="38628" sha1="intu75bsgqmo5sa18mu0tj7cryqbm97" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Александр Сергеевич Пушкин
| НАЗВАНИЕ              = Переписка с М. Н. Загоскиным
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1834
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/p/pushkin_a_s/text_1834_perepiska_s_zagoskinym.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;Переписка А. С. Пушкина&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;А. С. Пушкин и М. Н. Загоскин&lt;/center&gt;

Переписка А. С. Пушкина. В 2-х т. Т. 2

М., «Художественная литература», 1982.

(Переписка русских писателей)


&lt;center&gt;Содержание&lt;/center&gt;

Пушкин — М. Н. Загоскину. 11 января 1830 г. Петербург

М. Н. Загоскин — Пушкину. 20—25 января 1830 г. Москва

Пушкин — М. Н. Загоскину. 14 июля 1830 г. Москва

Пушкин — М. Н. Загоскину. 9 июля 1834 г. Петербург

Михаил Николаевич Загоскин (1789—1852) — известный в свое время драматург и романист; с 1822 года служил в Управлении московских театров; с 1831 года — директор московских театров. Его ранние комедии, ставившиеся на петербургской сцене и имевшие значительный успех, входили в круг театральных впечатлений юного Пушкина. В 1817 году Загоскин ненадолго становится одним из соиздателей журнала «Северный наблюдатель», где было напечатано пять стихотворений Пушкина. В этом журнале Загоскин поместил критический отзыв о комедии Грибоедова «Молодые супруги», вызвавший резкую отповедь автора («Лубочный театр», 1817). По своим литературным убеждениям Загоскин примыкал к консервативному крылу, выступавшему против молодых поэтов — Пушкина, Дельвига, Баратынского; в его «Послании к Людмилу» (1823) ощущаются следы этой борьбы.

Личное знакомство Загоскина с Пушкиным состоялось в конце 1820-х годов в Москве и поначалу носило, по-видимому, светский характер. Сведения об их дальнейших отношениях немногочисленны, и сохранившиеся письма являются среди них одним из важнейших. Почти все они относятся к периоду наибольшего сближения писателей — ко времени выхода исторических романов Загоскина «Юрий Милославский» (1829) и «Рославлев, или Русские в 1812 году» (1831), сразу выдвинувших Загоскина в число лучших русских романистов. Приветственное письмо Пушкина Загоскину свидетельствовало о поддержке первого его романа как самим Пушкиным, так и всем его литературным кругом. Эта поддержка была принципиальным актом литературной политики: Пушкин противопоставлял Загоскина как исторического романиста Булгарину, решительно взяв его сторону, когда начались яростные нападки на него со страниц «Северной пчелы». В 1830 году Пушкин печатает в «Литературной газете» свой глубоко сочувственный отзыв о «Юрии Милославском».

Следующий роман Загоскина, «Рославлев», вызвал у Пушкина разочарование как своими художественными просчетами, так и официозной концепцией войны 1812 года. Однако от прямой полемики Пушкин воздержался и даже стремился смягчить резко критические отзывы о романе Вяземского (см. переписку с ним в июле — сентябре 1831 г.); в период обострения борьбы с Булгариным он продолжал видеть в Загоскине серьезную литературную силу, противостоящую булгаринской литературной позиции. Полемический отклик на роман Загоскина содержался в повести Пушкина «Рославлев», напечатанной им в «Современнике» под заглавием «Отрывок из неизданных записок дамы» (1836, т. III, с. 197—203).

Последнее из сохранившихся писем Пушкина Загоскину связано с романом «Аскольдова могила», который автор прислал Пушкину. Однако пушкинская похвала носила скорее характер светской любезности.

В середине 1830-х годов в творчестве Загоскина все отчетливее начали сказываться консервативные тенденции, и это наложило известный отпечаток на отношение к нему Пушкина. Известно 3 письма Пушкина к Загоскину и одно — Загоскина к Пушкину.

&lt;center&gt;ПУШКИН — М. Н. ЗАГОСКИНУ&lt;/center&gt;

''11 января 1830 г. Петербург''

&lt;center&gt;Милостивый государь Михайло Николаевич,&lt;/center&gt;

Прерываю увлекательное чтение Вашего романа, чтоб сердечно поблагодарить Вас за присылку «Юрия Милославского»&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, лестный знак Вашего ко мне благорасположения. Поздравляю Вас с успехом полным и заслуженным, а публику с одним из лучших романов нынешней эпохи. Все читают его. Жуковский провел за ним целую ночь&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Дамы от него в восхищении. В «Литературной газете» будет о нем статья Погорельского. Если в ней не все будет высказано, то постараюсь досказать&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Простите. Дай бог Вам многие лета — т. е. дай бог нам многие романы.

С искренним уважением и преданностию, честь имею быть

{{right|Вашим покорнейшим слугою}}

{{right|''А. Пушкин.''}}

11 января 1830.

СПб.

— —  —

«Москвитянин», 1853, т. 1, № 1, январь, кн. I, с. 37 (без заключения и адреса); А. С. Пушкин. Соч., т. VIII. СПб., Изд. имп. Акад. наук, 1906, с. 191—192; ''Акад.'', XIV, № 430.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Экземпляр «Юрия Милославского» был послан Пушкину Ф. Ф. Вигелем по поручению автора (см.: «Раут», историч. и литературн. сб., кн. III. М., 1854, с. 311).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Кн. А. А. Шаховской, описывая Загоскину (в письме от 4 января 1830 г.) литературный обед у графа В. В. Мусина-Пушкина, состоявшийся вскоре после выхода «Юрия Милославского» в свет, сообщал ему о восторженных отзывах на роман присутствовавших на обеде Пушкина, Крылова, Гнедича — и Жуковского, который, по его собственным словам, увлекшись чтением романа, «не спал… всю ночь» (см.: ''ЛН'', т. 58, с. 93). Это же признание Жуковский повторил и в письме к Загоскину от 12 января 1830 г. (см.: «Раут», кн. III, с. 301—302). О положительном отношении Пушкина к «Юрию Милославскому» см. также его письмо к Вяземскому от конца января 1830 г.

''&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;'' О предполагавшейся рецензии А. Погорельского на «Юрия Милославского» писал Загоскину Ф. Ф. Вигель. При этом он передавал слова Пушкина о том, что, если «похвалы… будут слабы», он «берется за перо» сам (письмо от 14 января 1830 г. — «Раут», кн. III, с. 312). Статья Погорельского не появилась — вместо него отзыв о «Юрии Милославском» написал сам Пушкин ''(ЛГ'', 1830, № 5, 21 января, отд. библиографии, с. 37—38).

&lt;center&gt;М. Н. ЗАГОСКИН — ПУШКИНУ&lt;/center&gt;

''20—25 января 1830 г. Москва''

&lt;center&gt;Милостивый государь&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Александр Сергеевич!&lt;/center&gt;

Не нужно, кажется, уверять вас, что я с сердечною благодарностию и величайшим удовольствием прочел обязательное письмо ваше. — Вам грешню — и даже смешно бы было принять за комплимент, если я вам скажу, что, читая ваши похвалы моему роману, я несколько минут был причастен тяжкому греху — гордости. — Да, почтенный Александр Сергеевич! до последнего вашего приезда в Москву мы были только ''знакомы'' с вами;&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; но из всех ваших задушевных приятелей никто, верно, не уважал более моего превосходные произведения ваши и даже (упрекайте меня, если хотите, в самолюбии) не все приятели ваши умели ценить высокий ваш талант, как человек, которого вы полагали, может быть, в числе литературных врагов ваших. — Мне очень приятно, что г-н Погорельский хочет написать рецензию на мой роман; но, признаюсь, был бы еще довольнее, если б этот разбор вам не понравился и вы бы сделали то, о чем мне намекнул в своем письме Филипп Филиппович Вигель &lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;.

Прощайте! Как жаль, что не могу обнять вас иначе как мысленно; но если я прикован к Москве&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, то вы не век будете жить в Петербурге — и я уверен, что, приехав сюда, захотите показать мне новый знак драгоценной для меня приязни вашей — то есть пришлете мне сказать, что вы в Москве.

Будьте здоровы, продолжайте быть украшением словесности нашей и полюбите, хотя когда-нибудь, искренно вас уважающего — и от души готового быть другом вашим

{{right|покорнейшего слугу ''М. Загоскина.''}}

NB. Сейчас прочел рецензию на меня в «Северной пчеле». Может быть, Булгарин и прав — да нехорошо кричать: «Пожалуйте к нам, господа! — милости просим! — наш товар лучше!» &lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;

— —  —

И. А. Шляпкин. Из неизданных бумаг А. С. Пушкина. СПб., 1903, с. 133; ''Акад.'', XIV, № 437.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Личное знакомство Пушкина с Загоскиным, по-видимому, состоялось в конце 1820-х годов в Москве — возможно, в доме кн. З. Волконской (см.: А. Н. Муравьев. Знакомство с русскими поэтами. Киев, 1871, с. 11 — 12). Судя по этому письму, оно носило случайный характер и упрочилось лишь во время пребывания Пушкина в Москве в сентябре — октябре 1829 г.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; См. примеч. 3 к пред. письму.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Загоскин имеет в виду сложную семейную ситуацию, связанную с длительной болезнью жены, о которой, очевидно, знал Пушкин. В эти же дни Загоскин писал и М. Е. Лобанову о том, что «прирос к Москве» и не едет в Петербург из-за постоянного нездоровья жены (см.: ''ИВ'', 1880, т. II, август, с. 696).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; «Ругательный» отзыв на «Юрия Милославского», приписанный Ф. В. Булгарину, появился в № 7, 8 и 9 «Северной пчелы» за 1830 г. Причину открытой неприязни «парнасских лоскутников» Булгарина и Греча Загоскин увидел в том, что они «не краснея называют невежами и педантами всех тех, коим не нравится Выжигин, не краснея зазывают, как мелкие торгаши на толкучем рынке, всех проходящих, в свою литературную лавочку» (см. его письмо Н. И. Гнедичу от 22 января 1830 г. — ''ИВ'', 1880, т. II, август, с. 698—699). По поводу этой статьи между Ф. В. Булгариным и А. Ф. Воейковым возникла яростная полемика, закончившаяся для обоих, а заодно и для Греча, — «за дерзости и неприличия» — гауптвахтой (см.: «Фаддей Венедиктович Булгарин. 1789—1859. Биографич. очерк, сост. Н. И. Гречем». — ''PC'', 1871, т. 4, с. 502—506; а также: ''РА'' , 1878, кн. II, вып. 5, с. 49; отголоски этого эпизода см. также в двух февральских письмах 1830 г. М. П. Погодина к С. П. Шевыреву — от 19 и без указ. числа — ''РА'' , 1882, кн. III, с. 132—134). Позже Булгарин уверял Загоскина, что автором рецензии был не он, а его сотрудник А. Н. Очкин (см. его письмо Загоскину от 29 октября 1843 г.'' — PC'', 1902, т. CXI, сентябрь, с. 632—633).

&lt;center&gt;ПУШКИН — М. Н. ЗАГОСКИНУ&lt;/center&gt;

''14 июля 1830 г. Москва''

&lt;center&gt;Милостивый государь&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Михайла Николаевич,&lt;/center&gt;

Брат вчерашнего австрийского императора Щепина возымел сильное желание быть принятым в театральную школу&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Препоручаю его высочество Вашему покровительству.

Сегодня или завтра еду в Петербург на несколько дней &lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. Надеюсь при своем возвращении найти Вас и все семейство Ваше&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; в добром здоровий.

{{right|Весь ваш}}

{{right|''А. Пушкин.''}}

14 июля

Москва.

— —  —

''PC'', 1890, т. LXVII, август, с. 292; ''Акад.'', XIV, № 504.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Павел Мордарьевич Щепин — оперный бас, дебютировавший на сцене Московского театра в 1827 г. Позже был оперным режиссером (см. о нем: ''Письма'', т. II, с. 444—445). За его младшего брата, Артемия Мордарьевнча, впоследствии талантливого скрипача, желавшего поступить в школу имп. Московского театра, ходатайствовал Пушкин перед Загоскиным — тогдашним управляющим конторой дирекции московских театров. Пушкин сделал это, вероятно, по просьбе П. В. Нащокина (см.: ''PC'', 1881, т. XXXI, № 5—8, с. 601). Под «вчерашним австрийским императором» Пушкин имеет в виду роль австрийского императора Леопольда, сыгранную П. М. Щепиным в балетном спектакле «Венгерская хижина, или Знаменитые изгнанники», на котором он присутствовал накануне (см.: Л. А. Черейский. Три заметки к биографии и сочинениям Пушкина. — ''Врем. ПК'', 1973. Л., 1975, с. 80—81).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; 17 июля 1830 г. А. В. Веневитинов, делясь в письме к В. Ф. Одоевскому московскими новостями, писал между прочими «Александр Пушкин уже верно теперь в Петербурге» ''(PC'', 1904, т. 118, № 4, с. 204).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Пушкин был знаком с женой Загоскина, Анной Дмитриевной (урожденной Васильцовской) и двумя его сыновьями — Дмитрием и Николаем.

&lt;center&gt;ПУШКИН — М. Н. ЗАГОСКИНУ&lt;/center&gt;

''9 июля 1834 г. Петербург''

&lt;center&gt;Милостивый государь&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Михайло Николаевич,&lt;/center&gt;

Вы изволили вспомнить обо мне и прислали мне последнее, прекрасное Ваше творение;&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; и не слыхали от меня спасибо: Вы имеете полное право считать меня неучем, варваром и неблагодарным; Но виноват приятель мой Соболевский, который едет в Москву каждый день и уже седьмой месяц как взял от меня письмо, которое обещался немедленно Вам доставить &lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;.

Обращаюсь к Вам с важным делом. Г-н Александр, очень замечательное лицо (или даже лица)&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;; собирается в Москву и предлагает Вам следующие условия: доход за представления пополам с дирекцией (издержки спектакля на ее счет) и бенефис&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Удостойте меня Вашим ответом&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; и потешьте матушку Москву.

С глубочайшим уважением и совершенной преданностию честь имею быть, милостивый государь,

{{right|Вашего превосходительства}}
{{right|покорнейший слуга}}

{{right|''Александр Пушкин.''}}

9 июля.

— —  —

''РА'', 1868, стлб., 973; ''Акад.'', XV, № 976; ''Письма последних лет'', № 53.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Речь идет о романе М. Н. Загоскина «Аскольдова могила» (М., 1833). Экземпляр, подаренный автором, в библиотеке Пушкина не сохранился.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Это письмо Пушкина к Загоскину неизвестно. К нему, вероятно, относится запись П. В. Анненкова: «Загоскину пишет ответ с Соболевским на 4 страницах» ''(Модзалевский'', с. 343). О задержке С. А. Соболевского в Петербурге см. письмо В. Ф. Одоевского и С. А. Соболевского к Пушкину от 28 сентября — 2 октября 1833 г. и примеч. 6 к нему.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; ''Александр'' — А. Ваттемар, французский драматический актер, мим и чревовещатель, выступавший в 1834 г. в России. Пушкин был с ним лично знаком; 16 июня 1834 г. он оставил в альбоме Ваттемара запись евангельского изречения: Votre nom est Légion car vous êtes plusieurs (Ваше имя — легион, ибо вас множество). Подробнее о нем см.: ''Письма посл. лет'', с. 372—373.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; О выступлениях А. Ваттемара в Москве никаких сведений не сохранилось — скорее всего, они не состоялись. 11(23) августа Ваттемар выехал из Петербурга за границу (см. письмо Вяземского к сыну от 16(28) августа: Nina Кauchtsсhisсilwi1i. L’Italia nella vita e nell opéra di P. A. Vjàzemakij. Milano, [1964], pp. 16, 265) (Нина Каухчишвили. Италия в жизни и творчестве П. А. Вяземского. Милан, [1964], с. 16, 265).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Ответ Загоскина неизвестен.

&lt;center&gt;Список условных сокращений, принятых в комментариях&lt;/center&gt;

''Акад.'' — А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений, тт. I—XVII. М. —Л., Изд-во АН СССР, 1937—1959.

''Анненков'' — П. В. Анненков. Материалы для биографии Александра Сергеевича Пушкина. СПб., 1855 (Сочинения Пушкина с приложением для его биографии портрета, снимков с его почерка и его рисунков, и проч., т. 1).

''Анненков. Пушкин'' — П. Анненков. Александр Сергеевич Пушкин в александровскую эпоху. 1799—1826. СПб., 1874.

''AT'' — Переписка Александра Ивановича Тургенева с кн. Петром Андреевичем Вяземским. 1814—1833 гг. Пг., 1921 (Архив братьев Тургеневых, вып 6).

''Б'' — «Благонамеренный».

''Баратынский, 1951'' — Баратынский Е. А. Стихотворения. Поэмы. Проза. Письма. М., Гослитиздат, 1951.

''Барсуков'' — Н. П. Барсуков. Жизнь и труды М. П. Погодина, кн. 1—22. СПб., 1888—1910.

''БдЧ'' — «Библиотека для чтения».

''БЗ'' — «Библиографические записки».

''Б-ка П.'' — Б. Л. Mодзалевский. Библиотека А. С. Пушкина. Библиографическое описание. СПб., 1910.

''Вацуро'' — В. Э. Вацуро. «Северные цветы». История альманаха Дельвига — Пушкина. М., «Книга», 1978.

''ВД'' — «Восстание декабристов». Материалы, т. I—XVII. М. —Л., Госиздат, 1925—1980.

''ВЕ'' — «Вестник Европы».

''Вигель'' — Ф. Ф. Вигель. Записки, ч. I—II. М., «Круг», 1928.

''Вос. Бестужевых'' — «Воспоминания Бестужевых». М. —Л., 1951.

''Врем. ПК'' — «Временник пушкинской комиссии». 1962—1976. М. —Л., «Наука», 1963—1979 (Изд-во АН СССР. Отд. лит. и яз. Пушкинская комиссия).

''Вяземский'' — П. А. Вяземский. Полное собрание сочинений, т. I—XII. СПб., 1878—1896.

''Гастфрейнд. Товарищи П.'' — Н. Гастфрейнд. Товарищи Пушкина по вып. Царскосельскому лицею. Материалы для словаря лицеистов 1-го курса 1811—1817 гг., т. I—III. СПб., 1912—1913.

''ГБЛ'' — Государственная библиотека им. В. И. Ленина (Москва). Рукописный отдел.

''Гиллельсон'' — М. И. Гиллельсон. П. А. Вяземский. Жизнь и творчество. Л., «Наука», 1969.

''ГМ'' — «Голос минувшего».

''ГПБ'' — Государственная публичная библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина (Ленинград). Рукописный отдел.

''Греч'' — Н. И. Греч. Записки о моей жизни. М. —Л., «Асаdemia», 1930.

''Дельвиг'' — Дельвиг А. А. Сочинения. СПб., 1893.

''Дельвиг. Материалы'' — Верховский Ю. Н. Барон Дельвиг. Материалы биографические и литературные. Пг., изд-во Кагана, 1922.

''ДЖ'' — «Дамский журнал».

''ЖМНП'' — «Журнал министерства народного просвещения»,

''ИВ'' — «Исторический вестник».

''ИРЛИ'' — Институт русской литературы (Пушкинский Дом) АН СССР (Ленинград). Рукописный отдел.

''Карамзины'' — «Пушкин в письмах Карамзиных 1836—1837 годов». М. — Л., 1960 (Изд-во АН СССР. Институт русской литературы (Пушкинский Дом).

''Керн'' — А. П. Керн. Воспоминания. Дневники. Переписка. М., ИХЛ, 1974.

''Кюхельбекер'' — В. К. Кюхельбекер. Путешествие. Дневник. Статьи. Л., «Наука», 1979.

''ЛГ'' — «Литературная газета».

''Летопись'' — М. А. Цявловский. Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина, т. I. М., 1951.

''Лет. ГЛМ'' — Летописи Государственного литературного музея, кн. I. Пушкин. М. — Л., 1936.

''ЛН'' — «Литературное наследство».

''MB'' — «Московский вестник».

''M. вед.'' — «Московские ведомости».

''Модзалевский'' — Б. Л. Mодзалевский. Пушкин. Л., «Прибой», 1929.

''Мордовченко'' — Н. И. Mордовченко. Русская критика первой четверти XIX века. М. — Л., Изд-во АН СССР, 1959.

''MT'' — «Московский телеграф».

''НЛ'' — «Новости литературы».

''Новонайденный автограф Пушкина'' — В. Э. Вацуро, М. И. Гиллельсон. Новонайденный автограф Пушкина. М. — Л., «Наука», 1968.

''ОА'' — «Остафьевский архив князей Вяземских». Под ред. и с примеч. В. И. Саптова, т. I—V. СПб., 1899—1913.

''ОЗ'' — «Отечественные записки».

''ОРЯС'' — Сборник Отделения русского языка и словесности Академии наук.

''П. в восп.'' — &quot;А. С. Пушкин в воспоминаниях современников). В 2-х томах. М.. ИХЛ, 1974.

''П. в печ.'' — Н. Синявский, М. Цявловский. Пушкин и печати. 1814—1837. Хронологический указатель произведений Пушкина, напечатанных при его жизни, изд. 2-е, испр. М., Соцэкгиз, 1938.

''П. Врем.'' — «Пушкин». Временник пушкинской комиссии, т. 1—6. М. — Л., Изд-во АН СССР, 1936—1941.

''ПГП'' — «Переписка Я. К. Грота с П. А. Плетневым», т. 1—3. СПб., 1896.

''ПЗ'' — «Полярная звезда».

''П и С'' — «Пушкин и его современники». Материалы и исследования, вып. I—XXXIX. СПб., Изд-во Акад. наук, 1903—1930.

''Переписка'' — «Пушкин. Переписка». Под ред. и с примеч. В. И. Саитова. Т. I—III. СПб., Изд. Имп. Акад. наук, 1906—1911.

''Писатели-декабристы в восп. совр.'' — «Писатели-декабристы в воспоминаниях современников». В 2-х томах. М., ИХЛ, 1980.

''Письма'' — Пушкин. Письма 1815—1833, т. I—II. Под ред. и с примеч. Б. Л. Модзалевского. М. — Л., Госиздат, 1926—1928. Т. III. Под ред. и с примеч. Л. Б. Модзалевского. М. — Л., «Academia», 1935.

''Письма посл. лет.'' — Пушкин. Письма последних лет. 1834—1837. Л., «Наука», 1969.

''Письма к Вяземскому'' — «Письма А. С. Пушкина, бар. А. А. Дельвига, Е. А. Баратынского и П. А. Плетнева к князю П. А. Вяземскому». СПб., 1902.

''Плетнев'' — Плетнев П. А. Сочинения и переписка, т. I—III. СПб., 1885.

''Полевой'' — Н. А. Полевой. Материалы по истории русской литературы и журналистики 30-х годов XIX в. Л., «Academia», 1934.

''П. Иссл. и мат.'' — «Пушкин. Исследования и материалы», т. I—IX. М. —Л., Изд-во АН СССР, 1956—1979.

''Пушкин. Итоги и проблемы'' — «Пушкин. Итоги и проблемы изучения». М. — Л., «Наука», 1966.

''Пущин'' — И. И. Пущин. Записки о Пушкине. Письма. М., Гослитиздат, 1956.

''РА'' — «Русский архив».

''Рассказы о П.'' — «Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей П. И. Бартеневым в 1851—1860 годах». М., 1925.

''Р. библ.'' — «Русский библиофил».

''PB'' — «Русский вестник».

''РЛ'' — «Русская литература».

''PC'' — «Русская старина».

''Рукою П.'' — «Рукою Пушкина». Несобранные и неопубликованные тексты. М. —Л., «Acadernia», 1935.

''Рус. инв.'' — «Русский инвалид».

''РЭ'' — «Русская эпиграмма конца XVII — начала XX вв.» Л., «Сов. Пис.», 1975.

''С'' — «Современник».

''Семевский'' — Семевский М. И. Прогулка в Тригорское. — В кн.: Вульф А. Н. Дневники. М., изд-во «Федерация», 1929.

''СО'' — «Сын отечества».

''СО и CA'' — «Сын отечества и Северный архив».

''СПб. вед.'' — «С.-Петербургские ведомости».

''СПч'' — «Северная пчела».

''Стар. и нов.'' — «Старина и новизна».

''СЦ'' — «Северные цветы».

''Тел.'' — «Телескоп».

''Томашевский'' — Б. Томашевский. Пушкин, кн. 1 (1813—1824). М. —Л., Изд-во АН СССР, 1956.

''Тургенев. Хроника русского'' — А. И. Тургенев. Хроника русского. Дневники (1825—1826). М. — Л., «Наука», 1964.

''Хитрово'' — «Письма Пушкина к Елизавете Михайловне Хитрово. 1827—1832». Л., 1927.

''ЦГАЛИ'' — Центральный государственный архив литературы и искусства (Москва).

''ЦГАОР'' — Центральный государственный архив Октябрьской революции (Москва).

''ЦГИА'' — Центральный государственный исторический архив (Ленинград).

''Черейский'' — Л. А. Черейский. Пушкин и его окружение. Л., «Наука», 1975.

''Щеголев'' — П. Е. Щеголев. Дуэль и смерть Пушкина, изд. 3-е. М. —Л., Госиздат, 1928.

''Эйдельман'' — Н. Я. Эйдельман. Пушкин и декабристы. М., ИХЛ, 1979.

''ЯА'' — «Письма Н. М. Языкова к родным за дерптский период его жизни (1822—1829)». СПб., 1913 (Языковский архив, вып. I).

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Переписки]]
[[Категория:Эпистолярий]]
[[Категория:Письма Александра Сергеевича Пушкина]]
[[Категория:Литература 1834 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Александр Сергеевич Пушкин]]</text>
      <sha1>intu75bsgqmo5sa18mu0tj7cryqbm97</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Морские рассказы. К. М. Станюковича (М. Костина)/РМ 1888 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1029349</id>
    <revision>
      <id>5743299</id>
      <parentid>5531940</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:29Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Морские рассказы. K. М. Станюковича (М. Костина). Спб., 1888 г (Станюкович)/ДО]] в [[Морские рассказы. К. М. Станюковича (М. Костина)/РМ 1888 (ДО)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5531940</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4459" sha1="mwkb4xj65bpqr88d28b26v5co6wklv1" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Константин Михайлович Станюкович
| НАЗВАНИЕ              = Морские рассказы. К. М. Станюковича (М. Костина). Спб., 1888 г
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1888
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Русская мысль|Русская Мысль]]», кн. XI, 1888.  [http://az.lib.ru/s/stanjukowich_k_m/text_1888_morskie_raaskazy_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
'''Морскіе разсказы. К. М. Станюковича (М. Костина)'''. Спб., 1888 г. Цѣна 1 р. 50 к. Разсказы, вошедшіе въ эту книжку, были напечатаны въ разныхъ журналахъ за подписью псевдонимомъ М. Костинъ. Изъ нихъ ''На каменьяхъ'' знакомъ нашимъ читателямъ; онъ былъ помѣщенъ въ январьской кн. ''Русской Мысли'' нынѣшняго года. Объ остальныхъ мы въ свое время дали отзывы въ нашихъ журнальныхъ обозрѣніяхъ. Всѣхъ разсказовъ въ только что вышедшей книжкѣ пять: ''Василій Ивановичъ, Матросскій линчъ, Человѣкъ за бортомъ, Бѣглецъ'' и ''На каменьяхъ.'' Всѣ они необыкновенно живо и правдиво изображаютъ жизнь нашихъ моряковъ въ далекихъ плаваніяхъ и проникнуты самою теплою любовью къ этимъ людямъ, надолго оторваннымъ отъ родины, отъ своихъ семей, отъ привычной жизни на сушѣ. Въ каждомъ изъ разсказовъ авторомъ ярко проводится гуманная идея, благодаря которой читатель видитъ чело вѣка-брата во всѣхъ обездоленныхъ, огрубѣвшихъ иногда до потери сознанія человѣческаго достоинства, до озвѣренія по отношенію къ другимъ людямъ. Въ нашей литературѣ за послѣдніе годы совсѣмъ не появлялось беллетристическихъ произведеній, изображающихъ жизнь моряковъ, а потому разсказы г. Станюковича, помимо своихъ достоинствъ, представляютъ очень большой интересъ, какъ мастерскія картины мало извѣстнаго намъ быта. Книжка издана очень чисто и щеголевато.


[[Категория:Публикации в журнале «Русская мысль»]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Константин Михайлович Станюкович]]
[[Категория:Литература 1888 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Константин Михайлович Станюкович]]</text>
      <sha1>mwkb4xj65bpqr88d28b26v5co6wklv1</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>К. М. Станюкович. Откровенные. Роман в двух частях/СВ 1895 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1029353</id>
    <revision>
      <id>5743262</id>
      <parentid>5743024</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:50Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[K. М. Станюкович. Откровенные. Роман в двух частях/СВ 1895 (ДО)]] в [[К. М. Станюкович. Откровенные. Роман в двух частях/СВ 1895 (ДО)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5743024</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4805" sha1="lekh8xmaqfu986o8nrebsqybjgzhtlr" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = 
| НАЗВАНИЕ              = К. М. Станюкович. Откровенные. Роман в двух частях
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1895
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Северный вестник|Сѣверный Вѣстникъ]]», № 6, 1895.  [http://az.lib.ru/s/stanjukowich_k_m/text_1895_otkrovennye_oldorfo-1.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;''[[Автор:Константин Михайлович Станюкович|К. М. Станюковичъ]].'' '''Откровенные'''. Романъ въ двухъ частяхъ. Изданіе О. Н. Поповой. Цѣна 1 р. 50 к. Спб. 1895 г.&lt;/center&gt;

Романъ г. Станюковича — посильная сатира на современные общественные нравы. Онъ вводитъ читателя въ міръ крупныхъ дѣльцовъ, удачливыхъ коммерсантовъ, канцелярскихъ геніевъ, дѣловитыхъ кокотокъ и пр. и даетъ цѣлый рядъ болѣе или менѣе правдивыхъ характеристикъ нѣкоторыхъ «героевъ» нашего времени. Во главѣ ихъ выступаютъ два типичныхъ карьериста — Павлищевъ и Бортовъ, достигающіе успѣха благодаря полной безпринципности и изворотливой угодливости всѣмъ господствующимъ теченіямъ и вѣяніямъ. При одинаковой эластичности воззрѣній и покладистости принциповъ, они рѣзко отличаются другъ отъ друга по темпераменту: Павлищевъ — карьеристъ-эпикуреецъ, срывающій «цвѣты удовольствія» на всемъ пути жизни, тогда какъ Борщовъ — карьеристъ-стоикъ, сосредоточившій всю силу своего характера на одной задачѣ: добиться власти и положенія. Борщовъ — интересный типъ. Къ сожалѣнію, авторъ пока еще только намѣтилъ его, но не обрисовалъ сколько-нибудь полно и законченно. Въ высшей степени знаменательно, что самою живою и отзывчивою человѣческою чертою въ очерствѣлыхъ сердцахъ обоихъ карьеристовъ оказывается ихъ любовь къ дѣтямъ: болѣе мягкотѣлый и болѣе человѣчный Павлищевъ беретъ отпускъ и уѣзжаетъ за границу съ умирающимъ сыномъ въ тотъ моментъ, когда рѣшается вопросъ о назначеніи его на высокій постъ и даже закаленный честолюбецъ Борщовъ велитъ никого не принимать и бросаетъ всѣ свои дѣла въ тотъ день, когда къ нему пріѣзжаютъ дѣти.


[[Категория:Публикации в журнале «Северный вестник»]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Константин Михайлович Станюкович]]
[[Категория:Литература 1895 года]]</text>
      <sha1>lekh8xmaqfu986o8nrebsqybjgzhtlr</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Н. М. Ядринцев (Клеменц)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1030054</id>
    <revision>
      <id>5743255</id>
      <parentid>5344120</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:43Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[H. М. Ядринцев (Клеменц)]] в [[Н. М. Ядринцев (Клеменц)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5344120</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="26868" sha1="9amatewwmybheybhol3oexdlrn6gu8r" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Дмитрий Александрович Клеменц
| НАЗВАНИЕ              = Н. М. Ядринцев
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1894
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/k/klemenc_d_a/text_1894_yadrintzev.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
Литературное наследство Сибири, том 5

Новосибирск, Западно-Сибирское книжное издательство, 1980.

=== [H. М. ЯДРИНЦЕВ] ===
— Я получил сейчас телеграмму из Красноярска — завтра с пароходом к нам приедет Ядринцев, — сообщил мне Н. М. Мартьянов, когда я по обыкновению зашел к нему утром в аптеку. Это было в 1885 году в Минусинске. Для нас обоих эта весть была настоящий праздником. По письмам мы оба были знакомы с Ядринцевым, в своей газете он горячо пропагандировал Минусинский музей, созданный Н. М. Мартьяновым, я сотрудничал в «Восточном обозрении», и у нас, кроме того, шла оживленная переписка по местным археологическим и этнографическим вопросам. Благодаря этой переписке мы были au courant&lt;ref&gt;В курсе (''франц''.).&lt;/ref&gt; всех научных новостей, касавшихся Сибири. Ядринцев засыпал нас вопросами, по поводу которых приходилось писать целые послания, эти послания, когда целиком, когда в выдержках, попадали на страницы его журнала, и в ответ на наши послания шли длинные письма от него, иногда с вырезками из газет и журналов, иногда и целых книг! К мало лиц вело переписку с Н. М. Мартьяновым и со мной. Заброшенный, по разнообразный и интересный Минусинский округ привлекал внимание многих, но разница между покойным Ядриниевым и другими была та, что первые, удовлетворив своей любознательности задав вопрос, получив на него ответ, и успокаивались на лом впредь до тех пор, пока снова не возникала необходимость навести справку о чем-нибудь у захолустного корреспондента, Ялтинцев же интересовался самим корреспондентом и ею занятиями. И я и Мартьянов уже знали до некоторой степени, кого мы встретим.

На другой день ожидаемый гость явился перед нами, и не один. Вместе с ним приехал и покойный Дуброва из Иркутска, теперь уже совершенно забытый путешественник по Монголии. Это тоже довольно своеобразная личность, сперва армейский юнкер, потом миссионер, затем человек без постоянных занятий, странствующий с места на место, большой любитель этнографии, юморист, кутила, искатель впечатлений, то простодушный до наивности, то хитрец; несмотря на довольно солидный возраст, падкий на всякую шалость, с какими-то очень неопределенными желаниями и убеждениями, способный увлекаться всяким пустяком; крайний добряк, он невольно заставлял задавать себе вопросы:

— Яков Павлович, как вы попали в миссионеры?

— Эх, братец, как бы я не врезался в Галю (его вторая жена), я бы уж давно протопопом был! А хай ее, эту черную рясу, не по мне она! Якій я піп, я казак, отвечал он чаще всего на такие вопросы, и дальше шел целый ряд рассказов о различных эпизодах из его проповеднической деятельности.

Высокий, худой, казавшийся от худобы еще выше, в своем щеголеватом костюме, белом жилете и галстуке Ядринцев, этот сибирский писатель и сибирский патриот, казался совершенным петербуржцем среди сибиряков. Его необыкновенная подвижность, способность увлекаться в разговоре, переходы с одной темы на другую тоже представляли нечто непривычное для обитателей южноенисейского захолустного городка. Энергичная, экспансивная натура человека, в первый раз после долгого петербургского сидения за письменным столом попавшего в новую обстановку, сказалась сразу. Обстановка действительно была новая для него — знаток Сибири, Николай Михайлович в первый раз только своими глазами увидел уголок Восточной Сибири и — какой уголок! — один из самых оригинальнейших, с могучим Енисеем, берега которого могут вскружить голову любителям природы, повидавшим и Рейн и Тироль, с снежными вершинами Саян на границе степей, с их красными, цвета остывающего железа утесами, с величавыми памятниками прошлого, с удивительным Минусинским музеем и его тогда уже проявившейся научной жизнью.

Все это сразу охватило столичного писателя-сибиряка, моментально взвинтило его, и он говорил, говорил без конца. Задавши какой-нибудь вопрос, он, не успев выслушать ответа, перебивал говорящего, начинал как бы пояснять свой вопрос, потом переходил то к Алтаю, то к Венеции, то к своим собственным соображениям и т. д. Допоздна засиделись с ним у Г. П. Сафьянова, где он остановился, и ушли крайне утомленные.

Мне пришлось выслушать не одно замечание насчет Ядринцева по поводу того вечера, которые были не совсем в его пользу и были, пожалуй, с объективной точки зрения, справедливы. «Какой странный путешественник этот Ядринцев, мы думали, он станет нас расспрашивать, выслушивать, сами хотели рассказать кое-что, а он говорит, говорит, слова не даст сказать».

Наутро, в Минусинском музее, и со мной повторилось то же самое: едва узнав название какой-либо вещи, он, не дожидаясь подробностей, закидывал меня своими соображениями, рассказами, где и что он видел подобное раньше. Я слушал и невольно соглашался с тем, что говорилось о нем, и вместе с тем дивился тому неистощимому запасу жизненной энергии, который появился неведомо откуда в этом исхудалом теле, на котором ясно виделись уже следы истощающего лихорадочного труда и признаки приближающейся старости.

Наскоро осмотрев музей, мы сели в экипаж. Ядринцеву хотелось взглянуть на степь, на ее памятники и на тайгу. Кстати, по пути можно было взглянуть на редкий шаманский праздник жертвоприношений горному духу. Дорога, тарантас, поле произвели совершенно особое действие на моего спутника. Вся впечатлительность и энергия обратились на окружающие предметы.

Я знал всю дорогу и окрестности очень подробно. И зимой, и летом, и один, и со спутниками я многократно экскурсировал здесь, и мне только было впору давать ответы на вопросы. За Абаканом мы посетили громадный Ташебинский могильник: Ядринцев быстро набросал его схему карандашом, и пока ходили мы с ним по могильнику, он успел составить себе ясное понятие о типах разнообразных могил, входящих в состав могильника, и расположений их.

В ту же ночь поехали мы дальше и утром были на небольшом прииске, около двухсот верст от Минусинска. Здесь гостила целая масса приезжих из Петербурга, и Ядринцев снова стал городским Ядринцевым, и нельзя сказать, чтобы в свою пользу.

Вообще для лиц, разделяющих предрассудок о решающем значении первого впечатления, Ядринцев мог бы служить хорошим доказательством противного. Ядринцев очень часто при первом знакомстве производил впечатление неблагоприятное. Люди, глубоко уважавшие его заочно, знавшие его как талантливого писателя, как бескорыстного и энергичного деятеля, и те на первый раз оставались недовольны им.

Особенно же это часто бывало в тех случаях, когда он почему-нибудь считал нужным расположить нового знакомца к себе, произвести на него благоприятное впечатление. А таких случаев бывало много. О каких только делах и предприятиях не хлопотал этот неутомимый и искренно добрый и хороший человек.

Выручить из беды, помочь нуждающемуся, устроить кого-нибудь, найти работу, издать книгу, соорудить ученое общество, экспедицию — все это заставляло его заняться с целой массой самых разнообразных лиц. Когда дело шло о симпатичном ему деле или лице, он не стеснялся ничем.

Он умел проникнуть и в приемную высокопоставленных особ, Он не прочь был войти в переговоры с личным врагом, с человеком, которого он не ставил ни в грош, если только это было, по его мнению, необходимо.

Вероятно, он умел действовать на таких лиц, так как он добивался многого; но на лиц, заранее к нему расположенных заочно, но натурою более непосредственных, он производил впечатление не того Ядринцева, каким он был на деле, а только кажущегося. Эта черта замечалась мной не в одном хорошем человеке, кроме Ядринцева. Я объясняю себе это тем, что, например, Ядринцев просто не знал сам себя. Он не знал, что ему нечего стараться производить впечатление, оно должно было явиться само собой, но нервная, нетерпеливая, экспансивная натура брала свое.

Не раз с ним бывали и довольно странные qui pro quo&lt;ref&gt;Буквально — одно вместо другого; путаница, недоразумение ''(лат.).''&lt;/ref&gt;, он старался заслужить расположение лиц, которые и без того чуть не молились на него, он бывал уверен в полном сочувствии и преданности к нему лиц, которые нисколько не ценили и не понимали его.

Я делаю отступление от рассказа и, пожалуй, от правила de mortuis aut bene&lt;ref&gt;О мертвых либо хорошее… ''(лат.).''&lt;/ref&gt; и т. д., но одними положительными сторонами нельзя охарактеризовать человека, а тем более настолько крупного, как Ядринцев.

Кроме того, этим недостаткам покойного часто давали, по моему мнению, совершенно неправильное объяснение. Их объясняли эгоизмом, тщеславием, самомнением, отсутствием искренности. Ядринцев был самолюбив, он знал цену себе, но это не мешало ему отдавать должное другим, не мешало подчинять себя там, где он находил это нужным. Самомнение нисколько не мешало ему учиться у других, выслушивать других, поступать сообразно их мнению.

Об эгоизме этого человека, всю жизнь заботившегося о других, умершего бедняком, было бы странно говорить. У него был эгоизм своего рода — он желал быть хорошим человеком, полезным деятелем. Хорошее предприятие, — журналы, научные экспедиции, — помощь голодающим, устройство быта учащейся молодежи, сибирский университет — Ядринцев всегда рвался на такие дела, иногда сам создавал их, и при его громадной энергии и неистощимом запасе инициативы он больше страдал, мучился, злился, когда встречал с чьей-либо стороны недоверие, препятствия, желание ограничить круг его деятельности.

Он не уставал не только делать, но и говорить о том, что он делает, что нужно сделать. Неискренности в Ядринцеве я тоже не видел, он часто страстно хотел быть дипломатом и даже считал себя таковым, но органически не мог. Он весь выливался всегда с своими симпатиями и антипатиями.

Люди с прямой честной натурой, определенными взглядами ясно видели намерения и цели Ядринцева, не менее ясно видели их и люди коварные, они поддакивали ему или молча соглашались и пользовались им, пока он был нужен, затем поворачивались к нему спиной в то время, как последний пресерьезно сообщал близким людям — ну, кажется, понемножку, постепенно мне удалось убедить такого-то (имярек) в том-то и том-то, наверное, он поступит так-то и т. д.

В таких расчетах покойный очень часто ошибался, и тогда негодованию его не было конца. Он до последних дней жизни верил в силу слова и убеждения, верил неограниченно и думал, что интересы общего блага, польза науки и просвещения такие же обязательные критерии поведения для всех, какими они были для него. Если это была ошибка Ядринцева, его иллюзия, то в ней повинен не он один, а большинство наших лучших людей как прошлого, так и настоящего времени.

После осмотра прииска, после поездки на горы, откуда видна была громадная панорама Кузнецкого Алатау, которая привела Ядринцева в полный восторг, после длинных разговоров за полночь у владельца прииска мы тронулись в обратный путь. Быстрая смена впечатлений, совершенно новых, угомонила, но не утомила Ядринцева. Он меньше волновался, не закидывал меня вопросами, но и не молчал…

Он как-то перешел незаметно к личным воспоминаниям, к делу, с которого начались его мытарства и кончилось слушание университетского курса. Ядринцев, когда бывал в ударе, рассказывал мастерски, мне много раз приходилось слышать его рассказы потом, во времена наших странствований по Монголии.

Он жил в своем рассказе, жили и участники рассказа, он овладевал слушателем настолько, что ему начинали мерещиться физиономии, позы и манеры тех лиц, о которых шла речь. Иногда каким-нибудь жестом, переменой интонации голоса он так оттенял различные перипетии событий, что настроение ваше сразу менялось. Раз, я помню, уже потом в Иркутске, он в довольно большом обществе рассказывал историю одного провалившегося начинания.

Он рассказывал, откуда, от кого пошла инициатива, как составлен был проект, какие были надежды, все были очень заинтересованы. Вдруг Ядринцев неожиданно вскочил из-за стола и, продолжая свой рассказ, воскликнул: «Но тут в это дело вмешался Н., а этот человек — вот! вот!» — показал он, с силой напирая кулаком на стол, и на лице его моментально мелькнуло выражение такой ненависти и презрения к тупости и жестокости этого Н., что всем сразу стали понятны и сам Н. и полный провал задуманного начинания.

Рассказ Ядринцева о его прошлом, слышанный мной в тарантасе под звон сибирских колокольчиков среди минусинских степей, был рассказ спокойный, эпический!

К сожалению, я не помню его в подробностях, как некоторые другие, осталось только одно общее впечатление и некоторые отрывочные эпизоды. Между прочим, покойный так характеризовал настроение всех участников дела после объявления первоначального приговора. «Я был еще мальчик и совершенно упал духом, относился совершенно ко всему безучастно, словно заранее перестал существовать. Шашков — человек с сильной волей, энергичный, ходил злой, его угнетало безделье, он горел негодованием, волновался. Вот Потанин — так другое дело. Как был, так и остался, только сидит да немецкие книжки читает!»

{{right|''Д. А. Клеменц''}}

''Рукопись воспоминаний Д. А. Клеменца о Н. М. Ядринцеве без заголовка хранится в Рукописном отделе Института истории Азии (ф. 28, оп. 1, ед. хр. 146). По всему видно, что это — неоконченный черновик, относящийся примерно к 1894—1895 годам (автор часто употребляет слово «покойный»). Тут же сохранилось и другое начало воспоминаний:''

''«Я познакомился с Ядринцевым в 1885 году в Минусинске, по переписке мы знали друг друга с 1883 года, и я был деятельным сотрудником „Восточного обозрения“. Газета эта, открывавшая Сибирь для большой публики, а отчасти и для самих сибиряков, сделала имя редактора известным в самых захолустных кругах». Вкралась ошибка: Н. М. Ядринцев был в Минусинске в 1886 г.''


{{примечания|title=}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Очерки]]
[[Категория:Мемуары]]
[[Категория:Дмитрий Александрович Клеменц]]
[[Категория:Литература 1894 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Дмитрий Александрович Клеменц]]</text>
      <sha1>9amatewwmybheybhol3oexdlrn6gu8r</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Стихотворения Н. Я. Прокоповича (Добролюбов)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1030622</id>
    <revision>
      <id>5743382</id>
      <parentid>5586568</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:54Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Стихотворения H. Я. Прокоповича (Добролюбов)]] в [[Стихотворения Н. Я. Прокоповича (Добролюбов)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5586568</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="31541" sha1="pw2vulsbergmgq0z9ce2xt7x8hzj723" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Александрович Добролюбов
| НАЗВАНИЕ              = Стихотворения Н. Я. Прокоповича
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1858
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/d/dobroljubow_n_a/text_0930.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;Стихотворения Н. Я. Прокоповича&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Издание И. В. Гербеля. СПб., 1858&lt;/center&gt;

Н. А. Добролюбов. Собрание сочинений в девяти томах

Том третий. Статьи и рецензии. Июнь-декабрь 1858

М. —Л., ГИХЛ, 1962

Что такое Прокопович и по какому случаю г. Гербель издает его стихотворения, это ясно из статьи г. Гербеля: «Н. Я. Прокопович и его отношения к Гоголю», напечатанной в виде предисловия к книжке стихотворений Прокоповича. Статья эта была предварительно помещена в февральской книжке «Современника» нынешнего года, и потому мы не считаем нужным делать теперь из нее какие-нибудь извлечения. Заметим только, что напрасно г. Гербель, приводя на стр. 45 слова г. Анненкова из его воспоминаний о Гоголе,&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; не сохранил указаний на них, какие были сделаны в статье его прежде, при напечатании в «Современнике». Мы, конечно, не станем обвинять г. Гербеля в намерении присвоить себе красноречие г. Анненкова, но ведь бывают всякие люди. Недавно, например, некто г. Семевский в брошюре о Великих Луках&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; нарочно уклонился от своего прямого предмета, чтобы доказать, что некоторые страницы «Писем с похода» г. Гербеля буквально взяты из плюшаровского «Энциклопедического лексикона», без всякого на то указания. Г-н Семевский язвительно называет это «замечательным фактом литературного заимствования». По нашему мнению, впрочем, тут ничего замечательного нет: дело очень обыкновенное…

Что касается до Прокоповича, то ему нельзя, конечно, отказать в некотором таланте. Может быть, что талант его и развился бы при более благоприятных обстоятельствах; может быть, он произвел бы что-нибудь действительно замечательное. Но мало ли что ''может быть'', и мало ли можно найти на свете людей, которые могли бы сделать что-нибудь хорошее, если бы обстоятельства более благоприятствовали их развитию и деятельности. Не говоря о том, что ''могло бы быть'', а обращаясь к тому, что есть, можем заметить, что дарование Прокоповича осталось чисто внешним. Он способен придумать складный рассказец, передать его плавными стихами, вставить кое-где недурные описания; но более мы ничего не находим в нем. Гоголь с участием говорил о его даровании и настоятельно побуждал его к литературной деятельности. Он говорил о Прокоповиче: «Изо всех тех, которые воспитывались со мною, у него раньше, чем у всех других, показалась наглядность, наблюдательность и живопись жизни. Его проза была свободна, говорлива, все изливалось у него непринужденно-обильно, все доставалось ему легко и пророчило в нем плодовитейшего романиста…»&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;

«Не могло не быть таланта, и таланта замечательного, в человеке, о котором так отзывался Гоголь», — восклицает г. Гербель. Но мы в этом случае не можем с ним согласиться. Мало ли о ком хорошо отзывался Гоголь, особенно во время своего смиренного перерождения. (Письмо о Прокоповиче писано в 1846 году.) Довольно вспомнить, что он писал по поводу «Землетрясения» Языкова,&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; чтобы не слишком полагаться на хвалы, которые он расточал в это время своим друзьям. А отзыв о Прокоповиче и нельзя еще считать особенно хвалебным. Что Прокопович непринужденно-обилен, что речь идет у него легко, — это и мы считаем вполне справедливым; но этого еще мало для того, чтобы иметь замечательный талант.

Точно так же не вполне основательным кажется нам то, что говорит г. Гербель насчет направления Прокоповича. «Глубоко уважая Прокоповича как человека, — говорит он, — я всегда сочувствовал благородному направлению его произведений, из которых многие нравились мне и не за одно направление, обнаруживая в поэте несомненное присутствие если не сильного таланта, то по крайней мере искры божией, которая дается не многим». Произведения Прокоповича теперь все у нас пред глазами, и мы никак не можем добиться, как ухитрился г. Гербель найти какое бы то ни было направление в его стихотворениях. Мы напрасно искали его по указанию г. Гербеля; результат наших поисков был тот, что гладенькие рассказцы Прокоповича, имея иногда недурную мысль, все-таки не обнаруживают его направления, а мелкие стихотворения часто даже и мысли определенной не имеют. Резко обозначенное направление проявляется только в одном стихотворении Прокоповича: «Тени Пушкина», написанном им в 1855 году. Но по этому стихотворению нельзя судить о всей литературной деятельности Прокоповича, которой лучшее время заключается между 1830 и 1840 годами. В произведениях же, которые писаны в ту эпоху, не заметно никакого направления, если не угодно г. Гербелю называть направлением склонность Прокоповича к фантастическому. Склонность эта действительно сильна в Прокоповиче: из 14 стихотворений, напечатанных ныне г. Гербелем, 4 баллады и 4 сказки основаны, разумеется, на духах и привидениях, остальные 6 также выражают наклонность к мечтательности, если исключить из них стихотворение «Тени Пушкина», которое имеет не столь отвлеченный характер, хотя и посвящено ''тени'' Пушкина. А что за характер, например, в следующем стихотворении:

''ПОЛНОЧЬ''

Час глубокого молчанья, —

Мертвый час, полночный час!

Что стеснилось так дыханье,

Голос замер, взор угас?

Нить прервалась размышленья,

Кровь застыла, ум во тьме,

И толпою ''привиденья''

Что-то в уши шепчут мне.

Боже! то былая повесть, —

То, проснувшись в первый раз,

Налегла на душу совесть

В мертвый час, в полночный час.

Неужели и в этих стихах г. Гербель видит какое-то благородное направление? Мы, признаемся, ничего тут не видим, кроме привидений, без которых Прокопович никак не мог обойтись.

Мы заметили выше, что в рассказах Прокоповича есть иногда недурная мысль. В этом отношении нам понравились, между прочим, две первые баллады его: «Полнолуние» и «Своя семья». В первом приходит к колдунье девушка, которая рассказывает, что ее с малых лет все притесняли и мучили, как круглую сироту, заставляли работать выше сил и не давали даже хлеба, но что вдруг взял ее к себе какой-то старичок и начал ласкать и рядить, как знатную барыню. «Третий год уж я живу с ним, — говорит девушка, — но мне с ним тошно, потому что я полюбила другого». Затем она просит колдунью, чтобы та ''отворотила'' любовь старичка:

Пусть прогонит, пусть разлюбит,

Возвратит мой старый быт,

Не целует, не голубит…

Он меня тем оживит.

Сердце просит воли, воли,

Сердце просится любить,

Вольным воздухом пожить!

Не забывши хлеба-соли,

Старику я всей душой

Рада службу несть рабой.

Колдунья, разумеется, дает ей наговорную воду, от которой через четыре месяца старик умирает. Девушка в отчаянии, и пред его гробом

На пол падает она,

Бездыханна и бледна;

Мертвая или живая, —

Пусть, как хочет, разберет

К ней сбежавшийся народ.

В «Своей семье» рассказывается, как сестра извела жену своего брата, обидясь тем, что не получила подарка на свадьбе. Тут помогает ей даже не колдунья, а простая знахарка. Она говорит:

Вмиг тебя я научу:

Ты купи, моя родная,

Воску ярого свечу

И ее перед святыми

Нижним вверх поставь концом;

Да затепливши потом,

Ты с поклонами земными

Три молитвы соверши

За покой ее души.

На этом народном суеверии основана вся баллада. Страдания больной, с которой делается тоска и неистовые конвульсии от наговора золовки, рассказаны очень живо,

Вообще у Прокоповича есть несколько описаний очень ловких и живых. В образец подобных описаний мы приведем здесь из сказки о «Садке богатом» очень забавное изображение пляски сказочного царя морского, к которому Садко попал под водою. Вошедши к нему в избу, Садко видит —

Видит — царь морской на печке,

Завалившись в уголок,

Вздернул ноги в потолок;

И, покорны как овечки,

Два леща да щуки две

Ищут в царской голове.

А меж тем другая рыба,

Очищая шелуху,

Ради царского «спасибо»

Лезет в царскую уху.

Увидавши Садко, царь морской заставляет его играть на гуслях:

Гость Садко царю играет;

Царь морской не утерпел:

В зубы бороду хватает

И вприсядку полетел.

Час, другой прошел, — он пляшет,

Головой, руками машет;

Ухватившись под бочок,

Царь кружится, как волчок;

То притопнет гуслям в лад,

То попятится назад,

На одной вертится ножке

И, отряхивая пот,

От веселья инда ржет.

К ночи царь угомонился,

Гостя пьяным напоил,

Сам на печку завалился,

Да и гостя уложил.

Сном заснув давно желанным,

Видит — с ликом осиянным

Некий муж к нему предстал,

Гласом кротким провещал:

«Рви ты струны золотые,

Гусли звонкие бросай

И царя не потешай:

Пляской бездны водяные

Царь морской расколыхал,

Быстры реки взволновал.

Кораблям в морях проходу

От потехи царской нет,

Много божьего народу

Он на тот отправил свет».

Гость Садко тотчас проснулся,

Сновиденью ужаснулся,

Гусли звонкие схватил

Да и об угол разбил.

Это описание может показать читателям, что Прокопович действительно отличался обилием и легкостью своей речи. Исключая нескольких тривиальных выражений, нельзя также не похвалить вообще и стиха его, хотя нужно сознаться, что «замечательного» таланта не видно ни в одном из изданных ныне стихотворений Прокоповича. Но как бы то ни было, издание г. Гербелем стихотворений Прокоповича полезно уже и потому, что отвлекает г. Гербеля от собственных его отголосков, которые он издавал, бывало, «упившись эфиром в надзвездном сияньи».&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;

&lt;center&gt;УСЛОВНЫЕ СОКРАЩЕНИЯ&lt;/center&gt;

''Аничков'' — Н. А. Добролюбов. Полное собрание сочинений под ред. Е. В. Аничкова, тт. I—IX, СПб., изд-во «Деятель», 1911—1912.

''Белинский'' — В. Г. Белинский. Полное собрание сочинений, тт. I—XIII, М., изд-во Академии наук СССР, 1953—1959.

''Герцен'' — А. И. Герцен. Собрание сочинений в тридцати томах тт. I—XXV, М., изд-во Академии наук СССР, 1954—1961 (издание продолжается).

''ГИХЛ'' — Н. А. Добролюбов Полное собрание сочинений в шести томах. Под ред. П. И. Лебедева-Полянского, М., ГИХЛ. 1934—1941.

''Гоголь'' — Н. В. Гоголь. Полное собрание сочинений, тт. I—XIV, М., изд-во Академии наук СССР, 1937—1952.

''ГПБ'' — Государственная публичная библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина (Ленинград).

''Изд. 1862 г.'' — Н. А. Добролюбов. Сочинения (под ред. Н. Г. Чернышевского), тт. I—IV, СПб., 1862.

''ИРЛИ'' — Институт русской литературы (Пушкинский дом) Академии наук СССР.

''Лемке'' — Н. А. Добролюбов. Первое полное собрание сочинений под ред. М. К. Лемке, тт. I—IV, СПб., изд-во А. С. Панафидиной, 1911 (на обл. — 1912).

''ЛН'' — «Литературное наследство».

''Материалы'' — Материалы для биографии Н. А. Добролюбова, собранные в 1861—1862 годах (Н. Г. Чернышевским), т. I, М., 1890.

''Писарев'' — Д. И. Писарев. Сочинения в четырех томах, тт. 1—4, М., Гослитиздат, 1955—1956.

''«Совр.»'' — «Современник».

''Указатель'' — В. Боград. Журнал «Современник» 1847—1866. Указатель содержания. М. —Л., Гослитиздат, 1959,

''ЦГИАЛ'' — Центральный гос. исторический архив (Ленинград).

''Чернышевский'' — Н. Г. Чернышевский. Полное собрание сочинений, тт. I—XVI, М., ГИХЛ, 1939—1953.

В том 3 включены статьи и рецензии, написанные Добролюбовым в мае — декабре 1858 года и напечатанные в «Современнике» (в номерах с июня по декабрь включительно) и в «Журнале для воспитания» (в номерах с августа по декабрь); при жизни критика не публиковалась лишь «Статья Times о праве журналов следить за судебными процессами», запрещенная цензурой.

Литературно-критические и публицистические выступления Добролюбова за эти месяцы охватывают широкий круг проблем общественной жизни. Историческому прошлому России, всегда рассматриваемому критиком в теснейшей связи с вопросами современности, посвященыдве большие статьи — «Первые годы царствования Петра Великого» и «Русская цивилизация, сочиненная г. Жеребцовым». К ним по проблематике (особенно по освещению роли и положения народных масс, по определению задач исторической и литературной науки) близко стоят рецензии на сборник «Народные русские сказки» А. Афанасьева и на «Историю XVIII столетия…» Ф. К. Шлоссера. К этим работам примыкают те рецензии, в которых Добролюбов подвергает острой критике реакционные идеи, узость и убожество научной мысли, бессодержательность ряда изданий и т. д. («О нравственной стихии в поэзии» О. Миллера, «Очерки исторического исследования о царе Борисе Годунове…» Н. Полозова, «Исторический рассказ о литовском дворянстве» Порай-Кошица, «Указатель статей серьезного содержания» и др.).

Значительное внимание Добролюбов продолжает уделять критике так называемой обличительной литературы с ее показным либерализмом, мелкостью тем, картин, образов (рецензии на комедии «Предубеждение…» Н. Львова, «Мишура» А. Потехина, «Уголовное дело» и «Бедный чиновник» К. Дьяконова).

Ряд рецензий посвящен поэзии, за развитием которой Добролюбов всегда следил очень внимательно. В поле зрения критика не только передовая, демократическая поэзия («Стихотворения» А. Н. Плещеева, «Песни Беранже», поэма «Кулак» И. С. Никитина), но также и явления литературы, которые вызывали его безусловное осуждение («Стихотворения для детей» Б. Федорова, «Московские элегии» М. Дмитриева, «Стихотворения» Н. Я. Прокоповича).

В ряду существенных работ Добролюбова за это полугодие следует отметить также значительную группу рецензий на педагогическую и детскую литературу; эти рецензии — свидетельство непрекращавшегося пристального внимания критика к вопросам воспитания.

Для характеристики руководящей роли Добролюбова в «Современнике» показательны его выступления от имени редакции журнала («Торжество благонамеренности», «Известие», «Об издании „Современника“ в 1859 году»).

Принадлежность Добролюбову рецензий, напечатанных в «Журнале для воспитания», устанавливается на основании перечня статей Добролюбова, составленного редактором этого журнала А. Чумиковым (Аничков, I, стр. 21—22).

Сноски, принадлежащие Добролюбову, обозначаются в текстах тома звездочками; так же отмечаются переводы, сделанные редакцией, с указанием — ''Ред.'' Комментируемый в примечаниях текст обозначен цифрами.

&lt;center&gt;СТИХОТВОРЕНИЯ H. Я. ПРОКОПОВИЧА&lt;/center&gt;

Впервые — «Совр.», 1858, № 6, отд. II, стр. 182—187, без подписи. Авторство устанавливается на основании указания Добролюбова в письме к А. П. Златовратскому от 7 июля 1858 года: «Прочти последовательно и внимательно всю критику и библиографию нынешнего года, всю написанную мною (исключая статьи Костомарова в первой книжке)… да библиографию прошлого года с сентября, в „Современнике“, — там тоже почти все писано мною, исключая трех или четырех рецензий, которые не трудно отличить».

Н. Я. Прокопович (1810—1857) — близкий друг Гоголя, преподаватель русского языка и словесности, выступал и как поэт. О его поэзии весьма резко отозвался Белинский. Стихотворная повесть Прокоповича «Своя семья» им оценена как «уродливая и грязная карикатура на поэзию» (Белинский, II, стр. 49). В рецензии Добролюбова, по форме более снисходительной, также сохраняется отрицательная оценка поэтических произведений Прокоповича.

1. Имеются в виду воспоминания П. В. Анненкова «Н. В. Гоголь в Риме летом 1841 года», впервые опубликованные в «Библиотеке для чтения», 1857, №№ 2 и 11.

2. Речь идет о брошюре М. И. Семевского «Великие Луки и Великолуцкий уезд», СПб., 1857; в брошюре, в частности, указывается, что начало «Писем с похода» Н. Гербеля («С.-Петербургские ведомости», 1854, № 244) заимствовано из статьи И. Соколова в «Энциклопедическом словаре» А. Плюшара, изданном в 1835—1841 гг. О брошюре М. И. Семевского см. рецензию Добролюбова в т. 2 наст. изд.

3. Приведенный отзыв дается в статье Гоголя «О „Современнике“», посланной П. А. Плетневу с письмом от 4 декабря 1846 года ''(см.:'' Гоголь, VIII, стр. 426).

4. Имеется в виду восторженный отзыв об этом религиозно-моралистическом стихотворении Языкова в «Выбранных местах из переписки с друзьями» — «Предметы для лирического поэта в нынешнее время (Два письма к Н. М. Языкову)» (см.: Гоголь, VIII, стр. 278—279). В рецензии на «Стихотворения Н. М. Языкова», написанной несколькими месяцами раньше, Добролюбов о «Землетрясении» говорил, что в нем выразилось «бессилие Языкова перед серьезными вопросами и идеями» (см. т. 2 наст. изд.).

5. Намек на издание: Н. Гербель. Отголоски (Переводные и оригинальные стихотворения), СПб., 1858 (см. рецензию Добролюбова на эту книгу в т. 2 наст. изд.). В качестве цитаты дан сатирический перифраз из стихотворения Гербеля «Бокал», помещенного в «Отголосках». Ср. у Гербеля:

Душа утопает в волшебном сиявьи,

Стремится в неведомый мир,

И там, за хаосом, среди мирозданья,

Впивает надзвездный эфир.

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Николай Александрович Добролюбов]]
[[Категория:Литература 1858 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Александрович Добролюбов]]</text>
      <sha1>pw2vulsbergmgq0z9ce2xt7x8hzj723</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Московские элегии М. Дмитриева (Добролюбов)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1030629</id>
    <revision>
      <id>5743300</id>
      <parentid>5585942</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:30Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Московские элегии M. Дмитриева (Добролюбов)]] в [[Московские элегии М. Дмитриева (Добролюбов)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5585942</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="37888" sha1="lhvc2zu0qdm0yt88nf2wyh1kp7ixo10" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Александрович Добролюбов
| НАЗВАНИЕ              = Московские элегии M. Дмитриева
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1858
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/d/dobroljubow_n_a/text_1000.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;Московские элегии M. Дмитриева

Москва, 1858&lt;/center&gt;

Н. А. Добролюбов. Собрание сочинений в девяти томах

Том третий. Статьи и рецензии. Июнь-декабрь 1858

М. —Л., ГИХЛ, 1962

Известно, что Москва — сердце России, и потому «Московские элегии» должны на всю Россию навести неописанное уныние: как же может быть иначе с страною, когда ее ''сердце'' опечалено и ударилось в элегии! Нам невыразимо жаль бедную Россию! Что это вздумалось ее ''сердцу'' так опечалиться? Ведь это — явление крайне мудреное… Элегии в Москве! в добродушной, патриархальной, белокаменной, гостеприимной, златоглавой Москве! в Москве, про которую Пушкин сказал:

Москва! Как много в этом звуке

Для сердца русского слилось; &lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;

про которую графиня Евдокия Ростопчина пела:

Ай люли! Ай люли!

Здравствуй, матушка Москва,

Белокаменная!

''(Стихотворения, т. II, стр. 442);''

а полковник Скалозуб прибавил:

Дистанция огромного размера!

В этой самой Москве вдруг, ни с того ни с сего, появляются элегии! Да что же с тобой, матушка, попритчилось? С чего на тебя такая тоска напала? Кто на тебя этакую напасть напустил? Скажи нам, наша родная, хлебосольная, златоглавая… Кажется, и царь-пушка, и царь-колокол, и Иван Великий, и все сорок сороков твоих при тебе остаются неприкосновенны. О чем же печалиться? Утешься, матушка, успокойся, родимая, утри свои слезы горькие. Посмотри-ко на своего братца меньшого, — как он-то потешается: каждый божий день является у него новый Демокрит, с новым смехом. А у тебя там какой-то плаксивый Гераклит явился.&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Целых 50 элегий сочинил г. М. Дмитриев… Недобрый человек этот г. М. Дмитриев! Вздумал же ведь — нагнать тоску на целую Россию, опечаливши сердце ее, поместивши целую Москву в элегию!.. В предисловии говорит он, что хотел представить характеристику Москвы и даже намерен был назвать свои элегии: «Москва и москвичи»; да только — les beaux esprits se rencontrent!&lt;ref&gt;В великих умах родятся одинаковые мысли (франц.). — ''Ред.''&lt;/ref&gt; — название это прежде него употреблено уже было Загоскиным.&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Что же тут элегического, — спрашиваем мы, — о чем же сокрушается г. Дмитриев, изображая Москву, добродушную, первопрестольную, всегда отличавшуюся более хлебосольным, нежели элегическим, настроением? Вопросы эти разрешаются только ближайшим знакомством с книжкою г. Дмитриева.

Знакомство это привело нас к следующему убеждению. Добродушный поэт дошел, после горького опыта жизни, до самого отчаянного скептицизма: ему представляется по временам, что ''Москвы нет…'' то есть она есть, но только в его воспоминаниях, — реального же бытия не имеет. Это убеждение так крепко в голове и сердце поэта, что уже ничем нельзя разрушить его… Напрасно вы станете ему показывать на народные гулянья, на пиры, сплетни, кремлевские стены, карты, Марьину рощу, визиты и другие принадлежности московской жизни: ничто на него не действует освежающим образом. Очи его остаются омрачены туманом неверия, и он, в ответ на все ваши указания, только повторяет с сокрушением сердца: «Нет, это не Москва! Какая же это Москва! Разве Москва такая бывает! Нет, вот как я помню Москву, — до француза, — так то была настоящая Москва; а это что такое? Даже подобия Москвы не имеет». И вслед за тем принимается напевать элегию о том, зачем Москва — не Москва. Вот вам и объяснение того странного обстоятельства, каким образом в Москве могла явиться книжка элегий.

Сопоставление прежней Москвы с тем, что ныне называют Москвою и во что г. М. Дмитриев не верует, не лишено некоторых любопытных черт. Несколько таких черт мы представим читателям.

Москва, настоящая Москва, не нынешняя — призрачная, — с малолетства по гроб жизни пировать и угощать любила. Г-н М. Дмитриев представляет ее угощения в различных фазах ее развития. Он вопрошает:

Знаете ль, русские люди, давно ли Москва молодая

В первый раз, как боярыня, русских князей угощала?

В тысяча во сто сорок седьмом, — москвичам ли не помнить?

Марта двадцать осьмого сын Мономаха Георгий

В ней Святослава встречал: знать, Москва угощать уж любила!

Много времени протекло с тех пор, но не изменился чудный обычай московский у наших предков. Часто они собирались, и тогда —

В кубках чеканных гостям со льду меды подавали;

Чашник носил, а хозяин за ним, и кланялся в пояс…

Чудные нравы! Сядут за стол: пироги и похлебки!

Гуси, куря, что с подливкой, что верчено, пряжено, с луком!

Пол-осетра под рассолом, пол-осетра с огурцами,

Разные сырники, с медом оладья, кисель под шафраном;

Вот и хозяйка выходит сама и потчует водкой…

Прошло и с тех пор много времени. Многое изменилось, но не изменился чудный обычай московский до наших времен. Г-н М. Дмитриев помнит сам пиры отцов, когда сбирались родные к старшему в роде, в день именин или в праздник, как там все было чинно и смирно за длинными столами:

Всё по порядку, и чинно разносятся вкусные блюда.

После жаркого обносят бокал, и все поздравляют.

Многие уверяют, что подобные обычаи и ныне сохранились на Москве во всей первобытной чистоте своей; но г. Дмитриев не хочет верить этому. Он, видя, не видит и в современной Москве осмеивает, преследует с ожесточением то, чем благоговейно восхищается в своих предках. Нынче не то, — говорит он. — Конечно, и ныне пьют и едят, да разве так, как прежде? Во-первых, пряжено, верчено, с луком и в помине нет; а во-вторых, теперь уж всякая дрянь пьет и ест, что уже совершенно противно тому, что было прежде. Вот, например, какой-то маленький человек живет в предместье; кажется, не боярин, — а между тем пьет и ест себе преспокойно, точно какая чиновная птица, и в ус себе не дует. Счастливец! — с горечью восклицает поэт:

Есть же счастливые люди, которым день нечего делать;

Спится всю ночь напролет, и назавтра — другое сегодня!

Чая вечернего час им как будто какое-то дело:

Чинно на блюдце всегда льют напиток они&gt; благородный,

Чинно подставят пять пальцев и снизу под донышко держат…

В этой тонкой иронии так и слышится слезное воспоминание о временах предков, пивших не из чашек, а из чар и бокалов, н вовсе не знавших чаю.

Но особенное негодование г. М. Дмитриева возбуждают купцы. Вообразите, в нынешней Москве даже купцы осмеливаются есть и пить, сколько их душе угодно. Это уж ни на что не похоже, и г. М. Дмитриев восклицает с озлоблением:

Что за народ! Без еды и без чванства им нет и гулянья!

В рощу поедут — везут пироги, самовар и варенье.

Ходят — жуют; поприсядут — покушают снова!

Точно природа из всех им даров отпустила лишь брюхо…

В самом деле, досадно. Всякая дрянь туда же — есть хочет. Другое дело наши предки; те по крайней мере боярством заслужили право есть и пить…

Другая прекрасная сторона древнего московского быта, — до француза, — состояла в уважении к роду и вообще к старшим. Картины, рисуемые на эту тему г. М. Дмитриевым, поистине умилительны! Он вспоминает о своей молодости:

Просты сердцами мы были, как дети; а добрые старцы,

Наши наставники, были у нас, как отцы, благосклонны;

Но, как отцы, нас с собой не равняли, нам руку не жали!

Мы уважали их, мы их любили, но и боялись!

Нас не боялись зато старики: мы не судьи им были!

Мы начинаем проникаться сочувствием к жалобам г. М. Дмитриева. Как, в самом деле, не жалеть старцу о том времени, когда старики молодым руки не жали и когда молодые боялись стариков и не смели судить о них! И чем же заменилось все это? Бесчинством, непочтительностью к старшим и даже родным:

Нынче не то! Собираются, где веселее! Нет старших,

Нет молодых; все равны, и слабеют семейные связи!

Нужен — ему и почет; а не нужен — умри, и не вспомнят!

Кто в сюртуке, кто во фраке; этот в пальто мешковатом;

Тот, как француз, с бородой; а рядом — в звезде заслуженной!

Предмет, поистине достойный плачевнейшей элегии; только лучше было бы, если бы начало последнего стиха заменено было следующими словами: тот, ''как наш предок'', с брадой… и пр.

Бывало, и праздники проводили иначе, и г. М. Дмитриева преследует на каждом шагу воспоминание о старинных порядках. Так — 24 июня 1846 года он сочинил внезапно элегию о том, что светлое воскресенье мы не так проводим, как следует. Элегия начинается так:

Вот замолчали уж ранних обеден прерывные звоны.

К поздним торжественно, громко звонят, и народ пешеходов

В храмы опять; а уж мы, лишь от ранних давно разговелись!..

и т. д.

Описание это так живо, что невольно подумаешь, что оно написано в самый день праздника; только 24 июня, подписанное внизу элегии, разочаровывает вас, напоминая, что пасха никогда не бывает в июне. Но зато тем большее удивление возбуждается в читателе к творческой фантазии г. М. Дмитриева, который, отвергнувши реальность нынешней Москвы, уже не хочет ограничивать себя никакими условиями пространства и времени.

Выхваляя прежнюю, прадедовскую Москву, г. М. Дмитриев замечает, что прадеды наши, бывало, только на третий день праздника ездили в гости, и то — ''к кому же?''

К старшему в роде, потом к кумовьям да к родным попочетней.

Ныне вовсе не то: нет «наследственного почета к горю и опыту старших».

Кто ж заменил стариков? Кто взял в обществе власть над умами?

Первый крикун без стыда или выходец родом безвестный!

Что тут до связей семей, где иной рад забыть и о роде?

Нынче уж случается, что и отец ищет покровительства сына, — прибавляет г. М. Дмитриев, желая выразить всю великость современного развращения нравов. В самом деле — чего уж ждать от такого общества, где сын может опередить отца или племянник дядю в общественном значении! Плакать надо о таком обществе горючими слезами, как и делает г. Дмитриев.

Но этого недостаточно, что в Москве уж не находит ныне г. М. Дмитриев господ Фамусовых, говорящих:

Нет, я перед родней, где встретится, ползком… и пр.

Этого мало: поэт находит в современной Москве еще более тяжкое преступление — неуважение к поэтам, состоящее в том, что их признают людьми, а не ''чем-то'' высшим, как в старину. За такое вольнодумство поэт упрекает нынешнюю Москву в следующих кротких воспоминаниях о старине:

Музы тогда еще не были согнаны с холмов Парнаса;

Феба и их имена призывались еще в песиопеньях!

Жрец опасался их слух оскорбить неразумною песнью!

Дар песнопенья был всеми уважен, как данный от бога;

Люди считали поэта — высшим, чем прочие люди!

И все это прошло! ''Феба и муз имена'' не призываются более; ''песнопений'' не слышно, ''жрецы'', музы исчезли и заменились простыми смертными, которые, хоть и имеют поэтический талант, но — увы! все-таки пьют, едят, спят и пр., как и все люди. Ужасно!

И наука теперь уж не такова, как прежде. Бывало, во храме науки, в торжественный день, по словам г. М. Дмитриева, —

Хор прогремит, и всходил Мерзляков на кафедру, и оду,

Пышную оду громко читал иль похвальное слово!&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;

А теперь вместо пышных од читаются речи в прозе, да и те не имеют даже характера похвальных слов. Прежде еще г. Шевырев поддерживал храм науки, сочиняя и оды и панегирики; но теперь — о, роковой удар! — и его не стало!&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Все заняты теперь существенными потребностями жизни, стремятся к положительным знаниям, к интересам действительности, или, говоря элегическим языком г.-М. Дмитриева:

Грубый житейский лишь быт устремляет их жадные очи!

А в прежнее время поэты, по уверению московского Гераклита, приближали людей к первобытному состоянию человека. Г-н Дмитриев восклицает даже в одной элегии:

Странная мысль мне пришла!

Первобытный язык человека

Не был ли мерный язык, обретенный поэтами снова?

Точно, странные мысли приходят иногда в голову г. М. Дмитриеву!

Но всего более огорчен поэт наш тем, что в нынешней Москве нет более сплетен. Чудною, задушевною грустью веет 37-я элегия: «Молва и сплетни»:

Добрая наша Москва! говорят, что на старости любишь

Сплетни ты слушать, молву распускать…

…Нет, то уж время прошло, и молва от тебя не исходит!

Нет! ты на старости любишь только спросить да послушать!

Это всего печальнее, печальнее даже тех горестных обстоятельств, что купцы и поэты пьют и едят и что бородатые славянофилы, подобно французам, садятся в гостиной рядом с звездой заслуженной… Во всем можно утешиться, но нельзя довольно наплакаться о том, что прошло уж то время, когда Москва занималась сплетнями и распускала молву.

Впрочем, необходимо прибавить в заключение, что все сетования г. М. Дмитриева относятся к 1845—1847 годам. Он сам просит принять это во внимание, потому что, по его словам, «с тех пор, как писаны эти элегии, многое изменилось в Москве, особенно в убеждениях и направлении многих мнений». За убеждения и направление мы не можем ручаться; но по крайней мере относительно последнего предмета сожаления г. М. Дмитриева в Москве действительно произошла в недавнее время перемена решительная и несомненная. В прошлом году от Москвы ''исходила'' «Молва», и если в нынешнем она прекратилась, то, может быть, заменилась ''сплетнями.''&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Поэт может, значит, утешиться.

&lt;center&gt;УСЛОВНЫЕ СОКРАЩЕНИЯ&lt;/center&gt;

''Аничков'' — Н. А. Добролюбов. Полное собрание сочинений под ред. Е. В. Аничкова, тт. I—IX, СПб., изд-во «Деятель», 1911—1912.

''Белинский'' — В. Г. Белинский. Полное собрание сочинений, тт. I—XIII, М., изд-во Академии наук СССР, 1953—1959.

''Герцен'' — А. И. Герцен. Собрание сочинений в тридцати томах тт. I—XXV, М., изд-во Академии наук СССР, 1954—1961 (издание продолжается).

''ГИХЛ'' — Н. А. Добролюбов Полное собрание сочинений в шести томах. Под ред. П. И. Лебедева-Полянского, М., ГИХЛ. 1934—1941.

''Гоголь'' — Н. В. Гоголь. Полное собрание сочинений, тт. I—XIV, М., изд-во Академии наук СССР, 1937—1952.

''ГПБ'' — Государственная публичная библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина (Ленинград).

''Изд. 1862 г.'' — Н. А. Добролюбов. Сочинения (под ред. Н. Г. Чернышевского), тт. I—IV, СПб., 1862.

''ИРЛИ'' — Институт русской литературы (Пушкинский дом) Академии наук СССР.

''Лемке'' — Н. А. Добролюбов. Первое полное собрание сочинений под ред. М. К. Лемке, тт. I—IV, СПб., изд-во А. С. Панафидиной, 1911 (на обл. — 1912).

''ЛН'' — «Литературное наследство».

''Материалы'' — Материалы для биографии Н. А. Добролюбова, собранные в 1861—1862 годах (Н. Г. Чернышевским), т. I, М., 1890.

''Писарев'' — Д. И. Писарев. Сочинения в четырех томах, тт. 1—4, М., Гослитиздат, 1955—1956.

''«Совр.»'' — «Современник».

''Указатель'' — В. Боград. Журнал «Современник» 1847—1866. Указатель содержания. М. —Л., Гослитиздат, 1959,

''ЦГИАЛ'' — Центральный гос. исторический архив (Ленинград).

''Чернышевский'' — Н. Г. Чернышевский. Полное собрание сочинений, тт. I—XVI, М., ГИХЛ, 1939—1953.

В том 3 включены статьи и рецензии, написанные Добролюбовым в мае — декабре 1858 года и напечатанные в «Современнике» (в номерах с июня по декабрь включительно) и в «Журнале для воспитания» (в номерах с августа по декабрь); при жизни критика не публиковалась лишь «Статья Times о праве журналов следить за судебными процессами», запрещенная цензурой.

Литературно-критические и публицистические выступления Добролюбова за эти месяцы охватывают широкий круг проблем общественной жизни. Историческому прошлому России, всегда рассматриваемому критиком в теснейшей связи с вопросами современности, посвященыдве большие статьи — «Первые годы царствования Петра Великого» и «Русская цивилизация, сочиненная г. Жеребцовым». К ним по проблематике (особенно по освещению роли и положения народных масс, по определению задач исторической и литературной науки) близко стоят рецензии на сборник «Народные русские сказки» А. Афанасьева и на «Историю XVIII столетия…» Ф. К. Шлоссера. К этим работам примыкают те рецензии, в которых Добролюбов подвергает острой критике реакционные идеи, узость и убожество научной мысли, бессодержательность ряда изданий и т. д. («О нравственной стихии в поэзии» О. Миллера, «Очерки исторического исследования о царе Борисе Годунове…» Н. Полозова, «Исторический рассказ о литовском дворянстве» Порай-Кошица, «Указатель статей серьезного содержания» и др.).

Значительное внимание Добролюбов продолжает уделять критике так называемой обличительной литературы с ее показным либерализмом, мелкостью тем, картин, образов (рецензии на комедии «Предубеждение…» Н. Львова, «Мишура» А. Потехина, «Уголовное дело» и «Бедный чиновник» К. Дьяконова).

Ряд рецензий посвящен поэзии, за развитием которой Добролюбов всегда следил очень внимательно. В поле зрения критика не только передовая, демократическая поэзия («Стихотворения» А. Н. Плещеева, «Песни Беранже», поэма «Кулак» И. С. Никитина), но также и явления литературы, которые вызывали его безусловное осуждение («Стихотворения для детей» Б. Федорова, «Московские элегии» М. Дмитриева, «Стихотворения» Н. Я. Прокоповича).

В ряду существенных работ Добролюбова за это полугодие следует отметить также значительную группу рецензий на педагогическую и детскую литературу; эти рецензии — свидетельство непрекращавшегося пристального внимания критика к вопросам воспитания.

Для характеристики руководящей роли Добролюбова в «Современнике» показательны его выступления от имени редакции журнала («Торжество благонамеренности», «Известие», «Об издании „Современника“ в 1859 году»).

Принадлежность Добролюбову рецензий, напечатанных в «Журнале для воспитания», устанавливается на основании перечня статей Добролюбова, составленного редактором этого журнала А. Чумиковым (Аничков, I, стр. 21—22).

Сноски, принадлежащие Добролюбову, обозначаются в текстах тома звездочками; так же отмечаются переводы, сделанные редакцией, с указанием — ''Ред.'' Комментируемый в примечаниях текст обозначен цифрами.

&lt;center&gt;МОСКОВСКИЕ ЭЛЕГИИ M. ДМИТРИЕВА&lt;/center&gt;

Впервые — «Совр.», 1858, № 9, отд. II, стр. 79—85, без подписи. Вошла в изд. 1862 г., т. II, стр. 233—239.

М. А. Дмитриев (1796—1866) — реакционный поэт, критик и мемуарист, выступавший в литературе с 20-х годов XIX века, был известен как приверженец старины, поборник классицизма. Он яростно выступал против передового лагеря в литературе, доходя до прямых доносительных выпадов; таково, например, его стихотворение «Безымянному критику» (1842), направленное против Белинского.

Рецензия Добролюбова, высмеявшая запоздалого «плаксивого Гераклита», вызвала оживленные толки. Близкий приятель Добролюбова И. И. Бордюгов сообщал из Москвы: «И ругают же тебя за Дмитриевские элегии» (Лемке, II, стр. 363). Н. М. Михайловский поместил в следующем номере «Современника» отрицательную рецензию на «Сатиры Квинта Горация Флакка» в переводе М. А. Дмитриева; ранее эта рецензия приписывалась Добролюбову (см. Указатель, стр. 345, 553).

1. Цитата из «Евгения Онегина» (глава седьмая, строфа XXXVI).

2. Цитата из куплетов Е. П. Ростопчиной в водевиле «Не влюбляйся без памяти, не женись без расчета».

3. Антитеза Гераклит и Демокрит, восходящая к преданию о том, что первый философ был «плачущий», а второй «смеющийся», была весьма распространенной в литературе XVIII—XIX веков (в комедии А. И. Клушина «Смех и горе», в водевиле П. А. Каратыгина «Демокрит и Гераклит, или Философы на песках» и др.).

4. Имеется в виду издание М. Н. Загоскина «Москва и москвичи. Записки Богдана Ильича Вельского», выходившее в 1842—1850 годах.

5. Поэт и критик А. Ф. ''Мерзляков'' (1778—1830) был также профессором Московского университета.

6. С. П. Шевырев был профессором Московского университета с 1834 года; его отставка связана с тем, что на заседании Совета Московского художественного общества 14 января 1857 года он был избит графом В. А. Бобринским. В «Дневнике» Добролюбова есть упоминание об этой драке (запись от 23 января 1857 года).

7. ''«Молва»'' — славянофильская газета, издававшаяся в Москве в 1857 году. Выход ее прекратился после предупреждения цензуры за статью К. С. Аксакова «Опыт синонимов. Публика и народ», помещенную в № 36 газеты. ''Сплетни'' — очевидно, намек на уличные листки «Сплетни» и «Сплетник», вышедшие в Петербурге в 1858 году. См. следующую рецензию Добролюбова и прим. к ней.


{{примечания|title=}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Николай Александрович Добролюбов]]
[[Категория:Литература 1858 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Александрович Добролюбов]]</text>
      <sha1>lhvc2zu0qdm0yt88nf2wyh1kp7ixo10</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Н. С. Тихонравов. Сочинения. Т. 1-3 (Розанов)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1031071</id>
    <revision>
      <id>5743258</id>
      <parentid>5344385</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:46Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[H. С. Тихонравов. Сочинения. Т. 1-3 (Розанов)]] в [[Н. С. Тихонравов. Сочинения. Т. 1-3 (Розанов)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5344385</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="13686" sha1="ekxoeyrexpghl6c74ata2mgtlnkisoi" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Василий Васильевич Розанов
| НАЗВАНИЕ              = Н. С. Тихонравов. Сочинения. Т. 1-3
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1899
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/r/rozanow_w_w/text_1899_tihonravov.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
Розанов В. В. Собрание сочинений. Юдаизм. — Статьи и очерки 1898—1901 гг.

М.: Республика; СПб.: Росток, 2009.

=== H. С. ТИХОНРАВОВ. СОЧИНЕНИЯ ===
&lt;center&gt;Том первый. «Древняя русская литература». Том второй. «Русская литература XVII и XVIII вв.» Том третий, часть первая. «Русская литература XVIII и XIX вв.» Том третий, часть вторая. «Русская литература XVIII и XIX вв.» Приложения. Москва, 1898. Страниц: 358; 137+375; 68+602; 93+423. С портретом и факсимиле Н. С. Тихонравова.&lt;/center&gt;

Эта рецензия является несколько поздно; но она выполнит свою скромную задачу, если даст прекрасному и дорогому для всякого образованного человека изданию еще немного новых читателей. И по важности содержания, и по внимательности редакторского труда, и наконец по очевидной дороговизне расходов на издание (гг. М. и С. Сабашниковых) — эти четыре тома представляют выдающееся явление. В духе и смысле издания есть и прекрасная нравственная сторона: это два поздние ученика покойного Тихонравова, гг. М. Сперанский и В. Якушкин, приложили огромный труд и старание, чтобы не дать рассыпаться и забыться образу своего учителя и передать всему обществу тот свет, которым он напоял студенчество Московского университета. Кроме предисловий и объяснений, изданию предшествует статья академика А. Пыпина: «Н. С. Тихонравов и его научная деятельность». Она могла бы быть сжатее, как все работы г. Пыпина, которые выиграли бы в удельном весе, если бы были (употребим химический термин) не так сыры и богаты содержанием воды. В издание вошло много неизданных статей Н. С. Тихонравова, напр., огромное исследование «об отреченных книгах», статья о Жуковском, биография Кострова, статья «Гоголь и Пушкин», «О Гнедиче», «Обзор переводов Гомера на русский язык», «О заимствованиях русских писателей» и чрезвычайно интересная биография Новикова. В издание, однако, вошли именно статьи, заметки, вообще сочинения Н. С. Тихонравова, а читанные им курсы лекций в университете — не вошли. Об этих лекциях имеем от редакторов обещание: «Если окажется возможность, в будущем предполагается приступить и к отдельному изданию курсов Тихонравова. В основание издания должны быть положены литографированные и отчасти рукописные студенческие записки: собрание этих записок по возможности за все время преподавательской деятельности Н. С. Тихонравова, сравнение их содержания и установление окончательной редакции данного курса требуют особой работы и столь значительного времени, что теперь не представляется еще возможным сказать, когда издание курсов могло бы быть начато. Издатели будут очень благодарны всем ученикам Тихонравова, которые сообщат указания, какими литографированными и рукописными курсами они располагают». Лекции Тихонравова имеют огромное учебно-университетское значение: лично мы помним из времени студенческих годов, как иногда, читая части годового курса, мы параллельно обращались к разным печатным «Историям русской словесности»: разница в количестве материала и в освещении предмета, эпохи, писателя была такая же, как, например (возьмем художественное сравнение), разница между Гоголем и Лейкиным. Просто не верилось, что один предмет, русская словесность, трактуется здесь и там. Кстати, напомним издателям следующее: Н. С. Тихонравов в начале каждого курса задавал студентам темы на годичные сочинения. И вот между студентами считались знаменитыми те 4-5 сентябрьских лекций, в которых он объяснял темы. Тут-то и происходило удивительное освещение им разных уголков нашего словесного, песенного, писанного и печатного мира, так как темы входили каждая в который-нибудь уголок литературы и мудрый профессор считал себя обязанным «ввести» ум студента в изучение данной эпохи, данного памятника или данной исторической личности. Студенты очень ценили эти объяснения тем и, без сомнения, если не все, то очень многие из них записаны. Издание их было бы очень ценно. Во вторую часть третьего тома настоящего издания вошли некоторые еще студенческие работы Тихонравова и по ним видно, до чего ум его был постоянно строго настроен, как этот ум был пытлив и, так сказать, компетентен. Про Тихонравова можно сказать, что он во всю свою долгую жизнь не «болтнул» ни одного слова.

Переходя к внутренней оценке Тихонравова, прежде всего скажем, что Ф. И. Буслаев и Н. С. Тихонравов составляют вдвоем сокровищницу истории русской литературы, переработав ее всю, не оставив камня на камне от прежних (эстетических) точек зрения на словесные памятники и установив на них новое воззрение, как на глыбы, как на обломки старых культур. Памятник — зеркало эпохи и, смотря в него, можно изучать эпоху, можно изучать человека и время. Так они и поступали, однако не доктринерствуя о своем методе, а оправдывая его приложением к делу. Буслаев был более гениален, чем Тихонравов; он был неизмеримо более его поэт и философ, и Тихонравов, если его поставить рядом с Буслаевым, выравнивался с ним только как первоклассный ученый. Нужно заметить, что и Буслаев, изданием «Лицевого Апокалипсиса» (старинные миниатюры к Апокалипсису), показал себя первоклассным исследователем рукописного материала. Но в этой области Тихонравов уже не знал соперничества и превзошел Буслаева численностью удивительных своих работ. Таковы его «Памятники отреченной литературы», «Русские драматические сочинения 1672—1725 гг.» и, наконец, его классическое издание творений Гоголя, сразу же обратившее на себя внимание всей России, — здесь образец отношения ученого к художественному слову. Вообще, как издатель памятников словесности, Тихонравов представляет собою феномен, неповторимый или трудно повторимый. Нужно же о ''каждой букве'' справиться, как она стоит в подлинной рукописи усталого и больного писателя (Гоголь)! Читая в издании Тихонравова, уже знаешь, что читаешь подлинного Гоголя, и эта исключительная и редкая черта палеографа-библиофила соединялась в Тихонравове с огромным наблюдательным умом, который, уже созрев на студенческой скамье, 40 лет размышлял над общим ходом умственного развития и умственного строя России. Но Тихонравов не мог ни задумать, ни выполнить такой гениально свежей книги, как «Мои досуги»

Ф. И. Буслаева (издана им в старости, под конец ученого поприща). В Тихонравове ученый не переходил в писателя-творца, в импровизатора, а Буслаев был вечное и необъятное творчество. Поэтому одного мы называем, не умаляя, талантом, а другого готовы назвать, не преувеличивая, гением. Во всяком случае, обоим им Россия чрезмерно обязана.

=== КОММЕНТАРИИ ===
НВип. 1899. 1 дек. № 8536. С. 7.

[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Василий Васильевич Розанов]]
[[Категория:Литература 1899 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Василий Васильевич Розанов]]</text>
      <sha1>ekxoeyrexpghl6c74ata2mgtlnkisoi</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>А. Смирнов-Кутачевский. Иванушка-дурачок. Русские народные сказки (Розанов)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1031262</id>
    <revision>
      <id>5743243</id>
      <parentid>5605045</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:29Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[A. Смирнов-Кутачевский. Иванушка-дурачок. Русские народные сказки (Розанов)]] в [[А. Смирнов-Кутачевский. Иванушка-дурачок. Русские народные сказки (Розанов)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5605045</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="13256" sha1="o51pto3mm1xsor890o57kck2llml9jq" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Василий Васильевич Розанов
| НАЗВАНИЕ              = A. Смирнов-Кутачевский. Иванушка-дурачок. Русские народные сказки
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1912
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/r/rozanow_w_w/text_1912_skazki.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== A. Смирнов-Кутачевский. Иванушка-дурачок. Русские народные сказки. Рисунки художников Н. Николаевского, B. Каррика, С. Дудина, Г. Воропонова. С.-Петербург. 1912 г. ===
Нельзя не порекомендовать горячо доброй русской земле и всем русским детям эту превосходную книжку, где прелесть народного вымысла и народного языка соединилась с тонким искусством художников-иллюстраторов. Книжка заключает в себе сказки: «Дурень и его братья» (с 2 рисунками), «Новины с того света» (4 рисунка), «Набитый дурак» (4 рисунка), «Жар-птица» (6 рисунков), «Дурак» (1 рисунок), «Как три брата спорили» (1 рисунок), «Об Иванушке» (1 рисунок), «Иванушка-дурачок» (8 рисунков), «Царевна, решающая загадки» (4 рисунка), «Четыре братана» (5 рисунков), «Не любо — не слушай, а лгать не мешай» (8 рисунков), «Иван дурак» (5 рисунков), «Сивка-бурка» (2 рисунка), «Ванька-ротозей» (8 рисунков), «Мудрая жена» (4 рисунка), «Еще об Иванушке» (2 рисунка), «Сказка о семи братьях, удалых молодцах молодых», в стихах (3 рисунка), «Летучий корабль» (3 рисунка), «Иванушка-глушничок и Вифлеевна-богатырша» (6 рисунков).

Уже раньше, начиная с 1905 года, г. Смирнов работал над циклом сказок о знаменитом русском герое-«дураке», который на самом деле всех умнее, а главное — всех удачливее и счастливее. Об этом своеобразном народном эпосе он помещал статьи в журналах «Вопросы Жизни», «Русская Мысль» и «Образование». Разумеется, эти статьи научного, и вообще теоретического, содержания в данную книжку не вошли и в ней были бы совершенно неуместны. Книжка содержит только текст сказок. Но статьи и вообще все предварительное многолетнее изучение автора служат ручательством за превосходную установку текста и за обдуманность иллюстраций.

Иллюстрации выполнены пером и вообще даны в одной черной краске. От этого они не только не проигрывают, а выигрывают. Мысль сюжета сказки не залеплена красным, желтым, синим и прочее, а выражена в тонко ведущем· свое «дело» перерисовальщика или игле гравера. Большая честь гг. Николаевскому, Каррику, Дудину, Воропонову, — честь и «спасибо» от русских семей. Изящество и какая-то своеобразная грация рисунков, а вместе — их выразительность и, я сказал бы, даже психологичность не оставляет ничего желать. Например, «дурак»… Смотришь и говоришь: «Этого дурака я видел где-то». Сцены из сказочно-царской жизни полны пышности и великолепия и какой-то особой сказочной миловидности.

Сказка вообще миловиднее жизни, — что делать…

Что же такое этот «дурак»? — Это, мне кажется, народный потаенный спор против рационализма, рассудочности и механики. — народное отстаивание мудрости, доверия к Богу, доверия к судьбе своей, доверия даже к случаю. И еще, — выражение предпочтения к делу, а не к рассуждениям, которые так часто драпируют собою тунеядство и обломовщину. Посмотрите-ка на «дурака» в работе, — хочется аплодировать:

«Он со всяким делом справляется и ни на кого не ругается: дурак и хату мел, и плетни плел, и за водой ходил, и коров доил — всякое домашнее дело у него в руках горело. Снохи (жены «умных» братьев) дурака любили, никогда его не били, когда нужно ласкали, потому что знали, что дурак им во всем подмога; но братья с дураком не знались, из-за него с женами ругались и каждый день им твердили, чтобы они его даром не кормили. Братьям не было приметно, что дурак работал на их жен безответно. Дурак каждый день бабам воду носил; а на это у него едва хватало сил: воды приходилось таскать не мало. Вот раз снохи тащат дурака с печи, просят, чтобы он, жалеючи их плечи, еще раз сходил за водой. «Ты парень молодой, — говорят они, — и сила у тебя что у быка; вот нако коромысло и ведерки, подвяжи свои опорки и беги скорей на реку»… Ну, тут, пошедши, — и поймал он «щуку», по повеленью которой все делалось дураку, и он стал сильным и счастливым…

Так сказывается в сказке о нем.

Кроме некоторой философии, несомненно вложенной в «дурака», в происхождении его сыграла роль и некоторая конкретность. В слишком многих домах у русских все доброе и крепкое принадлежит действительно «дураку», т. е. «придурковатому» сыну в ряду многих детей, придурковатому «брату» среди способных братьев, но которые благодаря своей «талантливости», во-первых, ничего не делают, а, во-вторых, доходят до разных «художеств», приводящих их даже в тюрьму. Эти «талантливые натуры», очевидно, развалили бы весь дом, — развалили и растащили, — если бы не «дурак», которому «художества» и проступки и на ум не приходят, который только ест и работает, — ну, положим, как лошадь или корова (если случится быть «дуре-сестрице», что случается). Но ведь и в дому крестьянском лошадь явно полезнее пьющего человека, озорного человека, лентяя-человека. Лошадь безответно работает — вот как именно «дурак»; а «дурак» работает, как лошадь, и в сущности спасает весь дом, спасает и кормит, спасает и строит. В элементарной жизни, какова русская старая и русская деревенская до сих пор жизнь, «дурак» и все множество действительных «дураков» играют огромную строительную и огромную охранительную роль… И можно сказать, чуть-чуть преувеличив, что деревня только и живет «стариками и дураками» среди склонной «закучивать» молодежи и умников… Книга Родионова «Наше преступление» есть вся до некоторой степени вздох по исчезающему «дураке Иване» в деревне, который матери повинуется, Богу молится, дрова рубит, избу поправляет, живет и никого «при своей глупости» не обижает… Еще можно заметить отдаленно, что в практической работе на земле правительство русское, государство русское, цари русские всегда построяли мысль свою и волю свою на «дураке» или даже в дружелюбии с «работящим дураком», все возлагая на его покорность и терпение, всего надеясь от его работы и тихости и щедро его награждая полновесною заботою и любовью. Вечное «подожди» говорило оно «дураку» деревни и в конце концов освободило от крепостной зависимости благочестивого «дурака», — и оттого и сказка очень умно и очень хитро приводит «дурака» непременно «во дворец», спасать «царскую дочку от чудовища», и тут-то «дурака» постигает счастье и торжество. Поговорка «служи, казак! — атаманом будешь» — являет собою и вариант сказки о «дураке», и завет русского народа самому себе.

''1912 г.''

[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Василий Васильевич Розанов]]
[[Категория:Литература 1912 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Василий Васильевич Розанов]]
[[Категория:Смирнов]]</text>
      <sha1>o51pto3mm1xsor890o57kck2llml9jq</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Письмо Н. Е. Глембоцкой к Достоевскому (Достоевский)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1032503</id>
    <revision>
      <id>5743328</id>
      <parentid>5344501</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:00Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Письмо H. E. Глембоцкой к Достоевскому (Достоевский)]] в [[Письмо Н. Е. Глембоцкой к Достоевскому (Достоевский)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5344501</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="21772" sha1="ril3qz6s7qra4xyl95lhzqt8yd2v4qg" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Федор Михайлович Достоевский
| НАЗВАНИЕ              = Письмо Н. Е. Глембоцкой к Достоевскому
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1879
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/d/dostoewskij_f_m/text_1879_glembotzkaya.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;Письмо Н. Е. Глембоцкой к Достоевскому&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;(Публикация Н. Ф. Будановой и Н. Н. Богданова, примечания Н. Н. Богданова)&lt;/center&gt;

Достоевский. Материалы и исследования. Т. 16

СПб., «Наука» 2001

Письмо Н. Е. Глембоцкой к Достоевскому от 25 ноября 1879 года занимает исключительное место в изучении биографии писателя. В отношении некоторых сведений оно является единственным источником информации о родственниках писателя по отцовской линии. Вместе с тем парадоксальным образом текст этого письма до сих пор не опубликован полностью. Даже его фрагмент с весьма существенными купюрами и, увы, ошибками издан единственный раз в знаменитой, но теперь уже малодоступной монографии М. В. Волоцкого «Хроника рода Достоевского».&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Имеются основания полагать, что М. В. Волоцкой не держал подлинник письма в руках, а использовал копию текста, выполненную А. А. Достоевским, который произвел все сокращения и явился виновником закравшихся ошибок.

Нельзя сказать, что это письмо неизвестно специалистам. Напротив, все утверждения о предках писателя по отцу восходят именно к нему. Более того, содержащаяся в нем информация была безоговорочно принята всеми, кто касался проблем биографии Достоевского. Удивительно, но в течение многих лет ни один из исследователей не попытался проверить достоверность изложенных там фактов. Только в начале 90-х годов XIX в. И. Л. Волгин отыскал ряд документальных свидетельств о деде писателя — священнике Андрее Достоевском, проливающих свет на личность последнего и отчасти заставляющих усомниться в справедливости некоторых свидетельств Н. Е. Глембоцкой. Вообще говоря, рассматриваемое письмо рождает больше вопросов, чем ответов. Тем более необходима полная публикация его текста для дальнейшего изучения проблемы.

Следует особо отметить, что неизвестной остается и реакция на письмо самого Достоевского.

Подлинник письма Глембоцкой ныне хранится в Отделе рукописей Института русской литературы РАН (Пушкинский дом) в С.-Петербурге (шифр хранения 29675 CCXI 63). Письмо написано чернилами на листе синей бумаги хорошего качества. Почерк везде ровный, хорошего навыка, строчки заполняют практически всю поверхность письма. Кое-где имеют место незначительные ошибки орфографического и пунктуационного характера.&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Написание окончания фамилий приведено в соответствие с современными нормами.

Не располагая, разумеется, домашним адресом Достоевского, автор направляет свое послание в редакцию журнала «Отечественные записки», где в 1875 году был опубликован «Подросток». На конверте два штемпеля: один — об отправлении с Ободовской почтовой станции 29 ноября 1879 года, два других — о получении в Петербурге 2 и 3 декабря 1879 года. Таким образом, Достоевский мог познакомиться с письмом только в начале декабря.

М. Жабокрич

25 ноября 1879 г.

&lt;center&gt;Милостивый Государь,&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;Феодор Михайлович!&lt;/center&gt;

Совершенно случайно я узнала о существовании фамилии Достоевский, и именно фамилии той, которая так близка по родству мне. Вы, многоуважаемый Феодор Михайлович, по всей вероятности удивитесь случайному моему открытию; но это факт! Факт, в котором я разубедиться не могу: увидя как-то Ваш портрет&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; и узнав, чей Вы сын, я теперь совершенно убедилась, что Вы мне не чуждый человек, а очень близкий родич, именно двоюродный брат. Минуту терпения! Выслушайте меня. Вот моя родословная: я дочь Евфимия Лимаповского, посватавшего одну из шести дочерей деда Вашего, протоиерея г. Брацлавля&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Подольской губернии Андрея Достоевского.&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Опишу состав этой семьи подробнее: у деда Вашего было шесть дочерей: Анна, Фотина, Констанция,&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Фекла, Мария и Лукерья — моя мать и два сына: Лев и Михаил — Ваш отец. При жизни нашего деда три дочери его вышли замуж: Анна за священника Гутовского, Фотина за военного (фамилии которого не помню) и Констанция за управляющего Соколовского, остальные же дочери перешли под попечение дяди нашего, священника с. Войтовец&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Льва Достоевского и впоследствии вышли замуж: Мария за священника Гузикевича,&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Фекла за священника Черняка&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; и Лукерья — моя мать — за чиновника Лимановского. Отец же Ваш, Михаил Андреевич Достоевский при жизни еще отца уехал в Петербург&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; и, как мне говорила моя мать (Ваша тетя), служил там доктором. Мой отец служил в Каменец-Подольске чиновником, вскорости умер и оставил меня с матерью в крайней бедности (мне было тогда 7 лет). Мы переехали в Винницу поближе к родным и жили с одного лишь скудного пенсиона отца и с податков родных.&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Перед смертью матери я вышла замуж за сельского диакона Глембоцкого; но увы! Жила с ним не долго: он скоро умер;&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; со смертью его я лишилась последней поддержки моей жизни, я осталась без куска хлеба, и если бы добрые люди не дали бы мне должности просфирни при сельской церкви, которая гарантирована 15-рублевым содержанием в год, то хоть по миру ступай с сумой. Но нашлись злые люди в свою очередь, которые згрызли меня несчастную вдову и с этой службы, отобрали от меня и эти последние крохи, это скудное пропитание, и я теперь осталась без всяких средств к жизни. Слыву в местечке как приживалка, нахлебница, попрошайка…

Одного прошу Вас, высокоуважаемый брат, помогите! Помогите немногим, вышлите мне, несчастной, хоть на хлеб. Бог не оставит Вас, теплые молитвы к нему о Вашем здоровье будут всегда на моих устах!

Ваша двоюродная сестра, вдова Надежда Глембоцкая.

Адрес: через Ободовскую почтовую станцию Подольской губернии, Ольгопольского уезда в м. Жабокрич. Вдове Надежде Глембоцкой.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;'' Волоцкой М. В.'' Хроника рода Достоевского (1506—1933). М., 1933. С. 44—45.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Это важно, поскольку другая двоюродная сестра писателя по отцу — Олимпиада Ивановна Черняк, в замужестве Войнарская, была неграмотна (см.: РФ, ф. 102, ДП-7, № 146, 1895, л. 317—318).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Н. Е. Глембоцкая могла видеть портрет Достоевского в журнале «Нива» (1878. № 1) (указание Г. Ф. Коган). Свидетельство о портретном сходстве весьма интересно, поскольку иконография этих родственников писателя практически неизвестна. По нашему субъективному мнению, на Достоевского в семипалатинский период его жизни был в молодости очень похож внук О. И. Черняк Ф. Г. Добржанский (см.: Природа. 1991. № 3. С. 80).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Ныне поселок городского типа Брацлав Винницкой области (Украина). Приводим его название так, как оно дано автором письма.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Как уже отмечалось всеми специалистами, этот факт был признан безоговорочно. Однако сейчас можно считать твердо установленным лишь то, что в 1781 году Андрей Достоевский был униатским священником с. Войтовцы, Немировского ключа Брацлавского воеводства (установлено И. Л. Волгиным, см.: Труды комитета для историко-статистического описания Подольской епархии. Каменец-Подольк, 1889. Вып. 4. С. 198; ''Волгин И. Л.'' Родиться в России. М., 1991. С. 34—48). Его избранию на этот пост предшествовала шумная история с разгромом в Войтовцах православной церкви осенью 1780 года (см.: ''Коялович М. О.'' История воссоединения западнорусских униатов. Минск, 1999. С. 169—175). Несомненно, что после 2-го раздела Польши и присоединения Подолин к России в 1793 году А. Достоевский принял православие, поскольку уже в 1802 году оба его сына учились в православной шаргородской семинарии (см.: ''Федоренко Б. В.'' О неясном в жизнеописании М. А. Достоевского // Достоевский и мировая культура. М, 1994. Вып. 3. С. 21—22; см. также: ЦГИА (Москва), ф. 433, оп. 30, ед. хр. 110, л. 12, 12 об.). В 1796—1797 годах одним из благочинных Брацлавского уезда был Андрей Достомский (установлено И. Л. Волгиным; ср.: Подольские епархиальные ведомости. 1873. Вып. 12. С. 422). Согласимся с И. Л. Волгиным, что скорее всего — это Андрей Достоевский — дед писателя. Благочиние А. Достомского включало с. Бортники, Васышковцы, Забужье, Бушинка, Шелудки, Остапковцы, Волчек, Райгород, Соколец, Печеру и Даньковка, все они имеются на современной карте Винницкой области. Интересно, что с. Войтовцы в состав этого благочинного округа не входило. Более документальных сведений об А. Достоевском пока не разыскано, однако он не мог быть протоиереем Брацлавского православного собора Успения Богоматери после 1803 года (см.: ''Григоренко Г.'' Город Брацлав и его храмы. Каменец-Подольск, 1896. С. 1—19).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Многократно обращалось внимание на тот факт, что имя Констанция отсутствует в православных святцах и так назвать свою дочь мог только униатский священник. А. Достоевский и был таковым до «воссоединения западнорусских униатов» с православной церковью.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; И. Л. Волгин считает закономерным, что сын унаследовал приход своего отца, однако напомним, что уже в 1796 году А. Достоевского в Войтовцах не было.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; У М. В. Волоцкого везде неправильно — Гузиневича, вероятно, от описки при копировании оригинала (см.: ''Волоцкой М. В.'' Хроника рода Достоевского. С. 44—62). Это свидетельство Н. Е. Глембоцкой противоречит фактам, излагаемым в воспоминаниях А. М. Достоевским (см.: ''Волоцкой М. В.'' Хроника рода Достоевского. С. 43). Объяснение М. В. Волоцким возникшего противоречия (повторный брак) не может быть признано убедительным (см.: ''Волоцкой М. В.'' Хроника рода Достоевского. С. 43—44, 61). Однако исследователь, видимо, стремился сохранить в полноте весь имеющийся у него материал.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Несомненно, Ивана Черняка, священника с. Дашев Липовецкого уезда Киевской губ. Некоторая часть сведений по этому вопросу была получена от прямого потомка по этой линии — генетика Ф. Г. Добржанского (см.: ''Волоцкой М. В.'' Хроника рода Достоевского. С. 61—64. К сожалению, эта часть материала у М. В. Волоцкого содержит множество неточностей). Сейчас линия потомков Ивана и Феклы Черняков, у которых было 10 детей (см.: Киевские епархиальные ведомости. 1884. Вып. 23. С. 1056—1058), является самой разработанной. Мужские представители рода были здесь в подавляющем большинстве провинциальными священниками, женщины могли не знать грамоты (см.: ''Богданов H. H.'' Его родословная // Природа. 2000. № 12. С. 65—67). Шестеро внуков Ф. Г. Добржанского ныне проживают в США и носят фамилию Ко (Сое). Никто из них не говорит по-русски.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Разумеется, в Москву! Как справедливо заметил И. Л. Волгин, Н. Е. Глембоцкая ничего не пишет о семейном скандале, по версии Л. Ф. Достоевской, будто бы разыгравшемся в этот момент в семье. Подробнее об этом см.: ''Волгин И. Л.'' Родиться в России. С. 30—48.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; При публикации у М. В. Волоцкого это предложение почему-то было купировано, между тем оно содержит важные сведения о месте жительства родственников писателя на Украине. Думается, что переезд из Каменец-Подольска был осуществлен именно к материнской родне Н. Е. Глембоцкой, т. е. родне Достоевского по отцу. Находящиеся в очень стесненных денежных обстоятельствах Черняки и Войнарские вряд ли могли оказать сколько-нибудь серьезную материальную поддержку. Положение других родственников едва ли было лучшим.

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; Здесь обрывается текст публикации в книге М. В. Волоцкого.

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Переписки]]
[[Категория:Эпистолярий]]
[[Категория:Письма Фёдору Михайловичу Достоевскому]]
[[Категория:Литература 1879 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Федор Михайлович Достоевский]]</text>
      <sha1>ril3qz6s7qra4xyl95lhzqt8yd2v4qg</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Флобер. Саламбо. Перев. Н. М. Минского (Княжнин)/С 1913 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1032753</id>
    <revision>
      <id>5743389</id>
      <parentid>5533357</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:59:01Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Флобер. Саламбо. Перев. H. М. Минского. Изд. «Шиповник», СПБ (Княжнин)/ДО]] в [[Флобер. Саламбо. Перев. Н. М. Минского (Княжнин)/С 1913 (ДО)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5533357</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="6787" sha1="ill421nct0kv8e5g77fnob218jj4unn" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Владимир Николаевич Княжнин
| НАЗВАНИЕ              = Флобер. Саламбо. Перев. Н. М. Минского. Изд. &quot;Шиповник&quot;, СПБ
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1913
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Современник|Современникъ]]», кн. VII, 1913.  [http://az.lib.ru/k/knjazhnin_w_n/text_1913_flober_salambo_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
'''Флоберъ. Саламбо'''. Перев. Н. М. Минскаго. Изд. «Шиповникъ», СПБ. Ц. 1 р. 50 к.

Съ внѣшней стороны, книга радуетъ глазъ, хотя, быть можетъ, нѣжная «пасхальная» обложка и не подходитъ къ кошмарнымъ страницамъ Саламбо. Переводъ, старательный, несомнѣнно, превосходящій предыдущіе, точно также не передаетъ кипучей мощи Флобера. Гра мотно, вяло, строчка за строчкой идетъ онъ за подлинникомъ: всѣ слова переданы, но о сдержанной страсти флоберовскаго языка нѣтъ и помину. Описанія, которыя играютъ такую громадную роль въ творчествѣ Флобера, и которыя у него такъ образны и ярки, вышли въ переводѣ г. Минскаго скучными и растянутыми. Мы не говоримъ уже объ отличающемъ флоберовскую прозу ритмѣ, о внутренней мощи стиля, дающей жизнь и движеніе всему, что онъ изображаетъ — эти качества рѣдко встрѣчаются у переводчиковъ, — но въ данномъ случаѣ мы не вездѣ находимъ у г. Минскаго желательную точность перевода. Укажемъ нѣсколько, на удачу взятыхъ примѣровъ.

Вмѣсто того, чтобы сказать: «выборъ (жертвъ Молоху) долженъ былъ пасть исключительно на знатныя семьи» (le choix devait exclusivement tomber sur les grandes familles), — переводчикъ пишетъ: «выборъ могъ пасть на дѣтей знатныхъ семей» (стр. 281).

Вся сила выраженья утрачена.

Фразу: «on fit entres dans l’enceinte les Dévoues», — г. Минскій передаетъ такъ: «въ ограду впустили обреченныхъ» (стр. 293). Слово dévoué требовало-бы по-русски усиленнаго оттѣнка, вродѣ «людей, фанатически преданныхъ Молоху», но отнюдь не «обреченныхъ», что, кстати сказать, является искаженіемъ смысла подлинника.

Изображая, по слѣдамъ французскаго подлинника, сказочную роскошь, окружавшую Саламбо, переводчикъ, не замѣчая логическаго противорѣчія, пишетъ, будто Саламбо «выросла среди лишеній» (стр. 56); разгадка такой передачи въ томъ, что слово «abstinence» (воздержаніе) переведено неточно.

Нерѣдки въ русскомъ переводѣ, съ другой стороны, и такіе обороты, которые страдаютъ излишнею, буквальною точностью. Выраженіе: «les termmaiseons onniermes se heuttaiens aux consonnes da désert» — нельзя переводить «іонійскія окончанія ударялись о согласныя пустыни» (стр. 8); нельзя сказать: «Шагабаримъ носитъ золотые колокольчики вдоль края своей одежды» (стр. 56 il partoit des clocheytes d’or ou los de sou vêtemeux).

Попадаются и просто неудачные стилистическіе обороты: «Молохъ любилъ самыя страшныя мученія, и отъ него они (карѳаганяне, а не мученія), теперь зависѣли» (стр. 281). Подобные шероховатости встрѣчаются довольно часто и портятъ впечатлѣніе.

Въ переводѣ классическихъ произведеній не бываетъ «мелочей», и мы надѣемся, что при второмъ изданіи, котораго несомнѣнно дождется работа г. Минскаго, по крайней мѣрѣ подобные недочеты будутъ устранены.

{{right|'''В. К.'''}}


[[Категория:Публикации в журнале «Современник»]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Владимир Николаевич Княжнин]]
[[Категория:Литература 1913 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Владимир Николаевич Княжнин]]</text>
      <sha1>ill421nct0kv8e5g77fnob218jj4unn</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Памяти С. М. Соловьева (Ключевский)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1032796</id>
    <revision>
      <id>5743313</id>
      <parentid>5364513</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:43Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Памяти С. M. Соловьева (Ключевский)]] в [[Памяти С. М. Соловьева (Ключевский)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5364513</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="125374" sha1="23hourm2z6ggf1v0lqnvu4m7qqhi6wr" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Василий Осипович Ключевский
| НАЗВАНИЕ              = Памяти С. М. Соловьева
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1904
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/k/kljuchewskij_w_o/text_0320.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = (умер 4 октября 1879 г.)
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;В. О. Ключевской&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Памяти С. М. Соловьева&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;''(умер 4 октября 1879 г.)''&lt;/center&gt;

В. О. Ключевской. Сочинения в восьми томах.

Том VIII. Исследования, рецензии, речи (1890—1905)

М., Издательство социально-экономической литературы, 1959

Двадцать пять лет прошло со дня кончины С. М. Соловьева. Смерть застала историка за XXIX томом его ''«Истории России с древнейших времен»'' и прервала его тридцатилетний труд на полуфразе.

Когда стало известно, что работа, столько лет привлекавшая к себе внимание образованного русского общества, остановилась навсегда, что замерла энергия, ее двигавшая, первым побуждением было воздать должное покойному ученому, оценить, что сделал он своим многолетним трудом для науки, для изучения русской истории, для национального самопознания. Время строго проверяет чувства и суждения. Двадцать пять лет — достаточно продолжительный срок для проверки. Пишущий эти строки, которому досталась ответственная честь стать преемником С. М. Соловьева по кафедре, под первым впечатлением понесенной утраты написал несколько внушенных чувством ученика строк о характере почившего историка и значении его труда. Перечитав написанное четверть века спустя, автор не нашел преувеличения, к какому обыкновенно располагает еще не закрытая могила. Скорее напротив: черты кажутся бледными и неполными, взгляд недостаточно широким. Этим впечатлением оправдывается решимость предложить вниманию читателя этот спешный коротенький очерк, анонимно помещенный в давно прерванном издании. По нему можно отчасти судить, как значение этих 29 томов ''«Истории России»'' уяснялось и росло по смерти историка, разрушая опасения и его собственные предсказания, что громадная книга будет скоро снята со стола и забыта.

==== I ====

…Биография и историческая критика спокойно и на досуге опишут его жизнь и характер, изобразят ход и значение его учено-литературной деятельности, его образ мыслей и убеждения, его взгляд на исторические судьбы России. Под неостывшим еще впечатлением тяжелой утраты попытаемся припомнить хотя только наружные, самые поверхностные черты его как ученого.

Соловьев рано стал и до конца жизни остался ученым. Он умер, не дожив до конца своего 60-го года; но имя его уже 34 года известно в русской ученой литературе. Его деятельность в эти 34 года была разделена между архивами, университетской аудиторией и письменным столом его кабинета. Он удивительно много и правильно работал и на успехи русской исторической науки имел влияние, которое пока трудно еще оценить достаточно. С 1845 г., когда появилось его первое исследование по русской истории, и до последней строки., им написанной незадолго до смерти, он работал в одном направлении, которое прямо или косвенно отразилось на ходе всей русской исторической литературы. В движении русской историографии это время можно смело обозначить именем Соловьева: живущие ныне писатели, вместе с ним наиболее поработавшие над историей своего отечества, охотно согласятся с этим. Вооружившись приемами и задачами, выработанными исторической наукой первой половины нашего века, он первый пересмотрел всю массу исторического материала, оставшегося от жизни русского народа с половины IX до последней четверти XVIII в., связав одной мыслью разорванные лоскуты исторических памятников, и вынес на свет всю наличность уцелевших фактов нашей истории.

Есть и будут десятки трудолюбивых исследователей русского прошедшего, которые останавливаются и будут останавливаться на том или другом факте дольше Соловьева, изучают и будут изучать то или другое явление подробнее, чем изучал он; но каждый из них, чтобы идти прямо и твердо в своей работе, должен начинать с того, чем кончил Соловьев свою речь о том же, и он, как маяк, еще долго будет служить первым указателем пути даже для тех, кто далеко разойдется с ним в своих последних выводах. В 1851 г. вышел первый том его ''«Истории России»'', и с тех пор каждый год читатель получал новый том в урочное время с точностью, которой не могла победить даже предсмертная болезнь автора: умирая, он сдал XXIX том в типографию почти законченным; перо выпало из руки недалеко от предположенного конца книги — описания казни Пугачева. Никогда прежде в продолжение почти трех десятилетий в нашу историческую литературу не вливалось так последовательно, такой непрерывной струей столько свежих знаний. После продолжительного и трудного пути повествователь подходил уже к порогу нашего века; жизнь одного поколения отделяла его от времени наших отцов, когда оборвалась нить его повести и его жизни. Он напоминает своей деятельностью нашего древнего колонизатора, который, отыскав протоптанную тропу по опушке дремучего леса, первый отважился продолжить ее в не пройденную никем глубь и упал, когда уже стал показываться просвет с другой стороны чащи.

Сам историк очень спокойно смотрел на значение труда, которому он отдал 30 лучших лет своей жизни. Задолго до смерти он высказывал уверенность, что в недалеком будущем напишут историю России лучше его; за собой он удерживал только заслугу первой тяжелой расчистки пути, первой обработки сырого материала. Но по многим причинам 29 томов его ''«Истории»'' не скоро последуют в могилу за своим автором. Даже при успешном ходе русской исторической критики в нашем ученом обороте надолго удержится значительный запас исторических фактов и положений в том самом виде, как их впервые обработал и высказал Соловьев: исследователи долго будут их черпать прямо из его книги, прежде чем успеют проверить их сами по первым источникам. Еще важнее то, что Соловьев вместе с огромным количеством прочно поставленных фактов внес в нашу историческую литературу очень мало ученых предположений. Трезвый взгляд редко позволял ему переступать рубеж, за которым начинается широкое поле гаданий, столь удобное для игры ученого воображения. При недостатке твердых оснований Соловьев скорее готов был обойти вопрос, подвергаясь упрекам критики, чем решить его какой-либо остроумной догадкой, которая поселила бы самодовольную уверенность, что вопрос покончен, или легла бы лишним камнем на пути для других исследователей. Вот почему от такой продолжительной и быстрой работы над неопрятным, неочищенным материалом у Соловьева осталось так мало ''ученого сора.'' Найдут разные недостатки в его огромном труде; но нельзя упрекнуть его в одном, от которого всего труднее освободиться историку: никто меньше Соловьева не злупотреблял доверием читателя во имя авторитета знатока.

Это был ученый со строгой, хорошо воспитанной мыслью. Черствой правды действительности он не смягчал в угоду патологическим наклонностям времени. Навстречу фельетонным вкусам читателя он выходил с живым, но серьезным, подчас жестким рассказом, в котором сухой, хорошо обдуманный факт не приносился в жертву хорошо рассказанному анекдоту. Это создало ему известность ''сухого'' историка. Как относился он к публике, для которой писал, так же точно относился он и к народу, историю которого писал. Русский до мозга костей, он никогда не закрывал глаз, чтобы не видеть темных сторон в прошедшем и настоящем русского народа. Живее многих и многих патриотов чувствовал он великие силы родного народа, крепче многих верил в его будущее; но он не творил из него кумира. Как нельзя больше был он чужд того грубого пренебрежения к народу, какое часто скрывается под неумеренным и ненужным воспеванием его доблестей или под высокомерным и равнодушным снисхождением к его недостаткам. Он слишком глубоко любил и уважал русский народ, чтобы льстить ему, и считал его слишком взрослым, чтобы под видом народной истории сказывать ему детские сказки о народном богатырстве.

Истории Соловьев не ронял до памфлета. Он умел рассматривать исторические явления данного места и времени независимо от временных и местных увлечений и пристрастий. Его научный исторический кругозор не ограничивался известными градусами географической широты и долготы. Изучая крупные и мелкие явления истории одного народа, он не терял из вида общих законов, правящих жизнью человечества, коренных оснований, на которых строятся людские общества. Мыслитель скрывался в нем за повествователем; его рассказ развивался на историко-философской основе, без которой история становится забавой праздного любопытства. Оттого исторические явления стоят у него на своих местах, освещены естественным, а не искусственным светом; оттого в его рассказе есть внутренняя гармония, историческая логика, заставляющая забывать о внешней беллетристической стройности изложения.

Широта исторического взгляда была отражением широты его исторического образования. В области русской истории трудно быть специалистом более Соловьева. Не много будет после него ученых, которым удастся так последовательно и полно изучить источники нашей истории. Но Соловьев не закапывался в свою специальность. В этом отношении он — поучительный образец, особенно для занимающихся отечественной историей, между которыми часто проявляется наклонность уединяться в своей цеховой келье. Первый мастер своего дела, Соловьев хранил в себе хорошие свойства ученых старого времени, когда научные специальности еще не расходились между собою так далеко, как разошлись они теперь. Образцовые произведения исторической и политической литературы Европы со времени Геродота и до наших дней он изучал в подлинниках и знал превосходно. Библейские книги были ему знакомы, как древние русские летописи. Знатоки поражались внимательностью, с какой он следил за текущей иностранной литературой по истории, географии, этнографии и другим смежным отраслям знания; для них остается неразрешимой загадкой, где находил время для этого человек, с такой педантической точностью исполнявший свои служебные обязанности, постоянно писавший в периодических изданиях и ежегодно издававший новый том ''«Истории России».'' В минуты отдыха он особенно охотно говорил о какой-нибудь замечательной литературной новости, иностранной или русской, часто очень далекой от предмета его текущих специальных занятий. Феноменально счастливая память помогала этой безустанной работе. Казалось, эта память не умела забывать, как мысль, которой она служила, не умела уставать. Наблюдатель, изучив свойства его таланта, образ его мыслей, круг его интересов, наконец с недоумением останавливался перед самым устройством его ума: оно поражало его, как редкий ученый механизм, способный работать одинаково спокойно и правильно бесконечное число часов, перерабатывая самый разнообразный материал. Он знал тайну искусства удвоять время и восстановлять силы простой переменой занятий. Ни годы, ни житейские тревоги, ни физический недуг не могли ослабить живости его умственных интересов. Прошедшим летом, прикованный болезнью к креслу, он не мог оторваться от только что изданной переписки Погодина со славянскими учеными и знакомым, пришедшим навестить больного и напрасно усиливавшимся сдержать его участие в разговоре, передавал свои воспоминания о Шафарике и народно-литературном движении среди чехов сороковых годов с живостью недавнего впечатления, хотя прошло уже 37 лет с тех пор, как он был в Праге. Вслед за тем показал он только что полученный выпуск географического труда Реклю, где помещен рисунок старинного деревянного храма в Норвегии, близко напоминающего своей архитектурой московский храм Василия Блаженного, готов был без конца рассуждать о происхождении и значении этого сходства. Недели за три до смерти голосом, которого уже не хватало на окончания слов, он еще спрашивал посетителя: не вышло ли чего новенького по нашей части? Интерес знания еще живо горел, когда гасла физическая жизнь.

Эта энергия умственных интересов поддерживалась единственно нравственной бодростью и не знала тех искусственных возбуждений, которые приходят со стороны на помощь писателю. Соловьев никогда не заблуждался насчет количества читателей своей книги; он даже преувеличивал равнодушие к ней публики. Говоря об увеличивающемся спросе на книгу, о необходимости новых изданий разных ее томов, он объяснял это исключительно заглавием своего труда и размножением казенных и общественных библиотек, которым надобно же иметь на полках ''«Историю России с древнейших времен».'' Но он принадлежал к числу людей, готовых проповедовать в пустыне. Для Соловьева книга его была задачей жизни, а для таких людей задача жизни имеет значение иноческого обета.

Его нравственный характер очень поучителен. Готовый поступиться многим в своей теории родовых княжеских отношений на Руси в виду достаточных оснований, Соловьев не допускал сделок в нравственных отношениях; осторожный в решении научных вопросов, он был решителен в вопросах нравственных, потому что основные правила, которыми он руководился при решении этих последних вопросов, имели в его сознании значение не теории, а простой математической аксиомы. Это был один из тех характеров, которые вырубаются из цельного камня; они долго стоят прямо и твердо и обыкновенно падают вдруг, подточенные не столько временем, сколько непогодой.

==== II ====

Все это бледно, неполно, поверхностно. Сказать это теперь — значит сказать слишком мало. К двадцать пятой годовщине смерти историка стало ясно и общепризнано многое, что лишь смутно предчувствовалось или чаялось при гробе. Большое компактное издание ''«Истории»'' в шести полновесных книгах, начатое в 1893 г., стало быстро расходиться, и три года спустя, когда явился подробный указатель к этим книгам, первые три книги вышли уже вторым изданием. Труд жил, продолжал свою работу и по смерти автора. К нему обращался образованный читатель, желавший расширить, упорядочить и освежить идеями и конкретными впечатлениями свои познания по русской истории. Работой над неисчерпаемым запасом данных, почерпнутых из первых, часто нетронутых источников, фактов, обдуманно подобранных и прагматически истолкованных, начинало пробу своей мысли уже не одно поколение молодых ученых, приступавших к научному изучению нашего прошлого. Целый ряд специальных исследований, посвященных ученой разработке отдельных фактов, эпизодов, учреждений, источников нашей истории, шел от положений, изложенных в ''«Истории России»'', в ней искал первых руководительных указаний и ею же проверял свои выводы и открытия, даже когда частично пополнял и поправлял ее. В популярных изложениях русской истории нередко сквозят материал, фон, мысли и краски, данные тем же произведением. Широкие обобщения и сопоставления, стереотипные положения о естественности и необходимости исторических явлений, о закономерности в истории, параллели между личной, индивидуальной и массовой народной жизнью — такие общие исторические идеи, которыми Соловьев любил, как световыми полосками, прокладывать в своем изложении фон исторической жизни, оказывали формирующее действие на мышление русского читателя, еще не отвыкшего мешать историю с анекдотом, мирили его с мыслью, что и в истории есть своя таблица умножения, свое непререкаемое ''дважды два'', без которого немыслимо никакое историческое мышление, невозможно даже никакое людское общежитие.

Все это было признано и ценилось еще при жизни историка. Теперь, отдаленные от него таким пространством времени, можем ввести в его оценку еще один мотив: к признанию того, что им сделано для русской истории, можно присоединить сожаление о том, что преждевременная смерть помешала ему сделать. В минуту смерти речь об этом могла показаться неуместной жалобой; через 25 лет такое сожаление — спокойно грустное воспоминание о научной потере, которая для русской историографии осталась доселе невознагражденной.

Эта утрата ближайшим образом касалась русской истории XVIII в. В ''«Истории России»'' этот век впервые вскрывался во всей полноте своего нетронутого наукой содержания и в непрерывной, тщательно выясненной преемственной связи с его ''девятью'' предшественниками. Уже три четверти столетия были пройдены историком, пером и словом которого более 30 лет возбуждалось и поддерживалось внимание русского читающего общества и учащегося юношества к своему прошлому. Тогда уже привыкали думать: еще несколько лет, еще немного усилий неутомимого труда, и этот век, русский XVIII век, столь важный в судьбах нашего отечества, исполненный столь громких дел, вызвавший столько шумных и разноречивых толков своими грехами и успехами, наконец предстанет перед читателем в цельном научном изображении.

В XIII томе ''«Истории России»'', где изложены царствование Федора Алексеевича и следовавшая за смертью этого царя московская Смута 1682 г., автор поставил рядом с общим заглавием своего труда другое, частное, повторенное и в дальнейших пяти томах до смерти Петра Великого: ''«История России в эпоху преобразования».'' Большую половину XIII тома занимает предпосланная царствованию Федора вводная глава, в которой за общим обзором хода древней русской истории следует превосходное изображение состояния России перед эпохою преобразования. Таким образом, на 1676 г., когда началось царствование Федора, сам историк провел раздельную черту между древней и новой Россией. Этот XIII том появился в 1863 г. Семнадцать лет писал Соловьев новую русскую историю. Быстро развившаяся болезнь остановила работу, которая по возрасту автора могла бы продолжаться еще немало лет. Неоконченный XXIX том, изданный по смерти историка в 1879 г., доводит обзор внешней политики до 1774 г., когда был заключен мир с Турцией в Кучук-Кайнарджи, а в описании внутреннего состояния России прерывается на делах 1772 г., перед самым мятежом Пугачева, казнью которого (в январе 1775 г.) предположено было закончить этот том. Соловьев признавался, что не рассчитывает вести свой труд дальше царствования Екатерины II. Рассказ о нем начат в XXV томе. Если первые 12 лет деятельности этой императрицы потребовали пяти томов, то на остальные 22 года необходимо было не менее шести. И если бы плану историка суждено было осуществиться, читатель получил бы громадный исторический труд в 35 томах, из коих 23 были бы посвящены изображению всех 120 лет нашей новой истории с последней четверти XVII до последних лет XVIII в. Так ''«История России»'', по замыслу автора, — собственно история новой России, подготовляемой к преобразованию, преобразуемой и преобразованной, и первые 12 томов труда — только пространное введение в это обширное повествование о петровской реформе.

Дело биографии рассказать о редко удающемся совмещении в одном лице качеств, которым удивлялись в Соловьеве, такой научной подготовки, широты исторического взгляда, любви и способности к непрерывной умственной работе, уменья беречь время, силы воли, наконец, такого запаса физических сил, личных условий, встреча которых сделала возможным создание ''«Истории России».'' Оглядываясь на этот труд на расстоянии 25 лет от минуты, навсегда его прервавшей, невольно останавливаешься мыслью на его отношении к своему времени, спрашиваешь себя, что он давал своему времени и что воспринимал от него. Это довольно сложный вопрос, относящийся к истории нашего общества, просвещения, нашего общественного самосознания. Было бы опрометчиво входить в разбор такого вопроса в воспоминании ''по случаю;'' но позволительно сделать некоторые сопоставления.

Первые томы ''«Истории России»'' появлялись в то время, когда в русском литературном мире, не в литературе и не в обществе, а именно в кругу людей, близко стоявших к литературе, но в ней вполне не высказывавшихся, боролись два взгляда на наш XVIII век, собственно на петровскую реформу, наполнявшую его собой и своими разносторонними последствиями. Это очень известные взгляды сороковых и пятидесятых годов прошлого столетия. Люди, смотревшие одним из этих взглядов, видели в реформе Петра пробуждение России, поднятой на ноги толчком могучей руки преобразователя, который, призвав на помощь средства западноевропейской цивилизации, вывел Россию из ее векового культурного застоя и бессильного одиночества и заставил развивать свои мощные, но дремавшие силы в общечеловеческой жизни, в прямом общении с образованным европейским миром. Другие находили, что в последовательном и самобытном движении нашей народной жизни реформа Петра произвела насильственный перерыв, сбивший ее с прямой исторической дороги в чужую сторону, убивший зачатки ее самобытного развития чуждыми формами и началами, навязанными ей гениальным капризом. Смотря на дело с противоположных точек зрения, пользуясь для наглядного выражения своих взглядов образами, взятыми из различных порядков явлений, обе стороны сходились в одном основном положении: обе признавали, что реформа Петра была глубоким переворотом в нашей жизни, изменившим русское общество сверху донизу, до самых его корней и основ; только одна сторона считала этот переворот великой заслугой Петра перед человечеством, а другая — великим несчастьем для России.

Читающее русское общество относилось к борьбе обеих сторон не безучастно, но довольно эклектично, выбирая из боровшихся мнений, что кому нравилось, охотно слушало речи одних о самобытном развитии скрытых сил народного духа, одобряло и суждения других о приобщении к жизни культурного человечества. Притом новое время наступало, принося новые потребности и заботы, поворачивая прошедшее другими сторонами, с которых не смотрели на него ветераны обоих лагерей, возбуждая вопросы, не входившие в программу старого спора о древней и новой России. Начиналась генеральная переверстка мнений и интересов, предвиделся общий пересмотр застоявшихся отношений. Среди деловых людей крепла мысль, что все равно, пошла ли русская жизнь с начала XVIII в. прямой или кривой дорогой, что это вопрос академический: существенно важно лишь то, что полтораста лет спустя она шла очень вяло, нуждалась в обновлении и поощрении. Умы стали практичнее относиться к вопросу о месторождении форм и начал жизни; многие становились на ту точку зрения, что пусть известные формы и начала и не совсем самородны по происхождению, лишь бы они вызвали к действию дремлющие или опустившиеся народные силы, помогли справедливо развязать запутавшиеся узлы общественных отношений. Во всяком случае можно безобидно сказать, что в начале шестидесятых годов прошлого столетия в нашем обществе не существовало прочно установившегося, господствующего взгляда на ход и значение нашей истории в последние полтора века. В это время, в пору сильнейшего общественного возбуждения и самых напряженных ожиданий, в самый разгар величайших реформ, когда-либо испытанных одним поколением, в год издания Положения о земских учреждениях и Судебных уставов 20 ноября, Соловьев издал XIV том своей ''«Истории России»'', в котором начал рассказ о царствовании Петра после падения царевны Софьи и описал первые годы XVIII в.

Казалось, редко работа историка так совпадала с текущими делами его времени, так прямо шла навстречу нуждам и запросам современников. Соловьеву пришлось описывать один из крутых и глубоких переломов русской жизни в те именно годы, когда русское общество переживало другой такой же перелом, даже еще более крутой и глубокий во многих отношениях. И, однако, то время нельзя признать особенно благоприятным для развития в обществе интереса к отечественной истории. Общий подъем настроения, конечно, давал историку много сильных возбуждений, много наблюдений, пригодных для исторического изучения, а начавшаяся многосторонняя перестройка быта располагала к историческим справкам, задавала вопросы, усиленно побуждавшие искать указаний в опыте прошедшего. Это сказалось в сильном оживлении русской исторической литературы, в появлении ряда монографий, имевших прямую связь с текущими вопросами, с готовившимися или совершавшимися переменами в положении крестьян, в судоустройстве и местном управлении. Но самому обществу было, по-видимому, не до опытов прошедшего: внимание всех было слишком поглощено важностью настоящего и надеждами на ближайшее будущее. При первых успехах преобразовательного движения в обществе возобладало немного благодушное настроение, покоившееся на уверенности, что дело решено бесповоротно и пойдет само собой, лишь бы не мешали его естественному ходу, силе вещей. При таком настроении не любят оглядываться. Чего можно искать в темном прошедшем, когда в приближавшейся дали виднелось такое светлое будущее? При виде желанного берега охотнее считают, сколько узлов осталось сделать, чем сколько сделано. Оптимизм так же мало расположен к историческому размышлению, как и фатализм.

И дела пошли своим естественным ходом: порывы сменялись колебаниями, уверенность уступала место унынию. Стороннему наблюдателю Россия представлялась большим кораблем, который несется на всех парусах, но без карт и компаса. От появления случайностей, недостаточно предусмотренных, от преемственной смены подъемов и понижений духа в общественном сознании, наконец, отложилось одно несколько выяснившееся историческое представление, что русская жизнь безвозвратно сошла со своих прежних основ и пробует стать на новые. Тогда русская история опять разделилась на две неравные половины: дореформенную и реформированную, как прежде делилась она на допетровскую и петровскую, или древнюю и новую. Решив, что Россия сошла со старых основ своей жизни, в обществе по этому решению настроили свое историческое мышление. Так явилась новая опора для равнодушия к отечественному прошлому. Еще недавно думали: зачем оглядываться назад, когда впереди так много дела и так светло? Теперь стали думать: чему может научить нас наше прошлое, когда мы порвали с ним всякие связи, когда наша жизнь бесповоротно перешла на новые основы?

Но при этом был допущен один немаловажный недосмотр. Любуясь, как реформа преображала русскую старину, не доглядели, как русская старина преображала реформу. Эту встречную работу прошлого замечали, негодовали на нее, но ее недостаточно строго учитывали, считали только временным неудобством или следствием несовершенства человеческой природы. Скорбели, видя, как исполнительные органы, подобно старым дьякам московских приказов, клавшим в долгий ящик указы самого царя Алексея Михайловича, замедляли исполнение или изменяли смысл и направление актов верховной власти, внушенных доверием к разуму и нравственному чувству народа. Негодовали на консервативную пугливость людей, которые в неосторожной вспышке незрелой политической мысли или в мужественном презрении противозаконных, но обычных околичностей видели подкоп под вековые основы государственного порядка и испуганно обращались по принадлежности со стереотипным предостережением, caveant consules, а это значило в переводе, чтобы опасность была предотвращена соответственным испугу градусом восточной долготы. Образованные и состоятельные классы, обязанные показать своим поведением, как следует переходить со старых основ жизни на новые, выставляли из своей среды деятелей, являвшихся в уголовных отделениях новообразованных окружных судов печально-убедительными показателями уровня, на каком покоились их нравы. При таких примерах слишком взыскательное отношение к тому, как только что вышедшие на волю крестьяне понимали и практиковали дарованное им сословное самоуправление, было бы общественной несправедливостью.

При своей замкнутой жизни и строго размеренной работе Соловьев внимательно и чутко следил за важными событиями того тревожного времени, волнуясь и негодуя на все, что мешало успехам преобразовательного движения. В журнальных статьях он по временам отзывался на текущие вопросы, занимавшие русское общество. Достаточно вспомнить хотя бы его ''«Исторические письма»'' 1858 г., начинающиеся указанием на то, как много жизнь требует от науки, как много объяснений требует настоящее от прошедшего. Здесь же он высказал и свой взгляд на отношение науки к жизни, «Жизнь, — писал он, — имеет полное право предлагать вопросы науке; наука имеет обязанность отвечать на вопросы жизни; но польза от этого решения для жизни будет только тогда, когда, во-первых, жизнь не будет торопить науку решить дело как можно скорее, ибо у науки сборы долгие, и беда, если она ускорит эти сборы, и, во-вторых, когда жизнь не будет навязывать науке решение вопроса, заранее уже составленное вследствие господства того или другого взгляда; жизнь своими движениями и требованиями должна возбуждать науку, но не должна учить науку, а должна учиться у нее».

Все знали, что историк — сторонник одного из указанных выше взглядов, что он даже один из самых убежденных и сильных его защитников в нашей исторической литературе. Но с каждым дальнейшим томом читателю становилось все яснее, что изображение реформы делается не под исключительным углом зрения, какой установлен был взглядом его стороны, что, не изменяя основным ее воззрениям, он значительно преломляет их, исправляя и углубляя привычные суждения. В пяти томах, посвященных собственно деятельности Петра, и потом во всех дальнейших читатель встречает полное изображение реформы с многообразными последствиями и связями, какие соединяли с ней все явления нашей внешней и внутренней жизни как при самом преобразователе, так и при его преемниках и преемницах до последней четверти того века — и все это на основании изучения обширнейшего, большею частью нетронутого исторического материала, изучения, какого не предпринимал еще ни один русский ученый до Соловьева. Историк остался верен благоговейному удивлению перед деяниями Петра, который в его повествовании вырастает в величавый, колоссальный образ, во всю свою историческую величину. Но история не превращалась в эпос: самый процесс реформы при Петре и после него описан удивительно просто или, как говорится, объективно, со всеми колебаниями и ошибками, с намеренными и нечаянными уклонениями в сторону и с тревожными, как бы инстинктивными поворотами на прежний путь. Читатель, переживший реформы императора Александра II, мог по книге Соловьева с большим для себя назиданием наблюдать, во что обходился, каких усилий и жертв стоил Петру каждый успех в общем улучшении народной жизни, как при каждом шаге могучего двигателя старина силилась отбросить его назад, как, по печально удачному выражению Посошкова, «наш монарх на гору сам-десять тянет, а под горы миллионы тянут», — короче, сколько условности, метафоры в наших словах, когда мы, из своей обобщающей дали оглядываясь на прошлое, говорим о переходах народной жизни со старых основ на новые.

Но самое сильное и поучительное впечатление, какое выносил из книги читатель, заключалось во взгляде на происхождение реформы, на ее отношение к древней Руси. «Никогда, — писал историк в заключительной оценке деятельности Петра, — ни один народ не совершал такого подвига, какой был совершен русским народом в первую четверть XVIII века». «История ни одного народа не представляет нам такого великого, многостороннего преобразования, сопровождавшегося такими великими последствиями как для внутренней жизни народа, так и для его значения в общей жизни народов, во всемирной истории». И рядом с этим читаем суждение о реформе Петра как о перевороте, необходимо вытекшем со всеми своими последствиями из условий предшествовавшего положения русского народа, что деятельность Петра была подготовлена всей предшествовавшей историей, необходимо из нее вытекала, требовалась народом. Итак, ни личного произвола, ни насильственного, хотя бы творческого перерыва в естественном движении народной жизни, ничего чудесного не понадобилось для научного объяснения единственного в своем роде исторического дела, совершенного «величайшим из исторических деятелей», как назвал Соловьев Петра I: достаточно было простой мысли, что народная жизнь никогда не порывает со своим прошедшим, что такой разрыв — только новая метафора.

В повествовании о времени, следовавшем за смертью Петра, по мере того как оскудевал запас подготовительных трудов в русской исторической литературе и историк оставался один перед громадным сырым материалом, перед мемуарами, журналами Сената, бумагами Государственного совета, делами польскими, шведскими, турецкими, австрийскими и т. д., ''«История России»'' все более переходила к летописному, погодному порядку изложения, изредка прерываемому главами о внутреннем состоянии России с очерками просвещения за известный ряд лет. Но мысль о реформе как связующая основа в ткани проходит в повествовании из года в год из тома в том. Читая эти 11 томов, иногда как будто забываешь, что постепенно удаляешься от времени Петра. Меняются лица и обстановка, а преобразователь как будто продолжает жить, наблюдает за своими преемниками и преемницами, одобряет или порицает их деятельность: так живо чувствуется действие его идей и начинаний, либо непонимание тех и других в мерах и намерениях его продолжателей и так часто напоминает об этом сам историк, для которого реформа Петра — неизменный критерий при оценке всех развивающихся из нее или после нее явлений.

Так читатель приближается к концу третьей четверти века, и тут прерывается рассказ, покидая его накануне пугачевщины, перед эпохой усиленной внутренней деятельности правительства, перед обществом, которому этот мятеж впервые так ярко и так грозно осветил его положение. Но было бы в высшей степени желательно, чтобы именно эту эпоху, конец века, изобразил историк, описавший его начало и продолжение. То было время житейской проверки того, чем жило русское общество дотоле; тогда и в самом обществе появляются первые попытки спокойно, без вражды и без обожания взглянуть на дело Петра. С наступлением нового века возникнут такие внутренние потребности, придут такие сторонние влияния, которые поставят правительству и обществу задачи, не стоявшие перед Петром. Но до той поры дела бежали, еще движимые толчком, полученным от Петра. Оставалось подвести итоги, подсчитать результаты и объяснить неожиданности. Один из питомцев Петра выразился о преобразователе: «На что в России ни взгляни, все его началом имеет, и что бы впредь ни делалось, от сего источника черпать будут». Но к исходу века откуда-то почерпались дела, не сродные сему источнику. Петр ограничил пытку, и если сражение при Лесной, где преобразованная русская армия в 1708 г. впервые победила шведов, не имея численного превосходства, было, говоря словами Петра, «первой солдатской пробой» его дела, то распространение телесных наказаний на привилегированные сословия три четверти века спустя после указа о пытке можно признать последней законодательной пробой того же дела, только С другой стороны. Одна из любопытнейших частей нашей истории — судьба петровских преобразований после преобразователя — осталась недосказанной в книге Соловьева. Долгим трудом воспроизведенное, глубоко продуманное историческое строение силлогизма русской жизни в продолжение столетия роковым образом перервалось перед моментом, которого читатель давно ждал с напряженным вниманием, — перед завершительным ''итак.'' Этот перерыв оставил и, может быть, надолго в научной полутьме наш XVIII век, Вот чего жаль и вот в чем потеря. Никто ближе Соловьева не стоял к источникам истории этого века, никто глубже его не проникал в наиболее сокрытые ее течения; ничье суждение не помогло бы больше успешному разрешению трудных вопросов, какие она ставит. Об историческом труде Карамзина Соловьев писал, что остановка его на Смутном времени, отсутствие подробной истории XVII в., этого моста между древней и новой Россией, надолго должны были способствовать распространению мнения, что новая русская история есть следствие произвольного уклонения от прежнего правильного пути. Соловьев перекинул этот мост, восстановил историческую связь между древней и новой Россией, разрушил предрассудок о произвольном уклонении; но и у него остался недостроенным путь между началом и концом XVIII в. Отсюда ряд недоумений. Век, начавшийся усиленными правительственными заботами о народном просвещении, заведением русской книгопечатни за границей, завершился закрытием частных типографий в самой России. Правнук преобразователя, впервые заговорившего об ''отечестве'' в высоком народно-нравственном, а не в узком местническом смысле этого слова, о служении отечеству как о долге всех и каждого, запретил употребление самого этого слова. Если никогда ни один народ не совершал такого подвига, какой был совершен русским народом в первой четверти XVIII в., то редко когда идея исторической закономерности подвергалась такому искушению, как в последней его четверти.

Повторю: в двадцать пятую годовщину смерти Соловьева, вспоминая, что сделала эта трудовая жизнь для русского исторического сознания, сожалеешь невольно о том, что смерть помешала ей сделать.

&lt;center&gt;КОММЕНТАРИИ&lt;/center&gt;

Восьмой том «Сочинений» В. О. Ключевского содержит статья и речи, написанные им в 1890—1905 гг. Это было время распространения марксизма в России, ознаменованное появлением гениальных трудов В. И. Ленина, которые представляли собою новый этап в развитии исторического материализма, давали ключ к пониманию основных моментов русского исторического процесса.

Буржуазная наука в период империализма переживала состояние кризиса, который отразился и на творчестве В. О. Ключевского Он постепенно отходит от позиций буржуазного экономизма воскрешая некоторые уже безнадежно устаревшие построения более официальной историографии.

Том открывается большим исследованием «Состав представительства на земских соборах древней Руси» (1890—1892 гг.) Эта работа Ключевского долгое время являлась крупнейшим обобщающим трудом но истории соборов XVI в. Широкое привлечение источников, источниковедческий анализ, прекрасная осведомленность в истории государственных учреждений, яркость изложения конкретного материала отличают статью Ключевского, которая оказала заметное влияние на последующую историографию вопроса Вместе с тем работа В. О. Ключевского свидетельствовала о том, что историк в ряде общих вопросов истории России XVI в возвращался назад, к представлениям «государственной» школы Не случайно и сам его труд был посвящен виднейшему представителю этой школы Б. Н. Чичерину.

Свое исследование Ключевский начинает с резкого противопоставления земских соборов сословно-представительным учреждениям Запада, вступая тем самым в полемику с В. Н. Латкиным и другими учеными, говорившими о чертах сходства между этими учреждениями. «На земских соборах, — пишет Ключевский, — не бывало и помину о политических правах, еще менее допускалось их вмешательство в государственное управление, характер их всегда оставался чисто совещательным; созывались они, когда находило то нужным правительство; на них не видим ни инструкций данных представителям от избирателей, ни обширного изложения общественных нужд, ни той законодательной деятельности, которой отличались западные представительные собрания… Вообще земские соборы являются крайне скудными и бесцветными даже в сравнении с французскими генеральными штатами, которые из западноевропейских представительных учреждений имели наименьшую силу»&lt;ref&gt;См. выше, стр. 9.&lt;/ref&gt;.

Вслед за Б. Н. Чичериным В. О. Ключевский связывал происхождение земских соборов не с социально-экономической жизнью общества, ростом дворянства и городов, заявлявших свои политические требования, а с нуждами государства. Соборное представительство, по мнению Ключевского, «выросло из начала государственной ответственности, положенного в основание сложного здания местного управления»&lt;ref&gt;Там же, стр. 104 (ср. стр. 101—102).&lt;/ref&gt;. Развивая свою антитезу России Западу, Ключевский писал, что «земское представительство возникло у нас из потребностей государства, а не из усилий общества, явилось по призыву правительства, а не выработалось из жизни народа, наложено было на государственный порядок действием сверху, механически, а не выросло органически, как плод внутреннего развития общества»&lt;ref&gt;См. там же, стр. 71.&lt;/ref&gt;. Земский собор, — резюмировал Ключевский, — «родился не из политической борьбы, а из административной нужды»&lt;ref&gt;Там же, стр. 110.&lt;/ref&gt;.

Работа В. О. Ключевского писалась в обстановке политической реакции, в годы осуществления земской контрреформы 1890 г., которая фактически упраздняла даже элементы самостоятельности земских учреждений, подчинив их правительственным чиновникам. В таких условиях работа Ключевского, утверждавшего решающую роль государства в создании земских соборов, приобретала особый политический смысл, ибо она как бы исторически обосновывала незыблемость существовавших порядков. Не обострение классовой борьбы, не усиление дворянства и рост городов, оказывается, породили земские соборы, а всего лишь «административная нужда».

Эта общая концепция В. О. Ключевского проводилась им и при конкретном разборе сведений о земских соборах 1550, 1566 и 1598 гг. Так, говоря о соборе 1566 г., Ключевский считает, что он был ''«совещанием правительства со своими собственными агентами»''&lt;ref&gt;Там же, стр. 49.&lt;/ref&gt;. Таким образом, Ключевский замаскированно становился на позиции тех, кто доказывал, что Россия никогда не имела представительных учреждений.

Впрочем, Ключевский уже отмечал присутствие на соборе 1598 г. выборных представителей местных дворянских обществ&lt;ref&gt;Там же, стр. 64—66.&lt;/ref&gt;.

Концепция Ключевского вызвала возражение еще при его жизни. С. Авалиани в особом исследовании о земских соборах опроверг многие его тезисы. Советская историческая наука продвинула вперед дело изучения земских соборов XVI в. С. В. Юшков отмечал, что земские соборы XVI—XVII вв. являлись сословно-представительными учреждениями&lt;ref&gt;См. С. ''В. Юшков'', К вопросу о сословно-представительной монархии в России, «Советское государство и право», 1950, № 10, стр. 40 и след.&lt;/ref&gt;, игравшими видную роль в политической жизни Русского государства. М. Н. Тихомиров отметил и то, что сведения В. О. Ключевского о действительно состоявшихся земских соборах XVI в. очень неполны&lt;ref&gt;См. ''М. Н. Тихомиров'', Сословно-представительные учреждения (земские соборы) в России XVI в., «Вопросы истории». 1958, № 5, стр. 2—22.&lt;/ref&gt;. Это подтвердилось новыми находками материалов о соборных заседаниях 1549, 1575, 1580 гг. и др., которые не были известны Ключевскому&lt;ref&gt;См. С. ''О. Шмидт'', Продолжение хронографа редакции 1512 г., «Исторический архив», т. VII, М. —Л. 1951, стр. 295. ''В. И. Корецкий.'' Земский собор 1575 г. и поставление Симеона Бекбулатовича «великим князем всея Руси», «Исторический архив», 1959, № 2, стр. 148—156. См. также ''В. Н. Автократов'', Речь Ивана Грозного 1550 года как политический памфлет конца XVII века («Труды Отдела древнерусской литературы», т. XI. М. —Л. 1955, стр. 255—259).&lt;/ref&gt;.

Если общая концепция Ключевского о характере земских соборов в России XVI—XVII вв. даже для своего времени была шагом назад, то многие его конкретные наблюдения, несомненно, интересны. Мысль о связи «соборного представительства с устройством древнерусских земских миров и общественных классов»&lt;ref&gt;См. выше, стр. 15.&lt;/ref&gt; заслуживает внимания. Ключевский показал, как дворянский участник соборных заседаний был по существу «естественным представителем на соборе уездной дворянской корпорации»&lt;ref&gt;Там же, стр. 35.&lt;/ref&gt;.

Исследование В. О. Ключевского о земских соборах в дальнейшем было широко использовано автором при подготовке к печати окончательного варианта «Курса русской истории»&lt;ref&gt;См. ''В. О. Ключевский'', Сочинения, т. II, М. 1957, стр. 373—398; т. III, М. 1957, стр. 289—291, 300—318.&lt;/ref&gt;.

В статье «Петр Великий среди своих сотрудников» В. О. Ключевский, очерчивая яркий образ этого деятеля XVIII в., стремился показать, что Петр I будто бы в своей деятельности как правитель проявил новые черты: «это — неослабное чувство долга и вечно напряженная мысль об общем благе отечества, в служении которому и состоит этот долг»&lt;ref&gt;См. выше, стр. 315.&lt;/ref&gt;.

Установление самодержавия в России, конечно, привело к некоторому изменению в формулировках идеологического оправдания самодержавия; в частности, понятие «общего блага», столь характерное для «просвещенного абсолютизма», проповедовалось не одними российскими самодержцами. Однако под этим «общим благом» понимались узкие классовые интересы, в первую очередь дворянства. Личные высокие качества Петра I вызвали стремление дворянской и буржуазной историографии резко противопоставлять деятельность Петра I его предшественникам. Не избежал этого и В. О. Ключевский, нарисовавший явно идеалистический образ царя, будто бы подчинявшего все свои помыслы служению государству.

В восьмом томе впервые публикуется речь, произнесенная В. О. Ключевским на торжественном заседании в Московском университете 26 мая 1899 г., посвященном столетию со дня рождения А. С. Пушкина&lt;ref&gt;См. статью «Памяти А. С. Пушкина», стр. 306—313.&lt;/ref&gt;. В ней В. О. Ключевский подчеркнул не только глубоко национальный характер творчества А. С. Пушкина, но и его значение в развитии мировой культуры, связывая деятельность гениального поэта с развитием русской культуры XVIII в. «Целый век нашей истории работал, — пишет Ключевский, — чтобы сделать русскую жизнь способной к такому проявлению русского художественного гения»&lt;ref&gt;Там же, стр. 309.&lt;/ref&gt;. И в своей речи В. О. Ключевский вновь особенно подчеркивает то, что толчок к развитию русской культуры целиком и полностью принадлежал инициативе одного лица — Петра I, который своими реформами, всей своей государственной деятельностью добился того, что Россия впервые почувствовала «свою столь нежданно и быстро создавшуюся международную и политическую мощь». Россия будто бы откликнулась на «призыв, раздавшийся с престола», и выдвинула таких деятелей культуры, как М. В. Ломоносов и А. С. Пушкин&lt;ref&gt;См. выше, стр. 307, 308.&lt;/ref&gt;.

Исследования, посвященные культуре XVIII в., занимают у В. О. Ключевского специальный раздел в его научном творчестве. Среди них прежде всего выделяются две статьи, посвященные крупному дворянскому историку XVIII в. — И. Н. Болтину. В них Ключевский пытается проследить последовательное развитие русской исторической науки, начиная с первой половины XVIII в. Продолжая начатые С. М. Соловьевым исследования о научной деятельности Болтина, Ключевский верно отметил роль последнего в развитии русского исторического знания, стремление Болтина отразить своеобразие русской истории одновременно с применением сравнительного метода при рассмотрении истории России и истории Западной Европы. «Его патриотическая оборона русской жизни превращалась в спокойной сравнительное изучение русской истории, а такое изучение побуждало искать законов местной народной истории и тем приучало понимать закономерность общего исторического процесса»&lt;ref&gt;Там же, стр. 156.&lt;/ref&gt;, — в таких словах писал В. О. Ключевский о И. Н. Болтине. Необходимо отметить, что В. О. Ключевский идеализировал взгляды И. Н. Болтина, совершенно опуская из вида его апологетику самодержавного строя России.

В другой работе, посвященной истории XVIII в., — «Недоросль Фонвизина» — В. О. Ключевский основное внимание уделил уровню образования в среде дворянского общества того времени, используя в качестве примера собирательные образы комедии Д. И. Фонвизина. В этом произведении В. О. Ключевский справедливо увидел прекрасный источник по истории XVIII в. Верно признавая комедию бесподобным зеркалом русской действительности, В. О. Ключевский отметил, что духовные запросы в среде дворянского общества находились на крайне низком уровне и идеи просвещения очень туго усваивались им. Ключевский пытался объяснить это обстоятельство слабостью общественного сознания в среде дворянства, его нежеланием откликаться на предначертания правительства, направленные к тому, чтобы дворянство на себе самом показало «другим классам общества, какие средства дает для общежития образование, когда становится такой же потребностью в духовном обиходе, какую составляет питание в обиходе физическом»&lt;ref&gt;Там же, стр. 285.&lt;/ref&gt;.

Давая яркие картины дворянского воспитания XVIII в., Ключевский тем не менее не захотел разобраться в том, что вся система образования XVIII в., как и позднее, строилась в царской России на сугубо классовой основе. Молодое поколение дворянства получало воспитание в направлении, отвечающем нуждам своего класса, но отнюдь не «общественного сознания».

В явной связи с этюдом о «Недоросле» находится и статья Ключевского «Воспоминание о Н. И. Новикове и его времени». Следуя установившемуся в буржуазной историографии взгляду на Н. И. Новикова как книгоиздателя, Ключевский связывал эту сторону деятельности Новикова с состоянием просвещения в России во второй половине XVIII в. В. О. Ключевский видел в Новикове редкий тип передового русского дворянина, посвятившего свой организаторский талант распространению в России просвещения путем издания сатирических журналов и книгоиздательства&lt;ref&gt;См. выше, стр. 249, 251.&lt;/ref&gt;. Однако Ключевский оставил в стороне деятельность Новикова как русского просветителя XVIII в., вовсе не ограничивавшегося только книгоиздательской деятельностью. Ведь Н. И. Новикову принадлежал целый ряд полемических статей и философских произведений, в которых была заложена прежде всего антикрепостническая, антидворянская идея.

Ряд статей и этюдов В. О. Ключевский посвятил деятелям культуры и науки XIX в. Среди них — воспоминания об его учителях по Московскому университету С. М. Соловьеве и Ф. И. Буслаеве, статьи и наброски, посвященные Т. Н. Грановскому, М. Ю. Лермонтову, А. С. Пушкину и др. В. О. Ключевский в публикуемых в настоящем томе воспоминаниях о С. М. Соловьеве характеризует своего учителя как выдающегося педагога, уделявшего много внимания университетскому преподаванию. Большой интерес представляет высказывание Ключевского о замысле основного труда С. М. Соловьева — «История России с древнейших времен». Ключевский считал, что основная идея Соловьева заключалась в том, чтобы написать историю России за «120 лет нашей новой истории с последней четверти XVII до последних лет XVIII в.» Первые 12 томов труда — «только пространное введение в это обширное повествование о петровской реформе»&lt;ref&gt;Там же, стр. 359.&lt;/ref&gt;. Ключевский очень сожалел, что Соловьев не успел завершить работы над своим трудом и не показал путь, пройденный Россией «между началом и концом XVIII в.»&lt;ref&gt;Там же, стр. 367.&lt;/ref&gt;

Пробел в монографическом изучении России XVIII в. В. О. Ключевский пытался в какой-то мере завершить сам, сделав это в IV и V частях своего «Курса русской истории». Для характеристики взглядов Ключевского на историю России XVIII в. важно отметить, что в данное вопросе он существенно отошел от точки зрения Соловьева. Говоря о дальнейшей судьбе реформ Петра I (после его смерти и до 1770-х годов), как это показано в «Истории России» Соловьева, Ключевский писал: «…мысль о реформе, как связующая основа в ткани, проходит в повествовании из года в год, из тома в том. Читая эти 11 томов, иногда как будто забываешь, что постепенно удаляешься от времени Петра»&lt;ref&gt;Там же, стр. 365—366.&lt;/ref&gt;. Действительно, С. М. Соловьев видел в буржуазных реформах 60-х годов непосредственное продолжение и развитие реформ Петра I, против чего уже возражали В. Г. Белинский и другие революционные демократы&lt;ref&gt;См. «Очерки истории исторической науки в СССР», т. I, M. 1955, стр. 358.&lt;/ref&gt;. В. О. Ключевский в своем «Курсе русской истории», пытаясь проследить судьбы реформ Петра I после его смерти, видел в «начале дворяновластия», реакцию против этих реформ&lt;ref&gt;Об этом см. ''В. О. Ключевский'', Сочинения, т. IV, М. 1958, стр. 345.&lt;/ref&gt;, считал, что «редко когда идея исторической закономерности подвергалась такому искушению, как в последней его четверти» (XVIII в.)&lt;ref&gt;См. выше, стр. 367.&lt;/ref&gt;. В. О. Ключевский не связывал установление «дворяновлаетия» в России с развитием феодализма, хотя уже в работе о земских соборах сам же показал, что дворянство делается силой задолго до XVIII в. Но, несмотря на отрицание классовой основы самодержавия, стремление В. О. Ключевского уловить новые явления в историческом развитии России XVIII в. сохраняет историографический интерес.

Воспоминания В. О. Ключевского о знаменитом русском филологе Ф. И. Буслаеве, под руководством которого он занимался 6 Московском университете, просто и вместе с тем очень четко вскрывают значение Буслаева как крупнейшего ученого, поставившего в неразрывную связь развитие письменности и литературы на Руси с языком народа, с памятниками народного творчества. «Так рост языка приводился в органическую связь с развитием народного быта, а письменная литература — в генетическую зависимость от устной народной словесности», — писал Ключевский в своих набросках к статье о Ф. И. Буслаеве&lt;ref&gt;См. ниже, стр. 475.&lt;/ref&gt;.

Статья о Т. Н. Грановском, написанная Ключевским к пятидесятилетию со дня его смерти, в момент подъема революции 1905 г., отражала скорее политические взгляды автора, нежели оценку научной деятельности Т. Н. Грановского. В. О. Ключевский, близкий в то время к партии кадетов, противопоставлял в этой статье преобразовательную деятельность Петра I деятельности самодержцев России вплоть до конца XIX в., которые «обманули надежды» людей «меры и порядка»&lt;ref&gt;См. выше, стр. 394, 395.&lt;/ref&gt;.

Наконец, в статье «Грусть» В. О. Ключевский попытался в плане излюбленного им психологического анализа рассмотреть творчество М. Ю. Лермонтова. Он верно связал противоречивость творчества Лермонтова с условиями дворянского быта и среды, вызывавшими у поэта горькую досаду и чувство ненависти и презрения к окружавшему его обществу. Но далее В. О. Ключевский, игнорировавший развитие демократической направленности общественной мысли, пытался доказать, что М. Ю. Лермонтов превратился в «певца личной грусти», сугубого индивидуалиста, в конце своего короткого жизненного пути подошедшего к примирению с «грустной действительностью», проникнутого христианским чувством смирения&lt;ref&gt;См. там же, стр. 113, 120, 124, 128, 131, 132.&lt;/ref&gt;. Это мнение резко противоречит тому огромному общественно-политическому звучанию, какое в действительности имели произведения великого русского поэта.

Большой интерес представляют публикуемые в настоящем томе обстоятельные отзывы В. О. Ключевского на исследования П. Н. Милюкова, Н. Д. Чечулина и Н. А. Рожкова.

Несмотря на то что в 1890—1900 гг. В. О. Ключевский не создал ни одной монографической работы, посвященной социальным или экономическим вопросам истории России, он продолжал интересоваться этими вопросами и в своих отзывах выдвигал интересные положения, не утерявшие своего значения до настоящего времени и важные для освещения его личных взглядов.

В трактовке реформ Петра I, их причин и характера осуществления, В. О. Ключевский был близок к взглядам П. Н. Милюкова, которые тот высказал в исследовании — «Государственное хозяйство России в первую четверть XVIII в. и реформы Петра I». И сам Ключевский в своем «Курсе русской истории»&lt;ref&gt;''В. О. Ключевский'', Сочинения, т. IV, стр. 360, 361.&lt;/ref&gt; смотрел на совершавшиеся изменения в социально-экономической жизни страны в начале XVIII столетия главным образом сквозь призму правительственных преобразований. Тем не менее и Ключевский вынужден был признать крайний схематизм построений Милюкова, ядовито отметив, что многие выводы последнего получились в результате излишнего доверия к денежным документам XVIII в. В. О. Ключевский ставил государственные преобразования во взаимосвязь с состоянием народного хозяйства, упрекая Милюкова в том, что тот «в своем исследовании строго держится в кругу явлений государственного хозяйства, в трафарете финансовой росписи;.. а такую близкую к государственному хозяйству область, как хозяйство народное, оставляет в тени»&lt;ref&gt;См. выше, стр. 182.&lt;/ref&gt;.

В отзыве на исследование Н. Д. Чечулина «Города Московского государства в XVI в.» Ключевский, давая целый ряд интересных соображений о критике писцовых книг как основного вида источников, использованных Чечулиным, высказывал ценные соображения относительно значения городов «как факторов общественной жизни». Так, В. О. Ключевский пишет о необходимости изучения состава городского населения в тесной связи с уездным, требует прежде всего учитывать посадское население в городах, а также не обходить молчанием иных поселений, «не носивших звания городов, но с посадским характером»&lt;ref&gt;Там же, стр. 201—203.&lt;/ref&gt;.

В том же плане В. О. Ключевский построил свой отзыв о другом труде социально-экономического характера — «Сельское хозяйство Московской Руси в XVI в.» Н. А. Рожкова. В своем отзыве р. О. Ключевский ставил в большую заслугу автору постановку вопроса о сельскохозяйственном кризисе во второй половине XVI в. Однако Ключевский не соглашался с мнением Рожкова, что этот кризис был вызван системой землевладения и хозяйства, ростом поместного и крупного монастырского земледелия. Он считал нужным ставить вопрос более широко: «Условия, создавшие этот кризис, не ограничивались сферой сельского хозяйства, произвели общий и один из самых крутых переломов, когда-либо испытанных русским народным трудом, и когда вопрос будет обследован возможно разностороннее, тогда, может быть, и самый процесс получит иное освещение и иную оценку»&lt;ref&gt;Там же, стр. 386.&lt;/ref&gt;. Следует отметить, что вопрос о причинах сельскохозяйственного кризиса второй половины XVI в. до настоящего времени не получил окончательного разрешения. В частности, причины этого кризиса по-разному объяснены в трудах Б. Д. Грекова и М. Н. Тихомирова&lt;ref&gt;О историографии вопроса см. ''Б. Д. Греков'', Крестьяне на Руси, кн. 2, М. 1954, стр. 233—242.&lt;/ref&gt;

Восьмой том «Сочинений» В. О. Ключевского завершается лекциями по русской историографии, читанными историком в конце 80-х — начале 900-х годов в Московском университете. «Лекция» представляют собою основную часть специального курса, который читался Ключевским как непосредственное продолжение его курса по источниковедению&lt;ref&gt;Курс лекций Ключевского по источниковедению см. в кн.: ''В. О. Ключевский'', Сочинения, т. VI, М. 1959.&lt;/ref&gt;. Полностью сохранились и воспроизводятся в настоящем издании девять лекций по историографии XVIII в. Вводная лекция к курсу, разделы по историографии летописного периода, XVII в. и о В. Н. Татищеве сохранились только в набросках, которые в настоящем издании не публикуются.

Курс лекций Ключевского находится в тесной связи с его исследованиями по историографии XVIII в., в частности со статьями о Н. И. Новикове и И. Н. Болтине. В курсе В. О. Ключевский широко использовал как труды самих историков XVIII в., так и специальные исследования С. М. Соловьева, Пекарского и др. Ему удалось дать ряд интересных характеристик русских и немецких ученых XVIII в., занимавшихся историей России. Вместе с тем «Лекции» не свободны от целого ряда серьезных недочетов. Односторонней являлась оценка историографического наследия М. В. Ломоносова, труды которого сыграли крупную роль в изучении древней русской истории, в борьбе, с норманистическими построениями Байера, и Миллера&lt;ref&gt;См. ''Б. Д. Греков'', Ломоносов-историк, «Историк-марксист», 1940, № 11, стр. 18—34; ''М. Н. Тихомиров'', Русская историография XVIII в., «Вопросы истории», 1948, № 2, стр. 94—99; «Очерки истории исторической науки в СССР», т. I, стр. 193—204.&lt;/ref&gt;. Вывод Ключевского о том, что «Древняя Российская история» Ломоносова не оказала большого влияния «на ход историографии»&lt;ref&gt;См. выше, стр. 409.&lt;/ref&gt;, не соответствует действительному положению вещей.

Тем не менее публикуемый курс В. О. Ключевского при всем его конспективном характере представляет научный интерес, как один из первых опытов освещения истории русской исторической науки XVIII в.

{{---|width=6em}}

Кроме издаваемых в «Сочинениях», а также опубликованных в других сборниках и журналах статей, рецензий и речей В. О. Ключевского, значительное число подобных материалов (большей частью незавершенных автором) сохранилось в рукописном виде&lt;ref&gt;Основная их часть хранится в фонде Ключевского Рукописного собрания Института истории АН СССР, папка 25 (в дальнейшем при указании материалов, место хранения которых специально не оговаривается, следует иметь в виду, что они находятся в этой папке).&lt;/ref&gt;. К их числу относятся две студенческие работы Ключевского, написанные в 1862—1863 гг.: «Сочинения Дюрана, епископа Мендского о католическом богослужении» (2 п. л.) и «Сравнительный очерк народно-религиозных воззрений» (около 0,5 п. л.). Последняя работа, написанная в семинаре Ф. И. Буслаева, весьма интересна для изучения вопроса о формировании исторических взглядов Ключевского. Ключевский в ней подчеркивает, что человек «в естественном состоянии… находится под постоянным, неотразимым и непосредственным влиянием природы, которая могущественно действует на всю его жизнь» и, в частности, ее явления определяют «все содержание религиозных верований». Это утверждение вызвало возражения Буслаева, который на полях написал, что «главное — в зависимости от условий и обычаев самой жизни народа». «Быт иногда сильнее природы оказывает действие на образование мифов, ибо через условия быта природа входит в мифологию».

К 1865 г. относится незавершенная работа Ключевского «О церковных земельных имуществах в древней Руси» (около 2 п. л.). Этой теме позднее автор посвятил ряд работ и уделил значительное внимание в «Курсе русской истории». Очевидно, в связи с первоначальным планом изучения «житий святых» как источника по истории землевладения и хозяйства, в конце 60-х годов XIX в. написано Ключевским исследование об участии монастырей в колонизации Северо-Восточной Руси, также оставшееся незаконченным, но давшее позднее материал автору для «Курса».

В 70-х годах XIX в. Ключевский пишет ряд рецензий на вышедшие тогда большие исторические труды. В «Заметках о ереси жидовствующих» (1870 г., около 1 п. л.), написанных в связи с выходом в свет «Истории русской церкви» Макария (т. VI), Ключевский говорит о необходимости изучать ересь как определенное движение, в глубине которого действовали «практические мотивы, направленные против всего строя русской церковной жизни XV в.»&lt;ref&gt;Подробнее об этих заметках см. в книге Н. А. Казаковой и Я. С. Лурье, «Антифеодальные еретические движения на Руси XIV — начала XVI в.», М.-Л. 1955, стр. 7, 9.&lt;/ref&gt;

Резкой критике подвергает он труды ученых-славянофилов и представителей официального направления. Им были написаны: в 1872 г. рецензия на книгу М. П. Погодина «Древняя русская история домонгольского ига», т. I—III (около 0,5 п. л.); рецензия на «Русскую историю», т. 1, К. Н. Бестужева-Рюмина (около 0,5 п. л.); в 1879 г. набросок рецензии на «Лекции по истории русского законодательства» И. Д. Беляева под заглавием «Русский историк-юрист недавнего прошлого» (Государственная библиотека им. В. И. Ленина [далее — ГБЛ], папка 14, дело 16); наброски рецензии на книгу И. Е. Забелина «История русской жизни», т. II (ГБЛ, папка 12, дело 2, около 0,5 п. л.). К этого же рода полемическим материалам относится письмо (начало 70-х годов XIX в.)) в газету о роли Москвы в русской истории (0,4 п. л.). В этом письме Ключевский саркастически высмеивает славянофильское представление о том, что Москва была «городом нравственного мнения».

В связи с выходом в свет в 1876 г. книг Д. Иловайского «Розыскания о начале Руси» и «История России», т. I, Ключевский начал полемическую статью по варяжскому вопросу, к которой он вернулся в 90-х годах XIX в. (0,75 п. л.).

В этой работе Ключевский подвергает критике норманскую теорию Погодина и роксоаланскую гипотезу Иловайского, а в 90-х годах коснулся также возникновения «варяжского вопроса» в историографии XVIII в.

Вероятно, в связи с работой над «Курсом русской истории» Ключевский написал в конце 70-х годов небольшой труд «О племенном составе славян восточных» (около 0,8 п. л.; ГБЛ, папка 15, дело 20), в котором исходил из тезиса С. М. Соловьева о том, что «История России есть история страны, которая колонизуется».

От 80—90-х годов сохранился ряд отзывов Ключевского, в том числе на диссертации Н. Кедрова «Духовный регламент в связи с преобразовательной деятельностью Петра Великого» (1883, около 0,3 п. л.), В. Е. Якушкина «Очерки по истории русской поземельной политики в XVIII—XIX вв.» (1890, 0,1 п. л.; ГБЛ, папка 14, дело 18), М. К. Любавского «Областное деление и местное управление Литовско-Русского государства» (1894, 0,2 п. л.; ГБЛ, папка 14, дело 27), А. Прозоровского «Сильвестр Медведев» (1897, 0,4 п. л.; ГБЛ, папка 14, дело 23), Н. Н. Фирсова «Русские торгово-промышленные компании в 1 половине XVIII ст.» (1897, 0,1 п. л.). Все эти отзывы сохранились, как правило, не в законченном, а черновом виде. Тот же характер имеют и наброски речей, произнес сенных Ключевским в связи с юбилейными датами, похоронами и т. п., например речь памяти И. С. Аксакова (1886, 0,2 п. л.), речь при закрытии Высших женских курсов (1888, 0,1 п, л.), речь памяти А. Н. Оленина (1893, 0,25 п. л.; ГБЛ, папка 13, дело 14), наброски речи о деятельности Стефана Пермского (1896, 0,25 п. л.), памяти П. И. Шафарика (1896, 0,1 п. л.; ГБЛ, папка 15, дело 2), памяти К. Н. Бестужева-Рюмина (1897, 0,2 п. л.; ГБЛ, папка 14, дело 6), памяти А. Н. Зерцалова (1897, 0,1 п. л.), памяти А. С. Павлова (1898; ГБЛ, папка 15, дело 4), речь на чествовании В. И. Герье (1898, 0,1 п. л.; ГБЛ, папка 15, дело 3), речь на столетнем юбилее Общества истории и древностей российских (1904, 0,7 п. л.), набросок речи, посвященной 150-летию Московского университета (1905, 0,1 п. л.).

В фонде Ключевского в ГБЛ сохранились также рукописи неизданных статей и рецензий, а также ряда статей, опубликованных Ключевским, но не вошедших в настоящее издание: «Рукописная библиотека В. М. Ундольского» (1870; ГБЛ, папка 14), рецензия на Т. Ф. Бернгарди (1876, ГБЛ, папка 14, дело 12), копия отчета «Докторский диспут Субботина» (1874; ГБЛ, папка 14, дело 13), рецензия на книгу Д. Д. Солнцева (1876; ГБЛ, папка 14, дело 14), наброски статьи о Н. Гоголе (1892, 0,25 п. л.), «Новооткрытый памятник по истории раскола» (1896, 0,5 п. л.; ГБЛ, папка 13, дело 22), «О хлебной мере в древней Руси» (1884; ГБЛ, папка 13, дело 6), «Добрые люди Древней Руси» (1892; ГБЛ, папка 13, дело 12), «Значение Сергия Радонежского для истории русского народа и государства» (1892; ГБЛ, папка 15, дело 1), «Два воспитания» (1893; ГБЛ, папка 13, дело 13), «М. С. Корелин» (1899; ГБЛ, папка 14, дело 7), «Смена» (1899; ГБЛ, папка 14, дело 8), «О судебнике царя Федора» (1900; ГБЛ, папка 14, дело 9), отзывы на сочинения студентов Московской духовной академии и др.

В Институте истории АН СССР хранятся материалы и дополнения Ключевского к книге П. Кирхмана «История общественного и частного быта», М. 1867 (папка 25); в папке 24 находятся рукописи и корректуры следующих опубликованных в разных изданиях работ Ключевского: «Докторский диспут г. Субботина» (1874), корректура статьи «Содействие церкви успехам русского гражданского права и порядка» (1888), наборный экземпляр статьи «Значение Сергия Радонежского для русского народа и государства» (1892), наброски речи, посвященной памяти Александра III (1894), наброски статьи «М. С. Корелин» (1899).

{{***}}

При подготовке текста работ В. О. Ключевского и комментариев соблюдались правила, указанные в первом томе.

Текст восьмого тома Сочинений В. О. Ключевского подготовили к печати и комментировали ''В. А. Александров'' и ''А. А. Зимин.'' В подготовке к печати текста лекций по русской историографии В. О. Ключевского и комментариев к ним принимала участие ''Р. А. Киреева.''

Том выходит под общим наблюдением академика ''М. Н. Тихомирова.''

&lt;center&gt;ПАМЯТИ С. М. СОЛОВЬЕВА&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;''(умер 4 октября 1879 г.)''&lt;/center&gt;

Статья впервые напечатана в журнале «Научное слово», 1904, кн. 8, стр. 117—132; переиздана во втором сборнике статей В. О. Ключевского — «Очерки и речи», М. 1913, стр. 35—36. В архиве В. О. Ключевского сохранилась наборная рукопись (автограф) (Рукописное собрание Института истории АН СССР, ф. Ключевского, дело 24). Раздел первый данной статьи представляет собой перепечатку некролога на смерть С. М. Соловьева, опубликованного В. О. Ключевским без подписи в «Критическом обозрении», 1879, № 20, стр. 37—40.


{{примечания|title=}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-заголовками]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Публицистика 1904 года]]
[[Категория:Василий Осипович Ключевский]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Василий Осипович Ключевский]]</text>
      <sha1>23hourm2z6ggf1v0lqnvu4m7qqhi6wr</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Памяти Т. Н. Грановского (Ключевский)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1032798</id>
    <revision>
      <id>5743314</id>
      <parentid>5364517</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:44Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Памяти Т. H. Грановского (Ключевский)]] в [[Памяти Т. Н. Грановского (Ключевский)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5364517</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="85625" sha1="q1m81v2t405yyjhqkoz3kb504kd1ao7" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Василий Осипович Ключевский
| НАЗВАНИЕ              = Памяти Т. Н. Грановского
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1904
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/k/kljuchewskij_w_o/text_0340.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = (умер 4 октября 1855 г.)
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;В. О. Ключевской&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Памяти Т. Н. Грановского&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;''(умер 4 октября 1855 г.)''&lt;/center&gt;

В. О. Ключевской. Сочинения в восьми томах.

Том VIII. Исследования, рецензии, речи (1890—1905)

М., Издательство социально-экономической литературы, 1959

Полвека прошло, как закрылась могила Грановского. От него пошло университетское предание, которое чувствует, которое носит в себе всякий русский образованный человек. Все мы более или менее — ученики Грановского и преклоняемся перед его чистою памятью, ибо Грановский, не другой кто, создал для последующих поколений русской науки идеальный первообраз профессора. Едва он успел закрыть глаза, а Соловьев, Дмитриев, Бабст, Кавелин, Чичерин уже благоговейно приникают к памяти человека, с которым расходились в иных научных взглядах, в складе ума и характера. Их соединяла с Грановским идея, которая в свое время и привлекала студентов в его аудиторию&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;.

Грановский преподавал науку о прошедшем, а слушатели выносили из его лекций веру в свое будущее, ту веру, которая светила им путеводной звездой среди самых беспросветных ночей нашей жизни. Лекции Грановского о Греции и Риме, о феодальном средневековье воспитывали деятельную любовь к русскому отечеству, ту энтузиастическую жажду работы на его благо, ту крепость общественного духа, которая помогла лучшим русским людям минувшего полувека пронести на своих плечах сквозь вековые препятствия все тягости преобразовательной эпохи. История, сохраняя в чтениях Грановского свой строгий характер науки, становилась учительницей жизни. Это Грановский научил свою аудиторию ценить научное знание как общественную силу. С его времени, с его публичных лекций Московский университет стал средоточием лучших чаяний и помыслов для образованного русского общества. Гра; новский завязал ту внутреннюю духовную связь между Московским университетом и обществом, которая крепка доселе и для обоих стала старозаветной традицией. ''Наш университет, наш Грановский'' — эти слова стали привычными выражениями в Москве с того времени. Эта связь в многотысячном лице московского студенчества тонкими нитями расходилась далеко-далеко от Москвы во все стороны&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;. В эпоху общего нравственного колебания и общественного уныния Грановский, вещая правду и свободу, стоял на своем месте твердо и прямо. Имя его стало лозунгом, символом общественного возрождения, совершаемого переработкой слова науки в дело жизни.

Таково предание, сложившееся о Грановском в продолжение пятидесяти лет со дня его смерти. Можно было бы думать, что мысль Грановского, привыкшая работать над великими мировыми делами и деятелями, неохотно обращалась к отечественной истории, к ее невзрачным или печальным явлениям, о которых повествуют тощие страницы его летописей. Но русская история стояла вокруг Грановского со всеми своими тяжелыми условиями, над которыми поработали века. От этой истории, точнее, от действительности, ею созданной, невозможно было укрыться в академическую келью: она вторгалась в каждое независимое личное существование со своими грубыми требованиями. Да и натура Грановского была не такова, чтобы он мог стать ученым-отшельником. Он рано почувствовал, что только упорной борьбой можно пронести сквозь толщу тогдашней жизни общественные начала, которым он решил служить. Он искал вокруг себя и прежде всего в своей аудитории свежих сил, которые можно было бы подготовить к делу. В 1845 г., предупреждая задуманную студентами овацию, Грановский, тогда 32-летний преподаватель, сказал в аудитории своим слушателям, что он и они принадлежат к молодому поколению, в руках которого жизнь и будущность отечества, что им предстоит долгое служение «нашей великой России», преобразованной Петром, идущей вперед и с одинаковым презрением относящейся и к клевете иноземцев, которые видят в нас только легкомысленных подражателей Западу, и к «старческим жалобам людей, которые любят не живую Русь, а ветхий призрак, вызванный ими из могилы, и нечестиво преклоняются перед кумиром, созданным их праздным воображением». «Побережем себя на великое служение», — сказал в заключение Грановский&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. В этих словах выразился его взгляд на свое профессорское дело, а в этом взгляде сказалось глубокое понимание окружающих условий, в которых жило русское общество. Нужно было действовать не только на мысль, но и на ''настроение'' и приготовлять деятелей для будущего. Грановский и смотрел на свою аудиторию как на школу гражданского воспитания. Художественная обработка изложения, мягкий пафос профессора помогали слушателю переноситься в область общественно-исторических идей, которые в будущем, в деятелях, выраставших из слушателей, уже сами приложатся к действительности и облагообразят ее. Грановский не проводил своих идей как запретного товара среди поразительной наивности правительства, видевшего конституционную прокламацию в альманахе, и среди пугливого общества, чуявшего запах революции в трескучем письме Погодина. Лояльно — прямо, возвышенно и художественно он воспитывал в слушателях на своих исторических построениях, на уроках, даваемых ходом истории, идею долга и ответственности перед обществом. И этим Грановский шевелил смутную тревогу в людях николаевского режима. Его долго не пускали в деканы, чтобы затруднить ему общение со студентами и влияние на строй преподавания, ославили чуть не тайным революционером, а после его, всколыхнувших московское общество, публичных курсов, позаботились, чтобы в Москве забыли, что такое публичные университетские лекции. Но самую идею профессорской деятельности Грановского все более цепеневшие казенные руки уловить и задушить были бессильны.

Жизненная драма Грановского навевает глубокую грусть. Грановский верил и надеялся, верил в свое дело и надеялся на его успех. Веру он мужественно сберег до конца, но успех становился все безнадежнее, особенно после 1848 г., хотя в личности Грановского соединялись свойства, способные в&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; другом порядке&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; обеспечить ему торжество. Он обладал в высшей степени силой нравственного обаяния, тайна которого скрывалась во всем его духовном складе. Это был оптимист в лучшем смысле слова. Не игнорируя зла, он во всем и во всех искал добра, в каждом явлении умел находить положительную сторону; в его широком взгляде на жизнь и историю смягчались слишком односторонние или резкие направления. Так отзывались о нем люди, хорошо его знавшие, без различия личного к нему отношения. Отрицание было совсем не свойственно его ясному и стройному уму. Но, примирительный по природе, он не был уступчив в принципах. Мягкость отношений соединялась у него с твердостью характера; никого не вызывая на бой, он никому не хотел сдаваться. Между тем вокруг себя он видел только нетерпимость или духовную апатию. Под гнетом господствовавшего порядка люди озлоблялись или теряли нравственное и общественное понимание. Известен невольный идейный разрыв Грановского с ближайшими друзьями, известно и то, как он утратил веру в их эмигрантскую деятельность. Еще более известны ужасные слова его про славянофилов: «Эти люди противны мне, как гробы; от них пахнет мертвечиной; ни одной светлой мысли, ни одного благородного взгляда; оппозиция их бесплодна, потому что основана на одном отрицании всего, что сделано у нас в полтора столетия новейшей истории». Но, разорвав с обеими оппозициями в обществе, он не стал менее подозрителен для правительства, и там не могли ничего усвоить из того, за что он стоял. Он изверился, наконец, и в будущем. Заступаясь за Петра, он написал Герцену полные уныния слова: «Надобно носить в себе много веры и любви, чтобы сохранить какую-нибудь надежду на будущность самого сильного и крепкого из славянских племен; наши матросы и солдаты славно умирают в Крыму, но жить здесь никто не умеет». Но Грановский умел сохранить эту веру и любовь, остался рыцарем, как его называли, благороднейшим крестоносцем, шедшим беззаветно к своей обетованной цели, без надежды на победу, но и без страха перед поражением. Весть о падении Севастополя заставила его плакать. Всего за несколько недель до смерти, уже больной, он писал: «Будь я здоров, я ушел бы в милицию, без желания победы России, но с желанием умереть за нее; душа наболела за это время; здесь все порядочные люди поникли головами», И, однако, он не опускал рук&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. В последнем письме он жалуется на несвоевременность своей болезни, через двое суток покончившей его жизнь: у него много спешной работы; ему, как декану, надо много сделать для факультета, для улучшения преподавания; он задумал с Кудрявцевым журнал ''Исторический сборник'', надеясь, что «эластическое слово ''исторический'' дало бы издателям возможность касаться самых жизненных вопросов», уговаривает Кавелина стряхнуть лень и снова взяться за дело… Грановский не разбивал своих скрижалей.

В 1855 г. Грановскому случилось увидеть портрет Петра Великого, писанный с мертвого, вероятно, тотчас после кончины преобразователя. «Мне кажется, — писал Грановский, — я был бы в состоянии по целым часам стоять перед этой картиной; я охотно отдал бы за нее любимые книги мои». Его поразило выражение бледного лица на фоне красной подушки. «Верхняя часть божественно прекрасного лица запечатлена величавым спокойствием: мысли нет более, но выражение ее осталось. Такой красоты я не видал никогда. Но жизнь еще как будто не застыла в нижней части лица. Уста сжаты гневом и скорбью; они как будто дрожат. Целый вечер смотрел я на это изображение человека, который дал нам право на историю и едва ли не один заявил наше историческое призвание».

Теперь, спустя 50 лет по смерти Грановского, можно еще представить себе скорбный облик, с каким он ушел из жизни, подобный посмертному облику любимого им Петра, можно представить его в сонме таких же обликов, таких же теней гнева и скорби: Кавелин, думавший, что с освобождением крестьян все в России изменится к лучшему, С. М. Соловьев, веривший, что восстающий от времени до времени русский богатырь вынесет Россию на своих плечах, Чичерин, в 1860-х годах предпочитавший «честное самодержавие несостоятельному представительству», а 30 лет спустя принужденный печатать за границей свои последние и заветные мысли, и много, много других, менее видных людей&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. Все это были люди меры и порядка, надеявшиеся на улучшение действительности, и все они были обмануты в своих надеждах. Каждый независимый русский общественный деятель таит в себе хотя малую крупицу Петра Великого, своего духовного родоначальника, и каждый уходит с той же печатью гнева и скорби на сомкнутых устах.

&lt;center&gt;КОММЕНТАРИИ&lt;/center&gt;

Восьмой том «Сочинений» В. О. Ключевского содержит статья и речи, написанные им в 1890—1905 гг. Это было время распространения марксизма в России, ознаменованное появлением гениальных трудов В. И. Ленина, которые представляли собою новый этап в развитии исторического материализма, давали ключ к пониманию основных моментов русского исторического процесса.

Буржуазная наука в период империализма переживала состояние кризиса, который отразился и на творчестве В. О. Ключевского Он постепенно отходит от позиций буржуазного экономизма воскрешая некоторые уже безнадежно устаревшие построения более официальной историографии.

Том открывается большим исследованием «Состав представительства на земских соборах древней Руси» (1890—1892 гг.) Эта работа Ключевского долгое время являлась крупнейшим обобщающим трудом но истории соборов XVI в. Широкое привлечение источников, источниковедческий анализ, прекрасная осведомленность в истории государственных учреждений, яркость изложения конкретного материала отличают статью Ключевского, которая оказала заметное влияние на последующую историографию вопроса Вместе с тем работа В. О. Ключевского свидетельствовала о том, что историк в ряде общих вопросов истории России XVI в возвращался назад, к представлениям «государственной» школы Не случайно и сам его труд был посвящен виднейшему представителю этой школы Б. Н. Чичерину.

Свое исследование Ключевский начинает с резкого противопоставления земских соборов сословно-представительным учреждениям Запада, вступая тем самым в полемику с В. Н. Латкиным и другими учеными, говорившими о чертах сходства между этими учреждениями. «На земских соборах, — пишет Ключевский, — не бывало и помину о политических правах, еще менее допускалось их вмешательство в государственное управление, характер их всегда оставался чисто совещательным; созывались они, когда находило то нужным правительство; на них не видим ни инструкций данных представителям от избирателей, ни обширного изложения общественных нужд, ни той законодательной деятельности, которой отличались западные представительные собрания… Вообще земские соборы являются крайне скудными и бесцветными даже в сравнении с французскими генеральными штатами, которые из западноевропейских представительных учреждений имели наименьшую силу»&lt;ref&gt;См. выше, стр. 9.&lt;/ref&gt;.

Вслед за Б. Н. Чичериным В. О. Ключевский связывал происхождение земских соборов не с социально-экономической жизнью общества, ростом дворянства и городов, заявлявших свои политические требования, а с нуждами государства. Соборное представительство, по мнению Ключевского, «выросло из начала государственной ответственности, положенного в основание сложного здания местного управления»&lt;ref&gt;Там же, стр. 104 (ср. стр. 101—102).&lt;/ref&gt;. Развивая свою антитезу России Западу, Ключевский писал, что «земское представительство возникло у нас из потребностей государства, а не из усилий общества, явилось по призыву правительства, а не выработалось из жизни народа, наложено было на государственный порядок действием сверху, механически, а не выросло органически, как плод внутреннего развития общества»&lt;ref&gt;См. там же, стр. 71.&lt;/ref&gt;. Земский собор, — резюмировал Ключевский, — «родился не из политической борьбы, а из административной нужды»&lt;ref&gt;Там же, стр. 110.&lt;/ref&gt;.

Работа В. О. Ключевского писалась в обстановке политической реакции, в годы осуществления земской контрреформы 1890 г., которая фактически упраздняла даже элементы самостоятельности земских учреждений, подчинив их правительственным чиновникам. В таких условиях работа Ключевского, утверждавшего решающую роль государства в создании земских соборов, приобретала особый политический смысл, ибо она как бы исторически обосновывала незыблемость существовавших порядков. Не обострение классовой борьбы, не усиление дворянства и рост городов, оказывается, породили земские соборы, а всего лишь «административная нужда».

Эта общая концепция В. О. Ключевского проводилась им и при конкретном разборе сведений о земских соборах 1550, 1566 и 1598 гг. Так, говоря о соборе 1566 г., Ключевский считает, что он был ''«совещанием правительства со своими собственными агентами»''&lt;ref&gt;Там же, стр. 49.&lt;/ref&gt;. Таким образом, Ключевский замаскированно становился на позиции тех, кто доказывал, что Россия никогда не имела представительных учреждений.

Впрочем, Ключевский уже отмечал присутствие на соборе 1598 г. выборных представителей местных дворянских обществ&lt;ref&gt;Там же, стр. 64—66.&lt;/ref&gt;.

Концепция Ключевского вызвала возражение еще при его жизни. С. Авалиани в особом исследовании о земских соборах опроверг многие его тезисы. Советская историческая наука продвинула вперед дело изучения земских соборов XVI в. С. В. Юшков отмечал, что земские соборы XVI—XVII вв. являлись сословно-представительными учреждениями&lt;ref&gt;См. С. ''В. Юшков'', К вопросу о сословно-представительной монархии в России, «Советское государство и право», 1950, № 10, стр. 40 и след.&lt;/ref&gt;, игравшими видную роль в политической жизни Русского государства. М. Н. Тихомиров отметил и то, что сведения В. О. Ключевского о действительно состоявшихся земских соборах XVI в. очень неполны&lt;ref&gt;См. ''М. Н. Тихомиров'', Сословно-представительные учреждения (земские соборы) в России XVI в., «Вопросы истории». 1958, № 5, стр. 2—22.&lt;/ref&gt;. Это подтвердилось новыми находками материалов о соборных заседаниях 1549, 1575, 1580 гг. и др., которые не были известны Ключевскому&lt;ref&gt;См. С. ''О. Шмидт'', Продолжение хронографа редакции 1512 г., «Исторический архив», т. VII, М. —Л. 1951, стр. 295. ''В. И. Корецкий.'' Земский собор 1575 г. и поставление Симеона Бекбулатовича «великим князем всея Руси», «Исторический архив», 1959, № 2, стр. 148—156. См. также ''В. Н. Автократов'', Речь Ивана Грозного 1550 года как политический памфлет конца XVII века («Труды Отдела древнерусской литературы», т. XI. М. —Л. 1955, стр. 255—259).&lt;/ref&gt;.

Если общая концепция Ключевского о характере земских соборов в России XVI—XVII вв. даже для своего времени была шагом назад, то многие его конкретные наблюдения, несомненно, интересны. Мысль о связи «соборного представительства с устройством древнерусских земских миров и общественных классов»&lt;ref&gt;См. выше, стр. 15.&lt;/ref&gt; заслуживает внимания. Ключевский показал, как дворянский участник соборных заседаний был по существу «естественным представителем на соборе уездной дворянской корпорации»&lt;ref&gt;Там же, стр. 35.&lt;/ref&gt;.

Исследование В. О. Ключевского о земских соборах в дальнейшем было широко использовано автором при подготовке к печати окончательного варианта «Курса русской истории»&lt;ref&gt;См. ''В. О. Ключевский'', Сочинения, т. II, М. 1957, стр. 373—398; т. III, М. 1957, стр. 289—291, 300—318.&lt;/ref&gt;.

В статье «Петр Великий среди своих сотрудников» В. О. Ключевский, очерчивая яркий образ этого деятеля XVIII в., стремился показать, что Петр I будто бы в своей деятельности как правитель проявил новые черты: «это — неослабное чувство долга и вечно напряженная мысль об общем благе отечества, в служении которому и состоит этот долг»&lt;ref&gt;См. выше, стр. 315.&lt;/ref&gt;.

Установление самодержавия в России, конечно, привело к некоторому изменению в формулировках идеологического оправдания самодержавия; в частности, понятие «общего блага», столь характерное для «просвещенного абсолютизма», проповедовалось не одними российскими самодержцами. Однако под этим «общим благом» понимались узкие классовые интересы, в первую очередь дворянства. Личные высокие качества Петра I вызвали стремление дворянской и буржуазной историографии резко противопоставлять деятельность Петра I его предшественникам. Не избежал этого и В. О. Ключевский, нарисовавший явно идеалистический образ царя, будто бы подчинявшего все свои помыслы служению государству.

В восьмом томе впервые публикуется речь, произнесенная В. О. Ключевским на торжественном заседании в Московском университете 26 мая 1899 г., посвященном столетию со дня рождения А. С. Пушкина&lt;ref&gt;См. статью «Памяти А. С. Пушкина», стр. 306—313.&lt;/ref&gt;. В ней В. О. Ключевский подчеркнул не только глубоко национальный характер творчества А. С. Пушкина, но и его значение в развитии мировой культуры, связывая деятельность гениального поэта с развитием русской культуры XVIII в. «Целый век нашей истории работал, — пишет Ключевский, — чтобы сделать русскую жизнь способной к такому проявлению русского художественного гения»&lt;ref&gt;Там же, стр. 309.&lt;/ref&gt;. И в своей речи В. О. Ключевский вновь особенно подчеркивает то, что толчок к развитию русской культуры целиком и полностью принадлежал инициативе одного лица — Петра I, который своими реформами, всей своей государственной деятельностью добился того, что Россия впервые почувствовала «свою столь нежданно и быстро создавшуюся международную и политическую мощь». Россия будто бы откликнулась на «призыв, раздавшийся с престола», и выдвинула таких деятелей культуры, как М. В. Ломоносов и А. С. Пушкин&lt;ref&gt;См. выше, стр. 307, 308.&lt;/ref&gt;.

Исследования, посвященные культуре XVIII в., занимают у В. О. Ключевского специальный раздел в его научном творчестве. Среди них прежде всего выделяются две статьи, посвященные крупному дворянскому историку XVIII в. — И. Н. Болтину. В них Ключевский пытается проследить последовательное развитие русской исторической науки, начиная с первой половины XVIII в. Продолжая начатые С. М. Соловьевым исследования о научной деятельности Болтина, Ключевский верно отметил роль последнего в развитии русского исторического знания, стремление Болтина отразить своеобразие русской истории одновременно с применением сравнительного метода при рассмотрении истории России и истории Западной Европы. «Его патриотическая оборона русской жизни превращалась в спокойной сравнительное изучение русской истории, а такое изучение побуждало искать законов местной народной истории и тем приучало понимать закономерность общего исторического процесса»&lt;ref&gt;Там же, стр. 156.&lt;/ref&gt;, — в таких словах писал В. О. Ключевский о И. Н. Болтине. Необходимо отметить, что В. О. Ключевский идеализировал взгляды И. Н. Болтина, совершенно опуская из вида его апологетику самодержавного строя России.

В другой работе, посвященной истории XVIII в., — «Недоросль Фонвизина» — В. О. Ключевский основное внимание уделил уровню образования в среде дворянского общества того времени, используя в качестве примера собирательные образы комедии Д. И. Фонвизина. В этом произведении В. О. Ключевский справедливо увидел прекрасный источник по истории XVIII в. Верно признавая комедию бесподобным зеркалом русской действительности, В. О. Ключевский отметил, что духовные запросы в среде дворянского общества находились на крайне низком уровне и идеи просвещения очень туго усваивались им. Ключевский пытался объяснить это обстоятельство слабостью общественного сознания в среде дворянства, его нежеланием откликаться на предначертания правительства, направленные к тому, чтобы дворянство на себе самом показало «другим классам общества, какие средства дает для общежития образование, когда становится такой же потребностью в духовном обиходе, какую составляет питание в обиходе физическом»&lt;ref&gt;Там же, стр. 285.&lt;/ref&gt;.

Давая яркие картины дворянского воспитания XVIII в., Ключевский тем не менее не захотел разобраться в том, что вся система образования XVIII в., как и позднее, строилась в царской России на сугубо классовой основе. Молодое поколение дворянства получало воспитание в направлении, отвечающем нуждам своего класса, но отнюдь не «общественного сознания».

В явной связи с этюдом о «Недоросле» находится и статья Ключевского «Воспоминание о Н. И. Новикове и его времени». Следуя установившемуся в буржуазной историографии взгляду на Н. И. Новикова как книгоиздателя, Ключевский связывал эту сторону деятельности Новикова с состоянием просвещения в России во второй половине XVIII в. В. О. Ключевский видел в Новикове редкий тип передового русского дворянина, посвятившего свой организаторский талант распространению в России просвещения путем издания сатирических журналов и книгоиздательства&lt;ref&gt;См. выше, стр. 249, 251.&lt;/ref&gt;. Однако Ключевский оставил в стороне деятельность Новикова как русского просветителя XVIII в., вовсе не ограничивавшегося только книгоиздательской деятельностью. Ведь Н. И. Новикову принадлежал целый ряд полемических статей и философских произведений, в которых была заложена прежде всего антикрепостническая, антидворянская идея.

Ряд статей и этюдов В. О. Ключевский посвятил деятелям культуры и науки XIX в. Среди них — воспоминания об его учителях по Московскому университету С. М. Соловьеве и Ф. И. Буслаеве, статьи и наброски, посвященные Т. Н. Грановскому, М. Ю. Лермонтову, А. С. Пушкину и др. В. О. Ключевский в публикуемых в настоящем томе воспоминаниях о С. М. Соловьеве характеризует своего учителя как выдающегося педагога, уделявшего много внимания университетскому преподаванию. Большой интерес представляет высказывание Ключевского о замысле основного труда С. М. Соловьева — «История России с древнейших времен». Ключевский считал, что основная идея Соловьева заключалась в том, чтобы написать историю России за «120 лет нашей новой истории с последней четверти XVII до последних лет XVIII в.» Первые 12 томов труда — «только пространное введение в это обширное повествование о петровской реформе»&lt;ref&gt;Там же, стр. 359.&lt;/ref&gt;. Ключевский очень сожалел, что Соловьев не успел завершить работы над своим трудом и не показал путь, пройденный Россией «между началом и концом XVIII в.»&lt;ref&gt;Там же, стр. 367.&lt;/ref&gt;

Пробел в монографическом изучении России XVIII в. В. О. Ключевский пытался в какой-то мере завершить сам, сделав это в IV и V частях своего «Курса русской истории». Для характеристики взглядов Ключевского на историю России XVIII в. важно отметить, что в данное вопросе он существенно отошел от точки зрения Соловьева. Говоря о дальнейшей судьбе реформ Петра I (после его смерти и до 1770-х годов), как это показано в «Истории России» Соловьева, Ключевский писал: «…мысль о реформе, как связующая основа в ткани, проходит в повествовании из года в год, из тома в том. Читая эти 11 томов, иногда как будто забываешь, что постепенно удаляешься от времени Петра»&lt;ref&gt;Там же, стр. 365—366.&lt;/ref&gt;. Действительно, С. М. Соловьев видел в буржуазных реформах 60-х годов непосредственное продолжение и развитие реформ Петра I, против чего уже возражали В. Г. Белинский и другие революционные демократы&lt;ref&gt;См. «Очерки истории исторической науки в СССР», т. I, M. 1955, стр. 358.&lt;/ref&gt;. В. О. Ключевский в своем «Курсе русской истории», пытаясь проследить судьбы реформ Петра I после его смерти, видел в «начале дворяновластия», реакцию против этих реформ&lt;ref&gt;Об этом см. ''В. О. Ключевский'', Сочинения, т. IV, М. 1958, стр. 345.&lt;/ref&gt;, считал, что «редко когда идея исторической закономерности подвергалась такому искушению, как в последней его четверти» (XVIII в.)&lt;ref&gt;См. выше, стр. 367.&lt;/ref&gt;. В. О. Ключевский не связывал установление «дворяновлаетия» в России с развитием феодализма, хотя уже в работе о земских соборах сам же показал, что дворянство делается силой задолго до XVIII в. Но, несмотря на отрицание классовой основы самодержавия, стремление В. О. Ключевского уловить новые явления в историческом развитии России XVIII в. сохраняет историографический интерес.

Воспоминания В. О. Ключевского о знаменитом русском филологе Ф. И. Буслаеве, под руководством которого он занимался 6 Московском университете, просто и вместе с тем очень четко вскрывают значение Буслаева как крупнейшего ученого, поставившего в неразрывную связь развитие письменности и литературы на Руси с языком народа, с памятниками народного творчества. «Так рост языка приводился в органическую связь с развитием народного быта, а письменная литература — в генетическую зависимость от устной народной словесности», — писал Ключевский в своих набросках к статье о Ф. И. Буслаеве&lt;ref&gt;См. ниже, стр. 475.&lt;/ref&gt;.

Статья о Т. Н. Грановском, написанная Ключевским к пятидесятилетию со дня его смерти, в момент подъема революции 1905 г., отражала скорее политические взгляды автора, нежели оценку научной деятельности Т. Н. Грановского. В. О. Ключевский, близкий в то время к партии кадетов, противопоставлял в этой статье преобразовательную деятельность Петра I деятельности самодержцев России вплоть до конца XIX в., которые «обманули надежды» людей «меры и порядка»&lt;ref&gt;См. выше, стр. 394, 395.&lt;/ref&gt;.

Наконец, в статье «Грусть» В. О. Ключевский попытался в плане излюбленного им психологического анализа рассмотреть творчество М. Ю. Лермонтова. Он верно связал противоречивость творчества Лермонтова с условиями дворянского быта и среды, вызывавшими у поэта горькую досаду и чувство ненависти и презрения к окружавшему его обществу. Но далее В. О. Ключевский, игнорировавший развитие демократической направленности общественной мысли, пытался доказать, что М. Ю. Лермонтов превратился в «певца личной грусти», сугубого индивидуалиста, в конце своего короткого жизненного пути подошедшего к примирению с «грустной действительностью», проникнутого христианским чувством смирения&lt;ref&gt;См. там же, стр. 113, 120, 124, 128, 131, 132.&lt;/ref&gt;. Это мнение резко противоречит тому огромному общественно-политическому звучанию, какое в действительности имели произведения великого русского поэта.

Большой интерес представляют публикуемые в настоящем томе обстоятельные отзывы В. О. Ключевского на исследования П. Н. Милюкова, Н. Д. Чечулина и Н. А. Рожкова.

Несмотря на то что в 1890—1900 гг. В. О. Ключевский не создал ни одной монографической работы, посвященной социальным или экономическим вопросам истории России, он продолжал интересоваться этими вопросами и в своих отзывах выдвигал интересные положения, не утерявшие своего значения до настоящего времени и важные для освещения его личных взглядов.

В трактовке реформ Петра I, их причин и характера осуществления, В. О. Ключевский был близок к взглядам П. Н. Милюкова, которые тот высказал в исследовании — «Государственное хозяйство России в первую четверть XVIII в. и реформы Петра I». И сам Ключевский в своем «Курсе русской истории»&lt;ref&gt;''В. О. Ключевский'', Сочинения, т. IV, стр. 360, 361.&lt;/ref&gt; смотрел на совершавшиеся изменения в социально-экономической жизни страны в начале XVIII столетия главным образом сквозь призму правительственных преобразований. Тем не менее и Ключевский вынужден был признать крайний схематизм построений Милюкова, ядовито отметив, что многие выводы последнего получились в результате излишнего доверия к денежным документам XVIII в. В. О. Ключевский ставил государственные преобразования во взаимосвязь с состоянием народного хозяйства, упрекая Милюкова в том, что тот «в своем исследовании строго держится в кругу явлений государственного хозяйства, в трафарете финансовой росписи;.. а такую близкую к государственному хозяйству область, как хозяйство народное, оставляет в тени»&lt;ref&gt;См. выше, стр. 182.&lt;/ref&gt;.

В отзыве на исследование Н. Д. Чечулина «Города Московского государства в XVI в.» Ключевский, давая целый ряд интересных соображений о критике писцовых книг как основного вида источников, использованных Чечулиным, высказывал ценные соображения относительно значения городов «как факторов общественной жизни». Так, В. О. Ключевский пишет о необходимости изучения состава городского населения в тесной связи с уездным, требует прежде всего учитывать посадское население в городах, а также не обходить молчанием иных поселений, «не носивших звания городов, но с посадским характером»&lt;ref&gt;Там же, стр. 201—203.&lt;/ref&gt;.

В том же плане В. О. Ключевский построил свой отзыв о другом труде социально-экономического характера — «Сельское хозяйство Московской Руси в XVI в.» Н. А. Рожкова. В своем отзыве р. О. Ключевский ставил в большую заслугу автору постановку вопроса о сельскохозяйственном кризисе во второй половине XVI в. Однако Ключевский не соглашался с мнением Рожкова, что этот кризис был вызван системой землевладения и хозяйства, ростом поместного и крупного монастырского земледелия. Он считал нужным ставить вопрос более широко: «Условия, создавшие этот кризис, не ограничивались сферой сельского хозяйства, произвели общий и один из самых крутых переломов, когда-либо испытанных русским народным трудом, и когда вопрос будет обследован возможно разностороннее, тогда, может быть, и самый процесс получит иное освещение и иную оценку»&lt;ref&gt;Там же, стр. 386.&lt;/ref&gt;. Следует отметить, что вопрос о причинах сельскохозяйственного кризиса второй половины XVI в. до настоящего времени не получил окончательного разрешения. В частности, причины этого кризиса по-разному объяснены в трудах Б. Д. Грекова и М. Н. Тихомирова&lt;ref&gt;О историографии вопроса см. ''Б. Д. Греков'', Крестьяне на Руси, кн. 2, М. 1954, стр. 233—242.&lt;/ref&gt;

Восьмой том «Сочинений» В. О. Ключевского завершается лекциями по русской историографии, читанными историком в конце 80-х — начале 900-х годов в Московском университете. «Лекция» представляют собою основную часть специального курса, который читался Ключевским как непосредственное продолжение его курса по источниковедению&lt;ref&gt;Курс лекций Ключевского по источниковедению см. в кн.: ''В. О. Ключевский'', Сочинения, т. VI, М. 1959.&lt;/ref&gt;. Полностью сохранились и воспроизводятся в настоящем издании девять лекций по историографии XVIII в. Вводная лекция к курсу, разделы по историографии летописного периода, XVII в. и о В. Н. Татищеве сохранились только в набросках, которые в настоящем издании не публикуются.

Курс лекций Ключевского находится в тесной связи с его исследованиями по историографии XVIII в., в частности со статьями о Н. И. Новикове и И. Н. Болтине. В курсе В. О. Ключевский широко использовал как труды самих историков XVIII в., так и специальные исследования С. М. Соловьева, Пекарского и др. Ему удалось дать ряд интересных характеристик русских и немецких ученых XVIII в., занимавшихся историей России. Вместе с тем «Лекции» не свободны от целого ряда серьезных недочетов. Односторонней являлась оценка историографического наследия М. В. Ломоносова, труды которого сыграли крупную роль в изучении древней русской истории, в борьбе, с норманистическими построениями Байера, и Миллера&lt;ref&gt;См. ''Б. Д. Греков'', Ломоносов-историк, «Историк-марксист», 1940, № 11, стр. 18—34; ''М. Н. Тихомиров'', Русская историография XVIII в., «Вопросы истории», 1948, № 2, стр. 94—99; «Очерки истории исторической науки в СССР», т. I, стр. 193—204.&lt;/ref&gt;. Вывод Ключевского о том, что «Древняя Российская история» Ломоносова не оказала большого влияния «на ход историографии»&lt;ref&gt;См. выше, стр. 409.&lt;/ref&gt;, не соответствует действительному положению вещей.

Тем не менее публикуемый курс В. О. Ключевского при всем его конспективном характере представляет научный интерес, как один из первых опытов освещения истории русской исторической науки XVIII в.

{{---|width=6em}}

Кроме издаваемых в «Сочинениях», а также опубликованных в других сборниках и журналах статей, рецензий и речей В. О. Ключевского, значительное число подобных материалов (большей частью незавершенных автором) сохранилось в рукописном виде&lt;ref&gt;Основная их часть хранится в фонде Ключевского Рукописного собрания Института истории АН СССР, папка 25 (в дальнейшем при указании материалов, место хранения которых специально не оговаривается, следует иметь в виду, что они находятся в этой папке).&lt;/ref&gt;. К их числу относятся две студенческие работы Ключевского, написанные в 1862—1863 гг.: «Сочинения Дюрана, епископа Мендского о католическом богослужении» (2 п. л.) и «Сравнительный очерк народно-религиозных воззрений» (около 0,5 п. л.). Последняя работа, написанная в семинаре Ф. И. Буслаева, весьма интересна для изучения вопроса о формировании исторических взглядов Ключевского. Ключевский в ней подчеркивает, что человек «в естественном состоянии… находится под постоянным, неотразимым и непосредственным влиянием природы, которая могущественно действует на всю его жизнь» и, в частности, ее явления определяют «все содержание религиозных верований». Это утверждение вызвало возражения Буслаева, который на полях написал, что «главное — в зависимости от условий и обычаев самой жизни народа». «Быт иногда сильнее природы оказывает действие на образование мифов, ибо через условия быта природа входит в мифологию».

К 1865 г. относится незавершенная работа Ключевского «О церковных земельных имуществах в древней Руси» (около 2 п. л.). Этой теме позднее автор посвятил ряд работ и уделил значительное внимание в «Курсе русской истории». Очевидно, в связи с первоначальным планом изучения «житий святых» как источника по истории землевладения и хозяйства, в конце 60-х годов XIX в. написано Ключевским исследование об участии монастырей в колонизации Северо-Восточной Руси, также оставшееся незаконченным, но давшее позднее материал автору для «Курса».

В 70-х годах XIX в. Ключевский пишет ряд рецензий на вышедшие тогда большие исторические труды. В «Заметках о ереси жидовствующих» (1870 г., около 1 п. л.), написанных в связи с выходом в свет «Истории русской церкви» Макария (т. VI), Ключевский говорит о необходимости изучать ересь как определенное движение, в глубине которого действовали «практические мотивы, направленные против всего строя русской церковной жизни XV в.»&lt;ref&gt;Подробнее об этих заметках см. в книге Н. А. Казаковой и Я. С. Лурье, «Антифеодальные еретические движения на Руси XIV — начала XVI в.», М.-Л. 1955, стр. 7, 9.&lt;/ref&gt;

Резкой критике подвергает он труды ученых-славянофилов и представителей официального направления. Им были написаны: в 1872 г. рецензия на книгу М. П. Погодина «Древняя русская история домонгольского ига», т. I—III (около 0,5 п. л.); рецензия на «Русскую историю», т. 1, К. Н. Бестужева-Рюмина (около 0,5 п. л.); в 1879 г. набросок рецензии на «Лекции по истории русского законодательства» И. Д. Беляева под заглавием «Русский историк-юрист недавнего прошлого» (Государственная библиотека им. В. И. Ленина [далее — ГБЛ], папка 14, дело 16); наброски рецензии на книгу И. Е. Забелина «История русской жизни», т. II (ГБЛ, папка 12, дело 2, около 0,5 п. л.). К этого же рода полемическим материалам относится письмо (начало 70-х годов XIX в.)) в газету о роли Москвы в русской истории (0,4 п. л.). В этом письме Ключевский саркастически высмеивает славянофильское представление о том, что Москва была «городом нравственного мнения».

В связи с выходом в свет в 1876 г. книг Д. Иловайского «Розыскания о начале Руси» и «История России», т. I, Ключевский начал полемическую статью по варяжскому вопросу, к которой он вернулся в 90-х годах XIX в. (0,75 п. л.).

В этой работе Ключевский подвергает критике норманскую теорию Погодина и роксоаланскую гипотезу Иловайского, а в 90-х годах коснулся также возникновения «варяжского вопроса» в историографии XVIII в.

Вероятно, в связи с работой над «Курсом русской истории» Ключевский написал в конце 70-х годов небольшой труд «О племенном составе славян восточных» (около 0,8 п. л.; ГБЛ, папка 15, дело 20), в котором исходил из тезиса С. М. Соловьева о том, что «История России есть история страны, которая колонизуется».

От 80—90-х годов сохранился ряд отзывов Ключевского, в том числе на диссертации Н. Кедрова «Духовный регламент в связи с преобразовательной деятельностью Петра Великого» (1883, около 0,3 п. л.), В. Е. Якушкина «Очерки по истории русской поземельной политики в XVIII—XIX вв.» (1890, 0,1 п. л.; ГБЛ, папка 14, дело 18), М. К. Любавского «Областное деление и местное управление Литовско-Русского государства» (1894, 0,2 п. л.; ГБЛ, папка 14, дело 27), А. Прозоровского «Сильвестр Медведев» (1897, 0,4 п. л.; ГБЛ, папка 14, дело 23), Н. Н. Фирсова «Русские торгово-промышленные компании в 1 половине XVIII ст.» (1897, 0,1 п. л.). Все эти отзывы сохранились, как правило, не в законченном, а черновом виде. Тот же характер имеют и наброски речей, произнес сенных Ключевским в связи с юбилейными датами, похоронами и т. п., например речь памяти И. С. Аксакова (1886, 0,2 п. л.), речь при закрытии Высших женских курсов (1888, 0,1 п, л.), речь памяти А. Н. Оленина (1893, 0,25 п. л.; ГБЛ, папка 13, дело 14), наброски речи о деятельности Стефана Пермского (1896, 0,25 п. л.), памяти П. И. Шафарика (1896, 0,1 п. л.; ГБЛ, папка 15, дело 2), памяти К. Н. Бестужева-Рюмина (1897, 0,2 п. л.; ГБЛ, папка 14, дело 6), памяти А. Н. Зерцалова (1897, 0,1 п. л.), памяти А. С. Павлова (1898; ГБЛ, папка 15, дело 4), речь на чествовании В. И. Герье (1898, 0,1 п. л.; ГБЛ, папка 15, дело 3), речь на столетнем юбилее Общества истории и древностей российских (1904, 0,7 п. л.), набросок речи, посвященной 150-летию Московского университета (1905, 0,1 п. л.).

В фонде Ключевского в ГБЛ сохранились также рукописи неизданных статей и рецензий, а также ряда статей, опубликованных Ключевским, но не вошедших в настоящее издание: «Рукописная библиотека В. М. Ундольского» (1870; ГБЛ, папка 14), рецензия на Т. Ф. Бернгарди (1876, ГБЛ, папка 14, дело 12), копия отчета «Докторский диспут Субботина» (1874; ГБЛ, папка 14, дело 13), рецензия на книгу Д. Д. Солнцева (1876; ГБЛ, папка 14, дело 14), наброски статьи о Н. Гоголе (1892, 0,25 п. л.), «Новооткрытый памятник по истории раскола» (1896, 0,5 п. л.; ГБЛ, папка 13, дело 22), «О хлебной мере в древней Руси» (1884; ГБЛ, папка 13, дело 6), «Добрые люди Древней Руси» (1892; ГБЛ, папка 13, дело 12), «Значение Сергия Радонежского для истории русского народа и государства» (1892; ГБЛ, папка 15, дело 1), «Два воспитания» (1893; ГБЛ, папка 13, дело 13), «М. С. Корелин» (1899; ГБЛ, папка 14, дело 7), «Смена» (1899; ГБЛ, папка 14, дело 8), «О судебнике царя Федора» (1900; ГБЛ, папка 14, дело 9), отзывы на сочинения студентов Московской духовной академии и др.

В Институте истории АН СССР хранятся материалы и дополнения Ключевского к книге П. Кирхмана «История общественного и частного быта», М. 1867 (папка 25); в папке 24 находятся рукописи и корректуры следующих опубликованных в разных изданиях работ Ключевского: «Докторский диспут г. Субботина» (1874), корректура статьи «Содействие церкви успехам русского гражданского права и порядка» (1888), наборный экземпляр статьи «Значение Сергия Радонежского для русского народа и государства» (1892), наброски речи, посвященной памяти Александра III (1894), наброски статьи «М. С. Корелин» (1899).

{{***}}

При подготовке текста работ В. О. Ключевского и комментариев соблюдались правила, указанные в первом томе.

Текст восьмого тома Сочинений В. О. Ключевского подготовили к печати и комментировали ''В. А. Александров'' и ''А. А. Зимин.'' В подготовке к печати текста лекций по русской историографии В. О. Ключевского и комментариев к ним принимала участие ''Р. А. Киреева.''

Том выходит под общим наблюдением академика ''М. Н. Тихомирова.''

&lt;center&gt;ПАМЯТИ Т. Н. ГРАНОВСКОГО&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;''(умер 4 октября 1855 г.)''&lt;/center&gt;

Статья впервые напечатана в газете «Русские ведомости», 1905, № 263, 8 октября. Наброски статьи хранятся в Рукописном собрании Института истории АН СССР, ф. Ключевского, дело 24.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; [В рукописи имеются варианты начала статьи]: «Что, какая идея, какое воспоминание привело нас к этой могиле, закрывшейся полвека назад? Та же идея, какая влекла наших отцов и ваших дедов в аудиторию Грановского». «50-й день памяти Грановского невольно вызывает рой светлых воспоминаний о том времени, когда сквозь молчаливую мглу русской ежедневной жизни…

В каждом поборнике русского просвещения и русской общественной самодеятельности таится большая или меньшая доля Петра Великого, потому что все такие борцы суть духовные потомки преобразователя. Он действовал, ожидая их; они продолжали его дело, благоговея перед ним.

Мертвые головы Петра I, бюст Грановского с трупа, Чичерин и его последний разговор со мной — предчувствие последствий японской войны и Трубецкой — наша новая история — род теней — юдоль печали и воздыханий».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; [В рукописи имеются варианты и наброски, относящиеся к данному тексту]: «Вы, господа, можете еще увидеть стариков, которые, попав в Москву из уездного захолустья, набожно крестятся, проезжая мимо полукруглого здания на углу Моховой и Никитской. Были годы, когда в Московском университете, вещая правду и свободу, он один стоял в Московском университете прямо и твердо, как стоит этот обелиск над его могилой. Имя Грановского стало символом, лозунгом общественного возрождения, совершаемого превращением слова науки в дело жизни. Вот идея, отлившаяся в преподавательской и литературной деятельности Грановского; она стала для нас его заветом и его пророчеством; „слово плоть бысть“.

Так изображает Грановского добродушное предание, складывавшееся до нас. Это идиллия счастливого профессора, покоившегося на лаврах студенческого обожания, как бы сказал про такое положение красноречивый товарищ Грановского по службе профессор русской словесности Шевырев. Не мог укрыться от живой действительности в своей академической келье.

Аудитория, где воспринял и передумал свои лучшие мысли. [Его] имя встретило и провожало меня в университете; оно еще звучало во всех аудиториях».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; [В рукописи к данному тексту относится вариант:] &quot;Побережем себя, — сказал в заключение Грановский, — на великое служение: «. Из этих слов видно, что Грановский искал и в русской истории моментов, которые бы могли поддержать его веру в успех его дела. Конечно, прежде всего его мысль остановилась на реформе Петра. За нее ухватился Грановский как за опору. Свое отношение к преобразователю он выразил незадолго до смерти. Шла Восточная воина, которая безжалостно обнажила порядок, прикрытый николаевским фасадом. Эмигрировавший Герцен с тоски по родине начал славянофильствовать на чужбине и что-то написал против Петра. Это возмутило Грановского, и он в письме к Герцену 1854 г. горько упрекал, зачем он бросил камень в преобразователя. „Пожил бы ты здесь, и ты бы сказал другое“. Такое отношение к Петру, как и все, во что вживалась мысль Грановского, выразилось у него в обычной изящной и глубоко грустной форме. Годом смерти Грановского была столетняя годовщина Московского университета, который был ему обязан таким подъемом своего нравственного и общественного значения».

&lt;sup&gt;4-4&lt;/sup&gt; [В рукописи к данному тексту имеется вариант]: «в другое время».

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; [В рукописи к данному тексту имеется вариант]: «Никитенко был незаурядный профессор и писатель, но, очарованный талантами и чувствами Грановского, он позволил себе написать о нем в своем дневнике, что „он вполне очеловечен наукою“. Стало быть, без науки… Щадя память Никитенко, не хочется договаривать. Грановский разошелся с Герценом; поборники русской старины, „ветхого призрака“, ославили его чуть не безбожником и революционером. Наверху ему оказывали благоволение, внимательно выслушивали его, порой давали поручения по части народного образования; но ласковая улыбка сопровождалась косым, подозрительным взглядом. А какие люди стояли наверху, об этом достаточно припомнить горькое письмо Кавелина, писанное месяца четыре спустя по смерти Грановского. Его в ужас приводит мысль, что скоро вымрут последние александровцы, воспитанные в духе первых лет царствования Александра I. „Побывайте на кухне, где…“ (стр. 212). С такими людьми невозможно было примирение. И в душе Грановского сменялась борьба уныния и бодрости. Он то хотел жить и работать, то собирался поступить в ополчение, не для того, чтобы сражаться, а чтобы умереть».

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; [В рукописи к данному тексту относится вариант]: «Сколько разбитых надежд! Лучшим венком, которым могло бы украсить русское общество память славнейшего из профессоров русских, было бы лишний просвет, лишние вспышки убеждения в необходимости неотступной идейной борьбы за пре… [конец слова не разобран] надежды и успеха».


{{примечания|title=}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Публицистика 1904 года]]
[[Категория:Василий Осипович Ключевский]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Василий Осипович Ключевский]]</text>
      <sha1>q1m81v2t405yyjhqkoz3kb504kd1ao7</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Письма М. А. Дмитриева к Чаадаеву</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1032811</id>
    <revision>
      <id>5743323</id>
      <parentid>5611146</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:55Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Письма М. A. Дмитриева к Чаадаеву (Дмитриев)]] в [[Письма М. А. Дмитриева к Чаадаеву (Дмитриев)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5611146</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="12758" sha1="4rw7nrs3t2pqt8e076s1il2xbarkkvt" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Михаил Александрович Дмитриев
| НАЗВАНИЕ              = Письма М. А. Дмитриева к Чаадаеву
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1850
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/d/dmitriew_m_a/text_0060.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;''Письма М. А. Дмитриева к Чаадаеву''&lt;/center&gt;

Памятники философской мысли

П. Я. Чаадаев. Полное собрание сочинений и избранные письма. Том 2

Письма П. Я. Чаадаева и комментарии к ним. Письма разных лиц к П. Я. Чаадаеву. Архивные документы. Именной указатель к 1 и 2 томам.

М., «Наука», 1991

Новые переводы с французского Д. И. Шаховского, Л. З. Каменской, В. В. Сапова

Составление и комментарии С. Г. Блинова, Л. З. Каменской, З. А. Каменского, М. П. Лепехина, В. В. Сапова, М. И. Чемерисской

Ответственный редактор доктор философских наук З. А. Каменский

{{right|30 августа, 1847. Суббота.}}

Благодарю вас, почтеннейший Петр Яковлевич, за ваше внимание к моему беглому замечанию. Я теперь перечитал письмо ваше не однажды. Вот фраза, которая вчера остановила и меня и Погодина: [что наше прошедшее не настолько лишено мысли, как это утверждают, и что наша история по праву займет свое место в общей истории цивилизованных народов] &lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Мне хотелось бы, чтобы русский казался даже и не подозревающим той мысли в иностранце, что будто наше прошедшее не имеет в себе мысли. Мне показалось это, во-первых, почти лишним, потому что иностранцы, мало занимающиеся нашей историей, едва ли делают нам подобный упрек, во-вторых, это было бы не вполне справедливо: во все свои эпохи наша история представляет какую-либо ''одну'' мысль, на которую нанизываются все происшествия, и именно ''ту'', которая в эту эпоху нужнее. Вот эти мысли: сперва родового единства, потом освобождения, потом целости государства, потом силы политической; и эта мысль, составляющая непрерывную нить в нашей истории, есть ''одна'' и ''та же'', заключающаяся в слове: ''Россия'', потому уже, что она для нее одной, для ее только истории прилична, а не для всякого другого государства. Были эпохи, в которые во многих государствах Европы господствовала одна общая мысль: это оттого только, что б те эпохи их интерес был общий, их история имела сходство; ''но не наоборот''! — Таковы были, например, крестовые походы. Я думаю, что не они начались от мысли, а напротив, при первом воззвании, если мысль об них пробежала как электрическая искра, то потому, что пришлась кстати; а пришлась она вовремя потому, что народам худо было дома и что все нудило к переменам. — Наша история шла путем особым; и потому в ней мысль ''своя'', но единая и целая. Даже и теперь, когда мы, стоя близко к происшествиям и ко всему, что творится на святой Руси, видим только части и не можем обнять целого. Мы не можем, однако, отрицать, чтобы во всем этом не было мысли, истекающей прямо из истории. Даже вчерашний разговор наш и те мысли, которые мы обнаруживали с такою скромностию, они ''не наши:'' они лежат в теперешней нашей истории, из которой непременно их выведет будущий историк, указав на факты.

Теперь два слова о другой части вашей фразы: [что наша история по праву займет свое место в общей истории цивилизованных народов]. Мне хотелось бы, чтобы русский представлялся стоящим твердою ногою между просвещенными народами; чтобы он показывал им, что стоит между ними на своем месте, чтобы он не добивался этого, как особой чести, чтобы он казался, наконец, и неподозревающим того, чтобы иностранцы могли оспаривать это место и у него и у его истории: этого требует и народное достоинство и справедливость.

Вот мои мысли, почтеннейший Петр Яковлевич! Я могу ошибаться, как и другой, но я думаю, что прекрасное письмо ваше не потеряло бы ничего, если бы вы несколько изменили это место. Извините мою откровенность; вы сами желали ее, и она порука за то уважение, с которым всегда буду искренне вам преданным.

{{right|Мих. Дмитриев.}}

P. S. По желанию вашему я посылаю письмо ваше к Погодину: он находит, что России рекомендоваться должно смелее.

Мне жаль расстаться с другим письмом вашим; но повинуюсь, и посылаю. Не можете ли сделать одолжение возвратить его через почту хотя &lt;бы&gt; во вторник. Мне очень хочется еще раз с вами увидеться, но боюсь, что не успею. — Понедельник весь будет у меня занят, во вторник надобно уложиться, а там и ехать. А ехать в такую сторону, где нет тех вопросов, где непонятны те бескорыстные интересы, которые здесь нас занимают, и где уже не с кем иметь такой переписки, которая теперь у меня с вами &lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;.

Публикуется с оригинала, хранящегося в ''ГБЛ'', ф. 103, п. 10.32, ед. хр. 15, лл. 1-2. Чаадаев ответил М. А. Дмитриеву письмом от 29 октября 1850 г. (N 173).

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Некоторые предположения об источнике этой цитаты, принадлежащей Чаадаеву, см. в примеч. 9 к № 133.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; М. А. Дмитриев уехал в Симбирск.

&lt;center&gt;Милостивый Государь&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Петр Яковлевич!&lt;/center&gt;

Посылая вам мою статью, помещенную в «Москвитянине» &lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, прошу вас принять ее, как говорится, на память, хотя я уверен, что вы не забыли меня. Недавно я имел этому доказательство, получив от вас портрет ваш, за который я еще вас не благодарил. Примите теперь мою искреннюю и душевную благодарность. Вы угадали этою присылкою, что я один из тех, которые желают иметь его, и что я неравнодушен к такому знаку вашей памяти и вашей приязни.

Когда я увижу и услышу вас и немногих общих друзей наших? — Это один Бог знает! Потешьте меня и напишите ко мне хоть несколько строк. Не живши, может быть, никогда в такой глуши, в какой я живу теперь, вы, вероятно, не знаете как особенно дорог в этой пустыне голос жизни, голос человека, которого мы любим.

Примите, между тем, уверение в душевном уважении и постоянной преданности, с которыми всегда имею честь быть

{{right|вашим}}
{{right|покорнейшим слугою}}

{{right|Мих. Дмитриев}}

25 апреля

1850

Публикуется с оригинала, хранящегося в ''ГБЛ'', ф. 103, п. 1032, ед. хр. 15, л. 3.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В 1850 г. в «Москвитянине» были опубликованы два стихотворения М. А. Дмитриева: «Старик к юношам» (N 2, с. 183) и «Золото» (N 3, с. 265—266). По-видимому, под «статьей» здесь он подразумевает одно из этих стихотворений. Согласно «Указателю статей и материалов…, помещенных в Москвитянине за 1841—1855 г.» (б/м, б/г, сост. П. Бартеневым) его статьи печатались здесь в 1851, 1852 и 1853 гг.

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Переписки]]
[[Категория:Эпистолярий]]
[[Категория:Михаил Александрович Дмитриев]]
[[Категория:Литература 1850 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Михаил Александрович Дмитриев]]</text>
      <sha1>4rw7nrs3t2pqt8e076s1il2xbarkkvt</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5743399</id>
      <parentid>5743323</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T11:10:02Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Письма М. А. Дмитриева к Чаадаеву (Дмитриев)]] в [[Письма М. А. Дмитриева к Чаадаеву]] без оставления перенаправления</comment>
      <origin>5611146</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="12758" sha1="4rw7nrs3t2pqt8e076s1il2xbarkkvt" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Михаил Александрович Дмитриев
| НАЗВАНИЕ              = Письма М. А. Дмитриева к Чаадаеву
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1850
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/d/dmitriew_m_a/text_0060.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;''Письма М. А. Дмитриева к Чаадаеву''&lt;/center&gt;

Памятники философской мысли

П. Я. Чаадаев. Полное собрание сочинений и избранные письма. Том 2

Письма П. Я. Чаадаева и комментарии к ним. Письма разных лиц к П. Я. Чаадаеву. Архивные документы. Именной указатель к 1 и 2 томам.

М., «Наука», 1991

Новые переводы с французского Д. И. Шаховского, Л. З. Каменской, В. В. Сапова

Составление и комментарии С. Г. Блинова, Л. З. Каменской, З. А. Каменского, М. П. Лепехина, В. В. Сапова, М. И. Чемерисской

Ответственный редактор доктор философских наук З. А. Каменский

{{right|30 августа, 1847. Суббота.}}

Благодарю вас, почтеннейший Петр Яковлевич, за ваше внимание к моему беглому замечанию. Я теперь перечитал письмо ваше не однажды. Вот фраза, которая вчера остановила и меня и Погодина: [что наше прошедшее не настолько лишено мысли, как это утверждают, и что наша история по праву займет свое место в общей истории цивилизованных народов] &lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. Мне хотелось бы, чтобы русский казался даже и не подозревающим той мысли в иностранце, что будто наше прошедшее не имеет в себе мысли. Мне показалось это, во-первых, почти лишним, потому что иностранцы, мало занимающиеся нашей историей, едва ли делают нам подобный упрек, во-вторых, это было бы не вполне справедливо: во все свои эпохи наша история представляет какую-либо ''одну'' мысль, на которую нанизываются все происшествия, и именно ''ту'', которая в эту эпоху нужнее. Вот эти мысли: сперва родового единства, потом освобождения, потом целости государства, потом силы политической; и эта мысль, составляющая непрерывную нить в нашей истории, есть ''одна'' и ''та же'', заключающаяся в слове: ''Россия'', потому уже, что она для нее одной, для ее только истории прилична, а не для всякого другого государства. Были эпохи, в которые во многих государствах Европы господствовала одна общая мысль: это оттого только, что б те эпохи их интерес был общий, их история имела сходство; ''но не наоборот''! — Таковы были, например, крестовые походы. Я думаю, что не они начались от мысли, а напротив, при первом воззвании, если мысль об них пробежала как электрическая искра, то потому, что пришлась кстати; а пришлась она вовремя потому, что народам худо было дома и что все нудило к переменам. — Наша история шла путем особым; и потому в ней мысль ''своя'', но единая и целая. Даже и теперь, когда мы, стоя близко к происшествиям и ко всему, что творится на святой Руси, видим только части и не можем обнять целого. Мы не можем, однако, отрицать, чтобы во всем этом не было мысли, истекающей прямо из истории. Даже вчерашний разговор наш и те мысли, которые мы обнаруживали с такою скромностию, они ''не наши:'' они лежат в теперешней нашей истории, из которой непременно их выведет будущий историк, указав на факты.

Теперь два слова о другой части вашей фразы: [что наша история по праву займет свое место в общей истории цивилизованных народов]. Мне хотелось бы, чтобы русский представлялся стоящим твердою ногою между просвещенными народами; чтобы он показывал им, что стоит между ними на своем месте, чтобы он не добивался этого, как особой чести, чтобы он казался, наконец, и неподозревающим того, чтобы иностранцы могли оспаривать это место и у него и у его истории: этого требует и народное достоинство и справедливость.

Вот мои мысли, почтеннейший Петр Яковлевич! Я могу ошибаться, как и другой, но я думаю, что прекрасное письмо ваше не потеряло бы ничего, если бы вы несколько изменили это место. Извините мою откровенность; вы сами желали ее, и она порука за то уважение, с которым всегда буду искренне вам преданным.

{{right|Мих. Дмитриев.}}

P. S. По желанию вашему я посылаю письмо ваше к Погодину: он находит, что России рекомендоваться должно смелее.

Мне жаль расстаться с другим письмом вашим; но повинуюсь, и посылаю. Не можете ли сделать одолжение возвратить его через почту хотя &lt;бы&gt; во вторник. Мне очень хочется еще раз с вами увидеться, но боюсь, что не успею. — Понедельник весь будет у меня занят, во вторник надобно уложиться, а там и ехать. А ехать в такую сторону, где нет тех вопросов, где непонятны те бескорыстные интересы, которые здесь нас занимают, и где уже не с кем иметь такой переписки, которая теперь у меня с вами &lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;.

Публикуется с оригинала, хранящегося в ''ГБЛ'', ф. 103, п. 10.32, ед. хр. 15, лл. 1-2. Чаадаев ответил М. А. Дмитриеву письмом от 29 октября 1850 г. (N 173).

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Некоторые предположения об источнике этой цитаты, принадлежащей Чаадаеву, см. в примеч. 9 к № 133.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; М. А. Дмитриев уехал в Симбирск.

&lt;center&gt;Милостивый Государь&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Петр Яковлевич!&lt;/center&gt;

Посылая вам мою статью, помещенную в «Москвитянине» &lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;, прошу вас принять ее, как говорится, на память, хотя я уверен, что вы не забыли меня. Недавно я имел этому доказательство, получив от вас портрет ваш, за который я еще вас не благодарил. Примите теперь мою искреннюю и душевную благодарность. Вы угадали этою присылкою, что я один из тех, которые желают иметь его, и что я неравнодушен к такому знаку вашей памяти и вашей приязни.

Когда я увижу и услышу вас и немногих общих друзей наших? — Это один Бог знает! Потешьте меня и напишите ко мне хоть несколько строк. Не живши, может быть, никогда в такой глуши, в какой я живу теперь, вы, вероятно, не знаете как особенно дорог в этой пустыне голос жизни, голос человека, которого мы любим.

Примите, между тем, уверение в душевном уважении и постоянной преданности, с которыми всегда имею честь быть

{{right|вашим}}
{{right|покорнейшим слугою}}

{{right|Мих. Дмитриев}}

25 апреля

1850

Публикуется с оригинала, хранящегося в ''ГБЛ'', ф. 103, п. 1032, ед. хр. 15, л. 3.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В 1850 г. в «Москвитянине» были опубликованы два стихотворения М. А. Дмитриева: «Старик к юношам» (N 2, с. 183) и «Золото» (N 3, с. 265—266). По-видимому, под «статьей» здесь он подразумевает одно из этих стихотворений. Согласно «Указателю статей и материалов…, помещенных в Москвитянине за 1841—1855 г.» (б/м, б/г, сост. П. Бартеневым) его статьи печатались здесь в 1851, 1852 и 1853 гг.

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Переписки]]
[[Категория:Эпистолярий]]
[[Категория:Михаил Александрович Дмитриев]]
[[Категория:Литература 1850 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Михаил Александрович Дмитриев]]</text>
      <sha1>4rw7nrs3t2pqt8e076s1il2xbarkkvt</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>О книге М. Гюйо (Плеханов)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1032992</id>
    <revision>
      <id>5743304</id>
      <parentid>5273222</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:34Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[О книге M. Гюйо (Плеханов)]] в [[О книге М. Гюйо (Плеханов)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5273222</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="24808" sha1="rmi7bhkgw55ur47ueopw2bmfi568tnp" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Георгий Валентинович Плеханов
| НАЗВАНИЕ              = О книге M. Гюйо
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1909
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/p/plehanow_g_w/text_1909_o_knige_guyio.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = M. Гюйо. Безверие будущего. Социологическое исследование. С биографической заметкой о Гюйо Ал. Фулье и с предисловием профессора Д. Н. Овсянико-Куликовского. Перевод с французского (11 изд.) под редакцией Я. Л. Сакера. СПБ.
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;ИНСТИТУТ К. МАРКСА и Ф. ЭНГЕЛЬСА&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;''Пролетарии всех стран, соединяйтесь!''&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;БИБЛИОТЕКА НАУЧНОГО СОЦИАЛИЗМА&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;ПОД ОБЩЕЙ РЕДАКЦИЕЙ Д. РЯЗАНОВА&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Г. В. ПЛЕХАНОВ&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;СОЧИНЕНИЯ&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;ТОМ XVII&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;МОСКВА&lt;/center&gt;

=== О книге M. Гюйо ===
&lt;center&gt;M. Гюйо. Безверие будущего. Социологическое исследование. С биографической заметкой о Гюйо Ал. Фулье и с предисловием профессора Д. Н. Овсянико-Куликовского. Перевод с французского (11 изд.) под редакцией Я. Л. Сакера. СПБ.&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;(«Современный Мир» № 2, 1909 г.)&lt;/center&gt;

У нас много теперь говорят о религии. И говорят, по большей части, так, что обнаруживают полнейшее свое незнакомство с этим общественным явлением, во всяком случае, заслуживающим серьезного внимания социолога. Поэтому книга М. Гюйо является кстати: она будет способствовать рассеянию густого тумана невежества, покрывающего у нас религиозный вопрос.

Книге предпослано предисловие проф. Д. Н. Овсянико-Куликовского. Почтенный профессор касается в нем наших современных религиозных исканий, которые представляются ему «по меньшей мере ненужными». Мы безусловно согласны с ним в этом случае. По его словам, искания эти, в огромном своем большинстве, «сбиваются на какую-то игру в религию, на ребяческие упражнения на религиозные темы, — и есть в них что-то и схоластическое, и дилетантское, и фантастическое» (стр. IX). Это строго, но вполне справедливо. Не менее справедливо и то замечание Д. Н. Овсянико-Куликовского, что в названных исканиях «замечается стремление подводить религиозный фундамент под явления общественные» (IX), — напр., под наше освободительное движение, — и что в подведении такого фундамента нет ни малейшей надобности. «Это черта архаизирующего характера, — говорит он, — противоречащая общей и все усиливающейся тенденции прогресса к освобождению социальных явлений от религиозной формулы»… Наши религиозные реформаторы и утописты не вводят, правда, новых обрядов, но они ищут новой религиозной санкции для таких «светских» вещей, как либерализм, социализм освободительное движение и т. д. Это было бы шагом назад — в глубь архаических ступеней религии и культуры, если бы только это был в самом деле «шаг», а не одна «игра ума» и «пустая затея» (IX—X). Прибавим, что к числу религиозных реформаторов и утопистов Д. Н. Овсянико-Куликовский относит также и г. Луначарского, который «выступил с попыткой создания „социал-демократической“ религии, в чем едва ли есть надобность» (IX). Тут мы должны заметить, что наш автор выражается слишком мягко: на самом деле, можно с полнейшей уверенностью сказать, что в попытке г. Луначарского не было решительно никакой надобности.

Но, — нам очень жаль, что мы вынуждены написать это «но», — мы не совсем согласны с Д. Н. Овсянико-Куликовским. Откровенно говоря, мы не видим никакой надобности и в той «грядущей религиозности», перед которой он почтительно склоняется в своем предисловии. Он пишет: «Прогресс положительной науки и философии ставит человека лицом к лицу с непознаваемым, — и на этом пункте начинается та ''религия'', которая, в противоположность религиям прошлого, не ''связывает'' (religio значит — „связь“) душу человеческую, а освобождает ее от уз, приковывающих ее к месту и времени, злобе дня, тревоге века, как всегда приковывали ее религии прошлого, столь тесно связанные с историей, с культурой, с общественностью, с государством, с классами, интересами групп человеческих. В сравнении с ними религия будущего представляется ''не религией'', но в ней ''религиозность'' человека взойдет на высшую ступень той ''рациональной созерцательности'', которая, облагораживая дух человеческий, накопляет и освобождает его энергию для нерелигиозной культурной деятельности и борьбы за гуманность и высшие идеалы человечества» (X—XI).

Эта аргументация кажется нам мало убедительной. Мы думаем, что «рациональная созерцательность» не имеет ничего общего с религиозностью. И нам сдается, что сам же Д. Н. Овсянико-Куликовский подтверждает эту нашу мысль некоторыми своими соображениями. В самом деле, у него выходит, что в основе грядущей религиозности будет лежать «идея бесконечности и вечности Космоса» (X). Идея эта «переходит за пределы человеческого разумения; она, добытая рациональным путем, иррациональна или супрарациональна, — иначе говоря, — мистична» (X). Допустим, что это так. Но если это так, то и грядущая религиозность должна быть «иррациональна или супрарациональна, — иначе говоря, — ''мистична».'' А в таком случае она, как мы сказали, не имеет ничего общего с ''«рациональной созерцательностью».'' Кроме того, нельзя называть ''«мистичным»'' то, что недоступно научному познанию. Известно, что луна всегда обращена к земле одной своей стороной. Поэтому ее другая сторона навсегда останется недоступной для научного исследования. (Говоря это, мы, конечно, имеем в виду ученых, живущих на земле.) Но следует ли отсюда, что эта другая сторона луны иррациональна, супрарациональна или мистична? По нашему, совсем не следует. Нам возразят, разумеется, — и, может быть, наш автор будет в числе возражающих, — что иное дело непознанное или недоступное для познания вследствие каких-нибудь особенных условий, а иное дело безусловно непознаваемое. Мы ответим, что это так… с точки зрения Кантовой теории познания или одного из ее новейших видоизменений. Но для того, чтобы ссылка на эту теорию познания была убедительной, надо сначала доказать ее правильность, а это не так-то легко сделать. К тому же, отождествление «мистичного» с непознаваемым не выдерживает критики.

М. Гюйо говорит в разбираемой нами книге: «Вселенная, без сомнения, бесконечна, бесконечен, поэтому, и ''материал'' для человеческой науки; тем не менее, вселенная находится под властью известного числа простых законов, в которых мы все больше и больше отдаем себе отчет» (стр. 358—359). Это, как нельзя более, верно. И в этом заключается ответ Д. Н. Овсянико-Куликовскому, считающему «мистичной» идею бесконечности и вечности Космоса. Раз человек окончательно пришел к тому убеждению, что бесконечная вселенная находится под властью известного числа простых законов, в его миросозерцании ''нет места для мистицизма.'' Характеризуя взгляды М. Гюйо. почтенный профессор говорит, что покойный французский философ предвидел в будущем «не упадок морали и религии, а, напротив, ''расцвет морального и религиозного творчества'', окрыленного не только внешними гарантиями свободы совести и мысли, но и ''внутреннею свободою'' человека от пут догматизма в вопросах религиозного и нравственного сознания» (VI). Это так; но не мешало бы прибавить, что Гюйо под религией будущего понимает нечто, совсем непохожее на религию. Так, он пишет: «Мы можем сказать, что наука, это — религия, которая возвращается к действительности, вновь находит свойственный ей путь, вновь находит, так сказать, себя самое. Наука говорит всем живым существам: проникнитесь друг другом, познайте друг друга. Религия говорит им: объединяйтесь друг с другом, заключите между собою тесный, солидарный союз. Это одно и то же веление» (186). Если «наука, это — религия», то несомненно, что в будущем религиозное творчество очень усилится, ибо научная деятельность цивилизованного человечестве все более и более возрастает. Но в других местах, например, в первой и второй главах первой части своей книги, — Гюйо сам очень хорошо поясняет, что точка зрения религии прямо противоположна точке зрения науки: наука смотрит на природу, как на цепь зависимых друг от друга явлений; религия, — т. е., точнее сказать, теория, лежащая в основе религии, — видит в ней «проявления воль, более или менее независимых, одаренных необыкновенною силою и способных действовать друг на друга и на нас самих» (стр. 50; см. также стр. 51). Ввиду этого, становится логически несостоятельным всякое отождествление науки с религией. Гюйо замечает, что «мнимое примирение науки и религии происходит у Спенсера лишь благодаря двусмысленности выражений» (стр. 361). Это его замечание вполне может быть применено к нему самому: только употребляя двусмысленные выражения, можно утверждать, что «наука, это — религия» и т. д.

Но как ни двусмысленны подчас выражения, употребляемые Гюйо, все-таки ясно, что под расцветом религиозного творчества в будущем он понимает, собственно, расцвет науки, искусства и нравственности. Чтобы убедиться в этом, достаточно прочитать хотя бы вторую главу третьей части его сочинения (стр. 364—395). Глава эта носит характерное название: «Ассоциация. — Что в социальной жизни останется от религии?» Оказывается, что ничего не останется. Мы не шутим. Гюйо говорит: «Если рассматривать религию, как популяризацию первых научных теорий человеческих, то есть основание думать, что самым верным средством устранить заблуждения и сохранить хорошие стороны религий явится популяризация истинных теорий современной науки» (369). Мы, с своей стороны, опять скажем, что, конечно, популяризация истинных теорий науки очень усилится в будущем, но что это совсем не ручается за сохранение даже хороших сторон религии, так как ее точка зрения прямо противоположна точке зрения науки. Несколькими страницами ниже мы читаем: «Предмет энтузиазма с течением времени меняется: им была до сих пор религия, но им могут быть и научные доктрины и открытия, в особенности же нравственные и социальные верования. Отсюда новое последствие, то. что самый дух ''прозелитизма'', составляющий, по-видимому, особенность религий, никоим образом не исчезнет вместе с ними: он лишь видоизменится» (374). Тут опять ясно, что «останется» только Федот, который будет совсем не тот, и которого, поэтому, очень ошибочно было бы смешивать со старым Федотом.

М. Гюйо — непоследовательный мыслитель, и мы считали своей обязанностью предупредить читателей насчет его непоследовательности. Но он, все-таки, мыслитель, а не кликуша вроде наших российских «богоискателей». Поэтому, несмотря на его непоследовательность, в его книге есть много таких элементов, которые будут, как мы сказали, способствовать рассеянию густого тумана невежества, покрывающего у нас религиозный вопрос. Больше всего таких элементов находится в первой части его книги. Мы очень рекомендуем эту часть вниманию наших читателей.

К сожалению, и эту часть мы можем рекомендовать лишь с оговорками: мы почти ни в чем не можем безусловно согласиться с Гюйо. Возьмем хотя бы определение религии. По мнению Гюйо, «религия есть в фантастической и символической форме ''физическое, метафизическое'' и ''моральное объяснение'' всего существующего по аналогии с человеческим обществом. В двух словах, религия, ''это — универсально-социологическое объяснение мира в мифической'' форме» (XIX). Религия, в самом деле, многое объясняет по аналогии, с человеческим обществом. Но не все. Мы уже знаем, что религиозный человек видит в природе проявление воли божественных существ. Такой взгляд представляет собою тот анимистический элемент, который всегда имел место во всякой религии. Но анимизм возник не по аналогии с человеческим ''обществом'', а по аналогии с ''индивидуумом'', как существом, одаренным сознанием и волей. Первобытный человек все явления природы объяснял по аналогии с самим собою; он олицетворял природу, всюду предполагая наличность сознания и воли. И это олицетворение природы находилось в теснейшей связи с состоянием первобытной техники. Мы потому считаем нужным отметить это, что свойственный Гюйо взгляд на религию, как на ''универсальный социоморфизм'', помешал ему оценить во всей его полноте в высшей степени важное влияние техники на развитие первобытной мифологии.

Вообще надо заметить, что этнологический материал, с которым оперировал Гюйо, теперь уже значительно устарел. Достаточно сказать, что он, видящий в религии универсальный социоморфизм, ничего не говорит о тотемизме, представляющем собою такой яркий пример объяснения явлений, — т. е. ''некоторых сторон их'', — по аналогии с человеческим обществом.

Полезно прочитать книгу М. Гюйо, но ошибочно думать, что она хотя бы приблизительно исчерпывает вопрос. До этого ей очень и очень далеко!

[[Категория:Импорт/lib.ru/Указан переводчик в параметре ДРУГОЕ]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Длина текста в параметре ДРУГОЕ более 100]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Длина текста в параметре ДРУГОЕ более 200]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Георгий Валентинович Плеханов]]
[[Категория:Литература 1909 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Георгий Валентинович Плеханов]]</text>
      <sha1>rmi7bhkgw55ur47ueopw2bmfi568tnp</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>(Воспоминания о Н. В. Станкевиче) (Тургенев)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1033328</id>
    <revision>
      <id>5743234</id>
      <parentid>5594163</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:20Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[(Воспоминания о H. В. Станкевиче) (Тургенев)]] в [[(Воспоминания о Н. В. Станкевиче) (Тургенев)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5594163</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="62305" sha1="1j1b4h587824do00hgp77pg07xr0i3e" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Иван Сергеевич Тургенев
| НАЗВАНИЕ              = (Воспоминания о Н. В. Станкевиче)
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1857
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/t/turgenew_i_s/text_0880.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;&lt;Воспоминания о Н. В. Станкевиче&gt;&lt;/center&gt;

И. С. Тургенев. Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах

Сочинения в двенадцати томах

''Издание второе, исправленное и дополненное''

М., «Наука», 1980

Сочинения. ''Том пятый.''

Повести и рассказы 1853—1857 годов. Рудин. Статьи и воспоминания 1855—1859

Меня познакомил с Станкевичем в Берлине Грановский — в 1838-м году, в конце. До того времени я слышал о нем мало. Помню я, что когда Грановский упомянул о приезде Станкевича в Берлин, я спросил его — не «виршеплет» ли это Станкевич, — и Грановский, смеясь, представил мне его под именем «виршеплета». В теченье зимы я довольно часто видался с Станкевичем — но не помню, чтоб мы вместе ходили на лекции: он брал ''privatissima''&lt;ref&gt;самым частным образом ''(лат.).''&lt;/ref&gt; у Вердера — а в университет не ходил. Станкевич не очень-то меня жаловал — и гораздо больше знался с Грановским и Неверовым. Я очень скоро почувствовал к нему уважение и нечто вроде боязни, проистекавшей, впрочем, не от его обхожденья со мною, которое было весьма ласково, как со всеми, но от внутреннего сознания собственной недостойности и лживости. Станкевич жил в то время один — но у него с утра до вечера гостила одна девица, по имени Берта, недурная собой и неглупая; она в последствии времени очень плохо кончила, сошлась с Ефремовым и была выслана из Берлина, чуть ли не за кражу. Она была довольно остра и забавна по-берлински. Помню я одну ее остроту, переданную Станкевичем: у ней была сестра, которой пришлось раз ночевать у Станкевича, — Берта объявила, что она не хочет, чтобы на эту ночь была «allgemeine Pressfreiheit»&lt;ref&gt;«полная свобода печати» ''(нем.).''&lt;/ref&gt;, хотя она и либералка. Станкевич любил женский пол, но в душе был целомудрен — особенно если сравнить его с нынешней soi-disant&lt;ref&gt;так называемой ''(франц.).''&lt;/ref&gt; молодежью. Здоровье его уже тогда было плохо — мы знали все, что он страдает грудью, и к нему ездил д-р Баре (Barez), который обращался с ним очень дружелюбно. (Он был тогда первым врачом в Берлине.) Впрочем, Станкевич много выходил и театр посещал часто, особенно немецкую оперу. Тогда соперничали две певицы: Лёве и Фассманн — признаться сказать, обе довольно плохие. Грановский был поклонником Лёве, высокой и красивой брюнетки, Станкевич предпочитал Фассманн, блондинку. Любимцами Станкевича были два комика: Герн и Бекманн. Герн был карикатурист вроде Живокини; у Бекманна было много неподдельного, спокойного юмору. В характере Станкевича было много веселости, и он любил посмеяться. Чаще всего встречал я его у Фроловых. Он почти все вечера проводил у них. Между им и г-жой Фроловой существовало отношение весьма дружественное. Эта г-жа Фролова (первая жена Н. Г. Фролова, урожденная Галахова) была женщина очень замечательная. Уже немолодая, с здоровьем совершенно расстроенным (она скоро потом умерла), некрасивая — она невольно привлекала своим тонким женским умом и грацией. Она обладала искусством — mettre les gens à leur aise&lt;ref&gt;вызывать у людей ощущение непринужденности ''(франц.).''&lt;/ref&gt;, сама говорила немного, но каждое слово ее не забывалось. В ней было много наблюдательности и понимания людей. Русского в ней было мало — она скорее походила на очень умную француженку — un peu de l’ancien rêgime&lt;ref&gt;немножко старорежимную ''(франц.).''&lt;/ref&gt;. Стефания Баденская считала ее в числе своих приятельниц — Беттина часто ходила к ней, хотя в душе ее побаивалась. Г-жа Фролова обходилась с Беттиной un peu de haut en bas&lt;ref&gt;немножко свысока ''(франц.).''&lt;/ref&gt;. Вердер бывал у ней часто — Гумбольдт посещал ее иногда. Я ходил туда молчать, разиня рот, и слушать. Фролов сам никогда не вмешивался в разговор — сидел в углу, разливал чай, значительно мычал, поводил глазами, подергивал усы — но не раскрывал рта. Станкевича Фролова очень любила и уважала. Она сходилась с ним в мнениях. Впрочем, я не слыхал, чтобы она с ним говорила о философии. Это было дело Вердера, который разговаривать не умел. Раз, по уходе Вердера, я не мог удержаться и воскликнул: «В первый раз слышу человека!» — «Да, — заметила Фролова, — жаль только, что он с одним собой знаком». Фарнгаген (известный биограф) ходил к Фроловым — он любил выводить на свежую воду Беттину, которая его терпеть не могла и называла его Giftesel&lt;ref&gt;ядовитый осел ''(нем.).''&lt;/ref&gt;.

Повторяю, что во время моего пребывания в Берлине я не добился доверенности или расположения Станкевича; он, кажется, ни разу не был у меня, Грановский был всего только раз — и при мне у них не было откровенных разговоров. Станкевич, помнится, не любил тогда Жорж Занд — а о Белинском отзывался хотя дружественно, но несколько насмешливо… «Ну! — воскликнул он раз, услыхав о какой-то либеральной, но глупой выходке, — теперь Виссариона хоть овсом не корми!» Я тогда о Белинском ничего не знал — и помню это слово Станкевича только по милости странного имени: Виссарион — поразившего меня. Берта, о которой я говорил выше, была отчасти причиной холодности Станкевича ко мне: я раз поехал с ней кататься верхом в Тиргартен — она очень со мной кокетничала, — а вернувшись, уверила Станкевича, что я делал ей предложения: а она просто мне не нравилась. Вот всё, что я помню из пребывания Станкевича в Берлине.

Я встретил его потом в начале 1840-го года в Италии, в Риме. Здоровье его значительно стало хуже — голос получил какую-то болезненную сиплость, сухой кашель часто мешал ему говорить. В Риме я сошелся с ним гораздо теснее, чем в Берлине, — я его видел каждый день — и он ко мне почувствовал расположение. В Риме находилось тогда русское семейство Ховриных, к которым Станкевич, я и еще один русский, А. П. Ефремов, ходили беспрестанно. Семейство это состояло из мужа (весьма глупого человека, отставного гусара), жены, известной московской барыни, Марьи Дмитриевны — и двух дочерей. Старшей тогда только что минуло шестнадцать лет — она была очень мила и, кажется, втайне, чувствовала большую симпатию к Станкевичу, который отвечал ей дружеским, почти отеческим чувством. (Сам он тогда думал о Дьяковой, которая жила в Неаполе и с которой он съехался потом.) Остальных лиц тогдашнего нашего кружка я не стану описывать — Станкевич говорит о них в своих письмах. Мы разъезжали по окрестностям Рима вместе, осматривали памятники и древности. Станкевич не отставал от нас, хотя часто плохо себя чувствовал; но дух его никогда не падал, и всё, что он ни говорил — о древнем мире, о живописи, ваянии и т. д., — было исполнено возвышенной правды и какой-то свежей красоты и молодости. Помню я раз — мы шли с ним к Ховриным и говорили о Пушкине, которого он любил страстно, так же как и Гоголя. Он начал читать стихотворение: «Снова тучи надо мною» — своим чуть слышным голосом… Ховрикы жили очень высоко — в четвертом этаже. Взбираясь на лестницу, Станкевич продолжал читать и вдруг остановился, кашлянул и поднес платок к губам — на платке показалась кровь… Я невольно содрогнулся — а он только улыбнулся и дочел стихотворение до конца. Изредка находил на него, однако, страх — как бы предчувствие близкой смерти. Раз, возвращаясь уже вечером в открытой коляске из Альбано, — поравнялись мы с высокой развалиной, обросшей плющом, мне почему-то вздумалось вдруг закричать громким голосом: «Divus Caius Julius Caesar»&lt;ref&gt;«Божественный Кай Юлий Цезарь» ''(лат.).''&lt;/ref&gt; — в развалине эхо отозвалось будто стоном. Станкевич, который до того времени был очень разговорчив и весел, — вдруг побледнел, умолк и погодя немного проговорил с каким-то странным выражением: «Зачем вы это сделали?» В то время в Риме беспрестанно случались убийства, чуть ли не по одному на день. Говорили даже, что убийцы пробираются на квартиры иностранцев. Станкевич перепугался, приказал устроить у своей двери железные болты и крюки — и баррикадировался с вечера. Раз я его спросил, что бы он сделал, если б вдруг, ночью, открывая глаза, он увидал, что какой-то незнакомый человек шарит по его комнате? «Что бы я сделал? — возразил Станкевич. — Самым нежным голоском, чтобы не подать ему даже мысли, что я могу защищаться, сказал бы я ему: „Саrissimo signor ladrone! (И Станкевич придал своему голосу самое умоляющее выраженье.) — Carissimo signore! Prendete tutto ciè che voletê — ma lasciate mi la vita! — per carita!“»&lt;ref&gt;«Дражайший господин грабитель! — Дражайший господин! Возьмите, что хотите, только оставьте мне жизнь! — будьте милосердны!» ''(итал.).''&lt;/ref&gt; В Станкевиче была способность даже к фарсу. Помню, раз из шести поданных ему панталон ни одни не оказались годными; он вдруг принялся отплясывать по комнате в одних подштанниках с самыми уморительными гримасами — а это происходило месяца за три до его смерти. Хохотал он иногда до упаду — никогда не забуду, как он однажды смеялся, прочтя в «Тарасе Бульбе», что жид, снявши свою верхнюю одежду, стал вдруг похож на цыпленка. И в то же время невозможно передать словами, какое он внушал к себе уважение, почти благоговение. Шевырев в то время был в Риме — и ужасно льстил Станкевичу и вилял перед ним, хотя со всеми другими обходился, по обыкновению, с педантической самоуверенностью. Станкевич несколько раз осаживал меня довольно круто, чего он в Берлине не делал — в Берлине он меня чуждался. Раз в катакомбах, проходя мимо маленьких нишей, в которых до сих пор сохранились остатки подземного богослужения христиан в первые века христианства, я воскликнул: «Это были слепые орудия провидения». Станкевич довольно сурово заметил, что «слепых орудий в истории нет — да и нигде их нет». В другой раз перед мраморной статуей св. Цецилии я проговорил стихи Жуковского:

И прелести явленьем по привычке

Любуется, как встарь, душа моя, —

Станкевич заметил — что плохо тому, кто ''по привычке'' любуется прелестью, да еще в такие молодые годы.

В то время жил в Риме некто Брыкчинский, поляк, друг Листа и отличный пианист, умиравший от чахотки, Станкевич его очень любил — у Брыкчинского было весьма замечательное, энергическое и умное лицо — он знал, что его болезнь безнадежна, а мы все знали, что и Станкевича болезнь безнадежна. Он давно любил Дьякову, на сестре которой чуть не женился, — и, говорят, съехавшись с нею перед смертью, был чрезвычайно счастлив. Мы знали про его любовь — но уважали его тайну. Станкевич оттого так действовал на других, что сам о себе не думал, истинно интересовался каждым человеком и, как бы сам того не замечая, увлекал его вслед за собою в область Идеала. Никто так гуманно, так прекрасно не спорил, как он. Фразы в нем следа не было — даже Толстой (Л. Н.) не нашел бы ее в нем. Он первый дал Шушу (так звали старшую дочь Ховриной) читать Шиллера — и играл с ней в четыре руки на фортепьяно. Незадолго до смерти он написал мне довольно большое письмо, которое я прилагаю. Умер он, как известно, в Новаре; он вместе с Ефремовым и Дьяковой ехал в Северную Италию, на берега Lago di Como. Станкевич был более нежели среднего роста, очень хорошо сложен — по его сложению нельзя было предполагать в нем склонности к чахотке. У него были прекрасные черные волосы, покатый лоб, небольшие карие глаза; взор его был очень ласков и весел; нос тонкий, с горбиной, красивый, с подвижными ноздрями, губы тоже довольно тонкие, с резко означенными углами; когда он улыбался — они слегка кривились, но очень мило, — вообще улыбка его была ''чрезвычайно'' приветлива и добродушна, хоть и насмешлива; руки у него были довольно большие, узловатые, как у старика; во всем его существе, в движениях была какая-то грация и бессознательная distinction&lt;ref&gt;благовоспитанность ''(франц.).''&lt;/ref&gt; — точно он был царский сын, не знавший о своем происхождении. Одевался он просто — носил обыкновенно палку. Ни разу не слыхал я от него жалоб на свое здоровье; о болезни своей он говорил не иначе как в шутливом тоне; никогда он не хандрил. Когда я изображал Донорского (в «Рудине»), образ Станкевича носился передо мной — но всё это только бледный очерк.

В нем была наивность, почти детская — еще более трогательная и удивительная при его уме. Раз на прощанье с г-жой Фроловой он принес ей в подарок круглую (так называемую геморроидальную) подушку под сидение — принес и вдруг догадался, что вид ее неприличен, сконфузился и так и остался с подушкой в руках — и, наконец, расхохотался. Он был очень религиозен — но редко говорил о религии. По-французски говорил порядочно, по-немецки лучше — немецкий язык он знал очень хорошо. Я забыл сказать, что в Риме я одно время рисовал карикатуры — иногда довольно удачно; Станкевич задавал мне разные, забавные сюжеты — и очень этим потешался. Особенно смеялся он одной карикатуре, в которой я изобразил свадьбу Маркова (живописца, теперешнего профессора); Марков вздыхал тоже по Шушу, к которой, грешный человек, и я не был совершенно равнодушен.

Станкевич упоминает в своих письмах о сестре Фроловой, г-же Кёне. Она приезжала в Берлин к своей сестре. Помню я, что она была недурна собой, очень тиха и носила длинные белокурые букли. Впрочем, между ею и сестрой ее не было ничего общего; Фролову напоминал скорей ее брат, Иван Галахов, уже умерший, которого я встречал в Москве. Фролова умела, когда хотела, быть чрезвычайно блестящей в разговоре; помню, раз приехал к ней в Берлин один очень умный француз, граф или маркиз. Вдвоем они вели целый вечер такой диалог — хоть бы из какой-нибудь «пословицы» Альфреда де Мюссе. Г-жа Фролова по уходе его назвала его un vrai gentleman&lt;ref&gt;настоящим джентльменом ''(франц.).''&lt;/ref&gt; — тогда это слово не успело еще так опошлиться. В г-же Фроловой была наклонность к аристократии — но столько в ней было доброты и простоты в то же время!

=== ПРИМЕЧАНИЯ ===

&lt;center&gt;УСЛОВНЫЕ СОКРАЩЕНИЯ&lt;/center&gt;

''Горбачева, Молодые годы Т'' — Горбачева В. Н. Молодые годы Тургенева. (По неизд. материалам). Казань, 1926.

''Станкевич, Переписка'' — Переписка Николая Владимировича Станкевича. 1830—1840 / Ред. и изд. Алексея Станкевича. М., 1914.

''Стасюлевич'' — Стасюлевич M. M. и его современники в их переписке. СПб., 1911—1913. Т. I—V.

''Т, Рудин, 1936'' — Тургенев И. С. Рудин. Дворянское гнездо. 2-е изд. М.; Л.: Academia, 1936.

''Творч путь Т'' — Творческий путь Тургенева. Сборник статей под редакцией Н. Л. Бродского. Пг.: Сеятель. 1923.

''Ausgewählte Werke'' — Iwan Turgênjew’s Ausgewählte Werke. — Autorisierte Ausgabe, Mitau — Hamburg, E. Behre’s Verlag, 1869—1884.

''Dolch'' — Dolch Oscar. Geschichte des deutschen Studententhums von der Griindung der deutschen Universitäten bis zu den deutschen Freihetskriegen. Leipzig, 1858.

''Tagebücher'' — Varnhagen K.-A. Tagebücher, 1861—1905, Bd. I—XV

&lt;center&gt;&lt;ВОСПОМИНАНИЯ О Н. В. СТАНКЕВИЧЕ&gt;&lt;/center&gt;

Впервые опубликовано Л. Н. Майковым по беловому автографу, извлеченному из бумаг П. В. Анненкова: ''BE'', 1899, № 1, с. 10—16. Перепечатано: ''Рус Пропилеи'', т. III. M., 1916, с. 133—138. Вошло в издание: ''Т, Сочинения'', т. XII, с. 242—248.

Печатается по тому же беловому автографу — ''ИРЛИ'', ф. 93 (собрание П. Я. Дашкова), он. 3, № 1262.

Написано, по-видимому, в Спасском летом 1856 г., между 7(19) мая и 11(23) июля. На это указывает, с одной стороны, упоминание о романе «Рудин», опубликованном в январской и февральской книжках «Современника» 1856 г., а с другой — то, что в воспоминаниях отмечаются черты сходства между Станкевичем и Л. Н. Толстым; с последним Тургенев, после недолгого знакомства в Петербурге в ноябре-декабре 1855 г., сблизился именно в эти летние месяцы 1856 г. Более точные данные отсутствуют.

Воспоминания о Станкевиче были написаны Тургеневым, вероятно, по просьбе П. В. Анненкова как подсобный материал для его статьи «Н. В. Станкевич. Биографический очерк» ''(Рус Вестн'', 1857, № 2, кн. 1, с. 441—490, кн. 2, с. 695—738; № 4, кн. 1, с. 357—398); в том же году вышло отдельное издание, с добавлением писем Станкевича: «Николай Владимирович Станкевич. Переписка его и биография, написанная П. В. Анненковым», М., 1857.

Анненков, не знавший лично Станкевича, при составлении его биографии пользовался его перепиской и рассказами его друзей. Но ему не хватало, по-видимому, живых бытовых деталей, характеризующих Станкевича и его окружение, впечатлений от его внешности, манеры держаться, говорить и т. д. Всё это мог дать ему Тургенев, близко общавшийся со Станкевичем в последние месяцы его жизни; потому-то написанные им воспоминания носят такой личный, интимный характер. Анненков заимствовал из написанного Тургеневым ряд отдельных черточек и крупных или мелких фрагментов, выделяя их — не всегда, однако — кавычками и авторскими ремарками, без упоминания имени Тургенева. Так, описание внешности Станкевича, взятое из записки Тургенева дословно, дано в кавычках с авторскими вводными словами: «Одному из его знакомых мы обязаны следующим описанием наружности Станкевича» ''(Станкевич, Переписка'', 233); эпизод у развалины по дороге из Альбано в Рим дан в такой форме: «… одному из товарищей его вздумалось закричать громким голосом: Divus Caius Julius Caesar» (там же, с. 166); описание остроумнейшей беседы Е. П. Фроловой с гостем-французом введено со словами: «Один из молодых русских, так радушно принятых ею в Берлине, рассказывал нам сцену, которой был очевидцем» (там же, с. 210—211); рассказ о том, как Станкевич читал стихи Пушкина, подымаясь по лестнице, поясняется замечанием: «Приятель, сопровождавший его, следовал за ним и видел…» (там же, с. 228). Характеристики отношений между Фроловой и Беттиной Арним, Фарнгагеном и Беттиной (там же, с. 210), упоминание об отрицательном отношении Станкевича к Жорж Санд (с. 226) даны без ссылки на источник, но эти данные явно заимствованы Анненковым из воспоминаний Тургенева.

Тургенев очень интересовался работой Анненкова над биографией и перепиской Станкевича и не раз спрашивал о ходе работы в письмах к Анненкову: «А что биография Станкевича — когда выйдет?» (3(15) января 1857 г.); «Да, кстати, что же издание писем Станкевича? Подвигается?» (4(16) марта 1857 г.); «я с истинным нетерпением ожидаю статьи о Станкевиче» (9(21) марта 1857 г.). По прочтении первых двух статей о Станкевиче в «Русском вестнике» Тургенев, воздавая «хвалу» Анненкову, писал ему 3(15) апреля 1857 г.: «Вы воскресили мне его (Станкевича) светлое лицо, Вы перенесли меня во времена моей молодости, весь смысл его жизни угадан, верно, тонко передан — спасибо! Но зачем Вы иногда так мудрено пишете? &lt;…&gt; Еще раз искреннее и горячее спасибо. Да издайте, ради бога, скорее эти письма. Я уже их обещал (Л. Н.) Толстому, который будет упиваться ими, за это я ручаюсь».

Еще до публикации статей Анненкова Тургенев, прочитав в 9-й книжке «Современника» шестую статью «Очерков Гоголевского периода русской литературы» Чернышевского, где речь шла о кружках 30-х годов, о Станкевиче, Белинском и «друзьях г. Огарева» (т. е. о Герцене), в ряде писем к друзьям выразил свое удовлетворение — очевидно тем, что в статье отдавалось должное историческому значению Белинского, Станкевича и их сверстников. «Статья Чернышевского меня искренно порадовала», — писал он Панаеву 29 октября (10 ноября) 1856 г., делая при этом оговорку о том, что Чернышевский «несколько нецеремонно обходится с живыми людьми, рассматривая их частную жизнь с исторической точки зрения…». «Сознаюсь, — продолжает он, — что при выбранном им предмете трудно было совершенно избегнуть это неудобство, но все-таки считаю своею обязанностью это заметить. А статья прекрасна, и иные страницы меня истинно тронули». Так же писал Тургенев братьям Колбасиным («От статьи Чер&lt;нышевско&gt;го я пришел в умиление — пожмите ему от меня за нее руку» — 19(31) октября 1856 г.), Боткину (25 октября (6 ноября) 1856 г.), Дружинину (30 октября (И ноября) 1856 г.), Л. Н. Толстому (16(28) ноября 1856 г.), резко разойдясь во мнении с Анненковым и Боткиным (см.: ''Т и круг Совр'', с. 284). В статье Чернышевского он видел подтверждение того, что в художественной форме было им высказано устами Лежнева в «Рудине».

Образ Станкевича находил себе неоднократно — и до и после написания статьи о нем для Анненкова — отражения в творчестве Тургенева. В рассказе «Андрей Колосов», по мнению некоторых исследователей, Тургенев, отмечая высокий авторитет своего героя среди товарищей, в какой-то степени воспроизводил черты, характерные для Станкевича в годы его студенчества (Гершензон М. О. Образы прошлого. М., 1912, с. 162—163; Бродский Н. Л. Поэты кружка Станкевича. СПб., 1913, с. 60; Машинский С. Станкевич и его кружок. — В его кн.: Слово и время. Статьи. М., 1975, с. 47—52), Однако позднейшие исследования не подтверждают этого мнения, — см. наст. изд., т. 4, с. 555, примечания к «Андрею Колосову». В статье «Два слова о Грановском» (1855) с глубоким уважением упомянуто имя Станкевича (см. наст. том, с. 327). Образ Станкевича и атмосфера его кружка запечатлены в «Рудине» в образах Покорского и его друзей (см. наст. том, с. 255—258). Позднее, в повести «Призраки» (1863), Тургенев воспроизвел эпизод, рассказанный в воспоминаниях о Станкевиче, — воззвание, обращенное к Юлию Цезарю среди развалин. Сюжет повести «Несчастная» (1868) возник из рассказа Станкевича, в его письме к Я. М. Неверову от 15(27) сентября 1833 г., о трагически погибшей девушке Эмилии, приемной дочери московского музыканта Ф. Гебеля (см.: ''Станкевич, Переписка'', с. 245—247). Четыре строки из посвященного ей стихотворения Станкевича «На смерть Эмилии» цитируются в тексте последней, XXVIII главы повести.

Первая публикация воспоминаний о Станкевиче в «Вестнике Европы» 1899 г. вызвала несколько рецензий в газетах: ''Рус Вед'', 1899, № 13, 13(25) января, с. 2 (Новости литературы и журналистики); Новое время, 1899, № 8208, 3(15) января, с. 3 (Среди газет и журналов) и др.

Стр. 360. ''Меня познакомил с Станкевичем'' ~ ''в 1838-м году, в конце.'' — Тургенев допускает неточность. Первое знакомство его со Станкевичем состоялось в 1833 г. в Московском университете (см.: ''Станкевич, Переписка'', с. 64). В период жизни Тургенева в Петербурге (1834—1838) и в первые месяцы его пребывания в Германии (летом 1838 г.) они не встречались (если не считать мимолетную встречу в Эмсе, в середине июня) и увиделись в Берлине, но возвращении туда Станкевича из путешествия по Германии, 23 сентября (5 октября) 1838 г. Зиму 1838—1839 г., а также летом — в июне 1839 г. Тургенев и Станкевич изредка встречались в Берлине (см. письмо Тургенева к Т. Н. Грановскому от 8(20) июня 1839 г. из Берлина). Осенью 1839 г. Тургенев вернулся в Россию, а в конце февраля 1840 г. приехал в Рим, где вновь увиделся со Станкевичем — и на этот раз ближе сошелся с ним. Первые страницы воспоминаний Тургенева относятся к берлинским их встречам 1838—1839 гг.

''…не «виршеплет» ли это Станкевич…'' — Этот вопрос Тургенева вызван был тем, что в 1829—1836 гг. Станкевич опубликовал в журналах и альманахах несколько лирических стихотворений (см.: Станкевич Н. В. Стихотворения. — Трагедия. — Проза. М., 1890).

… ''он'' ~ ''в университет не ходил.'' — Как видно из писем Станкевича к родным и друзьям, он на самом деле гораздо ближе был связан с Берлинским университетом, чем изображает Тургенев: в 1838 г. он посещал лекции профессоров К. Вердера(1806—1893) по философии, Л. Ранке (1795—1886) по новейшей истории, Г. Гото (H. Hotho, 1802—1873) по искусствоведению и других (см.: ''Станкевич, Переписка'', с. 175, 187 и др.).

''Неверов'' — Януарий Михайлович (1810—1893), друг Станкевича (с которым был в переписке с 1831 г.) и Грановского, впоследствии — писатель и педагог, автор статей о воспитании и воспоминаний о Тургеневе ''(Рус Ст'', 1883, № 11). Тургенев познакомился с ним весной 1838 г. в Эмсе, где Неверов находился вместе со Станкевичем. В 1838—1839 гг. Неверов жил в Берлине на одной квартире с Тургеневым; он познакомил Тургенева с К. Фарнгагеном фон Энзе, с оппозиционно настроенным семейством Знгмунта, отца Эммы Гервег, жены Г. Гервега, и другими берлинцами. В 1839 г. Неверов и Грановский уехали в Россию.

…''девица, по имени Берта…'' — О ней упоминает Тургенев в письмах к Грановскому от 8(20) июня 1839 г. и 4(16) июля 1840 г. Сохранились два ее письма к Тургеневу по поводу смерти Станкевича ''(ГИМ).''

''…с Ефремовым…'' — Александр Павлович Ефремов (1814—1876) — друг Станкевича, приятель Белинского, Бакунина и Тургенева. В 1839—1841 гг. изучал географические дисциплины в Берлинском университете. В 1840 году состоял в переписке с Тургеневым.

Стр. 361. …''Станкевич'' ~ ''театр посещал часто…'' — Станкевич в Берлине посещал Оперный и Кенигштадтский театры. Упомянутые Тургеневым певицы — Каролина Лёве (1816—1901) и Августа Фассман (1808—1872) выступали в Оперном театре, последняя главным образом в операх Глюка.

''Любимцами Станкевича били'' ~ ''Герн и Векманн.'' — Герн Альберт Леонард (1789—1869) и Бекманн Фридрих (1803—1866) — комические актеры Кеннгштадтского театра; Бекманн — автор н исполнитель многих «локальных поссов» (народных фарсов) с куплетами на злобу дня. О спектаклях с участием Бекманна Станкевич писал А. П. Ефремову еще в 1837 году, отмечая склонность этого актера вводить в исполняемые им роли «остроты своего изобретения», пользовавшиеся неизменным успехом у публики (см.: ''Станкевич, Переписка'', с. 427). Станкевич и Тургенев, не без влияния Бекманна, сочиняли каламбуры и юмористические стихи, которые посылали своим друзьям. Высказано предположение, что пародийная сцена Тургенева «Нечто, или Чемодан» также навеяна впечатлениями от выступлении Бекманна (см. письмо Тургенева к М. А. Бакунину и А. П. Ефремову от 29 августа (10 сентября) 1840 г.).

''Чаще всего встречал я его у Фроловых.'' — Фроловы — Николай Григорьевич (1812—1855) и Елизавета Павловна, урожд. Галахова, — приехали в Берлин из Швейцарии в конце 1837 г. Фролов, бывший гвардейский офицер, в 1834/35 г. слушал лекции в Дерптском университете вместе с И. П. Галаховым. В конце 1840-х годов Фролов поместил в «Современнике» ряд своих работ: «Исправительные тюрьмы в Швейцарии» (1847, № 9); перевод «Космоса» А. Гумбольдта (1847, № 10, 12; 1848, № 2, 7; 1849, № 9 и др.). С 1852 г. издавал журнал «Магазин землеведения и путешествий». В 1849 г. написал биографию Станкевича, оставшуюся неизданной: в ''ГИМ'' хранятся ее черновые рукописи и цензурованный наборный экземпляр с цензорскими купюрами ''(Лит Насл'', т. 56, с. 169). Белинский относился отрицательно к трудам Фролова ''(Белинский'', т. XII, с. 420). Тургенев дал ему памфлетную характеристику в «Гамлете Щигровского уезда» (см. наст. изд., т. 3, с. 263 и примеч., с. 5021.

''Беттина'' — Беттина (Элизабет) фон Арним, урожд. Брентано (1785—1859), немецкая писательница, автор «Переписки Гёте с ребенком» (1835). Уравновешенной, светской Е. П. Фроловой, которая мало интересовалась современной общественной и политической жизнью, была глубоко чужда эта темпераментная и эксцентричная женщина, проявлявшая жгучий интерес к современному революционному движению и социальным проблемам. Тургенева Беттина Арним в этот период интересовала как корреспондентка Гёте и его почитательница (см. наст. том, с. 495).

''Гумбольдт'' — Александр Гумбольдт (1769—1859), знаменитый немецкий естествоиспытатель; в 1829 г. по приглашению Николая I приезжал в Россию и объехал Урал, Сибирь и Центральную Азию.

''Фарнгаген'' — Фарнгаген фон Энзе, Карл Август (1785—1858), немецкий писатель и дипломат, мемуарист, критик и публицист; был знаком со многими русскими писателями и общественными деятелями, проявлял большой интерес к русской литературе, политической п общественной жизни, критически относился к политическому и социальному строю Германии. В его дневниках есть записи о некоторых вечерах у Фроловых. Так, в апреле 1838 г. у них были споры о духовном наследии, культуре и цивилизации ''(Tagehücher.'' В. I, S. 89). а 6 декабря 1838 г. обсуждалось художественное и общественное значение романа Гёте «Годы учения и странствований Вильгельма Мейстера» ''(Tagebücher'', В. I, S. 84). В дневниках — немало упоминаний о Станкевиче и Тургеневе. В 1857 г. — по-видимому, при содействии Фарнгагена — в «Ежегоднике» Энциклопедического словаря Брокгауза («Unsere Zeit. Jaurbuch zum Conversations-Lexicon») была опубликована статья о Белинском, содержащая первое упоминание о Станкевиче в западноевропейской печати (см.: ''Лит Насл'', т. 56, с. 492—493).

Стр. 362. ''Я встретил его'' ~ в ''Риме.'' — Тургенев с конца февраля по 12(24) апреля 1840 г. жил в Риме; туда же в начале марта н. ст. приехали из Флоренции Станкевич и А. П. Ефремов.

''В Риме'' ~'' семейство Ховриных…'' — В доме Ховриных 26 февраля (9 марта) 1840 г. Тургенев встретил вновь Станкевича (см.: ''Станкевич, Переписка'', с. 685). Ховрины — Николай Васильевич, его жена Мария Дмитриевна (1801—1877), их старшая дочь Александра Николаевна, в замужестве Бахметьева (1823—1901), называвшаяся в семейном и дружеском кругу «Шушу», нередко упоминаются в письмах Тургенева 1840 г. из Италии. Римские встречи вызвали у Тургенева два стихотворения, посвященных А. Н. Ховриной (см.: наст. изд., т. ''\'', с. 312 п 314). Позднее А. Н. Бахметьева стала писательницей для детей и «для народа», строго религиозного направления с оттенком славянофильства.

''Сам он тогда думал о Дьяковой…'' — Дьякова Варвара Александровна, урожд. Бакунина (1812—1866) — вторая из сестер Бакуниных, друг Станкевича, ухаживавшая за ним в последние дни его жизни.

''Остальных лиц'' ~ ''в своих письмах.'' — В письмах Станкевича из Рима к Фроловым говорится о польском пианисте Брингинском, русском художнике А. Т. Маркове, немецком художнике Рунде, А. П. Ефремове и др.

Стр. 363. «''Снова тучи надо мною»'' — первая строка стихотворения Пушкина «Предчувствие» (1828), которое, по-видимому, в сознании Станкевича связывалось тогда с предчувствием близкой смерти.

''«Divus Caius Julius Caesar».'' — См. то же воззвание к Юлию Цезарю в повести Тургенева «Призраки» (главы XII—XIII).

Стр. 364. …''прочтя в «Тарасе Булъбе»…'' — Эпизод из VIII главы повести Гоголя в первой ее редакции (1835).

''Шевырев в то время был в Риме…'' — Шевырев Степан Петрович (1806—1864) — профессор Московского университета, поэт, историк литературы, критик, стоявший на позициях «официальной народности», с 1835 г. — ярый противник Белинского. Отрицательно-критическое отношение к нему Станкевича ярко сказывается в письмах его к Фроловым из Рима ''(Станкевич, Переписка'', с. 694—696, 705, 715).

''И прелести'' ~ ''душа моя…'' — Цитата из вступления к повести в стихах В. А. Жуковского «Ундина» (1837).

''В то время жил в Риме некто Брыкчинский…'' — Тургенев ошибочно называет так Брингинского, выдающегося польского пианиста, друга Листа. Сохранилось письмо к нему Станкевича, рекомендующее ему Тургенева ''(Станкевич, Переписка'', с. 747). О Брингинском Тургенев упоминает в «Мемориале» в записи, относящейся к 1840 году, также называя его Брыкчинским.

''Он давно любил Дьякову, на сестре которой…'' — Дьякова — см. выше. Ее сестра — Бакунина Любовь Александровна (1811—1838), старшая из сестер Бакуниных, бывшая невестой Станкевича. Известен ряд писем к ней Станкевича, по преимуществу лирико-философского характера, за 1837—1838 годы ''(Станкевич, Переписка'', с. 503—570).

''Фразы'' ~'' даже Толстой (Л. Н.) не нашел бы ее в нем.'' — Из писем Л. Н. Толстого видно, как захватило его чтение биографии и писем Станкевича: «Вот человек, — пишет он о Станкевиче Б. Н. Чичерину 21 и 23 августа 1858 г., — которого я любил бы, как себя…»; и в письме к А. А. Толстой того же времени: «Никогда никого я так не любил, как этого человека, которого никогда не видел. Что за чистота, что за нежность! что за любовь, которыми он весь проникнут…» ''(Толстой'', т. 60, с. 272 и 274).

Стр. 365. ''Незадолго до смерти'' ~'' довольно большое письмо, которое я прилагаю.'' — Очевидно, письмо Станкевича к Тургеневу от 11(23) июня 1840 г. из Флоренции, отрывки из которого приводит Тургенев в письме к Грановскому от 4(16) июля 1840 г.; почти полностью оно опубликовано Л. Н. Майковым ''(BE'', 1899, № 1, с. 16—18). Названное письмо было приложено Тургеневым к посланному П. В. Анненкову тексту воспоминаний о Станкевиче.

… ''в Риме я одно время рисовал карикатуры'' ~'' свадьбу Маркова…'' — В письмах из Рима к Фроловым Станкевич сообщает о том, как Тургенев у Ховриных «обыкновенно рисует свои фантазии и очень удачно», причем Станкевич дает ему «библейские темы, например: Адам, который не знает, что ему делать, и проч.» ''(Станкевич, Переписка'', с. 692); «Из новых карикатур его (Тургенева) очень забавен Марков с невестою, над которым Тургенев держит венец. На другой представлен Марков с палитрой и кистью перед Колизеем — тоже смешон» (там же. с. 709). ''Марков'' — Алексей Тарасович (1802—1878), русский художник, работавший в 1830-х годах за границей, преимущественно в Риме. См. письмо к нему Тургенева от февраля — 9(2!) апреля 1840 г.

Стр. 366. …''о'' ~'' г-же Кёне.'' — Имеется в виду Мария Павловна Кении (Kenney), урожд. Галахова, бывшая замужем за английским офицером. Два письма ее к Тургеневу, 1840 года, хранятся в ''ГИМ.''

''Иван Галахов'' — Галахов Иван Павлович (1810—1849), брат Е. П. Фроловой и М. П. Кении; в 1840-х годах увлекался фурьеризмом и был близок к Герцену и Огареву. Герцен дал его сочувственную характеристику в главе XXIX «Былого и дум» ''(Герцен'', т. IX, с. 115—120). В книге «С того берега» (1847—1850) в главе «Перед грозой (Разговор на палубе)» (см. там же, т. VI, с. 19—39) Герцен передал одну из бесед с И. П. Галаховым, который, по его словам, несмотря на взгляд, «исполненный иронии &lt;…&gt; хранил романтические надежды н всё еще рвался к каким-то верованиям» (там же, т. IX, с. 120).

…''из'' ~'' «пословицы» Альфреда де Мюссе.'' — О «Драматических пословицах» («Proverbes dramatiques») А. де Мюссе (1810—1857) см. наст. изд., т. 2, с. 577—578 и сл., в примечаниях к комедии Тургенева «Где тонко, там и рвется» (1848).

…''gentleman'' ~ ''так опошлиться.'' — Называя героя повести «Затишье» джентльменом, Тургенев подразумевал уже иронический оттенок этого определения (см. наст. изд., т. 4; см. также лексикологическую заметку М. П. Алексеева «Джентльмен». — ''Т сб'', вып. 5, с. 343—344.


{{примечания|title=}}

[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Мемуары]]
[[Категория:Иван Сергеевич Тургенев]]
[[Категория:Литература 1857 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Иван Сергеевич Тургенев]]</text>
      <sha1>1j1b4h587824do00hgp77pg07xr0i3e</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Письма к Н. М. Сатину (Тур)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1033425</id>
    <revision>
      <id>5743327</id>
      <parentid>5511857</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:59Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Письма к H. М. Сатину (Тур)/ДО]] в [[Письма к Н. М. Сатину (Тур)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5511857</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="31443" sha1="0mba2rqv5l61bpwc4hh0wwmnv7g9km4" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Евгения Тур
| НАЗВАНИЕ              = Письма к Н. М. Сатину
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1861
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/t/tur_e/text_1861_pisma_k_satinu_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;НОВЫЕ ПРОПИЛЕИ&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Под редакціей М. О. ГЕРШЕНЗОНА&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Том I.&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;1923&lt;br&gt;&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО&lt;br&gt;&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;Москва — Петроград&lt;/center&gt;

=== Письма Елиз. Bac. Саліасъ къ Н. М. Сатину &lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;). ===
==== I. ====

{{right|''(Конецъ ноября или начало декабря 1861 г.).''}}

Посылаю вамъ, любезнѣйшій Николай Михайловичъ, экземпляръ моего романа и прошу васъ принять его съ такимъ же искреннимъ чувствомъ, съ какимъ я предлагаю его вамъ. Пожелайте мнѣ успѣха, отъ этаго много зависитъ даже и въ жизни моей; на меня самое его появленіе произвело странное впечатлѣніе, будто никогда не было напечатано никакого моего сочиненія. И робость и волненіе овладѣли мною, чего прежде не бывало вовсе, конечно, не по увѣренности моей въ себѣ, но по какому-то странному равнодушію, чего уже нѣтъ теперь.

До вашихъ далекихъ странъ вѣрно не дошло извѣстіе, взволновавшее третьяго дня всю Москву — вчера оно уже было напечатано. Пришла изъ Парижа телеграфическая депеша, въ которой сказано, что Президентъ Республики 1 декабря новаго стиля разогналъ національное собраніе, занялъ его войсками, арестовалъ Шангарнье, Ламорисьера, Кавеньяка, Шарраса, Тьера и еще 60 représentants du peuple, и объявилъ себя диктаторомъ на десять лѣтъ. Телеграфическая депеша заключается слѣдующими словами: «до сихъ поръ власть въ рукахъ президента». Теперь ждутъ здѣсь журналовъ съ нетерпѣніемъ, Богъ вѣсть, что будетъ.

Ваши всѣ здоровы — даже Лизѣ, слава Богу, лучше — въ началѣ осени она была крайне слаба, что не мало всѣхъ насъ пугало. Я ихъ вижу каждый день. Въ прошедшее воскресенье ѣли у Гр. &lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;) солянку, сваренную ''самимъ'' Никулинымъ &lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;), и притомъ пили шампанское и поминали васъ, съ такою любовью, что мнѣ было бы завидно, если-бъ я не знала, сколько причинъ они имѣютъ любить васъ, по своей давней съ вами связи. Говорю Вамъ это, потому что знаю, что вамъ пріятно будетъ узнать не только, что всѣ друзья ваши здоровы, но еще что и сходясь поминаютъ отсутствующихъ друзей. На дняхъ воротился Щепкинъ &lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;) изъ Петерб. вмѣстѣ съ Афанасъевымъ &lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;) и привезли они много вѣстей, большею частью, литературныхъ — много готовится къ изданію романовъ и, говорятъ, очень замѣчательныхъ. Здѣсь издаются ''пропилеи'' &lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;) и еще сборникъ Аксаковской &lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;), гдѣ однако будетъ статья Гран. &lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;). Сказала бы больше, но не знаю, до какой степени это можетъ интересовать васъ. Замѣчательно, что Щепкинъ ѣхалъ изъ Петербурга въ Москву 3 сутокъ и 14 часовъ стояли они въ полѣ безъ воды, 24 часа не ѣли. Словомъ ихъ путешествіе по жел. дор. эпическая поэма. Мы много смѣялись. Но теперь, говорятъ, правительство принимаетъ свои мѣры и впредь благодѣтельно вмѣшается въ дѣло, чтобы подобные случаи не возобновлялись.

Позвольте мнѣ дружески пожать вашу руку и попросить васъ напомнить обо мнѣ женѣ вашей, если только она не совсѣмъ о мнѣ забыла.

{{right|Ел. Саліасъ.}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;) [Е. В. Саліасъ (Евгенія Туръ), 1815—1892, извѣстная писательница. — Н. М. Сатинъ, 1814—1878, поэтъ, переводчикъ Шекспира, другъ Огарева, Герцена, Грановскаго. — Въ обоихъ письмахъ рѣчь идетъ о романѣ Е. В. Саліасъ «Племянница», вышедшемъ въ свѣтъ въ 1851 г.; о немъ есть большая критическая статья И. С. Тургенева.]

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;) [Т. Н. Грановскій.]

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;) [П. Л. Никулинъ, профессоръ, медикъ, пріятель Кетчера, Сатина, Грановскаго и пр.]

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;) [Н. М. Щепкинъ, сынъ артиста.]

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;) [А. Н. Афанасьевъ, извѣстный издатель рус. народныхъ сказокъ.]

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;) [Извѣстные сборники Леонтьева по классической филологіи и исторіи.]

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;) [«Московскій сборникъ» I, 1852 г.]

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;) [Грановскій.]

==== II. ====

Прежде всего, позвольте мнѣ поблагодарить васъ за ваше милое, дружеское, любезное письмо; прочитавъ его, я не могла отказать себѣ въ желаніи написать къ вамъ тотчасъ, и не смотря на то, что я знаю, сколько вы заняты, рѣшаюсь занять васъ нѣсколько минутъ моею болтовнею. Къ тому же, если вы вспомните, какъ родители любятъ дѣтей, то поймете почему я должна была не устоять противъ желанія вступиться за мою ''дочь-племянницу''. Все, что вы говорите объ эпилогѣ, какъ нельзя болѣе справедливо, и однако очень огорчило меня. Если вы не поняли — кто же пойметъ? Въ Москвѣ конечно, секретъ эпилога, секретъ комедіи, — но вдали, читатели осудятъ одну меня. А еслибы вы знали, съ какою злостью, съ какимъ прискорбіемъ писала я эпилогъ — эпилогъ по заказу и приказанію. Я пыталась написать его въ родѣ нравоученія для дѣтей — не позволили. Я пыталась вставить иронію, ее неумолимо вычеркнули. Надо было выбирать или романъ съ эпилогомъ, или романъ, совершенно искаженный въ содержаніи — я предпочла первое. Мой романъ кончался словами: ''чистота моей совѣсти.'' Все другое не мое. Наше время для автора, время скорби, но довольно. Я хотѣла объясниться и оправдаться — надѣюсь, теперь вы поняли. Скоро пойдетъ въ ценсурный комитетъ другой романъ мой&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;) — и первый помогаетъ мнѣ уже. ''Племянницу'' читали при дворѣ и Императрица сказала о ней лестное слово, что мнѣ было крайне полезно. Я надѣюсь на успѣхъ второго, ''съ этой стороны.'' Мы здѣсь скоро увидимъ одного изъ вашихъ друзей; Корша (Еегенія) ждутъ намасляницуизъПетерб. Это пріятно всѣмъ, но всѣхъ болѣе Гр.&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;), который скучаетъ довольно часто. На-дняхъ пріѣхалъ Языковъ&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;), который привезъ много вѣстей, и между прочимъ ту, что романъ Панаева ''Львы въ провинціи''&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;) надѣлалъ шуму. Вообразите себѣ, что многіе узнали себя въ лицахъ прихлебателей графа и приходили объясняться. Это очень забавно и служитъ мѣркой для известнаго класса. Есть и еще новости, по ихъ писать долго и неудобно — и если я позволяю пересказывать вамъ нѣкоторые, то потому только, что я знаю, сколько въ деревнѣ, въ глуши, иногда и новость развлекаетъ. Скажите вашей милой женѣ&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;), что ее особенно я благодарю за сочувствіе, потому именно, что оно льститъ моему самолюбію. Женское сочиненіе не возбуждающее сочувствія въ женщинахъ — по моему никуда не годится. — Правда, что женщина пишетъ сердцемъ и если она попала на истинную струну, сколько бы ни было промаховъ въ ея произведеніи, на нее откликнутся другіе женскіе сердца. И это преимущественно мнѣ крайне пріятно, въ чемъ я сознаюсь, оставя всякую скромность въ сторонѣ.

Еще забыла вамъ сказать, что первый No Совр. произвелъ эффектъ маскарадомъ Панаева, помѣщенномъ въ концѣ книги&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;). Молодая редакція Мосд. такъ разсердилась, что хотѣла жаловаться законнымъ порядкомъ, на: ''хоръ непризнанныхъ сочинителей.'' Ихъ ярость была очень забавна, хотя проявленіе ея и не было слишкомъ благородно. Все это подало поводъ къ долгимъ толкамъ и смѣху, также, какъ и вѣнчаніе: ''счастливой женщины и Фауста'' (тоже въ Маскарадѣ). Граф. Ростопчина&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;) была ужасно оскорблена всѣмъ этимъ и говорила, что такіе статьи пишутся par des gens de riens, когда они пьяные у Дуссо сидятъ… но тутъ позвольте мнѣ не повторять слова ея, которые пахнутъ слишкомъ цинизмомъ. Когда она разсердится, она не помнитъ, что говоритъ — или говоритъ слишкомъ грубо. — На дняхъ выходитъ давно всѣми ожидаемая ''Бѣдная невѣста''&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;), и Остров. былъ такъ любезенъ, что предложилъ мнѣ прочесть ее у меня, въ одну изъ моихъ суботъ, когда собираются у меня московскіе литераторы. Я жду этого вечера съ нетерпѣніемъ. Эта комедія-драмма выходитъ въ свѣтъ, прешествуемая огромной репутаціей. Дай Богъ, чтобы она удалась ему столько же какъ ''Свои люди сочтемся.'' Нельзя не пожалѣть, что вы не въ Москвѣ — я увѣрена, что Еленѣ Алексѣевнѣ было бы пріятно провести зиму въ кругу людей, которымъ она внушила и дружбу и участіе — а объ васъ я и не говорю — вы старый другъ всѣхъ ихъ.

Прощайте, любезный Николай Михайловичъ, ещё разъ благодарю васъ и за письмо и за все что вы сказали мнѣ и пріятнаго и милаго; я цѣню его очень много, потому что разчитываю (не безъ основанія, судя по характеру вашему), на вашу искренность и очень горжусь симпатіей, которая проглядываетъ въ письмѣ вашемъ ко мнѣ. Жму вамъ руку отъ всего -сердца и прошу васъ сказать мой дружескій поклонъ женѣ вашей.

{{right|''Ел. Саліасъ.''}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;) [Вѣроятно, романъ «Три поры жизни», напечатанный въ ''Библ. для чтения'' 1853 г. и потомъ отдѣльно.]

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;) [Грановскій.]

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;) [Пріятель Е. Корша, Панаева и др., собственникъ «Комиссіонной конторы» и Петербургѣ.]

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;) [Этотъ романъ вышелъ и 1852 г.]

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;) [Елена Алексѣевна, рожд. Тучкова, сестра Н. А. Тучковой-Огаревой.]

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;) [См. ниже, примѣчаніе.]

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;) [Граф. Е. П. Растоптана, извѣстная поэтесса.]

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;) [Была напечатана и 4-й кн. «Москвитянина» за 1852 г ]

Упомянутая въ послѣднемъ письмѣ сатира И. И. Панаева въ 1-й кн. «Современника» 1852 г. озаглавлена: «Литературный маскарадъ наканунѣ новаго (1852) года. Замѣтки Новаго Поэта». Нѣкій петербургскій Крезъ въ канунъ Новаго года устраиваетъ у себя костюмированный балъ, на которомъ олицетворены всѣ выдающіяся произведенія русской литературы, появившіяся въ истекшемъ 1851 году. Сцена представляетъ сельский ландшафтъ, Приводимъ для образца портреты ''Д. В. Григоровича'' и ''И. С. Тургенева.''

«Съ правой стороны мѣстность была уже гораздо разнообразнѣе. Здѣсь прихотливо извивалась рѣчка, съ крутымъ и живописнымъ берегомъ, на скатѣ котораго разбросаны были крестьянскія избушки, и отъ этихъ избушекъ разбѣгались въ разныя стороны проселочныя дороги. По одной изъ такихъ дорогъ, весь почти утонувъ во ржи, шелъ человѣкъ съ записною книгою подъ мышкой. Онъ, казалось, съ жадностію вдыхалъ въ себя деревенскій воздухъ, съ любовію останавливалъ свою наблюдательность на каждой былинкѣ и букашкѣ, на каждомъ листочкѣ, цвѣточкѣ и насѣкомомъ, и все это съ энтузіазмомъ подносилъ къ своему носу. Когда на встрѣчу ему попадались крестьянская баба или мужикъ, онъ останавливалъ ихъ, разсматривалъ въ подробности, разспрашивалъ ихъ о чемъ то и сейчасъ же все замѣченное, услышанное и подсмотренное вносилъ въ свою записную книгу. Такъ выпыталъ онъ народное повѣрье о томъ, какъ въ ночь на ''Свѣтлое Воскресенье'' уголья, выпрошенные крестьяниномъ у чумаковъ, превратились вдругъ въ пригоршни чистаго золота, и трогательный разсказъ матери о томъ, какъ сошла съ ума ея дочь.

— Вамъ коротко знакомъ этотъ человѣкъ съ записною книгой, сказалъ я издателю, указывая на него: — онъ первый показалъ вамъ вблизи крестьянскій бытъ, который онъ такъ хорошо знаетъ и который описываетъ съ такою любовію. А вонъ нѣсколько подалѣе, въ углу, образованномъ обрывомъ холма и равниной — возлѣ рѣки, которая стоитъ неподвижнымъ, темнымъ зеркаломъ подъ самой кручью холма, — тамъ, гдѣ виднѣется красное пламя и дымокъ, видите ли вы другого человѣка, сидящаго на лугу, между крестьянскими ребятишками и середи ихъ кажущагося исполиномъ… Я думаю, этотъ человѣкъ также хорошо знакомъ вамъ?

Издатель утвердительно кивнулъ головой и улыбнулся.

— Онъ большой чудакъ, — продолжалъ я: — онъ скитается вѣчно въ охотничьемъ платьѣ, безпрестанно останавливается на пути своемъ и смотритъ кругомъ по сторонамъ или вверхъ. Вы подумаете, что онъ, какъ охотникъ, слѣдитъ за полетомъ птицы, или, замирая, прислушивается къ шелесту листьевъ въ кустарникѣ, боясь спугнуть свою добычу… Вы ожидаете сейчасъ выстрѣла — ни чуть не бывало! успокойтесь… Вы этого выстрѣла не дождетесь. Мой охотникъ никогда не стрѣляетъ: его англійская жолтопѣгая собака Діанка печально слѣдуетъ за нимъ безъ всякаго дѣла, виляя хвостомъ и уныло моргая усталыми глазами, а хозяинъ ея постоянно возвращается домой съ пустымъ якташемь. Онъ слѣдитъ не за полетомъ птицы, для того, чтобы ловче подстрѣлить ее, а за этими золотисто-сѣрыми, съ бѣлыми краями облаками, которыя разбросаны въ небѣ точно въ безконечно разлившейся рѣкѣ, обтекающей ихъ глубоко прозрачными рукавами ровной синевы; онъ прислушивается не къ шелесту листьевъ въ кустарникѣ, боясь спугнуть птицу, не къ крику перепеловъ, а къ этой торжественной тишинѣ приближающейся ночи; онъ смотритъ на эти безконечно тянущіяся поля, которыя тонутъ во мглѣ, на стальные отблески воды, изрѣдка и смутно мерцающей… Ничто въ природѣ не ускользаетъ отъ его вѣрнаго, поэтическаго и пытливаго взгляда, и птицы спокойно, ласково и безбоязненно летаютъ вокругъ. этого страннаго охотника, какъ будто напрашиваясь попасть въ его „Записки“…»

Дальше ядовито высмѣиваются повѣсть А. В. Станкевича «Идеалистъ» (въ альм. «Комета» 1851 г.), «Тамаринъ» Авдѣева, и «Адамъ Адамычъ» М. И. Михайлова, достается Щербинѣ:

Тихо въ воздухѣ, въ сонъ погруженномъ;

Мѣсяцъ по небу тихо плыветъ,

А на вѣткѣ въ лѣсу омраченномъ

Соловей, какъ Щ—на, поетъ.

Упомянутъ и романъ Е. В. Саліасъ: «На сцену послѣ него явилась прекрасная и очень граціозная дѣвушка. Левинъ („идеалистъ“ А. В. Станкевича) былъ забытъ тотчасъ; эта дѣвушка обратила на себя всеобщее одобрительное вниманіе публики, выразившееся единодушными рукоплесканіями при ея появленіи», и т. д. Ударными нумерами «Маскарада» были во-первыхъ «Хоръ. непризнанныхъ сочинителей» — сатира на «молодую редакцію» «Москвитянина» (Б. Алмазовъ, Эдельсонъ, Ап. Григорьевъ, Островскій и др.), и сцена между Фаустомъ и «Счастливой женщиной», гдѣ жестоко высмѣянъ великосвѣтскій романъ гр. Е. П. Ростопчиной подъ этимъ заглавіемъ, печатавшійся, и еще незаконченный въ «Москвитянинѣ». Приводимъ этотъ «Хоръ».

«… онъ былъ заслоненъ толпою какихъ то непризнанныхъ сочинителей, неизвѣстно откуда пришедшихъ, которые запѣли нескладнымъ хоромъ и голосами пискливыми и раздражительными слѣдующіе стихи:

=== Хоръ непризнанныхъ сочинителей. ===
Мы долго по свѣту блуждали:

Искали мы денегъ и славы,

И наши умы клокотали

Ключомъ вулканической лавы,

Сходились мы каждые сутки:

Читали свои сочиненья,

И крѣпнули наши разсудки

И все расширялись воззрѣнья.

Великія наши идеи

Мы свѣту повѣдать желали;

Но насъ журналисты- злодѣи

Въ журналы свои не пускали.

Принять насъ — на нашу погибель —

Одинъ наконецъ, соблазнился:

Въ подписчикахъ вѣрную прибыль

Сулили ему — онъ рѣшился!..

И были въ работѣ мы рьяны!

Враговъ мы нещадно разили:

Ихъ шутки, поэмы, романы

Мы такъ остроумно бранили;

Писали на нихъ мы памфлеты,

И въ томъ упрекали ихъ даже —

Зачѣмъ по картинкѣ одѣты

И ѣздятъ въ своемъ экипажѣ?

Они же въ лѣнивомъ коснѣньи

Твердили, что мы безталанны,

И точно: при старомъ воззрѣньи

Казались труды наши странны.

Зато всѣ законы искусства

Мы такъ передѣлать хотѣли,

Чтобъ наши идеи и чувства

Въ немъ право гражданства имѣли…

Но не было вовсе успѣха —

Читатель не внялъ ни единой!

И только коварнаго смѣха

Мы стали ходячей причиной.

Тогда журналистъ разъяренной

Прогналъ насъ — скупецъ безтолковой! —

Ушли мы толпою смятенной

И ищемъ работы мы новой.

И мучимы жаждой Тантала

Клянемся работать съ успѣхомъ;

Но каждый издатель журнала

Насъ съ ужасомъ гонитъ и смѣхомъ…

И такъ мы блуждаемъ какъ тѣни

И наши таланты безплодны;

Умы отупѣли отъ лѣни:

Мы къ дѣлу другому несродны.

Ахъ, намъ ли забыть корректуры

И запахъ печатной бумаги?

Привыкли ужъ наши натуры

Къ разгулу журнальной отваги.

Въ бездѣйствіи жалкомъ коснѣя,

Мы стали и бѣдны и слабы;

И въ дантовомъ «Адѣ» страшнѣе

Намъ казни придумать нельзя бы!..

Панаевскій «Маскарадъ», дѣйствительно, надѣлалъ шуму въ литературныхъ кругахъ. Въ слѣдующей книгѣ «Современника» Панаевъ (Новый Поэтъ) писалъ въ своихъ «Современныхъ Замѣткахъ»: «… мнѣ такъ и мерещатся враги, и непримиримые враги, повзюду; злобные взгляды, устремляемые на меня, преслѣдуютъ меня и не даютъ мнѣ покоя; сатиры, эпиграммы и просто угрозы сыпятся на меня со всѣхъ сторонъ». До Панаева, видно, дошелъ и отзывъ Ростопчиной, о которомъ сообщаетъ въ своемъ письмѣ гр. Саліасъ; онъ пишетъ: &quot;Счастливая женщина (т.-е. гр. Ростопчина) измѣряетъ меня съ ироническимъ негодованіемъ въ свой двойной золотой лорнетъ и говоритъ:

— «Меня ваши критики, милостивый государь, оскорбить не могутъ, не безпокойтесь. Я знаю, что вы ихъ пишете послѣ большихъ обѣдовъ и ужиновъ, когда....»

— «Помилуйте, сударыня, — отвѣчаю я смиренно: — я обѣдаю и ужинаю всякій день дома и очень смиренно. Я кромѣ холодной воды, безъ малѣйшей примеси, ничего не пью; до васъ дошли обо мнѣ ложные слухи. Я не знаю за что вы изволите на меня сердиться», и т. д.

Этотъ шумъ изъ-за пустого, неостроумнаго фельетона характеренъ для той глухой и душной поры, для того общества, жившаго исключительно литературными интересами.

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-заголовками]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Переписки]]
[[Категория:Эпистолярий]]
[[Категория:Евгения Тур]]
[[Категория:Литература 1861 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Евгения Тур]]</text>
      <sha1>0mba2rqv5l61bpwc4hh0wwmnv7g9km4</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Повести и рассказы Н. С. Лескова. Книга I/РМ 1887 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1033666</id>
    <revision>
      <id>5743344</id>
      <parentid>5532179</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:16Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Повести и рассказы H. С. Лескова. Книга первая. (Дешевая библиотека). Издание А. С. Суворина. Спб., 1887 г (Лесков)/ДО]] в [[Повести и рассказы Н. С. Лескова. Книга I/РМ 1887 (ДО)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5532179</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="16447" sha1="nfc8xnpqlcdzl5ovlec04v61rxocamj" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Семенович Лесков
| НАЗВАНИЕ              = Повести и рассказы Н. С. Лескова. Книга первая. (Дешевая библиотека). Издание А. С. Суворина. Спб., 1887 г
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1887
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Русская мысль|Русская Мысль]]», кн. IX, 1887.  [http://az.lib.ru/l/leskow_n_s/text_1887_povesti_i_rasskazy_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
'''Повѣсти и разсказы Н. С. Лѣскова. Книга первая'''. (Дешевая библіотека). Изданіе А. С. Суворина. Спб., 1887 г. Цѣна 20 к., въ папкѣ 28 коп. Имя автора пользуется давнишнею я заслуженною извѣстностью въ нашей литературѣ. Но публикѣ извѣстны болѣе или менѣе крупныя произведенія Н. С. Лѣскова; мелкіе же его разсказы, между которыми есть много превосходныхъ, художественныхъ и полныхъ смысла, разсѣяны въ журналахъ и въ еженедѣльныхъ, иллюстрированныхъ газетахъ, имѣющихъ свой особливый кругъ читателей. Изданіе таковыхъ отдѣльными книжками, общедоступными по своей дешевизнѣ, было уже давно желательно. Въ первомъ, лежащемъ передъ нами выпускѣ помѣщены два разсказа: ''Скоморохъ Панфалонъ'' и ''Спасеніе погибавшаго'', которые были помѣщены въ крупныхъ журналахъ.

О второмъ изъ этихъ разсказовъ мы не будемъ говорить, такъ какъ онъ напечатанъ въ ''Русской Мысли'' (кн. IV). Въ первомъ же авторъ, своеобразнымъ языкомъ, напоминающимъ старинныя сказанія, передаетъ весьма поучительную исторію. Одинъ византійскій вельможа, по имени Ермій, благочестивый и набожный среди погрязшаго въ пороки общества, задумалъ жить по Евангелію, сдѣлаться «совершеннымъ» и спасти свою душу, исполнивши буквально повелѣніе Христа-Спасителя. Ерній сложилъ съ себя высокій чинъ, продалъ все имѣніе свое и роздалъ нищимъ и на благотворительныя дѣла и ушѣлъ спасаться въ пустыню. Тамъ, безъ всякой одежды, онъ тридцать лѣтъ простоялъ въ расщелинѣ скалы, питаясь подаяніемъ и не вкушая ничего свареннаго на огнѣ. Окрестные жители почитали его за святаго, и самъ онъ думалъ, что достигъ совершенства. И вдругъ услышалъ онъ «гласъ», повелѣвающій ему идти въ Дамаскъ и посмотрѣть, какъ живетъ Панфалонъ. Долго не рѣшался онъ послѣдовать этому указанію; наконецъ, по троекратномъ повтореніи «гласа», спустился съ своей скалы и пошелъ въ далекій путь къ городу, славившемуся распущенностью нравовъ своихъ обитателей. Думалось иногда Ермію, что «гласъ» посылаетъ его, какъ древне посылалъ пророковъ вразумлять заблудшихъ. Прибылъ Ермій въ Дамаскъ, нашелъ Панфалона и удивился: оказалось, что Панфалонъ «скоморохъ», увеселяющій праздныхъ людей и развратниковъ, пирующихъ у гетеръ. Ермій первымъ дѣломъ попытался обратить Панфалона на путь добродѣтели и душеспасенія. На всѣ увѣщанія суроваго пустынника скоморохъ отвѣчалъ однимъ: «не могу». Когда тотъ настаивалъ, Панфалонъ объяснилъ: «Пробовалъ я и ничего изъ этого не вышло. Я даже обѣтъ далъ Богу и нарушилъ обѣтъ; теперь уже нечего и пробовать…» И разсказалъ онъ Ермію, что однажды далъ обѣщаніе оставить скоморошество, какъ только получитъ столько денегъ, чтобы можно было купить участокъ земли. На него хотѣлъ удалиться Панфалонъ и жить «правдиво». Случай скоро представился. Одинъ тщеславный богачъ во время пира у гетеры швырнулъ ему столько денегъ, что онъ могъ осуществить свое намѣреніе. Панфалонъ стадъ пріискивать купить землю и скоморошество уже бросилъ; между тѣмъ, нежданное богатство лишило его покоя и доброты: онъ всѣхъ сталъ бояться, запираться сталъ, опасаясь, что его обокрадутъ или ограбятъ. Въ это время къ нему прибѣжала извѣстная красавица Магна, изъ очень знатнаго рода. Въ отчаяньи она сказала, что пришла «продать себя» ему, такъ какъ у него много денегъ. ея мужъ промоталъ все имѣніе; заимодавцы забрали се и двоихъ дѣтей въ кабалу, ее продали содержателю «безчестнаго дома», дѣтей отдали скопцу. Чтобы избѣжать позора, Магна готова была покончить самоубійствомъ; но ее остановила мысль объ участи дѣтей. Узнавши о богатствѣ Панфалона, она тайно ушла отъ купившаго ее господина и продаетъ себя, чтобы спасти, выкупить дѣтей. Молва въ десять разъ преувеличила размѣръ богатства Панфалона. Онъ отказался отъ безнравственной сдѣлки съ Магной, но оставилъ ее у себя, а самъ побѣжалъ въ бывшимъ ея подругамъ и пріятельницамъ, славившимся своею высокою добродѣтелью, просить помощи несчастной Магнѣ. Знатныя и добродѣтельныя дамы выгнали отъ себя скомороха и одна изъ нихъ приказала слугамъ жестоко избить его. Тогда онъ побѣжалъ къ гетерамъ. Тѣ его утѣшили, обмыли его раны, сняли съ себя украшенія и отдали ихъ на выкупъ Магны и ея дѣтей. На то же пошли и деньги Панфалона. «Такъ, — говоритъ онъ пустыннику Ермію, — я и не исполнилъ своего обѣта. Стало быть, уже суждено мнѣ погубить свою душу скоморошествомъ…» Передавая горькую повѣсть Магны, Панфалонъ сказалъ, между прочимъ: «Напрасно вопіяла ко всѣмъ бѣдная Магна и у всѣхъ искала защиты. Ей отвѣчали: мы всѣ въ кабалѣ. Законъ строгъ къ бѣднымъ и охраняетъ многоимущихъ. Если бы былъ на своемъ мѣстѣ теперь нашъ прежній правитель Ермій, то онъ, какъ милосердный человѣкъ, не допустилъ бы этого, но онъ насъ оставилъ, чтобы думать объ одной своей душѣ, и теперь мы всѣ беззащитны. Пусть небо прости А ему его отшельничье самолюбіе». Ермій простился съ скоморохомъ и при разставаніи сказалъ: «Вѣчность впустѣ не будетъ: перейдутъ въ нее путемъ милосердія много изъ тѣхъ, кого свѣтъ презираетъ и о которыхъ и я, гордый отшельникъ, забылъ, залюбовавшись собою. Иди къ себѣ въ домъ, Панфалонъ, и дѣлай, что дѣлалъ, а я пойду дальше». Вернувшись къ себѣ, Ермій уже не пошелъ на скалу, гдѣ свело себѣ гнѣздо вороны; онъ сталъ пасти стадо мѣстныхъ жителей и на свободѣ учить дѣтей поселянъ, за что тѣ кормило его. Когда пришелъ конецъ дней Ермія, онъ закрылъ глаза и видитъ, что скоморохъ въ блестящемъ вѣнцѣ «взлетаетъ отъ земли на воздухъ и несется прямо въ пылающей алой зарѣ». Ермій рванулся за нимъ; но между ними стала преграда, изображающая собою слово: «самомнѣніе». «Но Панфалонъ взялъ свою скоморошью епанчу и стеръ это слово». «Какъ ты могъ стереть грѣхъ моей жизни?» — спросилъ Ермій. Панфалонъ отвѣчалъ: «Я не знаю: ты затруднялся, а я захотѣлъ тебѣ пособить и пособилъ какъ умѣлъ. Я всегда все такъ дѣлалъ при жизни, и съ этимъ иду я теперь въ другую обитель…» Настаивать на томъ, какой смыслъ имѣетъ эта «восточная легенда», нѣтъ надобности, — настолько въ ней все ясно, просто и неотразимо, какъ, равнымъ образомъ, простъ и ясенъ смыслъ разсказа ''Спасеніе погибавшаго''. Не лишено, какъ мы думаемъ, нѣкотораго значенія и напечатаніе рядомъ въ одной книжкѣ «восточной легенды» и чисто-русскаго разсказа о томъ, какъ часовой, оставивши, вопреки «уставу», свой постъ, спасъ утопавшаго и получилъ за то «наказаніе на тѣлѣ». Скоморохъ Панфалонъ и рядовой Постниковъ поступали совсѣмъ не по «регламентамъ», даже вопреки «регламентамъ»; оба, «спасая жизнь другому человѣку», губили себя самихъ: скоморохъ нарушать данный обѣтъ, отказывался отъ спасенія своей души ради спасенія погибавшей Магны и ея обреченныхъ на позоръ дѣтей; солдатъ нарушилъ «Уставъ о гарнизонной службѣ», самъ себя отдавалъ тяжелой варѣ закона, ради спасенія неизвѣстнаго ему тонувшаго человѣка… Панфалонъ за то всю жизнь былъ «въ презрѣніи» у людей, Постниковъ подвергся наказанію розгами. «Если бы, — заключаетъ авторъ послѣдній разсказъ, — я имѣлъ дерзновеніе счастливыхъ избранниковъ неба, которымъ, по великой ихъ вѣрѣ, дано проницать тайны Божія смотрѣнія, то я, можетъ быть, дерзнулъ бы дозволить себѣ предположеніе, что, вѣроятно, и самъ Богъ былъ доволенъ поведеніемъ созданной имъ смирной души Постникова. Но вѣра моя мала; она не даетъ уму моему силы зрѣть столь высокаго: я держусь земнаго и перстнаго. Я думаю о тѣхъ смертныхъ, которые любятъ добро просто для самаго добра и не ожидаютъ никакихъ наградъ за него, гдѣ бы то ни было. Эти прямые и надежные люди тоже, мнѣ кажется, должны быть вполнѣ довольны святымъ порывомъ любви и не менѣе святымъ терпѣніемъ смиреннаго героя моего точнаго и безъискусственнаго разсказа». Это такъ, но и люди, въ дѣлѣ не твердые, или не умѣющіе различить истиннаго добра подъ «скоморошьимъ» плащемъ, прочитавши разсказы г. Лѣскова, умягчатся въ сердцѣ своемъ и отступятъ отъ гордаго презрѣнія къ тѣмъ, кто волею судьбы вынужденъ носить низкія и скоморошьи одежды.


[[Категория:Публикации в журнале «Русская мысль»]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Литература о Николае Семёновиче Лескове]]
[[Категория:Литература 1887 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Семенович Лесков]]</text>
      <sha1>nfc8xnpqlcdzl5ovlec04v61rxocamj</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Повести и разсказы Н. С. Лескова. Книга III. Запечатленный ангел/РМ 1888 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1033668</id>
    <revision>
      <id>5743342</id>
      <parentid>5482171</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:14Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Повести и разсказы H. С. Лескова (книга третья). Запечатленный ангел (Лесков)/ДО]] в [[Повести и разсказы Н. С. Лескова. Книга III. Запечатленный ангел/РМ 1888 (ДО)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5482171</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="9369" sha1="32bagvynyb7yieqrqntrvr8kzewi4ta" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Семенович Лесков
| НАЗВАНИЕ              = Повести и разсказы Н. С. Лескова (книга третья). Запечатленный ангел
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1888
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Русская мысль|Русская Мысль]]», кн. III, 1888.  [http://az.lib.ru/l/leskow_n_s/text_1888_angel_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
'''Повѣсти и разсказы Н. С. Лѣскова (книга третья). Запечатлѣнный ангелъ.''' («Дешевая библіотека»). Изд. А. С. Суворина. Цѣна 20 коп., въ папкѣ — 28 коп. Въ этой повѣсти авторъ съ обычнымъ талантомъ и съ неподражаемымъ умѣньемъ воспроизводитъ рѣчи простыхъ людей «о божественномъ», разсказываетъ отъ лица одного старообрядца о томъ, какъ артель каменщиковъ лишилась особенно чтимой иконы и что предпринимала для ея возвращенія. Артель работала надъ постройкой огромнаго моста черезъ Днѣпръ. Дѣла шли очень хорошо, устои были готовы, въ нихъ заложены болты и перетянуты черезъ всю рѣку цѣпи. Завѣдующій работами англичанинъ былъ необыкновенно доволенъ добрыми и честными рабочими, полюбилъ ихъ въ особенности за ихъ вѣрность отеческимъ преданіямъ, за ихъ благоговѣйное почтеніе въ своей старинѣ. Неожиданно стряслась бѣда: наѣхали чиновники и полиція съ солдатами и забрали у каменщиковъ всѣ ихъ старообрядческія иконы. Въ томъ числѣ захватили они и особенно чтимую икону ангела очень древняго письма и варварски «запечатлѣли» ее, положивши сургучную печать на самый ликъ. Съ этого дня въ работахъ пошли одна за другою всякія неудачи. Старовѣры приписали всю бѣду тому, что лишились дивной иконы, и рѣшили во что бы ни стало добыть ее обратно. Это оказалось невозможнымъ, такъ какъ мѣстный архіерей, любитель и почитатель старины, взялъ «запечатлѣннаго ангела» къ себѣ и поставилъ въ алтарѣ одного изъ придѣловъ собора. Оставалось одно — найти искуснаго живописца, работающаго «по старинѣ», заказать ему точь-въ-точь сходную копію и ею подмѣнить древнюю «запечатлѣнную» икону. Послѣ долгихъ исканій по всей Россіи такой «изографъ» былъ найденъ. Съ величайшими затрудненіями была изготовлена копія, но для окончательной отдѣлки необходимо было имѣть подлинникъ, хотя бы на короткое время. Англичанинъ согласился помочь своимъ вѣрнымъ рабочимъ скрасть икону во время всенощной. Все удалось какъ нельзя лучше: неразличимо-сходная копія готова, печать безслѣдно снята съ лица ангела; оставалось копію «запечатлѣть» и поставить на мѣсто подлинника. Но тутъ-то и явилось затрудненіе: ни у кого рука не поднимается на такое страшное дѣло. Зная, какой опасности подвергается англичанинъ, скравшій икону, его жена хватаетъ икону и черезъ минуту выноситъ ее съ печатью на ликѣ. Но тутъ новая бѣда. На рѣкѣ взломало ледъ и бурей унесло лодки. Тѣмъ временемъ съ того берега несется третій звонъ на соборной колокольнѣ. Нельзя терять ни минуты, иначе погибъ англичанинъ или старикъ старообрядецъ, готовый принять вину на себя. Тогда одинъ изъ каменщиковъ беретъ обѣ иконы и пускается черезъ Днѣпръ по навѣшаннымъ мостовымъ цѣпямъ. Необыкновеннымъ чудомъ добирается онъ до другаго берега, прибѣгаетъ, въ соборъ къ концу, службы и подаетъ иконы англичанину. Тутъ оказывается еще большее чудо — съ ангельскаго лика исчезла печать. Поправлять дѣло было уже некогда, и старообрядецъ, перенесшій иконы, вошелъ въ алтарь, гдѣ разоблачали архіерея, палъ на колѣни и покаялся въ святотатствѣ. «Это тебѣ должно быть внушительно теперь, гдѣ вѣра дѣйствительнѣе, — сказалъ владыко. — Вы плутовствомъ съ своего ангела печать свели, а нашъ самъ съ себя ее снялъ и тебя сюда привелъ». Властью своею владыко простилъ покаявшагося, и вся артель старовѣровъ, пораженная чудомъ «церковнаго» ангела, присоединилась къ православной церкви. Чудо же объяснилось потомъ очень просто: англичанка тоже убоялась и не дерзнула положить печать на ангельскій ликъ, а приложила ее въ бумажкѣ и прилѣпила къ иконѣ. Отъ сотрясенія во время бѣга несшаго иконы печать отпала и свалилась за окладъ… Разсказано это необыкновенно живо; но не одинъ только мастерской разсказъ составляетъ достоинство этого произведенія г. Лѣскова, — въ него вложена серьезная идея, въ немъ высказано нѣсколько въ высокой степени симпатичныхъ мыслей и, кромѣ того, авторъ, знатокъ старины, передаетъ въ немъ много любопытныхъ подробностей о русскомъ иконописаніи и о теперешнихъ поддѣлкахъ подъ древнія иконы.


[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Литература о Николае Семёновиче Лескове]]
[[Категория:Литература 1888 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Семенович Лесков]]
[[Категория:Публикации в журнале «Русская мысль»]]</text>
      <sha1>32bagvynyb7yieqrqntrvr8kzewi4ta</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Повести и рассказы Н. С. Лескова. Книга II. Очарованный странник/РМ 1888 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1033673</id>
    <revision>
      <id>5743343</id>
      <parentid>5532180</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:15Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Повести и рассказы H. С. Лескова. Книга II. Очарованный странник. («Дешевая Библіотека») Изд. Суворина (Лесков)/ДО]] в [[Повести и рассказы Н. С. Лескова. Книга II. Очарованный странник/РМ 1888 (ДО)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5532180</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="10092" sha1="9g9fvd8wafgqir6fohfy9q983ju8twq" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Семенович Лесков
| НАЗВАНИЕ              = Повести и рассказы Н. С. Лескова. Книга II. Очарованный странник. (&quot;Дешевая Библіотека&quot;) Изд. Суворина
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1888
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Русская мысль|Русская Мысль]]», кн. I, 1888.  [http://az.lib.ru/l/leskow_n_s/text_1888_povesti_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
'''Повѣсти и разсказы Н. С. Лѣскова'''. Книга II. Очарованный странникъ. («Дешевая Библіотека») Изд. Суворина. Спб. Цѣна 20 к., въ папкѣ 28 к. Въ этой книжкѣ авторъ передаетъ разсказъ нѣкоего монаха-странника про его жизнь и удивительныя приключенья, начавшіяся съ самаго ранняго дѣтства и приведшія его къ пятидесяти гоамъ въ монастырь. Разскащикъ былъ «въ полномъ смыслѣ слова богатырь, и, притомъ, типическій, простодушный, добрый русскій богатырь», — наивно-религіозный, довѣрчивый, не понимающій зла потому, что нѣтъ зла въ душѣ его. Этому «богатырю-черноризцу» довелось много видѣть и испытать зла отъ людей; но онъ не жалуется на людей и даже не прощаетъ людямъ, — ему нѣтъ надобности прощать: онъ убѣжденъ, что страданія приходили къ нему сами, по какому-то предопредѣленію, а не по злобѣ людской. И самъ онъ надѣлалъ не мало дурнаго; и опять-таки онъ увѣренъ, что все дурное сдѣлалось само собою потому, что такъ быть должно — вродѣ какъ «на роду написано». Черноризецъ — отличный знатокъ въ лошадяхъ, превосходный наѣздникъ, умѣющій мастерски укрощать буйныхъ коней; но онъ самъ не знаетъ, какъ дались ему это знаніе и умѣнье. Онъ считаетъ ихъ какимъ-то даромъ, котораго ни разъяснить, ни передать кому-либо онъ не можетъ. Иванъ Аверьяновичъ, такъ звали въ міру разскащика, родился крѣпостнымъ богатаго барина, безропотно переносилъ всевозможныя неистовства крѣпостнаго права, однако, ушелъ въ бѣга, но лишь тогда, когда его оторвали отъ страстно любимыхъ имъ лошадей и, за наказаніе, заставили въ саду бить щебенку для дорожекъ. Попалъ онъ къ цыганамъ и съ ними лошадей укралъ, и отъ цыганъ убѣжалъ потому, что воровство было противно его чистой душѣ. Послѣ ряда необыкновенныхъ приключеній Иванъ попалъ къ киргизамъ въ Рынъ-Пескахъ. Ушелъ онъ съ ними добровольно и очутился ихъ плѣнникомъ. Они такъ полюбили меня, — повѣствуетъ странникъ, — что ни за что не хотѣли отпустить отъ себя, а чтобы я не убѣжалъ, подрѣзали мнѣ пятки, т.-е., по просту говоря, изувѣчили богатыря такъ, что онъ иначе не могъ ходить, какъ на колѣнкахъ. Добрые они, — говоритъ Иванъ, — любили меня, женили на двухъ женахъ… Двѣнадцать лѣтъ прожилъ онъ съ этими добрыми людьми, прежде чѣмъ представился случай убѣжать. На родину онъ вернулся «по этапу», какъ бѣглый, попалъ подъ сугубую помѣщичью порву, а потомъ былъ отпущенъ на оброкъ. Тутъ счастье улыбнулось ему: онъ, какъ знатокъ лошадей, былъ коноваломъ, потомъ поступилъ на службу къ богатому ремонтеру, съ которымъ вѣкъ бы не разстался и отъ котораго опять-таки убѣжалъ послѣ того, какъ «въ простотѣ душевной» убилъ покинутую бариномъ цыганку… Убѣжавши, Иванъ попалъ въ солдаты, «по добротѣ», назвавшись чужимъ именемъ, продѣлалъ чудеса храбрости, былъ произведенъ въ офицеры, вышелъ въ отставку, служилъ въ адресномъ столѣ и оттуда ушелъ, былъ актеромъ въ балаганѣ, ушелъ опять и попалъ въ монастырь, гдѣ, принявши малое постриженіе, сталъ, попрежнему, какъ у господъ, кучеромъ. Тутъ онъ одолѣлъ бѣсовъ&quot;, но «мелкіе бѣсенята» довели его своими «пакостями» до того, что игуменъ посадилъ его въ погребную яму и продержалъ въ ней полгода, потомъ съ наступленіемъ зимы заперъ въ келью и обрекъ на молчаніе. Все, рѣшительно все принималъ Иванъ какъ должное и досидѣлся до того, что началъ «пророчествовать». Принуждены были показать его лѣкарю: не поврежденъ ли онъ въ разсудкѣ? Врачъ, выслушавъ его повѣсть, плюнулъ и сказалъ: «Экій ты, братецъ, барабанъ: били тебя, били, и все никакъ не добьютъ. — Я говорю: что же дѣлать, вѣрно такъ нужно»… — отвѣчалъ Иванъ. По совѣту лѣкаря игуменъ отпустилъ этого вѣчнаго странника на богомолье въ Соловки. Но и этимъ не успокоивается «очарованный странникъ»: онъ пророчествуетъ, что будетъ война, и «духъ одолѣваетъ» его, «все свое внушаетъ: ополчайся!»… И Иванъ собирается идти на войну: «мнѣ за народъ очень помереть хочется», — говоритъ онъ, — клобучокъ сниму и амуничку надѣну&quot;…

Нечего говорить о томъ, какъ мастерски написанъ весь разсказъ наивнаго «богатыря-черноризца». Въ особенности хороши сцены на ярмаркѣ въ Рынъ-Пескахъ, въ ордѣ, съ цыганкою Грушей и, наконецъ, въ монастырѣ. Личность самого разскащика необыкновенно живо обрисовывается въ его повѣствованіи и является замѣчательно оригинальною и типичною; а приключенія Ивана Аверьянова такъ необыкновенны и всегда такъ неожиданны, что книжка читается съ большимъ, неослабляющимся интересомъ.


[[Категория:Публикации в журнале «Русская мысль»]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Литература о Николае Семёновиче Лескове]]
[[Категория:Литература 1888 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Семенович Лесков]]</text>
      <sha1>9g9fvd8wafgqir6fohfy9q983ju8twq</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Собрание сочинений Н. С. Лескова. Томы I-V/РМ 1889 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1033676</id>
    <revision>
      <id>5743374</id>
      <parentid>5532338</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:46Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Собрание сочинений H. С. Лескова. Томы I-V (Лесков)/ДО]] в [[Собрание сочинений Н. С. Лескова. Томы I-V/РМ 1889 (ДО)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5532338</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="46345" sha1="s3usal0b7m2hymk7cdzcr5ue165q3qm" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Семенович Лесков
| НАЗВАНИЕ              = Собрание сочинений Н. С. Лескова. Томы I-V
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1889
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Русская мысль|Русская Мысль]]», кн. VIII, 1889.  [http://az.lib.ru/l/leskow_n_s/text_1889_leskov_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
'''Собраніе сочиненій Н. С. Лѣскова. Томы I—V'''. Спб., 1889 г. Имя Н. С. Лѣскова пользуется очень громкою и вполнѣ заслуженною литературною извѣстностью, вопреки упорному молчанію нашей критики о произведеніяхъ этого автора. Такое «замалчиваніе» объясняется очень просто: г. Лѣсковъ не принадлежитъ къ какому-либо литературному кружку, по крайней мѣрѣ, въ послѣдніе годы, — онъ «самъ по себѣ» и, притомъ, во всѣхъ отношеніяхъ. Но было время, въ началѣ литературной дѣятельности автора, когда его произведенія печатались въ ''Русскомъ Вѣстникѣ'' Каткова и ни въ какомъ журналѣ иного направленія не могли появляться. Изъ этихъ произведеній первое мѣсто принадлежитъ хроникѣ ''Соборяне'', которою и начинается издающееся теперь ''Собраніе сочиненій Н. С. Лѣскова'' (т. I). Въ этомъ повѣствованіи съ удивительною опредѣленностью выразились всѣ выдающіяся особенности огромнаго таланта г. Лѣскова, всѣ его достоинства и всѣ недостатки. Тутъ впервые, кажется, въ нашей литературѣ явились живые, цѣльные и глубоко симпатичные типы изъ среды нашего духовенства и, притомъ, въ такой группировкѣ, въ такомъ освѣщеніи, какихъ имъ никто не давалъ ни до выхода въ свѣтъ ''Соборянъ'', ни послѣ того. Въ трехъ лицахъ, составляющихъ эту группу (соборный протопопъ Савелій Туберозовъ, соборный священникъ Захарія Бенефактовъ и соборный же дьяконъ Ахилла Десницынъ), авторъ мастерски изобразилъ главнѣйшія отличительныя черты русскаго православнаго духовенства и его совершенно своеобразнаго быта, ставящаго служителя алтаря Божія очень часто въ самыя неудобныя положенія, а иногда непрямо — въ невыносимыя для нравственнаго достоинства, къ которому обязываетъ священника его высокій санъ, находящійся, однако же, въ большомъ униженіи и въ пренебреженіи на Руси православной. Въ этихъ трехъ типахъ авторъ съумѣлъ въ одной «поповкѣ» уѣзднаго города (церковной усадьбѣ, предоставленной для жительства священно и церковно-служителей) соединить людей, повидимому, довольно обыкновенныхъ, въ повседневной жизни мало замѣтныхъ. Въ нихъ мы видимъ просто живыхъ людей, изъ живой дѣйствительности цѣликомъ выхваченныхъ, но такихъ людей, въ которыхъ мы находимъ удивительныя особенности, встрѣчающіяся только въ средѣ духовенства. Выработаны онѣ многовѣковою исторіей Русской земли, многовѣковою неопредѣленностью положенія духовныхъ лицъ, поставленныхъ между незыблемыми установленіями церкви, требованіями, предъявляемыми къ нимъ свѣтскою властью, по соображенію съ временными обстоятельствами, и настоятельными, часто крайне разнородными, запросами различныхъ слоевъ общества и отдѣльныхъ лицъ, вліяніе или власть имѣющихъ. Все созданное такими условіями, съ отличною ясностью и правдивостью въ изображеніи характеровъ, взаимныхъ отношеній и событій, представлено въ хроникѣ ''Соборяне.'' Въ ней мы видимъ не только отраженіе настоящаго житія нашего уѣзднаго духовенства, но и любопытныя указанія къ уразумѣнію возможности повторенія въ будущемъ, въ иномъ видѣ, разумѣется, нѣкоторыхъ проявленій характеровъ, оставившихъ яркія страницы въ исторіи русскаго народа. Первенствующее мѣсто въ хроникѣ г. Лѣскова занимаетъ соборный протопопъ Савелій Туберозовъ, человѣкъ, скроенный по тому же шаблону, если не по той же мѣрѣ, образцы коихъ мы видимъ въ грандіозныхъ фигурахъ патріарха Никона и протопопа Аввакума. Въ малой сферѣ дѣятельности уѣзднаго протоіерея отецъ Савелій проявляетъ подобное же высокое сознаніе своего сана, — быть можетъ, нѣсколько преувеличенное съ свѣтской точки зрѣнія, какимъ было представленіе о санѣ великаго патріарха у Никона; проявляетъ онъ такую же крѣпкую убѣжденность и не передъ чѣмъ не гнущуюся, ничему не уступающую вѣрность тому, въ чемъ онъ убѣжденъ. Эти указанныя нами сознаніе и убѣжденность составляютъ основу его гордости, — мы бы сказали самовозносящейся гордыни, если бы дѣло шло о чувствѣ, относящемся только лично къ себѣ самому. Склонность къ гордости, искусно отмѣченная авторомъ, составляла, несомнѣнно, одну изъ особенностей характера отца Туберозова; но одаренный натурою, далеко выдающеюся изъ ряда, соборный протопопъ очень скоро возвысился надъ личнымъ чувствомъ, для него слишкомъ мелкимъ, и перенесъ это чувство на свой санъ и, вообще, на все духовенство, о приниженномъ положеніи котораго онъ тяжело скорбѣлъ. Столкнувшись съ высшею силой, протопопъ Туберозовъ подчинился ей, какъ человѣкъ, преклонился передъ нею, какъ подначальный, по всѣмъ уставамъ дисциплины; но никакой власти въ мірѣ онъ не уступилъ ни на волосъ въ томъ, къ чему его обязывалъ, по его убѣжденію, возложенный на него духовный чинъ. Ни угрозы, ни униженія и истязанія, ни приказанія архіерея не могли поколебать непреклоннаго священника, до конца претерпѣвающаго обрушившіяся на него несчастья и не признающаго своей вины, отказывающагося, хотя бы для вида и малозначущей формы, принести извиненіе. «Я человѣкъ подзаконный, — говоритъ находящійся подъ запрещеніемъ протоіерей Туберозовъ. — Сирахъ вмѣнилъ въ обязанность намъ пещись о чести имени»… И въ своемъ упорствѣ соблюсти «честь имени», не унизиться до просьбы о сложеніи съ него кары, онъ превзошелъ патріарха Никона и приблизился къ непокорливому протопопу Аввакуму. Даже на смертномъ одрѣ, за минуту до своей кончины, отецъ Савелій говоритъ: «Какъ христіанинъ, я прощаю имъ мое предъ всѣми поруганіе; но то, что, букву мертвую блюдя, они здѣсь Божіе живое дѣло губятъ… ту скорбь я къ престолу Владыки Царей положу и самъ въ томъ свидѣтелемъ стану». Къ чудной, по силѣ и глубинѣ, сценѣ, въ которой сказаны эти слова, намъ придется сейчасъ возвратиться.

Второй соборный священникъ, отецъ Захарія Бенефактовъ, нисколько не походитъ на своего первенствующаго сослужителя, протопопа Туберозова. «Вся его личность есть воплощенная кротость и смиреніе, — говоритъ о немъ авторъ. — Добрѣйшіе сѣренькіе глазки его смотрятъ быстро», и, несмотря на преклонный возрастъ и посѣщающіе его недуги и немощи, отецъ Захарія «сохранилъ и живую душу, и тѣлесную подвижность». Къ протопопу онъ питаетъ глубокое уваженіе, почти благоговѣніе, какое нерѣдко слабые и добрые чувствуютъ къ сильнымъ и превосходящимъ ихъ. Настоящей дружбы нѣтъ между двумя священниками; слишкомъ велика между ними разница для того, чтобы могла возникнуть между ними дружба. Но оба цѣнятъ другъ друга и любятъ, каждый по-своему. Отецъ Захарія чуждъ всякой гордости; онъ воистину — &quot;смиренный іерей&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;, но это не мѣшаетъ ему въ дѣлахъ духовныхъ имѣть не менѣе крѣпкія убѣжденія, чѣмъ отецъ Савелій, и отстаивать ихъ не менѣе твердо, чѣмъ сильный тѣломъ и духомъ протопопъ Туберозовъ, не взирая ни на что. Пониманіе имъ значенія священническаго сана и власти, соединенной съ этимъ саномъ, ничуть не ниже пониманія протопопа. Это съ особенною яркостью выражено въ сценѣ, на которую мы только что указывали, въ торжественную минуту, когда умиралъ отецъ Савелій. «Будь миренъ! будь миренъ! прости! — настаивалъ кротко, но твердо Захарія. — Коль не простишь, я не разрѣшу тебя… Богомъ живымъ, пока живъ ты, молю тебя». На упорное заявленіе умирающаго, что онъ прощаетъ поругавшимся надъ нимъ, но зоветъ къ суду Божію губящихъ «Божіе живое дѣло». Захарія съ отчаяніемъ, ломая руки, продолжаетъ требовать: «Будь миренъ! прости! все имъ прости!…» И смирился непреклонный духъ протопопа, послѣднимъ словомъ его была всепримиряющая молитва за «жестокосердыхъ», измучившихъ его, отравившихъ остатокъ дней его до самой кончины. &quot;Захарія съ улыбкой духовнаго блаженства взглянулъ на небо и осѣнилъ лицо Савелія крестомъ&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;. Мы считаемъ слова: «не разрѣшу тебя&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; и мольбу отца Захарія, обращенныя къ умирающему человѣку, котораго Захарія любилъ и превосходство котораго надъ собою всегда признавалъ, въ невинности котораго, наконецъ, онъ не сомнѣвался, — въ высшей степени значительными. Ничтожный въ глазахъ свѣта и даже близкихъ людей, мягкій до слабости, отецъ Захарія выросъ въ этотъ моментъ въ уровень съ протономъ Туберозовомъ, смирилъ его, не поступившись въ самой послѣдней крайности ни іотой изъ того, къ чему считалъ себя духовно обязаннымъ и правомѣрно уполномоченнымъ. Не поступился онъ этимъ ради любви, уваженія и сожалѣнія, — онъ, Бенефактовъ, кроткій, любящій и благодушно-добрый, — и мы вправѣ высказать убѣжденіе, что никакая сила не въ состояніи была бы заставить „смирнаго“ отца Захарію поступить иначе. Этимъ, по нашему убѣжденію, онъ напоминаетъ тѣхъ благихъ іерарховъ русскихъ, которые „смиренно“ и безтрепетно говорили болѣе сильнымъ, чѣмъ Туберозовъ: „будь миренъ!“ — и платились за то истязаніями и даже мученическою кончиной. Въ повѣствованіи г. Лѣскова личность, священника Бенефактова занимаетъ очень невидное мѣсто, настолько невидное и настолько она заслоняется крупными фигурами Туберозова и дьякона Ахиллы, что для многихъ читателей проходитъ почти незамѣченною и многими скоро забывается. Мы сочли своею обязанностью выдвинуть ее на подобающее ей мѣсто, обратить вниманіе на симпатичный и мастерски, художественно изображенный типъ тихаго и смиреннаго священника, — типъ, сколько намъ извѣстно, такой же единственный въ нашей литературѣ, какъ и типы протопопа Туберозова и дьякона Ахиллы.

Дьяконъ Ахилла — человѣкъ совсѣмъ эпическій: гигантъ и богатырьтѣломъ, онъ младенецъ умомъ и сердцемъ. За правду и за „други свои“ Ахилла готовъ биться, хотя бы съ самимъ чортомъ, и бился съ нимъ, на послѣдокъ дней своихъ, и побѣдилъ „чорта“, наведшаго паническій страхъ на весь городъ. На неправду дьяконъ ополчается, въ какомъ бы видѣ ни предстала предъ нимъ неправда; всякою несправедливостью онъ „уязвленъ“ и страдаетъ отъ того жестоко, когда не можетъ схватиться съ нею въ рукопашную. Такой своеобразной личности, какъ Ахилла. Десницынъ, мы въ нашей литературѣ не знаемъ и въ немъ видимъ настоящій русскій типъ добраго, простаго умомъ и чистаго сердцемъ человѣка, случайно ставшаго служителемъ церкви, тогда какъ ему надлежало быть „витяземъ“, да и то не нашихъ временъ, а тѣхъ, когда иноки Пересвѣтъ и Ослябя бились съ богатырями Мамая. Ахилла беззавѣтно преданъ протопопу Туберозову; выше отца Савелія онъ ничего не признаетъ, и это чувство въ немъ такъ сильно, что ему онъ не измѣняетъ ни при жизни протопопа, ни послѣ его смерти, которою самъ онъ „уязвленъ“ смертельно. Однажды, совершенно по-дѣтски, Ахилла усомнился было даже въ существованіи Бога, а въ отцѣ протопопѣ онъ не усомнился ни разу. Необычайно хороша сцена, въ которой Ахилла, только что вернувшійся изъ Петербурга, выкладываетъ передъ Туберозовымъ вывезенное имъ оттуда невѣріе, а отецъ Савелій, вмѣсто всякихъ диспутовъ на невозможную тему, беретъ дьякона за. руку и въ морозную ночь ведетъ его на огородъ и заставляетъ молиться на блестящій въ вышинѣ крестъ соборнаго храма. Невѣріе исчезаетъ, какъ хмѣль, изъ отуманенной головы дьякона, и передъ нами тотъ же простой и чистый сердцемъ дитя-богатырь Ахилла Десницынъ, вышедшій на единоборство съ „чортомъ“, который дерзнулъ святотатственно попортить памятникъ, воздвигнутый отцу протопопу дьякономъ. Ахиллой на деньги, вырученныя имъ отъ продажи всего своего имущества. „Чортъ“ оказался, разумѣется, вырядившимся въ бѣсовскіе аттрибуты воромъ.

Четвертое мѣсто въ хроникѣ г. Лѣскова принадлежитъ карлику Николаю Аѳанасьевичу, фигурѣ въ высшей степени оригинальной и симпатичной, человѣку, преданному отцу Туберозову не менѣе горячо и искренно, чѣмъ Ахилла дьяконъ, но представляющему полнѣйшую противуположность этому послѣднему. Наиболѣе выдающеюся, по значенію и художественности, намъ кажется сцена, происходившая между протопопомъ и карликомъ, когда тотъ убѣждалъ отца Савелія покориться я принесъ ему ходатайство за него, подписанное всѣми горожанами. Глубоко трогательны выразившіяся въ этой сцѣнѣ отношенія протопопа и карлика къ коллективному заявленію и къ волѣ „міра“, вѣрнымъ посланцемъ котораго явился Николай Аѳанасьевичъ. Эти четыре лица представляютъ собою положительные и въ высокой степени привлекательные типы хроники. За ними, по порядку ихъ художественнаго значенія, слѣдуютъ лица, мало или же и совсѣмъ ничѣмъ не выдающіяся, изъ общаго уровня городскихъ провинціальныхъ обывателей. А затѣмъ… затѣмъ, насколько живы и правдивы всѣ „хорошіе“ люди повѣствованія, въ которыхъ нѣтъ ни одной лишней черточки, настолько же мы находимъ лишняго и ненужнаго въ изображеніи представителей противуположной стороны. Въ искренности автора не можетъ быть никакого сомнѣнія. Какъ настоящій художникъ, одаренный, къ тому же, огромнымъ талантомъ, Н. С. Лѣсковъ искалъ, несомнѣнно, правды и одной только правды. Въ изображеніи типовъ положительныхъ онъ нашелъ ее съ удивительною вѣрностью и тонкостью пониманія, съ необычайною мѣрой, не допустившею его ни до малѣйшаго преувеличенія, съ тѣмъ отличнымъ разумѣніемъ сложности характеровъ, обстоятельствъ, при которыхъ имъ приходится обнаруживаться, и взаимныхъ соотношеній, какъ между людьми, такъ и между событіями, и, наконецъ, съ тѣмъ глубокимъ знаніемъ всего того, что хотѣлъ изобразить г. Лѣсковъ. Но, какъ только онъ брался за изображеніе лицъ, ему несимпатичныхъ, или явленій нашей жизни, которымъ онъ не сочувствовалъ, такъ дѣло принимало совершенно иной оборотъ, — тотъ именно, съ какимъ мы встрѣчаемся въ ''Соборянахъ'', въ романѣ ''На ножахъ'' и, въ особенности, въ романѣ ''Некуда.'' По складу своего таланта, Н. С. Лѣсковъ художникъ-эстетикъ съ наклонностью къ бытописательству, съ глубокою любовью ко всему прекрасному, въ особенности — къ прекрасному въ духѣ. Юнъ мастерски умѣетъ выдѣлить прекрасное и истинное изъ всякихъ, каковы бы онѣ ни были, оболочекъ, могущихъ скрывать ихъ отъ взоровъ и пониманія большинства людей; но лишь тогда, когда онъ вѣритъ въ возможность существованія прекраснаго и истиннаго при данной обстановкѣ и подь извѣстною оболочкой. Способный глубоко вѣрить, но недовѣрчивый, обладающій очень большимъ умомъ, но умомъ скептическимъ, онъ въ началѣ своей литературной карьеры поддался было нѣкоторымъ вліяніямъ, отвлекшимъ его отъ настоящаго пути, предопредѣленнаго его характеромъ, талантомъ и умомъ. Литературная дѣятельность г. Лѣскова началась въ тревожное и мудреное время, когда многое старое, казавшееся незыблемымъ и неподлежащимъ даже обсужденію, оказалось отжившимъ, поколебленнымъ и не только смѣло обсуждаемымъ, но и оспариваемымъ, иное — осуждаемымъ. Въ литературѣ уже успѣли сложиться направленія; писатели, увлекшись направленіями и желаніемъ отстаивать всѣми способами „свое“ направленіе, переступали должную мѣру, доходили до тенденціозности, пренебрегая художественностью, порою забывая о первомъ ея требованіи — о художественной правдѣ. Общей участи не взбѣжали даже такіе великіе художники, какъ Тургеневъ — въ ''Нови'' и Гончаровъ — въ ''Обрывѣ.'' Не избѣжалъ ея и г. Лѣсковъ. То новое, что вставало противъ стараго, колебало его и разрушало, какъ было разрушено крѣпостное право, было молодо и -бродило, какъ молодое вино на сильныхъ дрожжахъ, и цѣнилось, и било порою черезъ край… Теперь, по прошествіи почти тридцати лѣтъ съ тѣхъ поръ, какъ это совершалось, но очень многимъ причинамъ, все еще нельзя отнестись объективно и вполнѣ правдиво къ тому, что было тогда, и къ тѣмъ, кто тогда былъ. Ясно, что и теперь еще не настало время для безпристрастной оцѣнки того, въ чемъ одни видѣли дверь спасенія отверзту, другіе — пропасть губительную, и никто не видалъ настоящей дѣйствительности, т.-е. просто — эволюціи, совершавшейся слишкомъ близко и всѣхъ затрогивавшей въ большей или меньшей мѣрѣ. Всякій видѣлъ единичные и разрозненные факты, всякій зналъ ограниченное число лицъ, у всѣхъ на виду была, такъ сказать, анекдотическая сторона даннаго историческаго момента, и это всѣхъ, за немногими исключеніями, ускользалъ общій его смыслъ. Авторъ романа ''Некуда'' не принадлежалъ къ числу тѣхъ, изъ кого составлялись эти немногія исключеніи. Какъ скептикъ, случайно очутившійся въ рядахъ людей, видѣвшихъ только пропасти и „обрывы“, онъ съ глубокимъ недовѣріемъ отнесся ко всему, почитавшемуся этими? людьми „враждебнымъ“. Русская поговорка: „не по хорошу милъ — по милу хорошъ“ имѣетъ и обратное значеніе: ненавистенъ не тотъ, кто дуренъ, а дуренъ (въ нашихъ глазахъ) тотъ, кто намъ ненавистенъ, почему бы тони было. Хорошія качества „ненавистнаго“, подъ вліяніемъ субъективности, оборачиваются къ его осужденію и вящему его посрамленію, дурныя качества выростаютъ до размѣровъ ужасающихъ пороковъ; всѣ дѣянія „ненавистнаго“ становятся безнравственными и преступными, малѣйшая особенность одежды, прически и т. п. полагаются ему въ вину; самая наружность „ненавистнаго“ представляется непріятною и отталкивающею; тогда какъ „по милу хорошіе“ — всегда правы и во всемъ хороши». въ кринолинахъ и турнюрахъ, въ «собачьихъ» прическахъ и въ копнахъ чужихъ волосъ на головѣ, въ дурацкихъ «капуляхъ», съ моноклями на глазахъ, съ pince nez на носахъ. Въ большинствѣ произведеній тенденціозныхъ люди, какъ люди, совсѣмъ не имѣютъ мѣста, точно ихъ и не существуетъ на свѣтѣ, и всѣ дѣйствующія лица дѣлятся на двѣ категоріи: «милыхъ» и «ненавистныхъ». Этого нѣтъ въ романахъ Н. С. Лѣскова. Какъ художникъ и скептикъ, онъ не вдался, въ крайности и въ его повѣствованіяхъ мы* видимъ иное дѣленіе, а именно — на людей настоящихъ и на «ненавистныхъ». Для скептика не существуетъ абсолютно-хорошихъ или хорошихъ только «по милу». Къ сожалѣнію, молодой еще въ то время скептицизмъ г. Лѣскова не удержался на этой же высотѣ по отношенію къ немилымъ. Возможно, — мы этого не знаемъ навѣрное, — возможно, что, по прискорбной случайности, г. Лѣскову пришлось встрѣчать преимущественно и ближе узнать худшихъ представителей такъ называемыхъ по тогдашнему «новыхъ людей». Мы почитаемъ это возможнымъ и вѣроятнымъ потому, что только такихъ изобразилъ г. Лѣсковъ изъ всего множества людей, страстно искавшихъ новыхъ формъ общежитія. Авторъ романа ''Некуда'', какъ и огромное большинство противниковъ «новизны», упустилъ изъ вида, что исканія такого рода были вызваны неудовлетворительностью «старымъ» и стремленіемъ разрѣшить вопросъ: «что дѣлать?» — желаніемъ найти такое рѣшеніе этого вопроса, которое дало бы возможность жить счастливо наибольшему числу людей. Теперь очевидно, разумѣется, что не дурные люди пустились въ трудный и опасный путь такихъ исканій, а скорѣе, наоборотъ, люди хорошіе и, во всякомъ случаѣ, увлекающіеся и искренніе. Одни въ своемъ увлеченіи зашли слишкомъ далеко, другіе слишкомъ рьяно кинулись впередъ, не замѣчая, что попали на ложный путь, третьи… Но дѣло не въ томъ, кто что дѣлалъ и къ чему пришелъ. Въ настоящую минуту, когда мы ведемъ рѣчь о сочиненіяхъ г. Лѣскова, для насъ важно установить, что къ увлекшимся и искавшимъ искренно пристали и совсѣмъ нехорошіе люди, такіе, съ которыхъ писалъ г. Лѣсковъ своихъ ненавистныхъ&quot;. Капитальная ошибка автора состоитъ въ томъ, что этимъ приставшимъ онъ отвелъ ничуть не подобающее имъ мѣсто, что взялъ исключительно образцы, такъ сказать, отрицательныя и дѣянія отобралъ для нихъ только позорныя и тѣмъ самъ пришелъ и многихъ читателей привелъ къ самымъ ложнымъ обобщеніямъ.

Въ разсказѣ, или вѣрнѣе въ рядѣ разсказовъ, озаглавленныхъ ''Смѣхъ и горе'', мы находимъ нѣкоторые обращики старыхъ порядковъ, отъ которыхъ герой повѣствованія уѣхалъ жить за границу. Не всѣ же, однако, могли отъ нихъ уѣхать въ чужіе края, да и что бы, наконецъ, вышло, если бы уѣхали всѣ недовольные такими старыми порядками? Изъ этого разсказа немудрено вывести заключеніе о томъ, что самъ г. Лѣсковъ къ «старымъ» порядкамъ относился совершенно такъ же, какъ и тѣ, что искали новыхъ формъ жизни и лучшихъ порядковъ. Лѣсковъ никогда не былъ приверженцемъ и отстаивателемъ обскурантизма, принимавшаго всякое движеніе впередъ за результатъ губительной злокозненности. «Старые» порядки онъ осудилъ по достоинству и, — считаемъ себя вправѣ сказать, — неотразимѣе и безпощаднѣе, чѣмъ кто-либо другой, въ разсказѣ ''Смѣхъ и горе'' и въ ''Соборянахъ'', гдѣ лучшіе, честнѣйшіе и полезнѣйшіе люди гибнутъ ни за-что, ни про-что, единственно «отъ порядковъ», дающихъ возможность всякимъ негодяямъ дѣйствовать доносами и клеветою и губящихъ «Божіе живое дѣло», какъ совершенно правильно сказалъ протопопъ Туберозовъ за минуту до своей смерти. Не менѣе поразительно и рѣзко осудилъ ихъ авторъ въ романѣ ''На ножахъ'', о чемъ мы надѣемся говорить впослѣдствіи, по выходѣ въ свѣтъ остальныхъ томовъ ''Сочиненій'' Н. С. Лѣскова.

Мы уже сказали, что г. Лѣсковъ особенно мастерски изображаетъ положительные типы людей, хорошихъ до идеальности. Это въ высшей степени мудреная задача, которой въ нашей литературѣ никто не выполнилъ такъ удачно и многосторонне, какъ авторъ ''Соборянъ'', служащихъ блестящимъ тому доказательствомъ. Весь второй томъ его ''Сочиненій'' является подтвержденіемъ нашего мнѣнія. Въ этомъ томѣ собраны: ''Однодумъ, Пигмей, Кадетскій монастырь, Русскій демократъ, Несмертельный голованъ, Инженеры безсребренники, Лѣвша, Очарованный странникъ, Человѣкъ на часахъ'' и ''Шерамуръ.'' Если къ этому добавить изъ перваго тома разсказы ''На краю свѣта'' и ''Запечатленный ангелъ'', то получится, поистинѣ, чудное, способное растрогать самую черствую душу, собраніе высокихъ примѣровъ добродѣтелей, которыми крѣпка земля Русская и благодаря которымъ «стоитъ градъ». Замѣчательно, что всѣ такіе типы, созданные другими писателями, начиная съ самого Гоголя, болѣе или менѣе не удовлетворительны, всѣ страдаютъ отъ выдуманности, резонерства и дидактизма. Ничего подобнаго нѣтъ у г. Лѣскова ни въ самомалѣйшей долѣ; всѣ его ''Праведники'' (таково общее заглавіе разсказовъ, помѣщенныхъ во II томѣ) самые простые и безхитростные русскіе люди и свои праведныя дѣла они совершаютъ тихо и скромно, отъ чистаго сердца, какъ будто иныхъ дѣлъ и не должно совсѣмъ совершаться; поступаютъ они такъ ничуть не въ назиданіе, а потому, что не могутъ поступать иначе. И авторъ передаетъ намъ ихъ дѣянія съ тою же простотой, съ какою они были совершены, не подчеркивая поученія и не выдвигая «морали», не задаваясь дидактическими цѣлями. Тутъ г. Лѣсковъ является настоящимъ бытописателемъ, въ чемъ мы не знаемъ ему равнаго; тутъ у него — одна правда, настоящая художественная и чисто-объективная правда, и одно у него «направленіе» — этою правдой побѣдить всякую ложь, всякую фальшь, хотя бы таковая исходила въ видѣ «тихоструйной рѣчи» изъ устъ высокочтимаго архипастыря (разсказъ: ''Человѣкъ на часахъ).''

Намъ остается сказать нѣсколько словъ о языкѣ, которымъ пишетъ г. Лѣсковъ. Его языкъ замѣчательно образенъ и такъ же своеобразенъ, какъ само имъ написанное, и всегда находится въ соотвѣтствіи съ написаннымъ. Форма всецѣло сливается съ содержаніемъ, отъ чего получается впечатлѣніе большой гармоніи между идеей и ея выраженіемъ. Надо отмѣтить, однако же, что иногда желаніе автора придать своему повѣствованію характеръ, наиболѣе подходящій къ изображаемымъ средѣ и времени, порождаетъ нѣкоторую тяжеловатость языка, к въ немъ чувствуется слишкомъ старательный подборъ словъ и выраженій, доходящій довольно рѣдко, правда, до того, что можетъ быть названо виртуозностью, производящею впечатлѣніе дѣланности. Мы думаемъ, что г. Лѣсковъ, какъ бытописатель, склоненъ къ преувеличенію въ этомъ отношеніи и, поддавшись искушенію дойти въ своихъ повѣствованіяхъ до «документальности», рискуетъ впасть въ манерность. Примѣровъ мы теперь приводить не будемъ и отложимъ это до выхода въ свѣтъ послѣдней части его ''Сочиненій'', такъ какъ во второй ихъ половинѣ разсчитываемъ найти убѣдительныя доказательства высказанному нами мнѣнію.

До сихъ поръ вышло пять томовъ ''Сочиненій'' Н. С. Лѣскова; все изданіе будетъ состоять изъ десяти томовъ. Цѣна полному изданію назначена 20 руб., съ разсрочкою платежа для подписавшихся на него. Иногородніе приплачиваютъ 2 руб. за пересылку. Къ шестому тому будетъ приложенъ гравированный на мѣди портретъ автора. Съ выходомъ послѣдняго тома цѣна будетъ возвышена, какъ значится въ объявленіи объ изданіи. Въ вышедшихъ пяти томахъ 195 печатныхъ листовъ. Расчитывая, что въ остальныхъ пяти томахъ будетъ столько же, и принимая возниманіе изящество изданія, мы находимъ объявленную цѣну весьма умѣренною.


[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Публикации в журнале «Русская мысль»]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Литература о Николае Семёновиче Лескове]]
[[Категория:Литература 1889 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Семенович Лесков]]</text>
      <sha1>s3usal0b7m2hymk7cdzcr5ue165q3qm</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>А. М. Бухарев (архимандрит Феодор) (Карпов)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1034372</id>
    <revision>
      <id>5743239</id>
      <parentid>5599001</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:25Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[A. M. Бухарев (архимандрит Феодор) (Карпов)]] в [[А. М. Бухарев (архимандрит Феодор) (Карпов)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5599001</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="154418" sha1="94o4441gomek4gm1enep24klca7w560" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Андрей Фёдорович Карпов
| НАЗВАНИЕ              = А. М. Бухарев (архимандрит Феодор)
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1930
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/k/karpow_a_f/text_1930_buharev.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== А. М. Бухарев (архимандрит Феодор) ===
Серия «Русский путь»

Архимандрит Феодор (А. М. Бухарев): Pro et contra

''Личность и творчество архимандрита Феодора (Бухарева) в оценке русских мыслителей и исследователей''. Антология

Издательство Русского Христианского гуманитарного института, Санкт-Петербург, 1997

{{right|…Чадца моя, имиже паки болезную, дондеже вообразится Христос в вас (Гал. IV. 19).}}

Отец Павел Флоренский в примечании к изданным им в 1917 году письмам к казанским друзьям архимандрита Феодора, пишет: «Говорить о важности понимания этой высокой и благородной личности едва ли требуется; но изучающему духовные течения XIX века не может, кроме того, не завязываться та мысль, что архимандрит Феодор — одно из наиболее важных бродильных начал этого века в русской культуре. Однако он — более того, он — явление прогностическое. Мое убеждение, что будущему еще предстоит ''открыть'' архимандрита Феодора Бухарева и за малопривлекательной оболочкой его сочинений увидать нечто насквозь современное — быть может, упережающее и нашу современность. Полагаю, что мы еще не вполне понимаем архимандрита Феодора и что нет ни оценки, ни надлежащей критики его воззрений. Но когда около имени его вспыхнет подготовляющийся уже горячий идейный спор и когда откроется борьба двух, а может быть, — и большего числа определившихся направлений церковной жизни, тогда печатаемые нами письма окажутся полными значительности».

Творения Бухарева — не стройная богословская система, рожденная в «бесстрастии ума», а неустанный призыв к человечеству осознать тайну Божиего домостроительства, тайну бесконечной любви Христа-Агнца, понесшего на Себе грехи мира и открывшего грядущую ''жизнь из мертвых'', призыв стяжать эту всепобеждающую любовь, тем ''наследить в вся'' и Богу ''быть в Сына.''

Бухарев именно тот человек, который, по его словам (см. «Три письма к Гоголю»), «вкусив Христовой любви… готов упасть к ногам своих братьев, умоляя всех — и их благом и своею любовью… хоть бы один раз они дали бы приблизиться к своему сердцу Небесной любви». Розанов сказал про него: «Среди огромных, подкапывающихся друг под друга авторитетов он вышел в сиянии, как священник из алтаря, с верой наивной и твердой, и заговорил о Боге, о Христе, о Его искупительной за грехи мира жертве».

Если и возможно из писаний Бухарева воссоздать своего рода богословскую систему, то нужно оговорить, что система эта, в его понимании, имеет лишь служебное значение. Он прежде всего — проповедник нравственного возрождения человечества и в этом смысле «священнодействующий благовествованием», реформатор, неустанно борющийся с духом иудейским и языческим в христианстве, мученик своего убеждения во имя исповедуемой им истины, решающийся пожертвовать своим священством и идти «на позор расстрижения».

Его время не признало его; его можно назвать, как он сам назвал Гоголя, «мучеником нравственного одиночества», которым, в последний период его жизни, многие даже соблазняются и которого не хотят уже знать, кроме немногих «истинных присных», как он их называл, людей простых, к которым он обращается непосредственно, любовно вникая во все мелочи их будничной жизни.

Умирая, он сказал своей жене: «Если после моей смерти будут хвалить меня, то, пожалуйста, не слушай этой лести, помни, как забывали меня — живого; если же мое дело поймут в его истинном значении, тогда можешь порадоваться».

{{---|width=6em}}

Бухарев родился в 1824 году в Тверской епархии. Отец его был диакон. Свое образование он начал в Тверской семинарии, по окончании которой он, как один из лучших ее учеников, был отправлен в Московскую Духовную академию. Здесь он учился с таким же успехом и, окончив курс в 1846 году, третьим магистром, был оставлен при Академии бакалавром по кафедре Священного Писания.

О годах пребывания его в Московской академии известно весьма мало; то немногое, что известно об этом периоде, сообщено было самим Бухаревым, свидетельства же о нем его современников весьма скудны; не сохранилось также и его студенческих сочинений. Поэтому трудно уследить его развитие за этот ранний период его жизни, в который как раз и обозначился его духовный облик.

Незадолго до окончания курса Бухарев принял монашество с именем Феодора.

Он решился на постриг не без влияния тогдашнего инспектора Академии (потом ее ректора) Евгения. Академическое начальство имело обыкновение перед каждым выпуском вступать в частные переговоры с лучшими воспитанниками, чтобы выяснить их дальнейшие намерения и склонить колеблющихся к принятию монашества: выпуск с несколькими монахами хорошо аттестовал Академию и, вообще, ученые монахи ценились высоко — их предпочитали светским и тем более женатым профессорам, им обеспечивалась при академиях ученая карьера и открывался путь к высшим иерархическим постам.

Но Бухарев долго колебался. Он боялся, как он говорил впоследствии, «попасть в ложное направление», так как путь монашеский представлялся ему путем отречения от мира — ''кийждо спасая да спасет свою душу'' (Иер. LI, 6), исключительной заботы о своем личном спасении, несовместимой с деятельностью на благо мира в мире: целью же своей жизни он полагал деятельное служение страждущему миру и готов был жертвовать собой ради него.

Возможно, что это стремление его служить миру возникло под влиянием настроения, господствовавшего тогда среди студентов; представителем его был как раз один из ближайших друзей Бухарева, тогда студент, Мих. Вас. Тихонравов, по словам самого Бухарева, имевший влияние на всю его жизнь. О. Феодор после говорил о нем: «У нас с покойным Михаилом было такое дело: я твердо отстаивал благодатное — Христово, а он страдальчески или с самоотвержением любви отстаивал во Христе и обыкновенное, земное; таким образом, мы, сами того не зная отчетливо, учились уже приводить Христову благодать и истину и в земное, никак не изменяя чему-либо истинно Христову». Бухарев избрал путь иноческий, когда понял, что «приводить Христову благодать и истину в земное» он сможет лучше всего, будучи монахом, — &quot;не рядовым воином, а офицером на передовом посту, идя к самому средоточию общей опасности &quot;, что в иерархии земной «Сам небесный Архиерей и Иерей во век, поистине, всех и вся приводит Св. Духом к Отцу…»

Когда Бухарев колебался перед принятием решения, Евгений наказал ему усиленно молиться и вопрошать Господа словами псалма: ''Скажи ми, Господи, путь в он же пойду'', доколе сущностность монашеского пути ему не открылась в мистическом озарении.

О. Феодор профессорствовал в Московской академии около восьми лет, по кафедре Свящ. Писания. Один из тогдашних студентов, впоследствии протоиерей Казанского собора в Петербурге, А. А. Лебедев, автор некролога о Бухареве, писал, что о. Феодор лекции свои импровизировал с необыкновенным воодушевлением, стараясь выразить сущность содержания излагаемой им священной книги и самый духовный облик ее автора.

В этот период начинается и писательская деятельность о. Феодора, связанная с его лекциями; он печатает свои статьи по Свящ. Писанию Ветхого и Нового Завета в журнале «Прибавления к творениям Св. Отцов», издававшемся при Академии. Некоторые из этих статей вошли и в позднейшие сборники («Православие в отношении к современности»). Тогда же он начал писать и «труд своей жизни» — толкование на Апокалипсис. Он рассказывал впоследствии, что долгое время при чтении Апокалипсиса он не мог преодолеть мучительный «дух хулы»: лишь через подвиг веры в непреложность Христовой истины он обрел разрешение тайны — он понял Апокалипсис как откровение о Церкви невидимой и видимой, исторической, свидетельствующее, что ''доколе не прийдет небо и земля, ни одна йота или ни одна черта не перейдет из закона, пока не исполнится все'' (Мф. V, 18). Митрополит Филарет Московский сочувственно отнесся к первым опытам толкования о. Феодора: «Видишь мерцание света», — сказал он ему.

Но иное было отношение Преосвященного к сочинению о. Феодора, начатому в 1848 году (изданному лишь в 1860 г.) под заглавием «Три письма к Гоголю». Оно было первым обращением о. Феодора к миру, утверждением братьев (Лук. XXII, 32), духовным направлением их в духе кротости (Гал. VI, 1). Митрополит Филарет был весьма недоволен тем, что о. Феодор вмешивается в дела светские, считая это недопустимым для ученого монаха, и «Письма» запретил печатать (нужно отметить, что полемика, поднятая «Перепиской» Гоголя, до того взволновала цензуру, что одно время она вообще запретила печатать что-либо касающееся Гоголя). Запрещение Филарета крайне огорчило о. Феодора: он имел с ним длинное объяснение, безуспешное и до того его расстроившее, что он три недели пролежал в больнице.

Также не встретило сочувствия Филарета, всегда заботившегося о строгости выражения, и другое писание о. Феодора: «Несколько статей об Ап. Павле». Филарет находил, что он выражает свои мысли «бестолково» и его изложение учения Ап. Павла может показаться не строго православным, протестантствующим.

Вообще же Владыка весьма любил Бухарева, особенно за его искренность, хотя и считал нужным сдерживать его порывы. Когда о. Феодор был переведен в Казань на столь ответственные предметы, как богословие догматическое и нравственное, Филарет ставил в заслугу Московской академии, что старшая сестра уступает младшей такого профессора. Он не перестал заботиться о нем и помогать ему даже тогда, когда он вышел из монашества.

В 1854 году о. Феодор переводится в Казанскую Духовную академию, где пребывает по 1858 год.

{{---|width=6em}}

Начало просветительного значения Казани восходит до великих казанских чудотворцев XVI века. Она была как бы главным аванпостом православия среди народов Восточного края, Поволжья и Сибири. Казанская семинария, еще раньше всяких правительственных распоряжений, в XVIII веке сделалась местом высшего богословского образования и рассадником учителей для других ближайших семинарий. В 1798 году, в царствование Павла I, сверх бывших тогда двух академий — Московской и Киевской — были учреждены две новые академии — в Петербурге и Казани: Казанская семинария была возведена в степень Академии, и в ее ведомство вошли все семинарии Восточного духовно-учебного округа. Но уже в царствование Александра I, в 1818 году, в порядке проведения реформ духовно-учебных заведений, Казанская академия, не имевшая, строго говоря, характера высшего учебного заведения, а лишь семинарии с расширенным курсом, была превращена в преобразованную по новому уставу семинарию и вошла в зависимость Московского учебного округа, который простерся до Камчатки. Таковое расширение Московского округа было сопряжено с большими неудобствами, и весной 1842 года, при обер-прокуроре Св. Синода графе Протасове, решено было вновь учредить Казанскую академию, с академической программой и с административными прерогативами. Дело это было поручено казанскому Преосвященному Владимиру, который и открыл Академию осенью того же 1842 года, преодолев многочисленные трудности, усугубленные случившимся незадолго пожаром, который разрушил большую часть города. Программа новой Академии была та же, что и других академий, но в связи с духовно-просветительною ролью Казани особое внимание было обращено на отделы: противораскольнический и инородческий.

В Казанской Духовной академии о. Феодору было разновременно поручаемо чтение основного богословия (т. е. философско-историческое введение в богословские науки), богословие догматическое, нравственное, полемическое (т. е. обозрение и опровержение неправославных и нехристианских учений), и даже руководство по ведению борьбы с расколом.

Сведения о нем за этот период собраны в «Воспоминаниях об архимандрите Феодоре (А. М. Бухареве)» протоиерея В. Лаврского, бывшего тогда студентом Казанской академии. «Воспоминания» эти составлены из писем, которые Лаврский в бытность свою студентом писал своим родителям; письма эти изо дня в день отражали непосредственное впечатление, производимое о. Феодором на студентов (на некоторых из них, в частности на Лаврского, он приобретает огромное влияние).

Появление о. Феодора в Академии не произвело особого впечатления: «О. Феодор маленький, белокурый, с робкими приемами, точно последний иеромонашишка какой-нибудь пустыни», — пишет Лаврский в первом письме.

Зато первые лекции его сразу заставили студентов обратить на него внимание. Лекции свои он не читал, а импровизировал. К тому времени учение его было уже настолько выработано, что он не затруднялся тем, что сказать о данном предмете, а лишь тем, как убедительнее для слушателей «вести его ко Христу». Он не старался подделывать свою речь под книжный язык, речь его была прерывиста, иногда с продолжительными паузами, во время которых видно было, как он мучился, не находя выражения, соответствующего созерцаемой им мысли, голос его был надорванный, скрипучий, срывавшийся. Но говорил он с необыкновенным воодушевлением, глаза его блестели, движения были порывисты; когда он говорил, он никогда не садился, а ходил, то ускоряя шаг, то останавливаясь. Домашняя беседа его мало чем отличалась от лекции, и о чем бы он ни говорил, он всегда говорил «по поводу», он везде и во всем был неустанным проповедником истины Христовой.

Письма Лаврского изобилуют сведениями о нем:

«О. Феодор после каждого класса возбуждает о себе большие толки. Вот что я выбрал общего из разных отзывов о нем: он поэт, чувство у него преобладает над рассудком, и потому студенты очень много из его слов не могут принять за истину, но он говорит с таким жаром, с таким глубоким внутренним убеждением, что, пока он говорит, с ним нельзя не согласиться; притом он — прекрасный диалектик, но самый способ его посылок и заключений совершенно своеобразен; на все у него свой, чисто субъективный взгляд… Вот его слова: «Батюшка вы мой! да уж вы не сомневайтесь! Уж Бог-то есть бесконечная любовь; уж то самое, что Он показывает, что Он есть любовь. Иначе, прежде троичен сотворения мира, чем бы обнаружилась Его-то любовь, и вот Он, так сказать, разделился, чтобы любовь-то эта обнаружилась» &quot;.

Через год после появления архимандрита Феодора в Казанской академии на него возлагают, сверх его профессорских обязанностей, обязанности инспектора.

В то время ректором Академии был архимандрит Агафангел (в мире Алексей Соловьев), бывший воспитанник Московской академии (впоследствии ее профессор), человек властный и энергичный. По учебной части ректорство его ознаменовалось открытием миссионерских отделений, и им же был основан периодический журнал при Академии — «Православный собеседник». Агафангел не был настоящим ученым, но науку любил и умел распоряжаться трудами ученых сил, какими располагала Академия; кроме того, он был ревностным собирателем книг, преимущественно касающихся раскола. В деле воспитания он не входил в детали, но зорко следил за внешней презентабельностью Академии — любил видеть опрятных студентов. В его ректорство студенчество значительно изменилось не только внешне, но и внутренне — почти вовсе устранились грубые наклонности старого бурсачества. В деле воспитания немало было достигнуто и предшественником о. Феодора по инспекции, архимандритом Серафимом, человеком умным и чутким. Не делая уступок в обычных требованиях дисциплины, он умел доказать студентам практическое, жизненное значение этих требований дисциплины. В отличие от прежних инспекторов, опиравшихся не на разумные доводы, а на принципы послушания начальнической власти, он вступал с провинившимся в длинное объяснение, метко анализировал его поступок и ясно вскрывал самую сущность вины перед совестью виновного. Благодаря этому методу он пользовался у студентов огромным уважением и ослабил существовавший разлад между воспитанниками и начальниками, хотя и не искоренил совершенно того духа формального послушания, который архимандрит Феодор называл духом фарисейским и законническим.

Все усилия о. Феодора обратились на искоренение этого невыносимого для него духа и на замену его духом сыновнего послушания. О. Феодор всегда стремился видеть в человеке живую икону Христа; он понимал послушание как «восхождение во Христе к Отцу Небесному». «По его образу мыслей, — пишет Лаврский, — всякое послушание должно быть оказываемо не человеку, но непосредственно Отцу Небесному, Который Сам поставляет нас в то или другое положение и воля Которого выражается во всяком приказывании начальства, хотя бы иногда очевидным казалось при этом действии влияние страстей и человеческого произвола».

Первое время о. Феодор оставляет себе лишь воспитательную часть и вовсе отказывается от наблюдения за формальной дисциплиной, поручив это неблагодарное занятие своему помощнику о. Вениамину. Но между инспектором и его помощником скоро образовался разлад, так как о. Феодор делал всяческие послабления, наперекор о. Вениамину. О. Вениамин не выдержал и через год ушел. Тогда архимандрит Феодор вынужден был заняться и формальной частью, но по-прежнему не обращал на нее особого внимания, полагаясь на добросовестность студентов. Зато он неустанно был занят их нравственным перевоспитанием. Им, например, вменялось в обязанность произносить во время поста проповеди; характерен и выбор тем и их трактовка; так, темой берется текст: «Бог рекий из тьмы свету воссияти, иже воссия в сердцах наших к просвещению разума славы Божия о Лице Иисус Христове», или еще о каждом из семи таинств. Лаврскому из этих проповедей досталась проповедь о таинстве Причащения. Архимандрит Феодор настаивал, «чтобы проповедник поставил себя в такое расположение духа, чтобы проповедь служила назиданием не только для других, но и для него самого»; что касается «назидания других», о. Феодор «показывал особые нужды нашего времени, к которым должны быть направляемы речи проповедника». Проповеди эти писались при деятельном участии самого о. Феодора, который терпеливо и настойчиво внушал студентам свои мысли, им не сразу доступные. В результате первого опыта с Лаврским, этот пишет: «О. Феодор остался очень доволен моей проповедью; по крайней мере, он видел в ней покорность ума — искреннее желание усвоить его идеи, а ему только этого и нужно, он это именно и желает. Потому что, замечая во мне готовность к приятию его направления, он каждый раз почти оканчивает свою беседу общими увещаниями: „вникать в дух и силу всего, все основывать на Христе и все приводить к Нему“, показывает необходимость этого в наше время».

Лаврский верно понял гармоничный духовный облик о. Феодора: «Жизнь и наука, учение Христово, вера христианская, которую все мы себе приписываем, и — поведение, поступки в тех или других обстоятельствах, — составляют для него одно, связаны неразрывно. Оттого у него не может наука, преподавание идти своим порядком по программе учебника, — так, чтобы мысли и чувства, занимающие его душу, не претворялись, не восходили в те отделы науки, которыми он занимается в классе, как вообще у него нет дел маловажных, но всякое дело он делает, как дело Божие, — так, в особенности, дела по инспекции имеют для него самый живой, сердечный интерес». В ином письме Лаврский так формулирует свою мысль: «Кажется, и для учения, и для всей жизни о. Феодора можно выбрать эпиграфом: ''Живу не к тому же аз, но живет во мне Христос'', — он все видит во Христе, объясняет через Христа, все относит ко Христу — ив мире, и в действиях христианина».

По характерстике Лаврского, архимандрит Феодор — человек, движимый огромным религиозным вдохновением, всецело проникающим его миросозерцание. Его учение — учение о жизни во Христе, а жизнь — неустанная проповедь учения и неустанное искание в мире Христовой истины. Ему органически чужд идеализм, который он именует «грехом горделивого презрения к воспринятой Господом нас ради человеческой телесности». Он как бы ощущает живое присутствие Христа в мире и всюду ищет сознательное или бессознательное воплощение «идеи Христовой», так как «и у веры, и у знания источник один — Свет Христов»; христиане должны сознавать это, иначе они обрекают себя на блуждание во тьме. Лаврский передает интересное автобиографическое свидетельство арх. Феодора: «Я вам скажу собственный опыт, — говорил он, — когда я слушал науки, я все — как-то по инстинкту — прилагал ко Христу; ну и пока еще слушаешь, так это — так неясно, темно, а как уж всю-то науку узнаешь, так тут и увидишь, что нужно принять, что — откинуть; так она и перейдет на это новое основание — на Христа». Он старался показать, что единственное подлинное основание и науки, и жизни — Христос; многие не сознают этого, хотя они и не против Христа, и блуждают во тьме, враги же Христовы — те, которые полагают иные начала жизни, кроме Христа, они — идолопоклонники, язычники, дух языческий силен в современности; с ним-то, с бессознательностью человеческой борется о. Феодор; сам ощущая живое присутствие Христовой благодати в мире, он хочет, чтобы и все люди ощутили ее и непрестанно, во всех мелочах житейских, всею жизнью своею были на службе Божией. «Он не разрывает, — пишет Лаврский, — жизни духовной с жизнью мира и света, но в самих житейских делах указывает возможность постоянно быть на службе Божией, как перед Богом, так что принимать какого-нибудь скучного гостя или припасать для других — испить и покушать — выходит одно и то же, что молиться или заниматься богомыслием. По его мысли, все, даже до последнего приличия, до обычного бессмысленного вопроса о здоровье, должно быть основано на Христе».

Он приобретает огромное влияние на тех, кому он умеет сообщить свое духовное горение, — кто верой своей приобщается того же источника, что и он:

«Слово его живо и действенно, — пишет Лаврский, — великая милость Божия, что я попал под его руководство; я именно смотрю на него, как на своего авву, который умеет разъяснить „помыслы“, который иногда разоблачит для тебя такие сокровеннейшие тайны твоей души, которых ты и не подозревал в себе…» Но Лаврский принадлежит к немногим избранным. Если о. Феодору и удалось на всю жизнь повлиять на некоторых — Лаврского, Павлова и других, переродить все их миросозерцание, то в общем его воспитательный опыт в Казанской академии был неудачным; большинство студентов не понимает его и лишь пользуется тем, что он ослабил дисциплину, стремясь заменить ее сыновним послушанием. Архимандрит Феодор мучился, сознавая «бесчувствие» большинства: он переживал всякий проступок как удар, наносимый Христовой истине, до того болезненно, что буквально заболевал и вынужден был лежать в постели. За те четыре года, что он провел в Казанской академии, он неоднократно просил об увольнении, но правление Академии его неизменно оставляло. Наконец в 1858 году у него возникают трения с ректором Иоанном, сменившим перемещенного Агафангела. Иоанн был воспитанником Московской академии, специалист каноники: человек замкнутый, недоступный, действовавший деспотически, — типичный представитель духа законнического. Архимандрита Феодора он считал чуть ли не юродивым, глумился над ним, отменял его распоряжения. О. Феодор вновь подал прошение об увольнении и на этот раз был удовлетворен: его назначают в Комитет духовной цензуры в Петербург.

Переселившись в Петербург, он продолжает интересоваться жизнью Академии: «Как приятно мне узнать, — пишет он Лаврскому, — что у вас между начальниками и наставниками, по доброте и благоразумию вашего о. ректора, водворяется доброе братство. Берегите его в Господе. Ничего, кажется, нет благоразумнее этого для учебных заведений. Есть ли для детей приличные, но не стеснительные гимнастические упражнения и игры?» Он завязывает также переписку с друзьями, которых приобрел в бытность свою в Казани, справляется у них о многочисленных своих знакомых, входит во все мелочи их жизни.

Среди казанского общества было несколько семей, у которых о. Феодор был особенно чтим; в их мирном кругу он любил проводить долгие часы, проповедуя, наставляя, по обыкновению своему, неустанно «священнодействуя благовествование». Среди казанцев, как и среди студентов, ему удалось найти нескольких «истинных присных» — В. В. Любимову, сестру ее — Загорскую, гувернантку в доме ее — А. И. Дубровину и других, — кружок, который он называет «нашим монастырем». Лаврский дает интересную характеристику Загорской: «…она целые десятки лет, до глубокой старости, провела жизнь, почти не вставая со своего кожаного кресла у окна. Летописи казанского бомонда не сохранили в памяти современников, что за крушение духа привело к такому своеобразному отречению от мира эту молодую, здоровую, красивую, богатую наследницу отцовского имения и капитала; известен только факт: как однажды она надела черное платье, закрутила свои роскошные черные волосы в один кок — вместо плетения кос, уселась в кресло и просидела всю жизнь — созерцательницей и критиком жизни, не принимая в ней лично активного участия; она жила для своих крестьян, для своей многочисленной дворни, для своих приживальщиц, для своих пансионеров, получавших ежемесячные выдачи и по праздникам имеющих, каждый и каждая, свое место за обеденным столом своей патронессы. В среде этой дворни никогда не переводились дети; они вырастали, воспитывались, обучались более или менее, выдавались замуж и давали новые поколения детей».

В письмах своим казанским друзьям архимандрит Феодор продолжает «священнодействовать благовествование», наставляя в жизни во Христе. «Унывать не от чего, — пишет он, например, Любимовой, — привлекайте к вашей подруге благодать Христову, верою в Него, приявшего наши недуги, и благодатною к Нему за это любовью; и влияние благодати усладит и облегчит больную».

В порядке назидания, он высказывает ряд основных мыслей своего учения. Кроме того, письма эти, обрывающиеся лишь со смертью его, являются драгоценным биографическим материалом, позволяющим уяснить себе внутреннюю логику внешне катастрофического жизненного пути Бухарева.

Петербургский комитет духовной цензуры, куда назначается о. Феодор в 1858 году, было учреждение, подведомственное Св. Синоду и состоящее исключительно из духовных лиц, цензуровавших «все сочинения, относящиеся к основаниям христианской веры или религии вообще», — к которым относятся и сочинения философские и исторические, — обязанное запрещать сочинения, погрешающие «недостатками в основательности мыслей, чистоте христианских чувств, доброте слога, ясности и правильности изложения» (Устав 1828 года).

Петербург нравится о. Феодору. В нем он видит сочетание Востока и Запада, православия и западной культуры. Слабое здоровье его улучшается — работа, чисто кабинетная, его не утомляет. Он завязывает знакомства: «Есть места и люди, — пишет он Любимовой, — куда я могу и выехать к полному утешению и успокоению моего духа. Разумеется, что таких избранных людей и мест немного у меня и здесь, — но они есть и между светскими и духовными: все это точно так же, как было со мною и в Казани». Но избранных немного — и в письмах начинают преобладать жалобы на «безотрадное состояние внутреннего сиротского одиночества и недоверия решительно ко всем». «Люди рады бывают, — пишет он Лаврскому, — когда вашею верою возбуждаются в них живые движения дарованной им через таинства Божьей благодати, а не знают того, какое напряжение веры и любви требуется иногда для такого воззрения на таинственно вселившегося в них Христа, чтобы на это Сам Он, в этих же людях, ответил вам Своим благодатным воззрением: при всем том попробуйте потребовать от них некоторой жертвы, не самоотвержения, а только прочного и сознательного соответствия, — так сейчас же покажут вам кулак или оборотятся к вам спиной…»

И в Петербурге, как и в Казани, он понят только теми, кому доступен глагол веры в общении благодати Христовой. Большинство же отказывается его понимать; мало того, проповедь его возбуждает враждебные толки, кажется соблазнительным новшеством. «Меня же ныне уже печатно трактуют как человека, почти враждебного православным, — пишет он вскоре. — Грустно мне, собственно, ''нравственное одиночество'', в котором мне почти никто не хочет подать руки искреннего или отчетливого сочувствия. Начальство, сколько мне известно, стоит за моих противников, а не за меня…» По его словам, дух недоверия к людям и дух строптивости начинает мучить его. В этом же письме (к Лаврскому), он сообщает о начале печатания своего труда об Апокалипсисе и просит Лаврского, чтобы тот попросил своего отца, священника, помолиться при служении литургии о благословении Божием на это печатание. В это время архимандрит Феодор сталкивается с направлением, резко противоположным его учению.

Русская общественная мысль эпохи реформ Александра II была охвачена пафосом «переоценки ценностей», критерием которой в большинстве случаев являлась западная идея прогресса. Русское православие, привыкшее держать себя в стороне от светской науки — да не возглаголют уста проповедника ни дел, ни пустых мнений человеческих, — было застигнуто врасплох наплывом новых, отрицательных учений. Представители православной иерархии не стремились дать разрешения антиномии двух градов, и либерально-западническая часть общественного мнения приучилась смотреть на православие как на явление, миру враждебное. Другая часть, к которой принадлежали и славянофилы, стала, напротив, наперекор консерватизму, искать решения поставленных современностью вопросов именно в православии. Это направление было представлено и в ряде духовных журналов, большинство которых начало издаваться с 1860 года: «Православное обозрение», «Странник», «Душеполезное чтение», «Дух христианина», «Духовный вестник». Столкновение произошло на православной почве, между духом консервативным и направлением, стремящимся связать современность с православием.

В 1861 году обер-прокурор Синода гр. А. П. Толстой в письмах к митрополиту Филарету выражает недовольство, что «в новых духовных журналах проявляется излишняя уступчивость и как бы угодливая снисходительность в отношении к философским воззрениям и требованиям мира» и что цензурные комитеты действуют слишком слабо.

Консервативное направление получило свое выражение в «Домашней беседе», основанной в 1858 году В. И. Аскоченским, бывшим профессором Киевской Духовной академии по кафедре патрологии, автором истории Киева и Киевской академии. Розанов назвал его диким ослом, топтавшимся в ограде церковной. Тон его полемики был крайне бесцеремонным — он не останавливался ни перед недобросовестным искажением слов противника, ни перед преувеличениями, софизмами, даже клеветой; его ругательства, обидные выходки и балаганные насмешки переплетались с благочестивыми сетованиями и цитатами из Св. Писания. Со всей своей резкостью он обрушился на «изгарь» — космополитизм, материализм, нигилизм, блудные черты модной женской эмансипации, безнравственность искусства и литературы, причем досталось и Пирогову за его педагогические идеи, и Буслаеву с Костомаровым за их непонимание православия и доблестей Древней Руси, наконец, Пушкину, Григоровичу и Тургеневу за отсутствие у них народности, религиозности и порнографические замашки. Особенно же досталось Белинскому и современным журнальным деятелям — Чернышевскому и Добролюбову.

Задетая пресса ополчилась на Аскоченского с негодованием как на ретрограда и лицемера, но этим только сильнее раззадорила его. Его поддерживали те, кто видел в «Домашней беседе» единственный духовный журнал, смело выступивший против разрушительных модных влияний материализма и нигилизма. Благоволили ему и митрополиты Исидор и Григорий.

После светских писателей Аскоченский добрался и до духовной литературы «либерального» направления и первым обрушился на о. Феодора, тогда выпустившего свою книгу «Православие в отношении к современности». Аскоченский был знаком о. Феодору — «Домашняя беседа» постоянно печаталась под цензурой последнего. Религиозный формализм и злорадная беспощадность ко всему мирскому без разбора Аскоченского, столь противоположные миросозерцанию о. Феодора, заставили последнего сперва поправлять статьи «Беседы», а иногда и запрещать их вовсе. Рассерженный этим Аскоченский подал протест в Конференцию Петербургской академии, до того оскорбительный для о. Феодора, что Конференция послала о. Феодору копию с этого протеста, дабы он мог начать иск за оскорбление чести, — но он, как следовало ожидать от него, оставил дело без внимания; мало того, по выходе в свет своей книги о православии, счел нужным подарить один ее экземпляр Аскоченскому и давал читать ему корректурный текст печатавшихся «Трех писем Гоголю» и несколько глав своей рукописи толкования на Апокалипсис.

Полемика по поводу книги «Православие в отношении к современности» началась с отповеди Аскоченского автору рецензии книги, А. И. Хитрово&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;; Аскоченский сравнивал о. Феодора (впрочем, не называя его) с христианином, который среди аплодирующих язычников возлагает огонь на алтарь богу чужому, и утверждал, что, вообще, «человек, ратующий за православие и протягивающий руку современной цивилизации, — трус, ренегат и изменник». О. Феодор возмутился, отобрал у Аскоченского все свои рукописи и корректуры и написал две ответные статьи в «Сыне отечества». Но он не умел полемизировать; своим выступлением он вызвал только бурные выпады противника, который, немедленно исказив его основную мысль, стал обвинять его в стремлении подладить православие к современности.

Вскоре полемика перешла и на духовные журналы, враждебные духу Аскоченского. Вышел даже инцидент, так как «Домашняя беседа» обвинила в неправославии прот. Сергиевского, редактора «Православного обозрения», за его проповедь, которая оказалась простым распространением слова Св. Кирилла Иерусалимского. Обеспокоилась высшая церковная иерархия. Но виновником всего сказался о. Феодор, и Филарет Московский пишет обер-прокурору Синода гр. Толстому, что петербургская духовная цензура не должна была пропускать книги о. Феодора, хотя «он (Феодор) говорит неправославно не потому, что думает еретически, а потому, что думает и говорит бестолково». В письме же митрополиту Исидору Петербургскому он указывает на недопустимость тона «Домашней беседы» и на то, что петербургская цензура пропускает клевету на архимандрита Феодора, «о котором не может не знать, что нравственность его не подвергалась ни малейшему сомнению». Но большинство иерархии было на стороне не о. Феодора, а Аскоченского. Последний опасался лишь отношения к себе митрополита Филарета, но тот, в бытность Аскоченского в Москве, принял его весьма ласково, подарил икону и 100 рублей.

Претерпел более всего архимандрит Феодор, который в начале 1861 года вынужден был оставить свою должность цензора. Он уезжает в Переславский Никитский монастырь и поступает в число его братии. Он очень любил этот монастырь, расположенный у Переславского озера, среди синеющей дали лесов, и неоднократно гостил там еще в бытность свою в Московской академии, удаляясь туда для своих работ. Духовные журналы отказались печатать его статьи, так что ему пришлось издавать отдельные книги и брошюры. Лишь в 1862 году ему удалось пристроиться к «Духовному вестнику», где он напечатал несколько исследований о книгах Ветхого Завета.

В начале 1862 года друг о. Феодора А. А. Лебедев выпустил книгу с защитой его учения против критики Аскоченского. В книге этой вопрос был впервые поставлен по существу, на почве догматической. «Господь Спаситель, — писал Лебедев, — для того, между прочим, и приходил на землю, чтобы поставить нас в должное отношение к миру, возвести нас в прежнее владычественное отношение к миру и с самого мира снять осуждение для будущего преобразования его в жилище чад славы». В связи с этим он доказывал оправданность отношения архимандрита Феодора к культуре и ставил вопрос, «можно ли устроить культуру на основах христианских». Книга Лебедева не получила большого распространения, но все же встретила сочувственные отзывы некоторых журналов. Аскоченский на нее, по существу, не ответил, а старался отделаться обычными выходками и софизмами. Сам о. Феодор перестал обращать внимание на статьи «Беседы» и писал Лебедеву об Аскоченском: «Если я еще что-нибудь значу для Вас, покорнейше прошу Вас не обращать на его наглости внимания ни малейшего, а для этого и вовсе не читать его. Довольно уже для него сделано. Если еще есть у него какая-нибудь любовь к истине и правде, то, по крайней мере, он ожесточенно считает ложное воззрение за святую истину; под ложным воззрением я разумею, конечно, только то, что есть у него лживого, не касаясь всего прочего. Это ведь слепота духа; слепому ведь не растолкуете вы ни одного цвета или вида света».

Но Аскоченский не считал нужным оставить о. Феодора в покое. Еще в 1861 году архимандрит Феодор предпринял издание своего многолетнего и обширного труда по толкованию Апокалипсиса, который он начал еще в Московской академии и о котором в свое время благосклонно отозвался митрополит Филарет, хотя и не благословил на печатание. В Петербурге о. Феодору удалось провести свое сочинение через духовную цензуру и запродать его для издания. Несколько листов уже было отпечатано, когда об этом узнал Аскоченский и поспешил донести митрополиту Исидору, сильно предубежденному против о. Феодора. По предложению митрополита, Св. Синод затребовал себе на рассмотрение рукопись и уже напечатанные листы. По прошествии нескольких месяцев, в феврале 1862 года, Синод сочинение запретил и приказал сдать его на хранение в Синодский архив.

Это сильно поразило архимандрита Феодора, и когда он убедился, что дело непоправимо, он решается подать просьбу о расстрижении. Об этом он кратко пишет А. И. Дубровиной: «Мой труд многих лет — истолкование Апокалипсиса — уже одобренный цензурой, запрещен Синодом. И это повело меня к решимости выйти из монашеских моих отношений к начальству: я подал просьбу о расстрижении. Больше мне нечем, по моим воззрениям, выразить ревности моей за слово Божие. Пусть и меня бросают, коли дело Божией истины бросили. Но это я говорю не в смысле вражды».

Его друзья встревожились, узнав об его намерении снять сан. В Москве помнили, что он и раньше высказывал такое намерение — после выговора, сделанного ему митрополитом Филаретом за письма к Гоголю; бывший его сослуживец по Московской академии А. В. Горский написал ему увещание. Сам митрополит Филарет поручил своему викарию Леониду убедить его, что надобно с благодушием переносить испытание и дорожить дарованной ему благодатью священства, что толкование Апокалипсиса равно не может быть напечатано и в светском издании. Наконец, о. Лебедев указывал ему на лишения и бедствия, предстоящие ему в новом, бесправном положении.

Но о. Феодор стоял на своем. Он считал толкование Апокалипсиса трудом своей жизни, которым он должен был сказать миру новое слово, долженствующее переродить ''царство мира в царство Господа нашего и Христа Его;'' и, по запрещении своего труда, он им неустанно был занят, его перерабатывал по сохранившимся рукописям и собирался печатать за границей, даже справлялся о возможности перевести его на французский язык, — словом, придал ему огромное значение в деле «священнодействия благовествования»; запрещение его Св. Синодом в 1862 году было понято о. Феодором как отрицание тогдашней иерархией правильности всего своего миросозерцания, всецело направленного на служение Богу. Он пишет Лаврскому, что по совести своей не может и не должен оставаться в «фальшивых отношениях ко монашеству», с людьми, коих распоряжения дышат невнимательностью к делу слова Божия, которые принадлежат неправильному, «вековому, застарелому» направлению, против которого он всю жизнь боролся.

Извещая своих друзей о своем решении уйти из монашества, он одновременно сообщает им о решении жениться — «взять руку жены-помощницы, понимающей его дело».

Жена Бухарева, женщина простая, дочь небогатого помещика, действительно оказалась человеком, понимающим его дело. Чтобы выйти за него замуж, ей пришлось преодолеть сопротивление отца (матери ее не было в живых), решиться вести бедственную и скитальческую жизнь с человеком извергнутым, которым соблазняются и которого уже не хотят знать. «Трудно ли мне было? — отвечает она Розанову. — Но мне кажется, что ко всякому чувству любви — любви настоящей — вполне приложимы слова Спасителя: „Иго бо Мое благо и бремя Мое легко есть“. Я могу с полной откровенностью сказать, что все трудности проходили как бы мимо меня». Она всю жизнь сохранила благоговейную память о своем покойном муже и по мере сил участвовала в его «священнодействии благовествования»; так, при ее участии было издано его толкование Апокалипсиса (в 1926 году)&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;.

«Мытарства» расстрижения о. Феодора длятся несколько месяцев; сначала его «увещевают» в Переславском Никитском монастыре, потом во Владимире; затем следует консисторская процедура и Синодальное определение о снятии сана монашеского и священнослужительского, причем его лишают степени доктора богословия. В своих письмах, повествующих о мытарствах расстрижения, он настаивает на том, что ему жалеть нечего: «Потому что, — пишет он, — в существе дела я ничего не теряю, вступив на новый путь не иначе как в силу Того Самого ''Агнца Божия'', вручившего мне Себя при таких словах рукоположителя моего в священство: „Сохрани залог этот, о котором истязай будешь на Страшном Суде“». Мучает его главным образом то, что он &quot;в глазах людей марает себе незапятнанные руки &quot;, что люди отворачиваются от него либо « касаются жестокою моралью», — кроме немногих «истинных присных». За мытарством расстрижения следуют мытарства по бракосочетанию: отец невесты чинит всяческие препятствия, запрещает венчаться в Нижнем, чем вынуждает венчаться в Переславле, «стоя на открытом пред всеми позорище».

Когда Бухарев наконец возвращается в первобытное гражданское состояние — диаконского сына — и женится, Аскоченский выводит заключение своей богословской полемики. Он извещает читателей, что бывший архимандрит Феодор «завершил дело примирения православия с современностью самым соблазнительным образом» — сделался расстригой: «Таковы-то, — восклицает он, — плоды своеобразного умничания, гордого самомнения и упорного противления водительству Церкви Православной. Бог поругаем не бывает». В дальнейших своих писаниях он еще несколько раз задевает Бухарева, сравнивая его с Лютером.

Бухареву оставалось прожить недолго. Живет он в крайней нужде, на скудные гроши, зарабатываемые писанием, и на помощь друзей. Однажды митрополит Филарет прислал ему сто рублей; часто передвигается с места на место — живет то в Ростове, то в Твери, то в Нижнем. Письма его полны скорбных нот: «Житейской изворотливости, нужной в отношении к людям, у меня не было и нет, как знаете. Здоровье мое, как знаете, слабо и обстоятельствами последних трех лет особенно истощено; с наружной стороны я — без средств и пособий. Но более всего подсекает меня какая-то связанность, стесняющая у нас доброе — если не более, то, по крайней мере, не менее, чем худое. Последнее еще кое-как умеет изворотиться, а доброе, останавливаемое или сдавленное какой-нибудь неразумной силой, по большей части только терпит и страдает». Одно время он добивается места законоучителя в Варшаве. В последний год его жизни М. П. Погодин старается пристроить его в новооткрытый журнал Кошелева — «Беседу», но он не сходится с редакцией по направлению, и она не принимает его статьи о «Преступлении и наказании» Достоевского. Разочарованный и больной, он пишет Погодину: «Русские люди не находят необходимым стать своею мыслию и словом с твердостью под начала православия, в чем наша слава и все надежды. Видите, опасаются испугать или, лучше сказать, сами пугаются известной партии, презирающей веру вообще, а православную в особенности, а эта партия по тому самому гордо поднимает голову, сознавая в себе силу только от нашего духовного бессилия и малодушия, действительно жалкого. Говорят, что надо наблюдать постепенность, действовать исподволь. Нет, не мне тут работать; буду лучше в уединении беседовать с пророками, если Бог даст и если еще проживу сколько-нибудь… Так и быть. Слава Богу за все, сказал умирая отвергнутый современным обществом, даже сам Златоуст».

Скончался Бухарев 2 апреля 1871 года.

{{---|width=6em}}

Перемена жизненного пути Бухарева — не результат внутреннего кризиса, не сопряжена с какой-либо ломкой миросозерцания, а, напротив, поступок, вызванный внешними условиями и мотивированный всем миросозерцанием о. Феодора, героический акт исповедничества.

Он писал Любимовой: «В среде монашества стали меня стеснять в служении слову Божию; мне такого монашества не нужно, потому что я и в монашество пошел ради слова Божией истины. Не хотят внимать учению, что и в земном, и в мирском надо нам служить Господу, — что священство нам дано для послужения именно тому, чтобы и все были духовно цари и иереи Богу и Отцу; ну, так надо делом взяться за это, чтобы, и став в ряду мирян, быть верным благодати царственного священства, к которому все призваны. Но не хочу идти, даже и во внутренней моей мысли, против православной иерархии, т. е. ее винить, а себя оправдывать: потому что иду я на позор расстрижения, под эпитимию церковную, как сам виноватый. Трудно при этом сохранить чувство искренней любви к обижающим, трудно удержаться в сердечном союзе с враждующими, особенно с теми, которые не совсем право правят слово Божией истины: на это самое беру руку жены-помощницы, понимающей мое дело, сочувствующей и готовой содействовать моему делу в Господе. Но этим соблазняются; что же? В отношении ко мне начали еще прежде соблазняться раскрываемою мною истиной, что Христос за всех умер. Когда же Крестом Христовым стали соблазняться, то с такими людьми нечего чиниться — пусть соблазняются стремлением моим к участию в той крестной Христовой любви к нам, что Он ради нас сошел с небесного монастыря не равноангелов только и всех Святых ангелов и избрал себе невесту — Церковь из нас, грешных людей, явясь в мире как Сам виноватый за чужие для Него вины всего мира: Он совершил наше спасение, а я хочу только спастись через усвоение себе Христа — Спасителя мира, через сообщение духу Его человеколюбия… Я, в настоящих моих обстоятельствах, скорблю не более всегдашних моих скорбей. О чем горевать. Господи, помилуй! Я иду не от Господа, а с Господом и к Господу».

Бухарев утверждает, что, уходя из монашества в мир и женясь, он следует пути Христова нисхождения на грешную землю; он готов соучаствовать в Христовых страданиях и нести тяготы человечества, открыть ему его подлинную природу, сказав ему «новое слово»; сам он хочет быть верен той благодати царственного священства, к которой он призывал людей: ''Но вы — род избранный, царственное священство, народ святый, люди, взятые в удел, дабы возвещать совершенства Призвавшего вас из тьмы в чудный Свой свет'' (I Петр. II, 9). Задачею церковной иерархии является приведение в действие всеобщей благодати царственного священства во всем народе православного христианства, дабы все были ''Цари и Иереи Богу и Отцу'' (Апок. I, 6), т. е. «чтобы каждому в своем месте духовно священнодействовать во Христе пред Самим Отцом Небесным, принося Ему Св. Духом жертвы своей мысли, своего чувства, дел, исканий, отношений чрез устроение всего этого по Христу — возлюбленному Сыну Божию» (непрестанное служение Богу). Народ христианский входит в порядок церковной икономии, и разные степени облагодатствованного народного устройства могут быть рассматриваемы как Христова иерархия, входящая в тело Церкви, «в истинно благодатную державу Господню, под которою и на земле, в земных порядках ищут себе Отца Небесного, ''яко на небеси».'' В силу этого Константин Вел&lt;икий&gt; называл себя «епископом в делах вышних». В иерархии земной, и духовной, и светской — Сам Небесный Архиерей и Иерей вовек всех и вся приводит Св. Духом к Отцу, поэтому священнослужительская церковная иерархия для осуществления своей задачи, сокровища своего священства, должна во всем держаться Христа — вечного Архиерея и Иерея, служа орудием Его благодати чрез совершение таинства и священнодействие слова Божия. Осуществленное царственное священство — органическое перерождение ''царства мира в царство Господа нашего Иисуса Христа, Его'' спасение мира.

В понимании монашества о. Феодора господствует не момент аскетического отрицания мира, во зле лежащего, и келейное стояние пред Лицом Божиим, а, напротив, момент служения миру, грехи которого понес на себе Христос-Агнец, спасения мира; свое личное спасение о. Феодор совершает «чрез усвоение себе Христа — Спасителя мира, через сообщение духу Его человеколюбия», т. е. через служение миру. Мир спасется, если обратиться ко Христу; это нужно показать ему священнодействием слова Божия. Архимандрит Феодор жертвует своим монашеством ради своего спасения. &quot;Я пошел в монашество, — пишет он, — чтобы сердцем принадлежать одному Господу (обет девства), управляться одним Господом (обет послушания), да и пользоваться только Господом (обет нестяжательности). Я и теперь, следуя тому же Христову слову: ''могий вместити да вместит'', иду на новую стезю с тем же, чтобы ''пещися только о Господних и угождать только Господу.'' Ей Богу содействующую Слагая с себя сан, он выходит из «фальшивых отношений по монашеству», стесняющих его в служении слову Божию, но сохраняет то, ради чего он пошел в монашество: священнодействие слова Божия, которым мир приводится к Христу. Он считает, что и в браке он следует пути Христова, избравшего Себе невесту — Церковь.

В своем суждении о браке о. Феодор исходит опять-таки из общего положения своего учения: «Нам, равно девственникам и супругам, надо принадлежать вполне и безраздельно нашему Спасителю и Господу». Девственник, «имеющий женихом своей души Господа Иисуса», «вочеловечившегося и умершего за всех людей», &quot;обнимает всех и каждого Христовою любовью, по которой Христос стал человеком и умер за всех &quot;. Муж же и жена идут ко Христу «при пособии отражения Его друг в друге, — в муже как выражающем Христово главенство, а в жене как представляющей Христово же тело или живущую Христом Церковь». Вообще, по учению о. Феодора, земное — икона небесного и через земное должно совершаться восхождение к небесному в силу Христова искупления. Так, хотя грех и вошел в мир через женщину, но, так как «Пресвятая Богородица заплатила долг Евы с преизбытком, на все времена прежние, настоящие и будущие», женщина из орудия обольщения становится орудием благодати, если в ней, как в живой иконе, взирать к Самой Первообразной, «ибо сим облик обольщенной Евы будет в женщине или девице заменяться чертами новой истинной Евы (жизни) — Матери истинного Света». В браке, благословенном Церковью, — момент искупления, как и в крещении — соединение с посвящающим людей Христом Богом-Словом. Благодать таинства брака, как и всякая благодать, не должна быть принята ''вотще'', а должна быть осуществляема через обращение ко Христу и победой во Христе-Агнце, понесшем грехи мира, греховной тьмы половой любви. Потому брак — путь во спасении. Он благословляется Церковью, так как он — таинственно отображенный союз Христа и Церкви, союз, который — весь любовь, «любовь, подвигшая Господа к снисхождению до уровня со Своею невестою через приятие самой природы спасаемого Им человечества или Церкви, жизни на земле наряду и вместе с другими человеками, к смерти за них, к исполнению приемлющих из них полнотою Своей Божественной жизни — Своей истины и благодати, воссиявшей в Нем победоносно в Его воскресении и изливающейся в человеке в силе Св. Духа, — есть любовь, движущая и Церковь к внутреннейшему соучастию во Христе, в Его жизни, страданиях, смерти и воскресении, к одушевлению, просвещению и управлению во всем Самим Христом, и Им одним». Совершенство этой любви должно отобразиться в человеческом браке — в его свободе, так как «союз Христа с Церковью — высочайшая свобода с той и с другой стороны» (свобода в истине), в его неразрывности, в единомужестве и единоженстве; если же оскудела любовь между мужем и женою, то, «полагая таинственное существо брака в благодати отображения Христова союза с Церковью, супругам предоставляется восполнять недостающее и оскудевающее из открытого источника бесконечной любви, связующей взаимно Самого Господа и Церковь, а при возбуждении любви кого-либо из супругов к несупругу открывается подвиг отстаивать благодать брака с мученическою верностью, которая увенчается живительным навек венцом мученической любви ко Христу и Его благодати».

Нисходя в мир для осуществления царственного священства, Бухарев должен был жениться, чтобы взять руку помощницы для свершения пути во Христе, — пути, отобразующем земное поприще Христово и Его союз с Церковью.

Бухарев жертвовал собой миру, но ему не удалось возбудить в людях «живого движения дарованной им через таинства Божьей благодати»; вдохновенной верой и любовью проповедь его не победила человеческого бесчувствия, не раскрыла со всей ясностью людям, что и «во всяком движении воздуха, в каждом колоске и травинке слышится выраженная в них мысль всещедрого нашего Небесного Отца, осуществленная именно возлюбленным Его Сыном и проникнутая Его Духом-утешителем, — мысль во Христе, не недоступная и нам, плотяным и грешным».

Все усилие его направлено было на то, чтобы человечество прозрело: &quot;Мы утверждаем, — пишет он, — и непреложность законов человеческого разума, и живую действительность мира, и такую связь разумного духа человеческого с миром, что через разум мир точно выводится на свет, законы мира, сами по себе бессознательные, становятся светлыми истинами, а разумный дух наш, овладевая тайною мира, становится истинным его властителем, хозяином в нем; но в основание знания нельзя положить отвлеченную мысль о бытии, так само бытие является объектом познания, «потому что разум, который по своим законам свел всю область сущего в такое единство и общность (бытия), — разум с своими законами и сам есть предмет того вопроса, на который следует нам ответить. Потому что связь между разумом и внешнею действительностью и есть та тайна, в которую нам нужно проникнуть». Словом, и «живая действительность всего существующего», и «законы разума», и «неразрывность связи между мыслию и действительностью» — являются лишь гипотетическими предпосылками познания; но, в силу Христова домостроительства, они — более того, они реальности и как таковые должны раскрываться человеческому познанию в свете Христовой истины, «через светло-сознательное соприкосновение человеческого духа с живым основанием своим».

Человек, еще не прозревший, еще не положивший Христову истину в основание познания, движется лишь мечтательным ощущением истины: «только порой, в духе своем почувствуешь живую светлую струю, мелькнувшую, как мельчайшая искра или даже отражение ее, и будто вспомнится кто-то, в ком утверждается открыто этот дух, — вспомнится живая связь наша с действительностью, и эта последняя осветится чем-то особенно прекрасным». Это мечтательное озарение вдохновляет и юношескую фантазию — первое ощущение мировой тайны, — и поэзию, и искусство, и само знание, не только у христиан, но и у неверующих и язычников — как ''воспоминание'' или ''предчувствие'' соприкосновения человеческого духа с живым основанием своим. Но, «взяв за исходную точку одни эти неопределенные мерцания или какие угодно первоначальные законы ума, никакая философия не может дойти до совершенно твердых и светлых истин, разрешающих вопрос о тайне бытия». Необходим акт прозрения человека, его полное обращение к живому основанию своему — Христу.

В одном из своих писем Лаврскому Бухарев пишет: «Объяснение идей — ищите в словах о Боге-Слове: ''бе свет истинный, просвещая всякаго человека грядущаго в мир'', но только не допускать и тени духовного насилия, которое подавит мысль рабством, а не приведет в истинный свет». Во Христе-Богочеловеке, Истине освобождающей, разрешаются антиномии познания. Ручательство правильности мышления по законам логики нельзя искать ни во всеобщности и необходимости известных форм мышления у всякого здравомыслящего, так как это относится к положениям самой логики, для которых ищется ручательство, а нужно искать его в чувстве и внутреннем сознании истины, подобно совести свидетельствующем нашему духу, если мышление выдерживает известные законы и формы. Но нельзя сказать просто «поверьте» и повесить дело истины на бездоказательной, ни на чем не держащейся вере. Вопрос решается так: «Есть Вера истинная, представившая и представляющая всевозможные ручательства своей истинности как по отношению к нашему внутреннему миру, так и относительно внешнего мира, — обновляя или воссозидая первый (миллионы спасаемых и внутренний опыт верущих тому доказательство) и властно движа и располагая другими (чудеса и доныне не престающие в Церкви это показывают). Вот эта Вера и открывает, что все существующее и возможное (следовательно, и природа, и законы мысли) условливается — волею, мыслию и силою Вечного Отца, действующего Сыном в Св. Духе, что, в особенности, человек и поставлен был во внутреннюю, благодатную во Св. Духе сообразность и общение с проявляющим Отца Сыном, что вследствие нарушения этой сообразности человек и попал в настоящую мглу и сумрак в деле истины, однако воспринимает еще, на вершине, так сказать, духа своего, мерцание этого Света, просвещающего всякого грядущего в мир, что и составляет существо наших идей и основание внутреннего сознания и чувства истины». Субъективное познание становится объективным через причастие человека Христу — ''Свету истинному.'' В основании познания — акт веры, но не веры в существование объекта, недостаточной, чтобы вывести человека из круга мечтательных ощущений истины, а «Веры истинной» — в Бога-Слово.

Путь к истине открыт человеку Боговоплощением. «Для открытия нам благодатной удободоступности к Божиему, да ''исполнимся Божиею полнотою'' (Ефес. III, 19) и в сердце нашем, и в мысли, — Сам Бог-Слово Единородный восприял в единоличное соединение с Собою, в единство Своего „Я“, наше человеческое естество сознанием, сердцем и мыслию… Христос, как возраставший по человечеству в премудрости (Лук. II, 52), мышлением и познанием Своим раскрывал в человеческом Своем сознании из собственного же Богочеловеческого „Я“ весь мир мысленный и познаваемый… Существенность &lt;же&gt; всего мыслимого и познаваемого обоснована в Нем же Самом, ''носящем всяческая глаголом силы Своея'' (Евр. I, 1), и потому выходило, что как внутренняя область Его Богочеловеческого самосознания (субъективное Его всеобъемлющее бытие), так и внешняя действительность всего мыслимого и познаваемого, взятая в своем основании и сущности (объективное бытие), — сходились у Него в Богочеловеческой мысли в некоторое чудное единство и тожество».

Итак, путь познания человеком и своей природы, и тайны мира — путь Богопознания, так как все, даже самое ничтожное, выражает в себе творческую мысль Бога-Слова — ''вся тем быша и без Него ничтоже быстъ еже быстъ'' (Иоан. I, 3), и &lt;в&gt; то же время Бог-Слово — ''Свет истинный, просвещая всякаго человека, грядущаго в мир;'' т. е. Христос — живое основание и познаваемого мира, и познающей человеческой природы. Путь этот — путь становления.

Подлинное бытие открывается человеку Агнчьей жертвой Христа: «Он, будучи Сам правдою и жизнию, принял на Себя грехи мира и нисходил в мрак смерти, чтобы и в бездне греховной из мраков самой смерти воссиять светом Своей жизни и правды». Агнчья жертва Христа — величайшее проявление Божественной любви, откровение в Сыне Отчей любви в силе Святого Духа, от Отца исходящего и в Сыне почивающего. Любовь эта соединяет верующих в единое Христово тело — Церковь.

Значение, которое придавал Бухарев Агнчьей жертве Христа, уясняется в его учении об историческом пути человечества. При сотворении человека и мира творческая мысль Бога отобразилась во всем творении; первый человек был «живым дыханием из уст Божиих», ''член тела Христова'' (Ефес. V, 30); в человеческой чете осуществлялась тайна брака во Христа и во Церковь; наконец, «вся Вселенная открывала новые разнообразные способы к полнейшему общению с Единородным и источники к обильнейшему исполнению Духом благодати». Потому и искуситель вселился в тварь видимую — змия, и искушение произошло через чувственное вкушение видимых плодов древа.

В грехопадении человеческая природа исказилась, оторвалась от Бога, как ветвь от лозы, — но не засохла, так как не была брошена, а водружена в сосуд с водой: тайна спасения открывалась Богом и усвоялась человеком через веру, «на основании или на условиях остатков первоначальной человеческой восприемлемости и сообразимости с божественным и духовным, слышным в самом видимом и мирском», т. е. ветхозаветный человек воспринимал благодать не непосредственно, а через посредство чувственных образов, в которых она отображалась. Лишь избранные, храня память об эдемской жизни, когда люди слышали глас Господа, ходящего в раю, могли воспринимать непосредственные Богоявления. Факт ветхозаветного общения человека с Богом подтверждает, что Дух Божий не оставил человека: ''доколе еще дыхание мое во мне и Дух Божий в ноздрях моих, не скажут уста мои неправды'', говорит Иов (Иов. XXVII, 3). Сила духа проявлялась в вождях израилевых и в пророках (Числ. XI, 16)… в самом даре созерцания духовных сущностей, в образах видимого и, обратно, в претворении в образы духовных реальностей (Исх. XXXI, 1-7). Спасающая Божия любовь снисходит к немощи человеческой, в законодательстве Моисеевом устрояет «богоправимую жизнь и ограждает избранный народ от хождения вслед богов языческих» «для соблюдения сокровищ всемирного спасения впредь до раскрытия этих духовных сокровищ во всей их полноте и в чаемом существе благодати, т. е. до пришествия обетованного Спасителя миру — Мессии».

Но извращенная грехопадением человеческая природа борется с духом. Человек удаляется от Бога; за грехопадением — убийство Авеля Каином; строение Вавилонской башни ''(и разделились люди по языкам своим и племенам своим);'' требование себе царя; наконец — хождение вслед богов иных и разложение иудейства. В мире языческом — восточные деспотии; поклонение человекоубийственному миродержцу — Зевсу (воспоминание об эдемском блаженстве сохранилось в мифе Прометея, похитившего огонь у Зевса); обоготворение чувственного мира; наконец — гордое обоготворение римского императора (Dominus Deus)&lt;ref&gt;Господь Бог ''(лат.)''&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;.&lt;/ref&gt;. Затемненное грехопадением человеческое сознание не понимает, что Бог есть Дух, хотя и сказал Моисей: ''«Твердо держите в душах ваших, что вы не видели никакого образа в тот день, когда говорил вам Господь на Хориве из среды огня — и дабы вы не развратились и не сделали себе изваяний, изображающих какого-либо кумира»'' (Исх. IV, 15-19). «Духовная знаменательность символов постепенно затемняется, стихии мира становятся ''немощны'' и ''худы»'' (Гал. IV, 9). В самой ревности к Божию закону преобладает « неразумное и рабское ревнование по одной букве закона и пророков с забвением живительного их духа и силы, с невольническим страхом казней за неверность»; и ''грех'' становится ''по премногу грешен, благим'' (а именно — самим ветхозаветным откровением) ''содевая смерть'' (Рим. VII, 3). Свершается полнота времен.

Лишь избранные сознавали силу завета, — что Господь, полагая вражду между семенами жены и семенем змия (Быт. VII, 3-5), дал человеку обетование победы и возвращения в лоно любви Божией: ''той сотрет главу…'' Адам, услышав приговор себе и своему роду: ''земля есть и в землю отыдеши'', нарек имя жене своей ''жизнь'', и Ева еще живее мужа почувствовала воскресение из смерти истинной жизни: ''заченши роди сына и именова имя ему Сиф, глаголющее: воскреси бо ми Бог семя другое вместо Авеля, его же уби Каин.'' Патриархи в суде Божием в самых болезнях деторождения, под тяжестию проклятия слышали глас грядущей Любви: ''сей упокоит нас от дел наших и от печали рук наших, и от земли, юже прокля Господь'' (Быт. V, 29). Христос был принят избранными. «Те избранные души, которые имели и сохранили твердые и чистые чаяния веры, несмотря на совершенное растление всего естественного и на обветшание поэтому сеновнего порядка вещей, через это уже как бы сами собой входили в чисто духовную область открывшейся благодати», — от них первая — Богоматерь, Владычица мира в Своем смирении: ''се раба Господня буди мне по глаголу твоему.''

В обетовании Христа человечеству дано было обетование победы над страданием и смертию. С момента грехопадения жизнь человеческая стала делом подвига, болезненных усилий и изнеможений. Человечество сосредоточило все свои страдания во Христе, и Церковь ветхозаветная и новозаветная — человечество, объемлемое спасающею милостью небесною и содержащее в себе божественное семя жизни, — ведет свою земную жизнь по суду Божию и, как во чреве имущая ''вопиет болящи, как страждущая родити'' (Апок. XII, 2). Путь ветхозаветного становления, как и новозаветного, — общение страстей Христовых.

Победить страдание и смерть мог только тот человек, в ком было благоволение Отца Небесного, чуждый греха, Христос, рожденный от жены по наитию Св. Духа, приобрел чистую девственную человеческую природу, чуждую греха, и, будучи Сам ипостасною любовию Отчею, вечным и Единосущным Сыном Божиим, явился единственным источником жизни и благоволения Божия для всех. Христос, жизнь и истина для всего человечества, пришел «в самое время наиболее усиленного и открытого омертвения языков и Израиля, снизошел к Своему созданию — человеку, гибнущему в грехе, осуждении и смерти, и вынес на Себе всю мертвенность человеческую до собственной крестной смерти. Он стал совершенным человеком, кроме греха, вошел во все состояния осуждения и смерти человеческой, как будто Он был виноват за всех преступивших Его же заповеди людей, и из глубины Ада и смерти воссиял всему грешному, и осужденному, и растленному человечеству благодатною правдою для всякого грешника, благоволением Отца Небесного ко всем виновным — небесною жизнью в живительной силе Св. Духа для всех немощных и умерщвляемых».

Христос совершил человеческое спасение, понесши на Себе всю мертвенность человеческую, Своей жертвой явив полноту любви Божией к человеку. «Живой дух и сила всей истины новозаветной, всей православной церковности есть именно дух и сила самой любви Божией, явленной в Христе и изливающейся в верующие души Св. Духом, — той любви, по которой Единосущный Сын Божий восприял для спасения человека все человеческое естество в единство Своего Лица и в этом естестве явился Агнцем Божиим, вземлющим грехи мира, понесшим до смерти бремя всех наших заблуждений и преступлений, как будто именно Он и был виноват во всем этом… ''сия книга бытия человека во Христе».'' «Чтобы спастись, человек должен приобщиться любви Христа-Агнца, понесшего на Себе его грехи». «Только бы и тут, — восклицает Бухарев, — он не отвергал Его благодати, принял ее, уверовал, был верен ей, из естественного растления входил в общение Его, все порабощенное грехом подчинил бы Ему Единому, сообразовался потому с Его крестоносною жизнию и смертию — всю жизнь до смерти, пока наконец, в определенное время, войдут все во славу Его воскресения, воскреснут и телами и всем существом своим будут блаженствовать в любви Отца, почивающей и раскрытой в Сыне, со всеми силами и благами Св. Духа».

В любви Божественной человеку открывается тайна мира — он становится его истинным властителем, «так что возможет двигать и горами, оживлять и растлетое, убитое», — и тайна его собственного духа, и их взаимной связи: разрешается проблема познания. Человек становится мудрым мудростию Христа.

В Ветхом Завете человек устремлен был ко Христу грядущему, в Котором ему было обетовано спасение. В образах и пророчествах ветхозаветного откровения благодать, с течением времени, все определенней и чище отделяется от естества. В Новом Завете человек подвизается усвоить себе благодать Христа, уже совершившего спасение, — &quot;животворное Семя жены уже не в обетованиях, но в самой истине приемлемо верующими для победной борьбы со змием… &quot;, и потому путь новозаветного становления «высочайше духовный»; соответственно этому и змий противопоставляет благодатной духовности духовность призрачную. В победе Христа над диаволом, искушавшим Его в пустыне, дан образ победы духа над плотию и ложной духовностию, откровение духовной значимости ветхозаветных символов (например, манны — Второз. VIII, 3) и опровержение представления иудеев, что царство Мессии от мира сего. Христос, дав искусить Себя диаволу ради человечества, как Агнец Божий, дабы открыть, что «только Его Духом мы можем и уследить и отразить сатанинские искушения, направленные на члены Христова тела — Церкви», заповедал искать прежде всего царствие Божие и правду Его, т. ''е. рождение свыше.''

Путь новозаветного становления подробно описан Бухаревым в статье о значении двунадесяти праздников&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;, в которых раскрыто человеку духовное сокровище Христова домостроительства. Совершенная носительница спасающей любви Божией — Богородица, Мать всех христиан, «болящая во Христе над чужими недугами». Она «в Христовом теле — Церкви составляет точно сердце его, биющееся одною только любовью Божественной». Рождение в сердце человеческом любви к грешным и гибнущим людям — духовное раскрытие праздника Рождества Пресвятыя Богородицы. Вслед за Ней человек входит в храм любви Божией, открытый Агнчьей жертвой; человеческие души — невесты Христовы, по слову псалма — ''приведутся Царю девы в след Ея'' (Пс. XLIV, 15), входят в этот храм, «с детской простотой веры во Св. Духа взирая ко Христу — Сыну Божию и в Сыне созерцая Отца с Его славою и любовию». Во Св. Духе, «так как ''никтоже может рещи Господь Иисуса точию Духом Святым»'' (1 Кор. XII, 3). Стяжание Христа участием в Его жертве нас ради, человеков, т. е. деятельная любовь к ближнему, — дается Св. Духом (Рим. V, 5) через непрестанное во всяком деле обращение ко Христу сердцем и мыслию: ''Дух Святый найдет на тя и сила Вышнего осенит тя — тем же и рождаемое свято наречется Сын Божий'' (Лук. I, 35). В Нем свершение человеческого спасения — ''только веруяй в Сына иматъ живот вечный'' (Иоан. III, 36), — исполнение полнотою Божиею (Ефес. III, 18-19).

Откровение любви Божией и заповедь ее стяжания человеком — в празднике Рождества Христова (приятие Им на Себя человеческой плоти — «открытие нам благодатной удободоступности к Божиему»), в празднике Сретения (слова Симеона Богоприимца) и Богоявления, в котором человеку задано: «восприять в себе Самого Христа, Сына Божия, омывающего на Себе наши нечистоты в Иордане, как бы они были собственные Его Всесвятого, — восприять Его именно в духе Его человеколюбия; тогда душа в себе самой ощутит глубинное осенение Св. Духа и получит внутри себя свидетельство Отца Небесного о своем усыновлении Ему во Христе».

Образ живого нашего общения с Богом дан в прославлении Христом всего относящегося к Себе — в Преображении; в его свете — откровение ''нового Иерусалима'' (Апок. XXI, 2), — ''новой земли'', понятое апостолами: ''добро нам зде быти'', и человеку заповедуется искание во Христе света Фаворского в дольнем мире; любовь к миру во Христе задана и праздником Входа Господня в Иерусалим — откровением грядущей вечери брака Агнча (Апок. XIX, 6-9); конечный образ единства человека с Богом дан в Вознесении Христовом: ''Бог богат сый в милости за премногую любовь свою, еюже возлюбив нас и сущих нас мертвых прегрешениями сооживи Христом и с Ним воскреси и спосади небесных во Христе Иисусе'' (Ефес. II, 4-6) — «тогда любовь Божия и излиялась Св. Духом на апостолов и для всей Вселенской Церкви», благодатию Св. Духа стяжается Христос и в Нем созерцается Отец, открывается тайна животворящей Троицы. Подлинный лик Церкви — совершенство любви ко Христу и к миру, Им спасенному, явлен Богородицей, которая в своем Успении ''подобящися Сыну своему и Богу;'' осуществление этого подлинного лика и победа над миром заповедуется праздником Воздвижения Креста: ''&quot;Мне да не будет хвалитися'', — говорит Ап. Павел, — ''токмо о Кресте Господа нашего Иисуса Христа: имже мне мир распяся, и аз миру'' (Гал. VI, 14). Двунадесятые праздники венчаются праздником Пасхи — Агнчьей жертвы Христа, Который ''бых мертв'', понес на Себе все греховное омертвение человеческое и воскрес; душа вводится в радость Христова воскресения своим общением со Христом-Агнцем: в литургии приобщаясь Его телу и крови, и в любви к ближнему.

Итак, путь новозаветного становления — стяжание Христа, в Котором (и в Нем одном) человеческое спасение и радость — благоволение Отчее. Стяжание Христа — благодатный дар Св. Духа спасенному во Христе человечеству, осуществляемый непрестанным обращением ко Христу сердцем и мыслию, непрестанным и во всем служением Христу — участием в Его любви к грешному миру.

Проповедь Бухарева современному миру, ''да разумеем друг друга в поощрении любви и добрых дел'', — есть именно участие в Христовой любви к грешному человечеству, дело его личного спасения.

«Истинным и совершенным, полным человеком сделался ради нас Единородный Сын Божий, Бог-Слово, и ничто человеческое истинно не чуждо Ему, так как бремя грехов, заблуждений, вообще зла человеческого, Он принял на Себя, а все человеческое доброе, истинное, благодатное, благотворное относится в своем существе к полноте святой Его благодати и истины. Будем же усвоять себе во всем дух и силу этой Христовой, истинной человечности в избавление и избежание от зла всех родов и к получению и упрочению истинного добра и пользы в жизни частной и общественной, в трудах мысли и рук наших, в вопросах Церкви и политики», — заключает Бухарев свою книгу «О православии в отношении к современности». Он хочет, чтобы современность вступила на путь «самого верного прогресса», поняв, что подлинная жизнь — лишь во Христе, что церковная экономия объемлет все человеческое творчество, во Христе совершаемое, — «ив делах житейских, в которые так погрузился наш век и мыслию, и практикою своею, открыт источник к движению несметных талантов веры и благодати… именно через уяснение мирских вещей и устроение земных дел без насилия им, по Христу Спасителю, в Котором Отец Небесный ''дает нам все обильно».'' Он считает, что отказ от мира — фарисейское самодовольство, мертвенное непонимание любви Христа Богочеловека: «всем был Бог-Слово» и потому «надобно православию быть, как солнцу, во всей гражданской жизни нашей, во всем круге наших знаний и состояний в оживление и обновление всего», — так как Сам Господь ради нас родился, жил и умер в условиях земной жизни, в условиях гражданства, то не может быть разделения между духовным и гражданским, и Христос должен являться верховным началом всего. Догматическая борьба с ложью не кончилась — как и в период Вселенских соборов нужно отстаивать догмат единосущия, т. е. истинное главенство Христа над всем земным и небесным, и то, что во Христе вся полнота Божия, соединенная ради нас с человеческим, открыта общению веры нашей в Св. Духе; нужно бороться и с монофелитством и с евтихианством, отрицающим подлинное Богочеловечество Христа. Истинная церковность — не в ревности по букве (заблуждение фарисейское), а «в причастии любви Отца Небесного, раскрывающейся в Богочеловеке Христе и изливающейся в сердце через Святые таинства благодатию Св. Духа, приемлемой и хранимой послушною и живою верой», — и нужно общение в силе страданий Христовых, нужно ''вселиться Христу верою в сердца'' (Ефес. III, 17), в этом — тайна благочестия; ей противопоставлена тайна беззакония — гордая «самобытность» человеческая, богоборческое самообожествление, соблазн диавольский ''(будете яко бози)'', получающий свое завершение в антихристе. ''В последний дни настанут времена люти, будут бо человеци самолюбци, сребролюбци, величавы, горды, хульницы, родителям противляющиеся, неблагодарни, не праведни, не любовни… сластолюбци паче неже Боголюбци имущие образ благочестия силы же его отвергшиися'' (2 Тим. III, 1-5); тогда приидет отступление и явится антихрист: ''«Яко аще не приидет отступление прежде и откроется человек беззакония… сын погибели, противник и пре-возносяйся паче всякаго глаголемаго Бога или чтилища, якоже ему сести в церкви Божией, аки Богу, показующе себе, яко Бог есть»'' (2 Сол. II, 3-4). Но антихриста ''Господь Иисус убиет Духом уст Своих'' (2 Сол. II, 8), т. е. действием Святого Духа, ниспосланного Им на апостолов. Тогда раскроется полнота Его благодати, которой Он исполнен в самом человечестве, полнота Церкви. ''И побеждали наследит вся'' &lt;Апок. XXI, 7&gt;.

Чрезвычайное значение в «священнодействии благовествова-ния» современности Бухарев придавал, как известно, своему исследованию Апокалипсиса. Он понял Апокалипсис как книгу откровения о совершающихся в мире Божьих судьбах, которую нельзя запечатлеть, ''яко время близ есть;'' ее истолкованием он должен был показать миру, который «мудрствует и хлопочет о преуспеянии, о всевозможных улучшениях совсем почти без мысли о Божьих судьбах», путь, предначертанный Божиим Промыслом человечеству, и конечную победу Агнца. Апокалиптическое откровение Божиего домостроительства содержит два момента — пребывающий и становящийся: откровение о полноте церковной (града Святого) и об историческом пути Церкви; оно представлено в символической, приточной форме, с «духовными личностями», и содержание его, вложенное творческой мыслию Божиею, подлежит раскрытию. Пребывающий момент — Христос среди полноты Церковной, как Царь и Первосвященник, объемлющий все времена и судьбы Церкви, открывающий видение славы — уже осуществленного спасения людей, ''вошедших в меру возраста Христова'', — совершенный лик новозаветного служения. Момент становления — земной путь Церкви во времени, ее борьба со злом, с духом богоборческим, который открывается как псевдохристианство и, наконец, как антихристианство; ему противопоставлено свершение подлинной Церкви избранных, являющих ''слово Христово'', побеждающих с Агнцем и наел едящих вся.

Всей проповедью своей Бухарев стремился побудить людей идти по пути Христову, осуществлять царственное священство избранных, поющих ''песнь нову'', побеждать в силу Христовой победы над злом, чтобы наследить вся и быть нареченными Сынами Божиими, — вселиться в небесном Эдеме (Апок. XXI, 1-2; XXII, 1-2…).

Бухарева справедливо назвать утопистом; как таковой, он характерен для эпохи, в которой он жил: XIX век был богат утопиями и силен верой в конечное осуществление рая. Одним из самых интересных построений такого рода является Священный Союз&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, манифест о котором должен был ежегодно читаться с церковного амвона как откровение нового момента Христова домостроительства. Об устроении мира на принципиальных христианских началах заботятся Жозеф де Местр и Баадер. С другой стороны, назревают зародыши грядущего социализма — сенсимонизм, фурьеризм и т. д., возникает характерное промежуточное направление, стремящееся примирить современность с религией — доказать современности разумность христианства, а христианству (католичеству) — совместимость современных политических учений с Церковью&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, — направление, осужденное в булле Силлабус&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;.

Возможно, что проповедь Гоголя миру возникла не без влияния западных течений; известно то, что он в бытность свою в Риме посещал салон Зинаиды Волконской, где собирался цвет католического общества того времени.

Бухарев подал Гоголю «братскую руку», приобщившись направлению проповеди современности еще в Московской академии. Но утопизм Бухарева существенно отличается от западного. В основании своем всякий утопизм оптимистичен; оптимизм большинства западных утопий XIX века, вдохновленных Руссо, черпается в вере в добрую сущность человеческую, долженствующую в конечном итоге восторжествовать над злом, — т. е. в отрицании последствий первородного греха. Оптимизм же Бухарева основан не на вере в человека, а на вере в Бога, в конечную победу Агнца, понесшего на Себе все человеческие несовершенства; он проповедует не устроение земного рая, а стяжание «небесного Эдема».

Его несправедливо упрекать в желании «примирить» православие с современностью. Напротив, он был неустанным обличителем «тайны беззакония», творимой грешным человечеством на протяжении всего своего исторического пути, завершающейся «отступлением» и царством антихриста, и Розанов прав, указывая на родство его центральных идей с идеями, высказанными впоследствии Достоевским. В своей проповеди современности, основанной на созерцании непреложности христианства, он и является «бродильным началом» русской культуры позднейшей эпохи; один из наиболее ярких продолжателей его — Вл. Соловьев в «Чтениях о Богочеловечестве»; там, между прочим, Соловьев высказывает мысль, которую нельзя не принимать во внимание при изучении Бухарева: реальность всего, всеобщая и всецелая реальность, есть реальность Того, Кто есть все, — реальность Божия. Но эта безусловная реальность доступна сама по себе только непосредственному восприятию, внутреннему откровению, т. е. она составляет предмет ''религиозного'' знания&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;.

=== ПРИМЕЧАНИЯ ===
Впервые: Путь. Париж, 1930. № 22. Июнь. С. 24-51; № 23. Август. С. 25-47.

''Андрей Федорович Карпов'' (1902—1937) — философ, художник. Родился в Москве. С 1920 в эмиграции. Окончил Сорбонну; занимался в семинаре Н. А. Бердяева. Принимал участие в Русском студенческом христианском движении и Содружестве Св. Албания и Преп. Сергия. Сотрудничал в религиозно-философских изданиях. Автор книги «Диалоги Платона» (Париж, 1938), а также нескольких статей, написанных им по-английски. Много обещал как философ. Умер в Париже от сыпного тифа.

Автору, взявшемуся напомнить о личности и идеях А. М., удалось создать глубокий очерк его учения и убедительно объяснить перипетии его судьбы. Многие суждения Карпова попытается оспорить прот. Г. В. Флоровский в своем труде «Пути русского богословия» (Париж, 1937).

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В статьях «Сына отечества» стояла подпись не «Хитрово», а «Хитров».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Издание книги А. М. об Апокалипсисе в 1926 неизвестно. Возможно, Карпов просто ошибся в дате (нужно — 1916), или же это типографская опечатка.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; По свидетельству Светония, римский император Домициан (I в.) подписал однажды письмо: «Так повелевает наш господин и бог», и после этого его так именовали устно и письменно.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Имеется в виду 1-я глава из книги о. Ф. «О православии…».

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; ''Священный Союз'' — союз императоров России и Австрии и короля Прусского, заключенный после победы над Наполеоном (1815).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Речь идет о христианском социализме, возникшем во Франции в первой половине XIX в. (наиболее известные деятели — Ф. Ламенне, П. Леру, Жорж Санд).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; ''Силлабус'' — см. примеч. 5 к «Воспоминаниям…» М. П. Погодина.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Неточно цитируется отрывок из «Чтений о Богочеловечестве» Вл. Соловьева (Чтение первое): Православное обозрение. 1878. Март. С. 482 (или отдельное изд.: М., 1881. С. 13).


{{примечания|title=}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Философия]]
[[Категория:Религия]]
[[Категория:Андрей Фёдорович Карпов]]
[[Категория:Литература 1930 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Андрей Федорович Карпов]]</text>
      <sha1>94o4441gomek4gm1enep24klca7w560</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Из писем читателей Н. А. Островскому (Островский)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1034512</id>
    <revision>
      <id>5743276</id>
      <parentid>5350363</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:05Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Из писем читателей H. A. Островскому (Островский)]] в [[Из писем читателей Н. А. Островскому (Островский)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5350363</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="21780" sha1="me0kbucdoux55sd3sige2qxdtpw1vow" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Алексеевич Островский
| НАЗВАНИЕ              = Из писем читателей Н. А. Островскому
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1936
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/o/ostrowskij_n_a/text_1936_iz_pisem.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
ПРОМЕТЕЙ. 6

=== Из писем читателей Н. А. Островскому ===
Имя Николая Алексеевича Островского встало в первые ряды молодой советской литературы вместе с публикацией первой части его романа «Как закалялась сталь», который печатался в журнале «Молодая гвардия» с апреля 1932 года.

После того как вышли в свет обе части романа «Как закалялась сталь» в октябре 1934 года, поток писем со всех концов страны в адрес Николая Островского стал особенно интенсивным. Только за 1935 год им было получено около 6000 писем. Ему писали комсомольцы и школьники, рабочие и колхозники, целые коллективы фабрик, заводов, воинских частей, народных театров. Эти письма, полные любви и восхищения, единодушно говорили о том, насколько своевременной и необходимой была эта книга.

В ЦГАЛИ СССР можно найти множество писем, адресованных Николаю Алексеевичу Островскому. Несколько отрывков из них публикуются ниже.

{{right|Публикация подготовлена И. Бармаш.}}

=== Из письма Н. А. Островскому от М. Марголина ===
Дорогой друг Николай Алексеевич!

Так и не удалось попасть к тебе в Москве, хоть я всячески стремился к этому. Нам следовало бы лично ближе познакомиться. Надеюсь, что когда-нибудь это мы осуществим. Ведь мы (хоть и в разных масштабах) прошли одинаковую школу боевой революционной молодости, комсомольской работы и борьбы с охвостьями контрреволюции и троцкизма. Оба мы пережили отчаянное состояние инвалидности, безнадежные попытки леченья и моральный гнет сознанья никчемности и ненужности своего существования. И каждый своим путем вышел победителем в трудной борьбе, прочно стал на ноги и завоевал себе право быть активистом Партии и общества.

В 1924 году сквозное пулевое ранение в голову повредило зрительные нервы, и я совершенно потерял зрение.

Но военную работу не бросил, переключился на вневойсковую. Три года был военоргом Замоскворецкого райкома комсомола. Работал в Осоавиахиме на выборных и штатных должностях.

Ко мне привыкли настолько, что инвалидность уже не служила препятствием даже для таких заданий, как командирование в Среднюю Азию для обследования работы Туркменского осоавиахима.

Больше всего меня интересовала и интересует военная техника. Эту область, хоть и самую трудную без зрения, я выбрал своей специальностью и теперь работаю оружейником-конструктором (на автоматических системах), получаю задания от НКО и бесконечно рад, что приношу пользу именно на этом участке. Много трудностей преодолел, много их еще впереди, но энергии и настойчивости тоже, черт возьми, достаточно.

Ты сам понимаешь, как на меня подействовала твоя книга. Самого бездушного человека она проймет, а меня, пережившего так много, она просто потрясла. Читаешь многое в ней как бы про себя. Главное — то, что в результате она дает мощную зарядку и так подхлестывает, что трудности кажутся мелочами и хочется горы двигать.

Очень хочется знать, какими способами ты работаешь. Мне приходится пользоваться чтецом (ежедневно по три часа). Успеваю читать техническую, политическую литературу и беллетристику. В работе вместо чертежа делаю схематическую модель и скульптурные эскизы из пластилина. Приходится также заниматься «литературным трудом» для наших журналов и газет.

Нагрузки за последние годы были все время — парторгом и по работе с молодежью.

Много помогает мне жена, Тоня Рязанева, она служит в Наркомземе, и главная ее помощь, которая особенно важна для меня, это бодрость, дружеская поддержка и серьезное, сознательное отношение к моим работам. Она просит передать тебе привет…
{{right|Июнь 1936 года, г. Москва.}}

{{right|ЦГАЛИ СССР, ф. 363, оп. 1, ед. хо. 130, лл. 226-227.}}

=== Из письма Н. А. Островскому от И. Я. Плосского ===
…В наш район прибыл один экземпляр Вашей книги, но пока я добрался до районного центра, то за этой книгой оказалась большая очередь, и я записался уже 158-м.

Ждать очереди у меня не хватило терпения, и я начал подымать «бузу» в райкоме комсомола. Но это мало помогло.

Наконец приятная новость! Райком комсомола получил пять экземпляров] Вашей книги. И только тогда я смог удовлетворить свое желание.

Секретарь РК выручил!

Я позавчера прочитал Вашу книгу и два дня нахожусь под сильным впечатлением прочитанного.

Я много читал и читаю, но не помню ни одной книги, которая могла бы произвести на меня такое сильное впечатление. Помню, в детстве мать мне рассказывала одну страшную сказку и вселила в мою душу страх. Я долго помнил эту сказку, но прошли мятежные годы детства, канул в бездну детский страх перед необъяснимым, а теперь мне это кажется немного глуповатым. Когда прочитал Вашу книгу, не страх почувствовал я, нет. Я почувствовал бодрость, жажду к жизни, уверенность в силе. Кроме всего этого, она, эта Ваша увлекательная книга о комсомоле, исчерпывающе дала мне ответы на ряд вопросов, о которых я так много думал, особенно последнее время. Не знаю, после чего я вообразил себя уже стариком в комсомоле. Вся работа комсомола для меня стала как бы пройденным этапом. Мне скучно уже было, и у меня рождалась глупая мысль оставить комсомол. Говорить в райкоме на эту тему не хотелось, могли ведь не понять и сделать «строгие оргвыводы». На мой взгляд, заслуга Вашей книги в том, что она открывает глаза таким преждевременно состарившимся комсомольцам и снова возвращает им молодость, бодрость и возбуждает новый, более сильный интерес к комсомольской работе.

Каждый молодой человек, прочитавший Вашу книгу, получает зарядку в работе, в борьбе и в жизни. Передо мной встала вся история моего комсомола, передо мной стоит образ героя-комсомольца Корчагина — Островского. Я его полюбил так, как еще не любил никого из героев прочитанных книг. Я его понимаю всей душой. Я его люблю. Он мой идеал. Я хочу быть таким, как он. В нем я узнал много характерных черт и переживаний…

Не хочу попадать в роль литературного критика, по-моему, они уже сказали свое слово по поводу Вашей книги. Хочу сказать так, по-комсомольски, что Вы, товарищ Николай, первый комсомольский писатель, которого мы так долго ждали. О комсомоле писали много, но мало это было похоже на настоящий, живой комсомол.

Разве только Сашка Жаров, и то мне его лирика не особенно нравится, а последнее время он что-то вообще замолчал.

По-моему, чтобы писать о комсомоле, нужно быть самому комсомольцем, нужно жить комсомолом! Желаю Вам долго еще жить и написать много таких хороших книг о комсомоле, как Ваша первая книга.

Вы меня извините, что я Вам пишу такое длинное письмо, но все чувства не передашь в письме. Я хотел бы с Вами лично видеться и подробно поговорить. Я имею возможность в этом году быть на Кавказе, и если Вы разрешите, то я заеду к Вам в Сочи со своим товарищем (директор школы, тоже комсомолец). Но просил бы Вас соблюдать одно условие — если наш визит не отнимет у Вас время и не оторвет Вас от такой ценной работы.

И еще у меня есть к Вам одна просьба (соблюдая также наше прежнее условие). Я и вся наша комсомольская организация желает с Вами иметь переписку. Не сочтите за большой труд, а для нас это будет большая радость, напишите нам, как Ваше здоровье и над какой вещью Вы работаете. Если сможем быть хоть чем-нибудь полезны Вам, то для меня и для всей нашей организации будет большое счастье.

С комсомольским приветом

{{right|Н. Плоский}}

4/VI—36 г.

Мой адрес (до 20 июня 1936 г.):

Крым, Лариндорфский район, дер. Акчора, средняя школа, учителю Плосскому Николаю Яковлевичу.

(после 20-го июня с. г.)

Крым, Симферопольский р-н, Мамут-Султан, дер. Джалман, Плосскои Ирине Дмитриевне для Плосского Николая Яковлевича.

{{right|ЦГАЛИ СССР, ф. 363, оп. 1, ед. хр. 131, лл. 14—16 об.}}

=== Письмо Н. А. Островскому от комсомольского коллектива Магнитогорского театра рабочей молодежи ===
Дорогой товарищ Островский! Пишу Вам по поручению художественного руководства и комсомольского коллектива театра рабочей молодежи из далекого Магнитогорска. У подножия горы Магнитной, в молодом городе растет культурный цех Магнитки — театр молодежи, руководимый большевиками и комсомолией Магнитогорска и творчески выращиваемый Московским Малым академическим театром. Весной 1937 г. мы будем праздновать первое пятилетие своей творческой жизни, а это в условиях крупнейшей стройки Урала дело трудное и редкое, ибо пять лет нашей жизни — это пять лет целеустремленной борьбы, преодоления трудностей, борьбы за сплоченный и здоровый коллектив. Представители Малого театра неустанно растят нас, недавно отошедших с конструкций и монтажа стройки, бывших слесарей, прокатчиков и фабзайцев Магнитогорского завода. Мы имеем большую поддержку в лице т. Хитарова, руководителя магнитогорских большевиков, и крепко верим, что создадим театр, достойный черной жемчужины Советского Союза — Магнитогорского комбината. В коллективе театра работают бывшие беспризорники, воры и хулиганы, умелое воспитание счистило с них ненужный шлак и развило большие способности и таланты. Летом успешно провели мы вторую гастрольную поездку по Уралу. Ставили пьесы А. Н. Островского: «Грозу» и «Бедность не порок», Гоголя «Женитьбу», Киршона «Чудесный сплав», Левина «Родину», Амоглобели «Хорошую жизнь». Мы хотим подробнее познакомить Вас, дорогой герой, с нашей жизнью. К весне думаем выпустить книжонку о том, как чудесно растет творчество в молодом городе Магнитке, как по-новому создаются советские театры, и мы эту книжку пришлем Вам.

Дорогой т. Островский! Центральной линией в нашем репертуаре является показ истории молодого человека в различных эпохах и условиях. Сейчас мы работаем над трагедией Шиллера «Коварство и любовь», затем будем ставить «Бесприданницу» Островского и весной — в дни пятилетия — пьесу о герое нашего времени.

Но такой полноценной пьесы у нас еще нет. Мы имеем сведения о том, что Ваш роман «Как закалялась сталь» кем-то уже, с Вашего разрешения, инсценирован для театра. Мы влюблены в эту книгу, равной по силе правды второй такой книги нет, мечтой нашей является желание показать жизнь Корчагина на сцене передовикам Магнитки, стахановцам и молодым металлургам. Мы очень Вас просим, дорогой товарищ Островский, ответить нам, где мы можем найти эту пьесу. Вы ведь, наверное, имеете несколько таких просьб от театров, но мы просим услышать голос Магнитогорского комсомольского театра и выслать нам эту пьесу. Если драматургу, который переделал этот роман, нужно наше официальное письмо, то мы ему отдельно напишем. Будем с нетерпением ждать от Вас хотя несколько строчек ответа. Помогите нам, т. Островский, хорошо провести юбилей театра. Мы даем Вам слово, что работать над пьесой будем много, упорно и добьемся хороших результатов. Ждем Вашего письма.

Желаем Вам здоровья, полнокровного творческого подъема, ибо Ваша работа — это слава всей нашей Советской страны и литературы. Ждем выпуска в свет «Рожденные бурей». Привет Вам и Вашим друзьям от Магнитогорского театра молодежи.

{{right|По поручению коллектива инспектор труппы Владимир Толкачев}}

11/X 1936 г.

{{right|ЦГАЛИ СССР, ф. 363, оп. 1, ед. хр. 131, лл. 169, 169 об.}}

[[Категория:Переписки]]
[[Категория:Эпистолярий]]
[[Категория:Николай Алексеевич Островский]]
[[Категория:Литература 1936 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Алексеевич Островский]]</text>
      <sha1>me0kbucdoux55sd3sige2qxdtpw1vow</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Chefs d&quot;oeuvre dramatiques de A. N. Ostrovsky (Островский)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1034610</id>
    <revision>
      <id>5743406</id>
      <parentid>5532524</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T11:56:44Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Chefs d&quot;oeuvre dramatiques de А. N. Ostrovsky (Островский)/ДО]] в [[Chefs d&quot;oeuvre dramatiques de A. N. Ostrovsky (Островский)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5532524</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="12988" sha1="d7h9w9zkiahc00m1cf7w8xquh7ljdn1" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Александр Николаевич Островский
| НАЗВАНИЕ              = Chefs d&quot;oeuvre dramatiques de А. N. Ostrovsky
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1889
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Русская мысль|Русская Мысль]]», кн. IV, 1889.  [http://az.lib.ru/o/ostrowskij_a_n/text_1889_ostrovsky_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
'''Chefs d’oeuvre dramatiques de А. N. Ostrovsky''', traduits du russe avec l’approbation de l’auteur et précédés d’une étude sur U vie et les oeuvres de А. N. Ostrovsky par E. Durand-Grévüle. Paris. Librairie Plon. Драматическимъ произведеніямъ нашихъ писателей не везетъ во Франціи. Попытки ставить на парижскихъ сценахъ такія пьесы, какъ ''Власть тьмы'' гр. Толстаго и ''Гроза'' Островскаго, оказались неудачными. Обѣ пьесы не имѣли успѣха. Публика ихъ не поняла, не поняло и большинство критиковъ. Очень можетъ быть, что не поняли бы и мы, если бы впервые увидали ихъ исполняемыми французами въ теперешнихъ переводахъ. Мы думаемъ, что сами переводчики не совсѣмъ понимаютъ языкъ, которымъ написаны пьесы Островскаго изъ купеческаго быта. Русскій языкъ эти господа знаютъ, вѣроятно, хорошо, какъ о томъ можно заключить изъ лежащихъ передъ нами переводовъ г. Дюранъ-Гревиля и изъ бывшихъ въ нашихъ рукахъ переводовъ г. Гальперина-Каминскаго и нѣкоторыхъ другихъ. Но для того, чтобы переводить пьесы изъ народнаго и купеческаго быта, этого мало, — надо знать народный говоръ и замоскворѣцкій языкъ со всѣми ихъ особенностями, которыхъ нельзя найти ни въ одномъ словарѣ и ознакомиться съ которыми нельзя, проживя хотя бы нѣсколько лѣтъ въ Россіи. Въ своемъ «этюдѣ о жизни и произведеніяхъ А. Н. Островскаго» г. Дюранъ-Гревиль признаетъ это и, съ тѣмъ вмѣстѣ, впадаетъ въ общую ошибку всѣхъ своихъ собратьевъ переводчиковъ, — переводитъ по словарю. И отъ этого утрачивается духъ рѣчей дѣйствующихъ лицъ и часто искажается самый смыслъ ихъ. Возьмемъ для примѣра комедію ''Не въ свои сани не садись'', озаглавленную г. Дюранъ-Тревилемъ: ''Chacun à sa place.'' Бородкинъ говоритъ (явл. 2): «Живу самъ по себѣ, своимъ умомъ, и никому уважать не намѣренъ». Маломальскій отвѣчаетъ: «Это ты въ правилѣ… дѣйствуешь». Въ переводѣ — Borodkine: «Je vis tont seul, comme je l’entends, et je ne veux dépendre de personne». Malomalsky: «Tu… oui… tu agis… selon les principes». Далѣе — Маломальскій: «Ты… имѣешь свою… правилу…» По-французски: «Tu te conduis… oui… selon les principes». Переведено, пожалуй, и правильно, только — «это онъ, переводчикъ, не въ правилѣ…дѣйствуетъ». Бородкинъ: «Опять, за что онъ меня обижаетъ?» — Маломальскій: «Онъ не должбнъ этого…» Въ переводѣ: «Enfin, pourquoi me fait-il du tort?» Malom.: C’est très mal de sa part…&quot; Выходитъ тоже, да не то: духъ исчезъ и истинный смыслъ потерянъ. Фигура Маломальскаго блѣднѣетъ, утрачиваетъ свою характерность, и вся его сцена съ Бородкинымъ оказывается скучною и безцвѣтною. Въ первой сценѣ той же комедіи — дѣло еще хуже. Половой спрашиваетъ слугу Вихарева: «А имѣніе у васъ есть?» — Степанъ: «Было большое село, да отъ жару въ кучу свело. Все-то разорено, все-то промотано!» Въ переводѣ Степанѣ говоритъ: « Oh, nous avions un grand village, mais un incendie l’a détruit, ruiné de fond en comble!…» Тутъ ясно, что переводчикъ самъ не понялъ ни слова и передалъ въ превратномъ видѣ. Но даже и тамъ, гдѣ г. Дюранъ-Гревиль вѣрно понимаетъ, въ чемъ суть дѣла, какъ о томъ можно судить по его ''Этюду'', онъ въ переводѣ не находитъ надлежащаго тона для точной передачи нѣкоторыхъ оттѣнковъ, весьма важныхъ для правильнаго уразумѣнія замоскворѣцкихъ нравовъ иностранцами. Укажемъ на разсужденія Русакова въ 3-мъ явленіи той же комедіи. Русаковъ говоритъ Маломальскому и Бородкину: «Врете вы оба! Статочное ли дѣло, чтобъ повѣрить дѣвкѣ, кто ей понравится!… Извѣстно, дѣло дѣвичье — глупое… Дѣвку долго ли обмануть!» — и дальше: «Пусть мнѣ человѣкъ понравится. Я не за того отдамъ, кого она полюбитъ, а за того, кого я полюблю». Ясно, опредѣленно и круто. Русаковъ — весь тутъ, и этимъ самымъ положительно выражена черта купеческихъ нравовъ величайшей важности, отмѣченъ обычай цѣлаго класса общества въ Россіи. Вотъ какъ передаетъ это г. Дюранъ-Гревиль: «Allons donc, ''vous voulez rire tous'' deux! C’est-il une chose ''raisonable de demander à une enfant'' qui est-ce qui lui plait? Une fîllete n’а pas de raisonnement, c’est connu!… Avec èa que c’est long de tourner la tête à une fille!… Que le jeune homme me plaise ''d’abord!'' Je la donnera, non pas à celui qu’elle aime, mais à celui que j’aime». Переведенъ обратно на русскій языкъ и выйдетъ: «Перестаньте, вы оба шутите. Благоразумно ли спрашивать у ребенка, кто ему нравится? Извѣстно, что дѣвочка не можетъ сама правильно судить объ этомъ, къ тому же, ей не долго и голову вскружить!… Пусть молодой человѣкъ сперва мнѣ понравится. Я отдамъ ее не тому, въ кого она влюбится, а тому, кого я полюблю!» Въ этомъ почти нѣтъ уже и намека на родительскій деспотизмъ, на ''самодурство'', о которыхъ говоритъ г. Дюранъ-Гревмь въ своемъ очеркѣ въ началѣ книги. Такъ же точно разсуждаетъ любой парижскій буржуа, можетъ разсуждать и нѣмецъ, и англичанинъ, и русскій, когда дѣло идетъ о дѣвочкѣ, почти ребенкѣ, — une enfant. Ничего особенно характернаго въ такомъ разсужденіи нѣтъ, и Русаковъ блѣднѣетъ такъ же, какъ стушевался Маломальскій.

Не разъ мы говорили и еще разъ повторяемъ, что такія своеобразно русскія произведенія, въ которыхъ все чуждо иностранцу — языкъ, характеры, понятія и положенія, могутъ быть переводимы только русскими же людьми, или же при самомъ дѣятельномъ ихъ сотрудничествѣ Безъ этого изъ подобныхъ переводовъ никогда ничего не выйдетъ, и русскія пьесы будутъ всегда терпѣть неудачи на заграничныхъ сценахъ. ''Гроза'' переведена г. Дюранъ-Гревилемъ лучше, чѣмъ ''Не свои сани не садись.'' Мы думаемъ, что это лучшій переводъ знаменитой драмы на французскій языкъ. Это и неудивительно, такъ какъ И. С. Тургеневъ прослушалъ чтеніе перевода съ русскимъ текстомъ въ рукахъ и внесъ значительныя поправки въ такихъ мѣстахъ, которыя были не совсѣмъ вѣрно поняты переводчиками. ''Грозу'' г. Дюранъ-Гревиль перевелъ въ сотрудничествѣ г. Генриха Гревиля. Этимъ подкрѣпляется высказанное нами мнѣніе о томъ, какъ должно переводятъ русскія произведенія. Переводъ ''Снѣгурочки (de Niege)'' сдѣлавъ бѣлыми стихами и можетъ быть названъ удовлетворительнымъ. Въ заключеніе еще разъ обращаемся къ переводчикамъ русскихъ драмъ и романовъ съ совѣтомъ и настоятельною просьбой, ради обоюдной пользы переводчиковъ и авторовъ, не полагаться на собственное знаніе русскаго языка и давать переводы на провѣрку, если это возможно, самимъ авторамъ или, по крайней мѣрѣ, настоящимъ русскимъ, литературно-образованнымъ людямъ.


[[Категория:Публикации в журнале «Русская мысль»]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Литература об Александре Николаевиче Островском]]
[[Категория:Литература 1889 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Александр Николаевич Островский]]</text>
      <sha1>d7h9w9zkiahc00m1cf7w8xquh7ljdn1</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Иллюстрации к «Запискам сумасшедшего» Н. В. Гоголя (Ремезов)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1034848</id>
    <revision>
      <id>5743280</id>
      <parentid>5689491</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:09Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Иллюстрации к «Запискам сумасшедшего» H. В. Гоголя (Ремезов)/ДО]] в [[Иллюстрации к «Запискам сумасшедшего» Н. В. Гоголя (Ремезов)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5689491</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="22839" sha1="2mo0zmjykehr2bkezdm4tk0yfersaf1" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Митрофан Нилович Ремезов
| НАЗВАНИЕ              = Иллюстрации к &quot;Запискам сумасшедшего&quot; Н. В. Гоголя
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1884
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Русская мысль|Русская Мысль]]», № 2, 1884.  [http://az.lib.ru/r/remezow_m_n/text_1884_illustratzii_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = Издание Константина Шапиро.
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== Иллюстраціи къ «Запискамъ сумасшедшаго» Н. В. Гоголя. ===
&lt;center&gt;Изданіе Константина Шапиро.&lt;/center&gt;

Извѣстный петербургскій фотографъ г. Шапиро издалъ недавно «Иллюстраціи къ ''Запискамъ сумасшедшаго'' Н. В. Гоголя, снятыя съ московскаго артиста Андреева-Бурлака при исполненіи имъ роли Поприщина». До сихъ поръ мы видали множество иллюстрацій къ драматическимъ и не драматическимъ произведеніямъ; но всѣ иллюстраціи дѣлались художниками и, слѣдовательно, были созданіями фантазіи самого рисовальщика, вдохновленнаго содержаніемъ иллюстрируемаго произведенія или исполненіемъ его на сценѣ выдающимся актеромъ. Въ послѣднемъ случаѣ фантазіи и произволу художника простора меньше, и извѣстная часть творчества принадлежитъ артисту, но часть крайне неопредѣленная и непостоянная, стоящая въ необходимомъ подчиненіи субъективному впечатлѣнію иллюстратора. Существовавшіе давно уже и весьма распространенные фотографическіе портреты артистовъ въ костюмахъ изображаютъ только одинъ извѣстный моментъ роли, вѣрнѣе же сказать, изображаютъ единственно костюмъ, въ которомъ играна роль, позу и жесть, которыхъ, быть можетъ, на сценѣ и не было и которые, ради картинности, впервые придуманы и приняты во время самой позировки для портрета. Все это, т.-е. иллюстраціи перомъ, карандашемъ или фотографіей, не имѣло серьезнаго значенія. Идея иллюстрацій г. Шапиро нова и оригинальна тѣмъ, что этими иллюстраціями при помощи фотографіи воспроизводится цѣлый рядъ положеній и движеній артиста въ данной роли, вся роль цѣликомъ въ ея выдающихся моментахъ и, притомъ, воспроизводится фотографически, т. е. безъ участія посредника — художника. По такому альбому, разсматривающій его получаетъ возможность судить о степени талантливости исполненія роли, по крайней мѣрѣ, о внѣшности исполненія; кромѣ того, подобными альбомами можетъ быть увѣковѣчено исполненіе выдающимися артистами ихъ лучшихъ ролей, чего мы до сего времени, къ сожалѣнію, не имѣли. Для насъ погибли Щепкинъ, Садовскій, Шумскій, Мочаловъ, Каратыгинъ и многіе, создавшіе по истинѣ неподражаемые, геніальные типы. Такую утрату мы только теперь понимаемъ вполнѣ, благодаря указанію г. Шапиро того, что бы мы могли имѣть, что имѣть было бы столь желательно и дорого для насъ и для будущихъ поколѣній. А утрата эта такого рода, что можетъ быть сравнена съ потерею какой-либо рѣчи геніальнаго оратора, повѣствователя или рапсода, которая не была бы записана съ его словъ, а воспроизведена впослѣдствіи въ перезсказѣ другаго лица. Какъ бы ни былъ талантливъ пересказчикъ, онъ, все-таки, не въ состояніи передать всѣхъ оттѣнковъ подлинника; онъ придастъ всему свои оттѣнки, свою окраску, и подлинникъ будетъ потерянъ, тогда какъ при дословномъ воспроизведеніи утратился бы только живой голосъ оратора или перваго повѣствователя. Такъ въ фотографическомъ воспроизведеніи роли, первый опытъ котораго сдѣлалъ г. Шапиро, тоже утрачивается лишь голосъ артиста, но сохраняется, по крайней мѣрѣ, внѣшняя часть исполненія имъ роли.

Недавно изобрѣтенная моментальная фотографія даетъ могущественныя средства артисту и фотографу. Она даетъ первому возможность не позировать, а играть, не обращая вниманія на то, что дѣлаетъ фотографъ, не стѣсняясь ни однимъ жестомъ, не насилуя себя ни на секунду. Умѣлый фотографъ схватитъ цѣлый рядъ послѣдовательныхъ движеній и игры лица, и передъ публикою явится такое точное изображеніе, какое въ дѣйствительности проходило передъ глазами зрителя на сценѣ.

Такова прекрасная идея г. Шапиро; за нее нельзя не поблагодарить художника-фотографа, нельзя не пожелать ей дальнѣйшаго развитія и полнаго успѣха. Альбомъ съ &quot;иллюстраціями къ «Запискамъ сумасшедшаго» представляетъ собою первый опытъ осуществленія этой идеи. Опытъ этотъ, несмотря на глубокое наше сочувствіе дѣлу и первымъ его исполнителямъ, мы не почитаемъ вполнѣ удачнымъ, начиная съ самаго сюжета иллюстрацій Гоголь писалъ свои «Записки сумасшедшаго» не для сцены, и мы не видимъ никакой разумной причины переносить на сцену это произведете геніальнаго писателя, оставившаго для нея такую грандіозную вещь, какъ «Ревизоръ» или даже «Женитьбу». Если бы былъ иллюстрированъ фотографически «Ревизоръ», не весь, пожалуй, а двѣ или три роли, тогда первый опытъ былъ бы и первою заслугою; тогда какъ «Записки сумасшедшаго» ни по размѣрамъ своимъ, ни по содержанію не могутъ быть перенесены на сцену цѣликомъ. Брать же изъ нихъ произвольные отрывки значитъ искажать Гоголя, на что мы не признаемъ ни за кѣмъ права. У Гоголя мы видимъ послѣдовательное развитіе страшнаго душевнаго недуга, отъ первыхъ приступовъ неяснаго, неопредѣлившагося еще психоза до полной потери сознанія дѣйствительности. Въ проведеніи этой послѣдовательности, въ психически вѣрной передачѣ всего того, что переживаетъ больная, страдающая голова несчастнаго, заключается все достоинство произведенія Гоголя. Превращеніе столоначальника Поприщина въ испанскаго короли Фердинанда VIII совершается не сразу, а является результатомъ всего предшествовавшаго, его развитіемъ. А это предшествовавшее есть Цѣлая внутренняя драма. Нопришинъ является въ ней настоящимъ типомъ, тѣмъ типомъ, изъ котораго вырабатываются короли, пророки и боги пріютовъ для умалишенныхъ. На сценѣ все это выкинуто, пропало для зрителя: ему представляютъ ''готоваго'' безумца, уже впавшаго въ дикій бредъ съ галлюцинаціями, доводящими его до бѣшенства. Типа нѣтъ ровно никакого, а есть только болѣе или менѣе похожее на дѣйствительность изображеніе нѣсколькихъ сценъ, произвольно выхваченныхъ изъ обыденной жизни любаго дома сумасшедшихъ. На что это кому нужно? Какой въ этомъ смыслъ? Развѣ только какъ этюдъ, чтобы показать публикѣ мастерство и силу артиста въ изображеніи очень трудной вещи? Но дли этого едва ли предстояла необходимость выкраивать изъ Гоголя; слѣдовало подыскать иной этюдъ; лучше даже было бы, на наигь взглядъ, взять болѣе тонкій этюдъ, менѣе грубый.

Въ видѣ предисловія къ альбому приложенъ отзывъ В. В. Стасова, извлеченный изъ газеты ''Новости.'' Въ немъ г. Стасовъ говоритъ, что. разсматривая альбомъ, «былъ сильно пораженъ талантливостью и правдивостью г. Андреева-Бурлака, котораго онъ никогда прежде не видалъ на сценѣ». Мы тоже не видали г. Андреева-Бурлака въ исполненіи имъ Поприщина и тѣмъ болѣе легкимъ для себя считаемъ высказать наше сужденіе собственно о фотографіяхъ, лежащихъ передъ нами. Впечатлѣніе, воспринятое со сцены, не будетъ сбивать нашего сужденія о томъ, что намъ представлено въ альбомѣ. И вотъ, имѣя передъ глазами только фотографіи, мы не раздѣляемъ восторженнаго мнѣнія г. Стасова. Что г. Андреевъ-Бурлакь артистъ талантливый, мы знаемъ по многимъ, прекрасно исполненнымъ имъ ролямъ, но поразительной правдивости и, въ особенности, вы держанной правдивости въ*исполненіи роли Поприщина (какъ оно передано фотографіей) мы не находимъ и вопросъ объ этомъ считаемъ весьма спорнымъ. Нѣкоторыя изъ фотографій, дѣйствительно, могутъ поразить безумнымъ выраженіемъ рта, глазъ, всего лица и даже отчасти фигуры; и такихъ, надо сказать правду, не мало. Но за то другія, именно почти всѣ тѣ на которыхъ лицо смѣющееся, будучи вынуты имъ альбома и показаны безъ объясненія изображаемаго предмета, не произведутъ требуемаго впечатлѣнія. Больничная обстановка, съ дощечкою надъ кроватью и надписью на ней, — вотъ единственное указаніе на тѣхъ двухъ фотографіяхъ, напримѣръ, гдѣ Поприщинъ говоритъ, какъ онъ подписалъ поданную ему бумагу (№ 7 и 8); ни въ позѣ, ни въ выраженіи лица нѣтъ на нихъ ничего сумасшедшаго. Начиная со словъ: «Спасите меня! возьмите меня!» г. Андреевъ Бурлакъ ведетъ всю сцену, прыгая по кровати. На сценѣ это проходитъ, можетъ быть, очень быстро, но въ альбомѣ занимаетъ ровно третью его часть, девять листовъ, и производить впечатлѣніе дѣланности, искусственности, въ ущербъ правдивости. Послѣдняя фотографія, изображающая заключительный моментъ: «А знаете ли, что у Алжирскаго бея подъ самымъ носомъ шишка?» — грѣшитъ, на нашъ взглядъ, тѣмъ, чѣмъ всѣ изображенія смѣха. На этой фотографіи, впрочемъ, смѣхъ вышелъ болѣе ''глупымъ'', чѣмъ на другихъ. И тутъ опять возникаетъ вопросъ, правдиво ли изображеніе смѣха сумасшедшаго ''глупымъ''? По нашему мнѣнію, по нашимъ наблюденіямъ надъ умалишенными, это невѣрно. Есть въ смѣхѣ сумасшедшаго свои особенности, крайне трудно уловимыя, есть своя тонкая черточка, отличающая этотъ смѣхъ отъ смѣха здороваго человѣка, но ни глупаго, ни идіотическаго выраженія мы никогда не замѣчали. Вообще, смѣхъ у сумасшедшихъ (не впавшихъ въ идіотизмъ) явленіе сравнительно рѣдкое; въ нихъ преобладаетъ серьезность, излишняя серьезность. Къ такому открытію, какъ нахожденіе шишки подъ носомъ у Алжирскаго бея, сдѣлавшій это открытіе умалишенный не можетъ относиться шуточно, и г.ъ этомъ-то весь трагизмъ сумасшествія, что страдающій имъ съ утрированною важностью и серьезностью дѣлаетъ самыя странныя открытія. Онъ не. шутитъ, не смѣется. А попробуйте вы отнестись съ улыбкою къ его сообщеніямъ объ этихъ открытіяхъ, вы рискуете навлечь на себя его неудовольствіе и всѣ послѣдствія таковаго.

Не вдаваясь въ болѣе подробный разборъ изображеній Поприщина въ передачѣ г. Андреева-Бурлака, мы считаемъ возможнымъ ограничиться сказаннымъ. На сценѣ многое скрадывается живымъ голосомъ, быстротою движеній, смѣною выраженій лица, переходами и т. п., и естественно можетъ и должно производить совершенно иные эффекты, чѣмъ на неподвижномъ и нѣмомъ фотографическомъ изображеніи.

Въ началѣ мы упомянули о моментальной фотографіи. Повидимому, для лежащихъ передъ нами снимковъ г. Шапиро не воспользовался ею, а воспроизводилъ ихъ обыкновеннымъ способомъ, что должно было крайне затруднять позирующаго артиста и послужить въ ущербъ дѣлу. Отдавая должную справедливость многократно доказанному превосходству мастерской г. Шапиро, мы находимъ, что &quot;иллюстраціи къ «Запискамъ сумасшедшаго» оставляютъ желать лучшаго. Отсутствіе ретушовки, выставляемое на видъ издателемъ. какъ достоинство, можетъ быть и есть таковое въ техническомъ отношеніи, но въ данномъ случаѣ, какъ намъ кажется, послужило къ ущербу дѣла. Умѣлая ретушь ничего бы не испортила, а иное могла бы исправить, какъ, напримѣръ, на листѣ 13, гдѣ, вслѣдствіе отсутствія ретушовки, пропадаетъ вся нижняя часть лица, заслоненная рукою, вышедшею слишкомъ черно. Лакировку фотографій мы тоже считаемъ не достоинствомъ, а скорѣе ошибкою. Безъ нея, хотя и съ ретушовкою, изображенія вышли бы менѣе претенціозными, за то болѣе натуральными, а, главное, они не отражали бы, не отсвѣчивали бы, что портитъ впечатлѣніе, вынуждая разсматривающаго изыскивать такое положеніе, чтобы отсвѣты не мѣшали ему вглядѣться въ фотографію. Все это. конечно, легко поправимо, стоить только сдѣлать одно — ретушировать и не дѣлать другаго — не лакировать, что бы мы и рекомендовали г. Шапиро въ убѣжденіи, что изданіе его можетъ лишь выиграть отъ этого.

Въ заключеніе выскажемъ наше горячее желаніе, чтобы г. Шапиро не ограничился этимъ первымъ опытомъ и чтобы нашелъ себѣ подражателей, выскажемъ надежду, что послѣдующія изданія этого рода иллюстрируютъ намъ уже дѣйствительно сценическія произведенія Гоголя, Грибоѣдова, Островскаго, воспроизведутъ игру нашихъ даровитыхъ артистовъ и артистокъ въ Шекспирѣ, Мольерѣ, въ ихъ выдающихся роляхъ. Доброму началу — всѣ наши добрыя пожеланія.
{{right|'''Ан.'''}}

[[Категория:Публикации в журнале «Русская мысль»]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Митрофан Нилович Ремезов]]
[[Категория:Литература 1884 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Митрофан Нилович Ремезов]]
[[Категория:Гоголь]]</text>
      <sha1>2mo0zmjykehr2bkezdm4tk0yfersaf1</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Памяти Н. Н. Страхова (Введенский)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1035183</id>
    <revision>
      <id>5743311</id>
      <parentid>5684772</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:41Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Памяти H. Н. Страхова (Введенский)/ДО]] в [[Памяти Н. Н. Страхова (Введенский)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5684772</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="20057" sha1="mxbq1xrutiffne0unwtke734sg49wwq" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = [[Автор:Александр Иванович Введенский (философ)|Александр Иванович Введенский]]
| НАЗВАНИЕ              = Памяти Н. Н. Страхова
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1896
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/w/wwedenskij_a_i/text_1896_pamyti_strahova_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
''Введенский А. И.'' Памяти Н. Н. Страхова (ум. 24 января 1896 г.) // Богословский вестник 1896. T. 1. № 3. С. 485—489 (3-я пагин.).

=== Памяти Николая Николаевича Страхова. ===
&lt;center&gt;(ум. 24 Янв. 1896 г.).&lt;/center&gt;

«Богословскій Вѣстникъ» не можетъ не откликнуться на новую утрату, которую понесла Россія въ лицѣ «одного изъ просвѣщеннѣйшихъ своихъ сыновъ»&lt;ref&gt;Изъ привѣтствій Н. Н. Страхову во случаю сорокалѣтія его дѣятельности. ''Русскій Вѣстникъ'', 1896 — Февраль, стр. 252.&lt;/ref&gt;, Н. Н. Страхова. Философъ, публицистъ, литературный и научный критикъ, талантливый переводчикъ, — Н. Н. Страховъ былъ однимъ изъ тѣхъ (увы, немногихъ!) людей, благодаря которымъ, слава Богу, Россія, кажется, благополучно пережила опасную эпоху броженія умовъ, возбуждавшаго столько тревогъ и опасеній въ шестидесятые и семидесятые годы&lt;ref&gt;«Богосл. Вѣстникъ» имѣетъ еще и ''особыя'' побужденія занести на свои страницы имя Н. Н. Страхова: ''онъ происходилъ изъ духовнаго званія'' и среднее образованіе получилъ въ семинаріи, которой, вѣроятно, и обязанъ формально-логическою выправкою, характеризующею всѣ его труды. Вотъ его краткій curriculum vitae. — Родился Н. Н. Страховъ 16 октября 1828 года, въ Бѣлградѣ, Курской губ., гдѣ отецъ его, протоіерей, былъ настоятелемъ одной изъ церквей и вмѣстѣ съ тѣмъ профессоромъ семинаріи по каѳедрѣ словесности. Потерявъ, девяти лѣтъ, отца, покойный жилъ затѣмъ у дяди, ректора семинаріи, сначала въ Каменецъ-Подольскѣ, а затѣмъ — въ Костромѣ, гдѣ онъ и учился въ семинаріи, по выходѣ изъ которой (изъ философскаго отдѣленія въ 1844 году) поступилъ въ Петербургскій университетъ, а затѣмъ въ главный педагогическій институтъ. По окончаніи въ 1851 курса въ послѣднемъ, покойный въ теченіе года преподавалъ физику и математику въ Одесской гимназіи, а затѣмъ въ теченіе девяти лѣтъ — естественную исторію во второй Петербургской гимназіи. Защитивъ въ 1857 диссертацію на степень магистра зоологіи («О костяхъ запястья у млекопитающихъ»), онъ чрезъ два года выступилъ въ печати съ рядомъ статей, подъ общимъ заглавіемъ «Письма объ органической жизни», послужившихъ основой его позднѣйшаго труда «Міръ какъ цѣлое». Съ этого времени Н. Н. прекращаетъ свои педагогическія занятія и начинаетъ дѣятельно сотрудничать во ''Времени'' и ''Эпохѣ'', издававшихся братьямй Достоевскими, а потомъ въ ''Библіотекѣ для чтенія, Отечественныхъ Запискахъ'', въ журналѣ ''Заря'' и пр., а въ 1873 поступаетъ на службу въ Императорскую публичную библіотеку. Въ ней онъ оставался до 1885, когда его назначаютъ членомъ ученаго комитета Министерства Народнаго Просвѣщенія. Въ 1882 покойный началъ собирать свои критическія и естественно-научныя статьи, разбросанныя по раннимъ журналамъ, и сталъ выпускать ихъ отдѣльными книгами. Такъ, послѣдовательно появились три его замѣчательныя книги подъ заглавіемъ: «Борьба съ Западомъ въ русской литературѣ» (1883—1895), «Критическія статьи объ И. С. Тургеневѣ, и Л. Н. Толстомъ» (1885—1895), вышедшія недавно третьимъ изданіемъ, «Объ основныхъ понятіяхъ психологіи и физіологіи», «О вѣчныхъ истинахъ» (мой споръ о спиритизмѣ), «Замѣтки о Пушкинѣ и другихъ поэтахъ», «Воспоминанія и отрывки», «Изъ исторіи литературнаго нигилизма» и, наконецъ, въ минувшемъ году — «философскіе очерки». Нельзя не упомянуть также, что покойнымъ изданы «Сочиненія А. Григорьева» и «Россія и Европа» Н. Я. Данилевскаго.&lt;/ref&gt;.

Н. Н. Страховъ умеръ 68 лѣтъ, скромно справивъ сораколѣтіе своей учено-литературной дѣятельности. За этотъ періодъ характеръ и особенности его, какъ писателя, опредѣлились вполнѣ, такъ что ихъ можно точно указать.

Прежде всего H. Н. является передъ нами человѣкомъ широко и многосторонне образованнымъ. Его образованность, однако, отнюдь не есть безсистемная ученость, какою она такъ часто является у большинства спеціалистовъ различныхъ научныхъ областей. Нѣтъ, всѣ его свѣдѣнія проникнуты одною идеей, направляются къ общей цѣли, организованы по одному общему плану. По крайней мѣрѣ онъ къ этому настойчиво стремился всю свою жизнь. «Нельзя думать, — говорилъ онъ, — что истина достигается простымъ накопленіемъ познаній; что для возвышенія нашего взгляда нужно только повыше строить изъ незнаній пирамиду или кучу, сваливая въ нее все, что успѣемъ собрать»&lt;ref&gt;«Объ основныхъ понятіяхъ физіологіи и психологіи», Спб. 1885, предисл. стр. VI.&lt;/ref&gt;. Это въ устахъ Н-я Н-а не простой реторическій оборотъ, но, такъ сказать, девизъ, которому онъ самъ всегда и вѣрно слѣдовалъ.&quot;

Стремясь къ организаціи своихъ знаній по одной идеѣ, H. Н. былъ, въ тоже время очень стоекъ въ своихъ взглядахъ, самостоятеленъ въ сужденіяхъ, не склоненъ къ поспѣшному и слѣпому преклоненію предъ авторитетами. Большинство его работъ критико-полемическаго характера и это не случайность: онъ весь былъ проникнутъ духомъ критики. На литературную борьбу и полемику его выводилъ не случай, но увлеченіе, но именно желаніе отстоять свои, дорогія ему; научныя и жизненныя убѣжденіи и вотъ почему его- критика всегда серьезна и благородна. Она никогда не переходитъ въ безплодное и безрезультатное критиканство, въ личные счеты. «Въ полемикѣ, — говоритъ онъ, — я старался выбирать не самыя больныя мѣста противниковъ, а самыя существенныя стороны дѣла»&lt;ref&gt;«Борьба съ западомъ», кн. 2-я, изд. 2-е, Спб. 1890 г., стр. XI. предисл.&lt;/ref&gt;. Да, это такъ! Кто дастъ себѣ трудъ прочитать его сочиненія полемическаго характера, тотъ вполнѣ убѣдится въ этомъ. Онъ прежде всего стремился установить вопросы и указать правильные пути для ихъ рѣшенія. Онъ прежде всего методологъ, а потомъ уже критикъ. Отсюда его критика всегда плодотворна, правильна и поучительна.

По направленію своей философіи H. Н. идеалистъ. Онъ увлекался Гегелемъ (особенно въ молодые годы, какъ, впрочемъ, и многіе тогда!), любилъ и цѣнилъ Шопенгауера. Но онъ чуждъ былъ ихъ монистическихъ и пантеистическихъ крайностей. Онъ былъ настолько методиченъ и критиченъ, что умѣлъ различать въ ихъ твореніяхъ цѣнное и питательное зерно отъ шелухи. Отсюда его философія можетъ быть вполнѣ согласована съ началами теизма. Гегель и Шопенгауеръ не мѣшали ему цѣнить Клода-Бернара и нашего выдающаго ученаго и мыслителя, Н. Я. Данилевскаго.

Какъ публицистъ, H. Н. выступаетъ предъ нами горячимъ патріотомъ. Онъ принесъ на алтарь отечества лучшее сокровище, какимъ обладалъ — свой литературный талантъ и свои знанія. Онъ проникнутъ былъ мыслію, что наша духовная и политическая самостоятельность, наше движеніе впередъ обусловлены прежде всего нашею вѣрою въ себя, въ свои историческіе, религіозные и бытовые устои, въ свои силы, въ свое призваніе. Часъ Россіи пробьетъ, когда она перестанемъ вѣрить въ свое высокое духовное призваніе перестанетъ цѣнить ввѣренныя ей духовныя блага, а это случится, если мы станемъ коснѣть въ бездѣйствіи и преклоняться предъ западомъ. Онъ былъ убѣжденный славянофилъ. Знаменитая книга Н. Я. Данилевскаго: ''Россія и Европа'' главнымъ образомъ благодаря ему была замѣчена, оцѣнена и прочитана нашими образованными людьми и уже одно это великая заслуга Н. Н. Страхова. Тотъ подъемъ нашего національнаго сознанія&quot; то пробужденіе и освѣженіе православно-русскихъ идеаловъ, которое въ послѣдніе годы такъ энергично проявилось во всѣхъ сферахъ нашей жизни, — этотъ такъ сказать переломъ въ нашей жизни совершился Не безъ вліянія нашихъ славянофилофъ, въ ряду которыхъ имена Н. Я. Данилевскаго и Н. Н. Страхова несомнѣнно будутъ признаны позднѣйшею исторію одними изъ наиболѣе значительныхъ.

Какъ на глубочайшую основу и источникъ всѣхъ указанныхъ особенностей, характеризующихъ научно-литературную дѣятельность Н. Н. Страхова, слѣдуетъ указать на его религіозную настроенность. Занятіе наукою было для него лишь средствомъ для установки ''границъ раціонализма'', а это казалось ему совершенно необходимымъ для «сознательнаго и правильнаго отношенія ума къ жизни, взятой во всей ея полнотѣ»: «если мы не безотчетно и не невольно двигаемся внутри извѣстной черты, а напротивъ вполнѣ сознательно сами проводимъ вокругъ себя опредѣленную границу, то нашъ взглядъ неизбѣжно устремится на то, что внѣ этой границы»&lt;ref&gt;«Объ основныхъ понятіяхъ физіологіи и психологіи», предисл., стр., VII.&lt;/ref&gt;. Я внѣ этой границы именно и лежитъ та область, въ которую возвышаетъ насъ религія. Религіозность Н-я Н-ча отнюдь не была, однако, слѣпою и фанатичною. Нѣтъ, она всегда просвѣтлялась яснымъ сознаніемъ и убѣжденною мыслью. Такъ, приведя слова Клода-Бернара, по которому жизнь есть твореніе, творческая идея или актъ, H. Н. энергично замѣчаетъ: «конечно, всего правильнѣе отнести эти идеи и эти акты воли къ той Непостижимой Причинѣ, къ которой въ концѣ концовъ приходитъ всякое наше познаніе и мышленіе. Такое разрѣшеніе всего вопроса (вопроса о принципѣ жизни) будетъ и правильно и неопровержимо: все проистекаетъ изъ Бога и все по волѣ Его совершается». Это, — добавляетъ онъ вслѣдъ за тѣмъ, — «нимало не упраздняетъ, однако, научныхъ задачъ». Напротивъ, если мы способны видѣть Бога, то путемъ науки, путемъ изученія окружающей насъ природы, связи и порядка ея явленій, мы будемъ «постепенно и твердо вести нашу мысль къ лучшему и лучшему Его постиженію»&lt;ref&gt;Ibid., стр. 174.&lt;/ref&gt;.

Напомнимъ, наконецъ, что, кромѣ оригинальныхъ своихъ произведеній, H. Н. обогатилъ русскую литературу мастерскими переводами нѣкоторыхъ замѣчательныхъ твореній западной философской мысли («Исторія философіи» ''Кунофишера'', «Исторія матеріализма» ''Ланге'' и др.). Ло опыту знаемъ, что не въ одномъ юношѣ чтеніе именно этихъ произведеній (особенно Кунофишера) зародило первыя сѣмена любви къ философіи и пробудило философскую вдумчивость…

Таковъ въ общихъ чертахъ характеръ литературно-философской дѣятельности Н. Н. Страхова. Помянемъ же даровитаго, благороднаго и неутомимаго борца за истину съ признательностію къ его труду и постараемся извлечь изъ чтенія и изученія завѣщанныхъ имъ твореній духовную пользу! Принести ее своимъ соотечественникамъ было его всегдашнимъ желаніемъ, одушевлявшимъ всю его дѣятельность.

{{right|''Алексѣй Введенскій.''}}


{{примечания|title=}}

[[Категория:Публицистика 1896 года]]
[[Категория:Очерки]]
[[Категория:Александр Иванович Введенский (1856-1925)]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Александр Иванович Введенский]]</text>
      <sha1>mxbq1xrutiffne0unwtke734sg49wwq</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>С севера на юг. Путевые воспоминания старого журавля. Н. Н. Каразина/РМ 1890 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1035468</id>
    <revision>
      <id>5743366</id>
      <parentid>5532292</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:39Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[С севера на юг. Путевые воспоминания старого журавля. H. Н. Каразина (Каразин)/ДО]] в [[С севера на юг. Путевые воспоминания старого журавля. Н. Н. Каразина/РМ 1890 (ДО)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5532292</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3823" sha1="edxfnx59vy81rnny9pyseafnep5vhzh" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Николаевич Каразин
| НАЗВАНИЕ              = С севера на юг. Путевые воспоминания старого журавля. Н. Н. Каразина
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1890
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Русская мысль|Русская Мысль]]», кн. XII, 1890.  [http://az.lib.ru/k/karazin_n_n/text_1890_s_severa_na_ug_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
'''Съ сѣвера на югъ. Путевыя воспоминанія стараго журавля. Н. Н. Каразина'''. Спб. Изд. Девріена. Цѣна 5 р. Это роскошное изданіе украшено шестью хромолитографіями, пятью фототипіями и 99 рисунками въ текстѣ (иллюстрировано авторомъ.) Что касается самаго повѣствованія журавля о видѣнномъ и слышанномъ, то въ немъ найдется для дѣтей средняго возраста много интереснаго и поучительнаго. Разсказъ начинается съ нашего сѣвера, съ большихъ Осташковскихъ болотъ. Затѣмъ живо и образно описывается журавлиный перелетъ на далекій югъ. Съ юморомъ разсказываются различныя приключенія и тѣ ошибки, въ которыя впадали юные журавли, издали принимая, напримѣръ, за журавлей солдатъ, высоко поднимавшихъ на ученьи то одну, то другую ногу. Мимоходомъ и кстати старый журавль высказываетъ здравыя и гуманныя мысли, которыя не мѣшаетъ почаще принимать къ свѣдѣнію людямъ, приготовляющимся къ разумной жизни. Лучше бы было, пожалуй, еслибъ въ книгѣ были устранены нѣкоторыя нѣжныя свиданія журавлей.


[[Категория:Публикации в журнале «Русская мысль»]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Николай Николаевич Каразин]]
[[Категория:Литература 1890 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Николаевич Каразин]]</text>
      <sha1>edxfnx59vy81rnny9pyseafnep5vhzh</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Сельский портной. Н. В. Успенского/РМ 1887 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1036416</id>
    <revision>
      <id>5743369</id>
      <parentid>5532314</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:41Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Сельский портной. H. В. Успенского. Изд. «Народной Библиотеки» (В. Н. Маракуева). Москва, 1887 г (Успенский)/ДО]] в [[Сельский портной. Н. В. Успенского/РМ 1887 (ДО)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5532314</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3281" sha1="r82ay58vnz9e6z894ht23ude0seh2jq" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Васильевич Успенский
| НАЗВАНИЕ              = Сельский портной. Н. В. Успенского. Изд. &quot;Народной Библиотеки&quot; (В. Н. Маракуева). Москва, 1887 г
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1887
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Русская мысль|Русская Мысль]]», кн. X, 1887.  [http://az.lib.ru/u/uspenskij_n_w/text_1887_selsky_portnoy_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
'''Сельскій портной. Н. В. Успенскаго. Изд. «Народной Библіотеки» (В. Н. Маракуева). Москва, 1887 г'''. Цѣна 7 коп. Это недурная, живая жанровая картинка изъ сельскаго быта, которая прочтется безъ скуки городскимъ обывателемъ, незнакомымъ съ деревней. Что же касается «народа», т.-е. деревенскаго люда, крестьянства, то, — мы уже не разъ говорили, — для него нѣтъ никакого интереса читать о томъ, что онъ каждый Божій день видитъ собственными глазами, если, къ тому же, и въ самой фабулѣ нѣтъ ничего занимательнаго. А именно таковъ-то и есть лежащій передъ нами разсказъ Н. В. Успенскаго. Обращаемъ вниманіе издателя, что къ разсказамъ Н. Успенскаго перепутаны обложки.


[[Категория:Публикации в журнале «Русская мысль»]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Николай Васильевич Успенский]]
[[Категория:Литература 1887 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Васильевич Успенский]]</text>
      <sha1>r82ay58vnz9e6z894ht23ude0seh2jq</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Сочинения Т. Н. Грановского. Том II (Чернышевский)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1036678</id>
    <revision>
      <id>5743379</id>
      <parentid>5327622</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:51Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Сочинения Т. H. Грановского. Том II (Чернышевский)]] в [[Сочинения Т. Н. Грановского. Том II (Чернышевский)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5327622</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3654" sha1="gpu5rwzc0owxip40xg058ladimi5f3f" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Гаврилович Чернышевский
| НАЗВАНИЕ              = Сочинения Т. Н. Грановского. Том II
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1857
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/c/chernyshewskij_n_g/text_1857_trydy_granovskogo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
Н. Г. Чернышевский. Полное собрание сочинений в пятнадцати томах

Том IV.

М., ОГИЗ ГИХЛ, 1948

=== Сочинения Т. Н. Грановского. ''Том II. Москва. 1856&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;'' ===
В этом томе, которым заключается собрание сочинений Грановского, бывших напечатанными при жизни автора, помещены критические статьи его, которые являлись первоначально в «Современнике» и других журналах, и статьи для детского чтения, которые напечатал он в «Библиотеке для воспитания». Через несколько времени мы надеемся подробнее говорить о содержании этого тома.

=== ПРИМЕЧАНИЯ ===
&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Подробно свой взгляд на Грановского Чернышевский изложил в рецензии на I том сочинений Грановского (см. III том настоящего издания). Чернышевскому не пришлось выполнить обещания, о котором он говорит в конце заметки: о содержании II тома сочинений Грановского он больше нигде не писал.

=== ТЕКСТОЛОГИЧЕСКИЕ И БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЕ КОММЕНТАРИИ ===
(Первоначально: «Современник» 1857, № 3.)

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Николай Гаврилович Чернышевский]]
[[Категория:Литература 1857 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Гаврилович Чернышевский]]</text>
      <sha1>gpu5rwzc0owxip40xg058ladimi5f3f</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Из писем к М. Е. Салтыкову-Щедрину (Елисеев)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1037336</id>
    <revision>
      <id>5743275</id>
      <parentid>5345023</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:04Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Из писем к М. E. Салтыкову-Щедрину (Елисеев)]] в [[Из писем к М. Е. Салтыкову-Щедрину (Елисеев)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5345023</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="19345" sha1="b7suvlaimswjec3zgfyw3vakwsm5cgn" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Григорий Захарович Елисеев
| НАЗВАНИЕ              = Из писем к М. Е. Салтыкову-Щедрину
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1889
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/e/eliseew_g_z/text_1886_iz_pisem_sattykovy.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;Из писем Г. З. Елисеева к М. Е. Салтыкову-Щедрину&lt;/center&gt;

Н. Щедрин. (М. Е. Салтыков) Полное собрание сочинений.

Под редакцией: В. Я. Кирпотина, П. И. Лебедева-Полянского, П. Н. Лепешинского, Н. Л. Мещерякова, М. М. Эссен

Том XX. Письма. Книга третья (1884—1889)

Государственное издательство «Художественная литература», Л. —М., 1937

Редакция и вступительная статья М. М. Эссен.

Редакция текста и комментарии Н. В. Яковлева.


==== I ====

{{right|23 октября 1886 г. [Ялта].}}

Многоуважаемый

Михайло Евграфович.

Приношу вам великую благодарность за ваше письмо и за книжку. Книжку я не только прочел, но, — могу сказать, — проштудировал. Повторил то, что было читано прежде, и не один раз прочел вновь напечатанное. И поистине говорю: чем более вчитывался, тем более тянуло к чтению. Так все это ново, свежо, оригинально и по замыслу, и по форме. Ваши басни, отчасти, притчи и просто заметки — первые выводы и наблюдения из начатков нашей политической жизни, как прежние были выводы и наблюдения из жизни бытовой. По пластичности, рельефности изложения и наглядности нравоучения некоторые басни просто шедевры в своем роде, как, например, «Карась-идеалист». В других смысл не будет всем ясен с первого раза, но и они скоро будут поняты всеми. А краткость и сжатость изложения сделают то, что мысли, в них передаваемые, и самые названия сделаются ходячими в обществе. «Игрушечного дела людишки», «Верный Трезор», «Баран непомнящий» и т. п. все это целые программы или картины известного порядка людей, мыслей и действий. Маленький рассказ: «Праздный разговор» в той сжатой форме, как он передан, принесет, по моему мнению, более ущерба губернаторской власти в глазах тех, кому то ведать надлежит, чем многочисленные Ваши сказания о помпадурах. Жаль, что в «Праздном разговоре» вы не заставили губернатора рассказать, как может быть вреден губернатор, если он при этом и выдумщик, что бывает не редко, — расска[за]ть то, что у вас говорится о ''выдумщике'' в «Игрушечного дела людишках», тоже, кажется, о губернаторе. Не очень мне понравился Крамольников или, точнее сказать, совсем не понравилась его исповедь, его самообвинение. Можно подумать, что оно написано единственно для того, чтобы пустить читателю пыли в глаза, или в состоянии не вполне сознательном. «Отчего ты не шел прямо и не самоотвергался?» спрашивает Крамольников: «Из-под пера твоего лился протест, но ты облекал его в такую форму», и пр. А то как же, спрашивается, мог бы он иначе. При первом протесте, облеченном не в такую форму, его сослали бы туда, где Макар телят не гонял, и заградили бы навсегда ему уста. И кому какая польза была бы из такого его самоотвержения? Крамольников забывает, что нагла страна, по условиям своего исторического развития, живет не в XIX в[еке], а в XVIII, и наша литература есть только литература просветительная, учительная, а никак не протестующая в собственном смысле этого слова. Она может протестовать только против того, против чего позволит ей генерал Сидор Карпович Дворников. Вся беда нашей литературы прогрессивной состоит в том, что она не может себе никак вполне усвоить, что она тогда только и постольку только сильна, поскольку идет вполне с этим генералом и помогает ему бороться с его врагами. А генерал этот представитель реформенного дела в России со времен Петра и со времен Петра самою силою вещей влечется только к реформам и натуральный враг допетровского московского застоя. Кажется, чего лучше? Учи его, что так нельзя, — это будет по-московски, а не по-европейски, и он пойдет с тобой, куда угодно, и потихоньку да помаленьку будет все делать, чего ты хочешь: только его не трогай. Нет, — являются разные Балалайкины с пустыми речами такого рода: да что вы привязались к генералу Сидору Карпычу? Ведь он такой, сякой; ведь он увалень, ничего не понимает, только задерживает вас. А вы лучше одни… по-молодецки… А его… да стоит ли об нем толковать? Фюить, да и все тут. Генерал, конечно, обозлится и начинает говорить другие речи: «дай-ка я попробую с допетровскими людьми: прогрессу у нас и так много. Не лучше ли по старине?» и п[р]обует по старине. Литературе прогрессивной делается не в моготу, и всем делам делается запинка. А Балалайкин, который уверял, что дело с генералом идет так худо, так ретроградно, что хуже идти не может, спрячется тогда в свою нору, как будто ни в чем не виноват, хотя видят, что он смутил всех, что дела пошли далеко хуже с того времени, как генерал поворотил в другую сторону. Впрочем, я зарапортовался. Все это, что я говорю, к Крамольникову отношения не имеет. Он делал то, что мог делать согласно условиям времени и своей организации. И этим именно путем принес всю ту пользу, какую мог принести. Всякий другой путь только погубил бы его напрасно, лишив общество силы, сослужившей ему хорошую службу в самое трудное время его существования. Да, Крамольников, по моему мнению, раскаивается в том, что он «не самоотвергался», что «он облекал свои протесты в такую форму» и пр. Скорее, может быть, ему следовало бы раскаиваться в увлечениях противоположного свойства, если бы таковые были. Но он, кажется, имел всегда настолько силы и благоразумия, чтобы сдерживать себя от публичного выражения таких порывов в печатном слове. Я, по крайней мере, не помню ничего подобного, исключая, может быть, статьи, написанной перед Мартовской катастрофой, но и она шла косвенной полосой, скорее in partibus infidelium&lt;ref&gt;Была направлена против «неверных» (лат.).&lt;/ref&gt;. Но довольно о Крамольникове…

{{right|Ваш ''Гр. Елисеев.''

2}}

{{right|[Ноябрь — начало декабря 1886 г.] Ялта.}}

Многоуважаемый

Михайло Евграфович.

Я немножко запоздал ответить на Ваше последнее письмо. Я боюсь, что из Вашей памяти успела уже улетучиться materia tractanda&lt;ref&gt;Обсуждаемый предмет (трактуемая материя — лат.).&lt;/ref&gt;, для меня в данном случае вовсе не безынтересная. По поводу сетования Крамольникова на то, что он в течение своей литературной деятельности воздерживался от серьезных протестов, я сказал, что напрасно он раскаивается в этом, что ''хорошо'' он и делал, что поступал так, что условия нашей литературы современной таковы, что она только и может делать некоторые шаги по прогрессивному пути, когда идет дружно с генералом Сидором Карповичем Дворниковым, по крайней мере, без видимой ссоры с ним. Из этого Вы вывели заключение, что я рекомендую прогрессивной литературе теорию приспособления к генералу Дворникову, а между тем я рекомендую ей не приспособляться самой к генералу, а стараться приспособлять его к себе, воздействуя на него через общественную проповедь принципов и начал истинного прогресса, насколько они вызываются самою силою вещей и не затрагивают при этом чувствительно шкурного вопроса самого генерала. Первый путь, — путь приспособления к генералу, чтобы только водить его за нос, есть путь, как вы справедливо говорите, Краевских, Сувориных и т. п., а второй путь — путь всякой честной прогрессивной литературы. Тут дело идет не о том, чтобы держать генерала за нос, а о том, чтобы показать ему истинный путь, направить на него, приучить к нему, насколько то возможно в данных условиях времени. Этим путем всегда шла наша прогрессивная литература и только им одним могла завоевать то, чем владеет теперь. Другого пути, впрочем, никакого и нет, раз литература находится в полной власти генерала. Никакой серьезный протест, о котором мечтает Крамольников, не только не возможен, но просто не мыслим. Свои бунтовщицкие мысли протестант может сделать известными только жене, нескольким приятелям, более скромным и надежным, нескольким наборщикам и цензору. Далее они никуда не пойдут. Тут их и могила. А затем и самому протестанту уста будут заграждены навсегда. Ясно, что серьезные протесты не более, как мечта разгоряченного воображения, а на самом деле никогда не осуществимы. Другое дело показывание коммун, фаланстер и т. п. в виде перспектив в отдаленном будущем, — Это дозволяется, как праздная игра фантазии, — и то впрочем, когда генерал в духе. А то помните: «Современник», за такую невинную статью, как «Новые люди», получил предостережение.

Но если Дворников не захочет внимать прогрессивной литературе, не захочет идти по пути, ею указуемому, а пойдет совсем в другую сторону, тогда что делать прогрессивной литературе? Тогда ей следует идти по пути, проторенному прогрессивной литературой прежнего времени, ограничиваясь распространением в обществе и молодом поколении приобретений прежнего времени, законность которых никем уже не оспаривается, а следовательно, и самим Дворниковым, для новых же шагов вперед ожидать времен более благоприятных. Предполагая, что персонал прогрессивной литературы будет значителен, литература эта и при несогласии с ней генерала Дворникова найдет, над чем может трудиться полезно. «Если мелочи, по Вашим словам, в настоящее время до того заполонили всех, что ни об чем не думается, лишь бы брюхо было цело и шкура спасена, благодаря благоволению Дворникова», то это зависит от того, что наличный персонал литературы составился почти исключительно из одних прохвостов, кроме денег и благоволения генерала ни о чем не думающих, а истинных радетелей общественного блага и прогресса всего раз, два и обчелся.

На сем оканчиваю речь о материях важных и перехожу к своему житью-бытью…

{{right|Ваш ''Гр. Елисеев.''}}

Архив Государственной публичной библиотеки имени В. И. Ленина, в Москве. — См. также книгу «Письма Г. З. Елисеева к М. Е. Салтыкову-Щедрину». Издательство Всесоюзной библиотеки имени В. И. Ленина. Москва, 1935 г. стр. 179—186.


{{примечания|title=}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Переписки]]
[[Категория:Эпистолярий]]
[[Категория:Григорий Захарович Елисеев]]
[[Категория:Литература 1889 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Григорий Захарович Елисеев]]</text>
      <sha1>b7suvlaimswjec3zgfyw3vakwsm5cgn</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Письмо Ф. М. Достоевскому (Кавелин)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1037455</id>
    <revision>
      <id>5743335</id>
      <parentid>5345042</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:07Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Письмо Ф. M. Достоевскому (Кавелин)]] в [[Письмо Ф. М. Достоевскому (Кавелин)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5345042</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="136062" sha1="lva39nh9bfcz72n9x0r9rb3xg46qs02" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Константин Дмитриевич Кавелин
| НАЗВАНИЕ              = Письмо Ф. М. Достоевскому
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1880
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/k/kawelin_k_d/text_1880_pismo_k_dostoevskomu.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
К. Д. Кавелин. Наш умственный строй. Статьи по философии русской истории. и культуры

М., «Правда», 1989

=== ПИСЬМО Ф. M. ДОСТОЕВСКОМУ ===
M. Г., Ваша восторженная речь в Москве по случаю открытия памятника Пушкину&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; произвела потрясающее впечатление в слушателях самых разнообразных лагерей, на которые теперь дробится русская мысль. Полемика, возникшая по этому поводу между вами и профессором Градовским&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, сильно заинтересовала публику, и нумер «Дневника писателя», посвященный этому спору, вышел уже вторым изданием. Все это доказывает, что вопросы, которых вы коснулись с вашим необычайным талантом, всегдашнею искренностью и глубоким убеждением, назрели в умах и сердцах мыслящих людей в России и живо их затрогивают. Этому можно только радоваться, как признаку оживления, после многих годов нездорового, летаргического равнодушия к высшим человеческим интересам. Что мы такое? Куда идем? Куда должны идти? — эти русские национальные вопросы, сами по себе близкие всем нам, возвышаются на степень общечеловеческих в том виде, как они поставлены в вашем споре с профессором Градовским и ставятся у нас чуть ли не всеми мыслящими людьми. Что важнее и существеннее, что должно быть поставлено на первый план: личное ли нравственное совершенствование или выработка и совершенствование тех условий, посреди которых человек живет в обществе? Одни говорят: стремитесь к внутренней, душевной, нравственной правде, полюбите ее всеми силами души, и сама собою сложится образцовая общественная жизнь; другие возражают: выработайте общественную жизнь, общественные условия до возможного совершенства, и отдельные лица станут сами собой, естественно, направляться на путь добра, нравственного развития и совершенствования.

К этому основному вопросу сводятся в конце концов учения славянофилов и западников и то, что думается, говорится и пишется теперь. Славянофилы выставили своим знаменем первое из двух приведенных решений вопроса, отождествив его с существенным смыслом греко-восточного христианства и славянского народного гения; а так называемые западники так же рельефно и сильно выдвинули и поставили второе решение, связав его неразрывно с существенным значением петровской реформы и западноевропейской культуры. Как ни разветвлялись славянофильское и западное воззрения, как ни видоизменялись и*не сближались они некоторыми своими ветвями, все-таки основной тон их различия, обозначенный выше, удержался и до сих пор. Лучшие люди того и другого лагеря признавали и признают, что противники, до известной степени, правы; но никогда ни те, ни другие не соглашались признать их правыми в принципе, составляющем для тех и других исходную точку миросозерцания. Взаимные уступки делались и делаются крайне осторожно, с важными оговорками и тотчас же берутся назад, когда из них может возникнуть хоть бы малейшее сомнение относительно существенного разномыслия в основном и главном.

Вот в чем, как мне кажется, заключается чрезвычайная важность спора, поднятого между вами и проф. Градовским, и вот почему особенно желательно, чтоб он когда-нибудь был доведен до конца. Речь идет о принципах, глубоко коренящихся в жизни и сознании. Борьба этих принципов не при нас началась и едва ли при нас окончится. В ней принимали живое участие в продолжение тысячелетий самые глубокие и светлые умы.

Меня этот вопрос живо занимал в последние годы; я часто и много о нем думал, и все меня невольно к нему возвращало. Поэтому, надеюсь, вы найдете естественным, что я впадаю в ваш спор, так сказать, сбоку припеку, незваный-непрошеный. Уж, конечно, не решать его я считаю себя призванным, а только помочь его выяснить и поставить правильно. Это везде и всегда главное, особливо у нас, при невообразимой путанице наших понятий, мешающей даже двум человекам столковаться между собою.

Вы произнесли слово: примирение партий&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Да, кончить личные счеты, прекратить — литературные турниры, вертящиеся на остроумии, оставить дрянные, плоские и пошлые взаимные обвинения — пора, давно пора! Пора спокойно, отбросив личности и взаимное раздражение, откровенно и прямо объясниться по всем пунктам. Но примирение в смысле соглашения — это другое дело! Вы, человек вполне искренний, конечно, не можете, говоря о примирении, разуметь под ним дипломатическую сделку, вооруженный мир. Дурной мир хорош, лучше доброй брани в делах практических, ибо действительная жизнь есть беспрерывный ряд сделок, полуискренних, полулукавых, с задними мыслями; но в вопросах науки, веры, убеждения добрая брань до настоящего, честного мира — куда лучше! А такой мир еще очень далеко впереди. Бог весть, когда он наступит! Наши русские споры отравлены при самом их начале тем, что мы редко спорим против того, что человек говорит, а почти всегда против того, что он при этом думает, против его предполагаемых намерений и задних мыслей. Так мы и встречаемся друг с другом, так и в дела между собою вступаем: вечно мы настороже, вечно у нас камень за пазухой. Оттого наши споры почти всегда переходят в личности, наши деловые отношения так неопределенны и неточны, беспрестанно подают повод к тяжбам и процессам. Объективный смысл слов и вещей в наших глазах имеет мало значения; мы всегда залезаем человеку в душу. И вы не остались чужды этой нашей общей слабости, вложив в уста западников размышления, которые серьезному человеку не могут прийти в голову, а разве какому-нибудь шалопаю&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;.

Освободим хоть мы с вами наши разногласия от этого негодного придатка. Мы сами от этого много выиграем, и наши читатели, конечно, будут нам за это очень благодарны.

==== I ====

Начну с рассмотрения вашего взгляда на взаимные отношения у нас простого народа и образованных слоев общества, так как в нем резко и наглядно выражается характерная черта славянофильских учений. Подобно славянофилам сороковых годов, вы видите живое воплощение возвышеннейших нравственных идей в духовных качествах и совершенствах русского народа, именно крестьянства, которое осталось непричастным отступничеству от народного духа, запятнавшему будто бы высшие, интеллигентные слои русского общества.

Полемика, которая когда-то велась об этих тезисах между славянофилами и западниками с горячностью, подчас с ожесточением, мне кажется, уже принадлежит прошедшему. Чтоб понять теперь ее живой, действительный смысл, надо обратиться к истории нашей культуры и поднимать архивы. Скажите теперь человеку, не посвященному в борьбу наших партий, что русский народ — образец нравственного совершенства: он с изумлением вытаращит на вас глаза и начнет по пальцам пересчитывать вам такие явления из жизни русского народа, от которых мороз подирает по коже. Скажите образованному человеку, который слыхал только о славянофилах, но не знает их доктрин, что он изменник русским народным началам, отщепенец от родной земли, он или обидится, или подумает про себя, что у вас голова не в порядке. Что русское крестьянство далеко не есть образец совершенства, что люди, принадлежащие к образованным классам нашего общества, такие же преданные сыны своей родины, как и народные массы, это знают все и каждый, и об этом нет и не может быть теперь никакого спора. Если об этом когда-то иначе думалось, говорилось и писалось, на то были свои причины, теперь забытые, о которых надо вспомнить, чтоб понять суть ваших взглядов.

Все люди и все народы в мире учились и учатся у других людей и у других народов, и не только в детстве и юности, но и в зрелые годы. Разница в том, что в детстве и юности и люди, и народы больше перенимают у других; а достигнув совершеннолетия, они пользуются чужим опытом, чужим знанием, с рассуждением, разбором, критикой; в детстве и юности люди и народы, перенимая, подражают, стараются сделаться точно такими, как те, кто им служит образцом; а перейдя в совершеннолетие, они уже чувствуют себя и, стараясь совершенствоваться, усвоивают себе чужое, не думая подражать и стать теми, от кого пользуются опытом и знаниями.

То же самое было и с нами. Учились мы у всего мира, с кем только не были в сношениях, чуть ли не у всех восточных народов, у византийских греков, у западных и северных соседей; но об этом мы как-то забыли и вспомнили позднее, недавно. Особенно сильно и наспех стали мы учиться у западноевропейских народов. Нужда нас к тому принудила; а страстный характер Петра придал нашему ученью чрезвычайную стремительность. Гениальный государь хотел сделать в четверть столетия то, что делается веками! Время этого ученья мы хорошо помним, потому что уже начали тогда себя чувствовать. Утверждали, что Петр и его сподвижники, не разбирая, переделывали нас в европейцев; но это совершенная неправда: и он, и они были русские люди с головы до пяток, горячо любили родину и в позаимствованиях из Европы видели и искали только пользы для своей страны, не думая подчинять ее материально или нравственно европейским народам.

Но с Петром и его делом случилось то же, что всегда почти естественно случается со всеми великими учениями и великими делами: основная мысль расплывается в применениях и подробностях и мало-помалу забывается, а они выдвигаются на первый план, становятся главным, существенным делом. Когда таким образом способы исполнения заступают место основной идеи, мертвая схема, шаблон, рутина заменяют живое и осмысленное отношение к предмету. Редко когда новый шаг или поворот в личной и народной жизни не проходит чрез такие превратности. Дело Петра, в неумелых и неталантливых руках преемников его власти, а не его гения; быстро перешло в рутину и шаблон. Позаимствования из Европы, которые, по основной мысли, предназначены были ассимилироваться на русской почве, окаменели; европеизм, долженствовавший по плану Петра служить для русской жизни подспорьем, вырос в самостоятельного фактора и стал жить на русской почве своею, хотя и искусственною, жизнью&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Классы, издавна господствовавшие у нас над народною массою, по своему общественному положению первые пропитались европейскими элементами и нашли в их образовательной роли как бы оправдание и освящение своей политической и общественной роли и господства над необразованными людьми. Таким-то образом европеизм, орудие образования, по мысли Петра и государственных деятелей его школы, превратился в орудие угнетения и отворил настежь двери в Россию всевозможным европейским авантюристам и проходимцам, которые, под мантией европейского просвещения, обделывали свои дела или служили интересам, чуждым или враждебным интересам страны.

По мере того, как Россия росла и складывалась, противоестественная и антинациональная в ней роль европеизма, в том виде, как он определился у нас после Петра, стала чувствоваться мало-помалу все сильнее и сильнее. Лучшие умы, вдумываясь в положение и стараясь объяснить себе причины застоя и гнета, под которыми томилась русская жизнь, пришли к двум заключениям: по мнению одних, ненормальное ее состояние произошло от того, что образовательное движение, начатое Петром при помощи европейских влияний, остановилось и выродилось в гнетущую, заскорузлую формалистику, сохранившую только обманчивый внешний вид европеизма; что живительный европейский дух, великие общечеловеческие европейские идеи испарились, отлетели из этих мертвых форм. Поэтому, думали они, надо открыть этим идеям свободный приток в Россию и тем поднять русскую жизнь, изнемогающую под тяжким бременем мертвящих, окостенелых форм, давно отживших свой век и уже отброшенных в самой Европе. По мнению других, застой и мертвенность русской жизни происходили оттого, что русский ум был озадачен, сбит с толку насильственной реформой Петра, отчего все европейское, дурное и хорошее, стало для нас предметом подобострастного, почти суеверного и рабского благоговения. Надо, думали эти люди, возвратить русскому уму бодрость, самостоятельность и самодеятельность: тогда он станет тем, что он есть по своей природе, выкажет все сокровища русского национального гения, которые теперь таятся под спудом, из ложного самоуничижения перед Европой.

Таковы были два течения русской мысли, из которых потом образовались две так называемые партии — в сущности, вовсе не партии — западников и славянофилов. Давно уже, и совершенно справедливо, замечено, что оба эти направления, более ярко обрисовавшиеся в сороковых годах, выросли на одной почве. Оттого они сначала мирно жили одно подле другого. Оба свидетельствовали о недовольстве теми условиями, посреди которых бесцветно влачилась печальная русская жизнь, окруженная снаружи невиданным дотоле ореолом политического и международного величия, блеска и могущества. Упрек, будто бы западники были отщепенцами от своей страны, совершенно несправедлив; напротив, они были глубоко преданные своей родине русские люди, горячо ее любившие, мечтавшие о ее светлом, великом будущем — не меньше славянофилов. Призывали они своими желаниями не Европу, а европейские идеи, на которые смотрели как на общечеловеческие. Подобно вам, они высоко ценили чрезвычайную отзывчивость русского народа, и в этом видели залог его великих исторических судеб; их пленяла именно та его всечеловечность, которая пленяет и вас. Сначала у западников не было ни малейшей вражды к славянофилам, да и не было к тому никакого повода: оба направления одинаково отрицательно относились к нашему псевдоевропеизму и, в сущности, сходились в своих требованиях, только формулируя их различно. Западники желали видеть общечеловеческие идеалы осуществленными в России; славянофилы желали, чтоб общечеловеческие идеалы не были России навязаны, а были осуществлены свободным почином, свободною деятельностью русского народа. Оба взгляда пополняли друг друга. Но прежде, чем они это поняли, прежде, чем состоялось между ними то сближение, которое лет двадцать тому назад стало совершившимся фактом&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, вражда их разделила на два противоположные лагеря.

История этого раскола русской мысли весьма интересна, представляя степень развития, на которой мы стояли в то время, когда он начался, и ход развития русской мысли и русского самосознания.

Если застой и мертвенность русской жизни происходили оттого, что нас давил псевдоевропеизм и отжившие, окостенелые европейские формы, то это доказывало, что предыдущая наша жизнь не имела достаточно упругости и твердости, чтоб противустоять их водворению или, приняв их, переработать сообразно с своим народным гением, другими словами, что мы еще не вступали в период совершеннолетия&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;; а то, что мы начинали тяготиться псевдоевропеизмом и нашею бездеятельностью, нашим застоем, служило несомненным признаком пробуждения русского народного г.ения и самодеятельности. Следовательно, вопрос ставился самою русскою жизнью следующим образом: период школьного учения и перениманья кончился; пора было начать жить своим умом, критически отнестись к себе и другим, думать и действовать не иначе как после строгой проверки своих и чужих мыслей и дел. Такой взгляд показывал, что мы не имеем у себя в прошедшем таких выработанных, определенных форм мысли и жизни, которые могли бы нам служить основанием и опорой для дальнейшей работы; но он же исключал возможность осуществить у нас общечеловеческие идеалы иначе как в формах национальных, нам свойственных и нами из себя выработанных; иначе сказать, что общечеловеческие идеалы могут быть только продуктом самодеятельности народного гения, результатом народной жизни, что их нельзя переносить и пересаживать из одной страны в другую.

Когда русская жизнь и мысль начали пробуждаться, мы все это понимали крайне смутно и сбивчиво, вследствие чего развитие пошло у нас с разными обходами и колебаниями.

Долго мы смешивали и теперь еще часто смешиваем общечеловеческое с европейским, последнее принимаем за первое. Это была, без сомнения, слабая сторона западников. Славянофилы впали в другую ошибку. Поставя требование самостоятельного национального развития, в чем и заключалась их главная заслуга, они стали пытаться определить, в чем же состоят основные черты русского национального характера, долженствующие служить исходной точкой для дальнейшей деятельности русского народа, нравственной и общественной. Но отыскать эти черты было то же, что найти квадратуру круга. Псевдоевропеизм именно потому у нас и водворился и получил права гражданства, что наш национальный характер еще не сложился и не обозначился в ясно определенных чертах; только жизнь и самодеятельность выработывают характер и особенности и лица, и народности; но мы до последнего времени были в ученье то у одних, то у других народов, своим умом не жили и потому не могли выработаться в самостоятельную национальную личность. Почем же было узнать основные, характерные черты русского народного гения? Прошедшее, история представляли лишь факты ученической, школьной жизни; она могла передать одни ясные следы влияний наставников и учителей, и едва намеченные, не установившиеся и потому неуловимые черты национального характера и гения. За невозможностью узнать, пришлось сочинять. Это была такая же ошибка со стороны славянофилов, как со стороны западников смешение общечеловеческого с европейским.

Логика фактов, играющая роль древней судьбы в истории новых народов, опровергла оба эти направления. Ни чистых славянофилов, ни чистых западников больше нет: и те и другие сошли со сцены. Продолжая противуполагать их взгляды, вы, мне кажется, поднимаете старый спор, уже решенный ходом русской жизни и развитием русской мысли. Разве вы настоящий славянофил? И разве те, против кого вы полемизируете, настоящие западники? Вы сами выгораживаете лучших из них; кто же затем остается? Примирение двух направлений, о котором вы мечтаете, уже совершилось, молча, двадцать лет тому назад, когда славянофилы и западники подали друг другу руки при освобождении крепостных.

С тех пор мы вступили в новый период развития. Теперь вопросы ставятся совсем иначе, чем прежде; название славянофилов и западников вовсе не идет к новым направлениям русской мысли. Предоставьте твердить зады посредственности и фразерам! Ведь их вы не урезоните, и не для них же вы и пишете.

Между мыслящими и серьезными русскими людьми вы теперь не найдете ни одного, который бы из теоретических предрассудков смотрел свысока на наши народные массы или думал, что Россия есть лист белой бумаги, на котором можно написать все что угодно. Всякий очень хорошо понимает, что как отдельные лица, так и нации имеют свой характер, свои особенности, свою физиономию, физическую и духовную, которых нельзя переделать и с которыми необходимо сообразоваться, рассуждая о дальнейшей судьбе людей и народов и о том, что для них желательно и полезно в настоящем. С другой стороны, точно так же нет ни одного мыслящего и серьезного русского человека, который бы не понимал, что новых условий, созданных в России с начала XVIII века, нельзя вычеркнуть из нашей истории; что как бы мы любовно ни смотрели на народные массы, нельзя признать их — в том виде, в каком они теперь существуют, идеалом совершенства. Прислушиваясь к тому, что теперь думается и говорится, не трудно подметить два различных направления русской теоретической мысли, на которые было мною указано в самом начале. Одно, основываясь на воспитательном характере общественных учреждений, ждет всего хорошего только от их перестройки, в полном убеждении, что хорошие учреждения перевоспитают людей и разовьют в них те качества и свойства, которые необходимы для благоустроенного общежития и которых нам, к сожалению, пока недостает в значительной степени. Другое направление, исходя из той же нашей неустроенности, не признает всемогущества учреждений, и, усматривая источник всего зла в нашем нравственном состоянии, действительно крайне незавидном, указывает, помимо учреждений, на разные средства для поднятия у нас нравственности. Многие видят в этих двух направлениях продолжение двух прежних. По-видимому, вы тоже разделяете это мнение. На самом деле, едва ли это так. Новая постановка вопроса есть несомненно шаг вперед русской мысли. Он мог быть сделан, очевидно; только после, разъяснения многих недоразумений между западниками и славянофилами, возбуждавших между ними когда-то ожесточенные споры на словах и отчасти в печати. Но нельзя также отрицать сродства и, до некоторой степени, преемства между прежними и новыми взглядами на русскую жизнь и ее задачи. Вера во всемогущество учреждений невольно напоминает точку зрения Петра и поборников его дела на русской почве, какими, без сомнения, были западники; а указания на нравственное возрождение как на единственное средство обновления сближает поборников этого взгляда со славянофилами. Это сродство выступит еще ярче, если припомним, что подкладкой общественных идеалов все еще служат у нас обыкновенно европейские образцы, а нравственные идеалы переносятся почти целиком из программы славянофилов. Несмотря на такие сближения, не следует забывать и существенной разницы между прежними и новыми направлениями русской мысли. Взгляды славянофилов и западников были первыми, еще незрелыми попытками самостоятельной критики; новые направления переносят русские вопросы на чисто теоретическую почву, и тем придают им общечеловеческое значение.

Казалось бы, две струи русской мысли, обозначающие в настоящее время, тоже не должны исключать одна другую, а взаимно дополнять. Оба направления ее, собственно говоря, предлагают не два различных решения одной задачи, а два средства для устранения двух различных сторон одного и того же зла. Но, судя по некоторым признакам, дело не обойдется без нового раскола и новой борьбы, подобной той, какую вели между собою западники и славянофилы. Поводы к этому с той и другой стороны есть, и весьма основательные.

С давних пор для меня стало выясняться, что коренное зло европейских обществ, не исключая и нашего, заключается в недостаточном развитии и выработке внутренней, нравственной и душевной стороны людей. Это зло действует тем сильнее, что оно как-то мало замечается, что на его устранение почти не обращено никакого внимания. В практической жизни твердо водворилось убеждение, что недостаток личной нравственной выработки может быть вполне заменен хорошим законодательством, судом, администрацией; в науке вопрос о нравственности заброшен, она в наше время не имеет правильного научного основания и остается при старых, заржавелых, рутинных теориях, которым никто больше не верит, которые в глазах современных людей не пользуются ни малейшим авторитетом; в воспитании нравственная выработка играет самую печальную роль и заменяется дрессировкой людей для общества, в чем и полагается вся суть нравственности.

Сознаюсь, что для меня одной из самых симпатичных сторон славянофильских учений всегда представлялось именно то, что они выдвинули на первый план вопрос о внутренней, душевной, нравственной правде, о нравственной красоте, забытой и пренебреженной. Может быть, я увлекаюсь золотой мечтой, но мне думается, что новое слово, которого многие ожидают, будет заключаться в новой правильной постановке вопроса о нравственности в науке, воспитании и практической жизни и что это живительное слово скажем именно — мы. Смутные чаяния молодых русских умов и сердец бродят около этого вопроса, жадно прислушиваясь ко всему, в чем надеются найти на него ответ. С этим же вопросом соединяются, в самых неопределенных сочетаниях, и неясные представления о будущем значении русского и славянского племени в судьбах мира. Громадный успех вашей речи о Пушкине объясняется, главным образом, тем, что вы в ней касаетесь этой сильно звучащей струны, что в вашей речи нравственная красота и правда отождествлены с русскою народною психеей.

Почему же именно этот вопрос стоит на очереди и стучится во все двери разом, откуда чаяние и надежда, что именно нам, а не другому народу, может быть, выпадет на долю если не разрешить, то хоть по крайней мере разрешать его, — -над этим я здесь останавливаться не стану, потому что пришлось бы говорить много и долго, а мне не хочется отвлекаться от того, что я имею вам сказать.

Теперь, пока, для нас, добровольцев русской мысли, самое важное и главное — поставить вопрос о нравственной правде прочно, твердо, сильно, так, чтоб она и ее необходимость стали для всякого очевидными и несомненными, чтоб нельзя было от них ни отмолчаться, ни отыграться общими местами и высокопарными фразами. Проповедь будет полезна, необходима потом; пока время ее еще не наступило. Теперь надо сперва выработать вопрос в лаборатории строгой и точной науки, надо силою доводов, аргументами современного знания, поставить людей лицом к лицу с нравственной правдой и показать, что все пути неизбежно ведут к ней, что от нее им некуда уйти, что ее миновать или обойти нет никакой возможности.

С жадностью набросился я на вашу полемику с проф. Градовским, в надежде найти в ней хоть намек на это необходимое предисловие к новому слову; но ничего подобного не нашел. Все та же старая аргументация славянофилов, которая едва ли кого удовлетворит теперь. Живи корифеи славянофильства в наше время, после всего того, что мы пережили, они, я убежден, выставили бы новые доводы в защиту темы, на которую указали. Теперь формула, которую они ей дали, оказывается неправильной, слабо обставленной, а вы к ней ничего не прибавили, даже не пытаетесь ее исправить.

Подобно славянофилам сороковых годов, вы ссылаетесь на высокие, несравненные нравственные качества русского народа. Когда славянофилы впервые заговорили об этом, это было действительно и ново, и живительно. Русская интеллигенция раболепно относилась к Европе и всему европейскому; национальное самосознание находилось в состоянии полудремоты; мы только чувствовали свою физическую силу и ею гордились, едва подозревая, как мало она значит, когда не опирается на силы умственные и нравственные. С тех пор в русском обществе и в русской интеллигенции произошла огромная перемена. Куда девался так называемый «квасной» патриотизм и вера в медвежью силу? Рабское поклонение перед Европой не сменилось ли в наше время небывалым подъемом национального чувства, которое даже перепадает в чрезмерную щекотливость, самоуверенность и задор&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;? Не нужно быть западником, чтоб подчас краснеть от выходок, в которых они высказываются. Чистые идеалисты, какими были московские славянофилы, конечно, строго бы их осудили. Перед этими людьми носились совсем другие идеалы национального чувства.

В увлечении духовными сокровищами русского народного гения, вы говорите: «наша нищая неурядная. земля, кроме высшего слоя своего, вся сплошь, как один человек. Все восемьдесят миллионов ее населения представляют собою такое духовное единение, какого, конечно, в Европе нет нигде и не может быть»&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;.

Предоставляю этнографам и статистикам сбавить эту цифру на двадцать или на двадцать пять миллионов; между остальными пятидесятью пятью или шестидесятью действительно поразительное единение, но какое? Племенное, церковное, государственное, языка — да; что касается духовного, в смысле нравственного, сознательного, — об этом можно спорить! Перед нами пока только громадного значения факт, которого внутренний, духовный смысл мы определить не в состоянии: он весь в будущем; напрасно стали бы мы искать его в прошедшем или настоящем.

==== II ====

Такие же серьезные недоразумения вызывает и ваш взгляд на нравственные качества русского простого народа, их значение и причины.

Подобно славянофилам сороковых годов, вы считаете наши народные качества дознанным, несомненным фактом и приписываете их тому, что наш народ проникся православною верою и глубоко носит ее в своем сердце.

Прежде всего замечу, что приписывать целому народу нравственные качества, особливо принадлежа к нему по рождению, воспитанию, всею жизнью и всеми симпатиями, — едва ли можно. Какой же народ не считает себя самым лучшим, самым нравственным в мире? С другой стороны, став раз на такую точку зрения, можно, вопреки истине и здравому смыслу, признать целые народы безнравственными, даже преимущественно наклонными к безнравственным поступкам известного рода, как это высказывалось и высказывается.

Вы будете превозносить простоту, кротость, смирение, незлобливость, сердечную доброту русского народа; а другой, не с меньшим основанием, укажет на его наклонность к воровству, обманам, плутовству, пьянству, на дикое и безобразное отношение к женщине; вам приведут множество примеров свирепой жестокости и бесчеловечия. Кто же прав: те ли, которые превозносят нравственные качества русского народа до небес, или те, которые смешивают его с грязью? Каждому не раз случалось останавливаться в раздумье перед этим вопросом. Да он и неразрешим! Рассуждая о нравственности и безнравственности, мы обращаем внимание не на то, ''как'' народ относится к предмету своих верований и убеждений, а на то, ''что'' составляет их предмет; а это ''что'' есть всецело результат школы, которую прошел народ, влияний извне, словом — его истории, развития и культуры. Поэтому, чтоб правильно оценить народ, следует говорить не о его нравственных достоинствах или недостатках, которые могут изменяться, а о характеристических свойствах и особенностях его духовной природы, которые придают ему отличную от всех других физиономию и, несмотря на все превратности судьбы, удерживаются чрез всю его историю.

Есть ли такие характерные черты у русского народа? Несомненно есть, как у всякого, даже самого ничтожного племени, осужденного историей на поглощение другою национальностью. Но если вы меня спросите, в чем он, по моему мнению, заключается, то я, к стыду моему и к великому соблазну для многих, не сумею дать вам ясного, точного, категорического ответа. Я не в состоянии уловить в духовной физиономии русского народа ни одной черты, которую мог бы с совершенной уверенностью признать за основную, типическую принадлежность его характера, а не известного его исторического возраста или обстоятельств и обстановки, в которых он жил и живет. Что русский народ богато одарен от природы — это едва ли может подлежать какому-либо сомнению и признается даже нашими недоброжелателями и врагами. Но в чем именно состоит эта природная даровитость — вот что, мне кажется, ускользает от определения. Мне скажут: большая живость, подвижность, юркость и бойкость ума, способность трезво относиться ко всему, ширина размаха? Но эти признаки всякого даровитого народа в юности&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;. Разве древние греки не были точно такими же в свое время? Мы, говорят, страшные реалисты. На эту черту многие указывают как на основную в русском национальном характере; но пусть мне укажут народ, более русских способный увлекаться отвлеченными идеями, воздушными замками, иллюзиями, и утопиями всякого рода? Какие же мы реалисты! Мы пока просто живые юноши. Указывают также на нашу удивительную находчивость в самых разнообразных обстоятельствах, уменье к ним приладиться, уменье примениться к разным людям и народам. Но можно ли назвать эти свойства основными чертами национального характера? Стоит вспомнить о территории, на которой мы сидим, о народах и племенах, которые нас окружают, о многострадальных судьбах русского народа, чтоб тотчас же понять, откуда у него взялись эти черты. Если б он их в себе не выработал веками, то мы бы теперь с вами и не рассуждали о русском народе: его бы вовсе не существовало. Притом, в юности все выносится и вытерпливается легче, бодрей, веселей, чем в сердовые года и в старости. Вы указываете, и совершенно справедливо, на необыкновенную отзывчивость русского народа, необыкновенную его способность «перевоплощения в гении чужих наций, перевоплощения почти совершенного»&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;. И эта несомненная и драгоценнейшая способность русского народа — увы! — не более как свойство чрезвычайно даровитого и умного, даже не юношеского, а младенческого народа: молодой человек, даже юноша, как только сколько-нибудь сложился и имеет что-нибудь сказать свое и от себя, теряет мало-помалу эту способность. Словом, какую выдающуюся черту русского народа ни взять, все доказывают замечательную его даровитость и в то же время большую его юность — возраст, когда еще нельзя угадать, какая у талантливого юноши выработается духовная физиономия, когда он сложится и возмужает.

Эта-то неопределенность, невыясненность характера нашей духовной природы и заставляет меня с недоверием отнестись к вашей основной мысли, будто бы мы пропитаны христианским духом. Что многие из наших высоких нравственных качеств плод христианства — не подлежит сомнению. Через всю нашу историю тянутся густой вереницей, рассеянные по всему лицу русской земли, христианские подвижники, святые, отрекшиеся от мира, удалившиеся в пустыню и посвятившие себя посту, молитве и религиозному созерцанию; между мирянами еще недавно можно было встретить в семьях, городах и крестьянских избах немало типов поразительной нравственной красоты, своим искренним благочестием, чистотою, простотою и кротостью переносивших мысль во времена апостольские. Всем, кто их знал, они памятны и никогда не забудутся. Но заметьте, что все они — и иноки, и миряне — чуждались мира, сторонились от него и уходили от волнующегося житейского моря в молитву и созерцание. Ежедневная, будничная, практическая жизнь шла своим порядком и едва ли согласовалась с учением Христа, когда благочестивые люди от нее удалялись и не хотели принимать в ней участия&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt;. Что-нибудь из двух: или исповедание Христова учения несовместимо с жизнью и деятельностью в миру; в таком случае, как же русский народ мог быть пропитан христианскими началами? — или, напротив, народам нет спасения, если они не проникнутся в своей публичной жизни и частном быту истинами христианства; но в таком случае, значит, наша ежедневная, будничная жизнь не была ими проникнута, если святые люди от нее удалялись в дебри, леса, пустыни и находили спасение лишь в отчуждении от мира.

Недоумения мои наводят на различное с вами объяснение многих явлений в русской жизни и русской истории. Самые благочестивые люди, самые горячие патриоты жалуются, что у нас обрядовая сторона слишком преобладает в сознании и в жизни простых людей над делами веры&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt;, точно будто вера сама по себе, а жизнь сама по себе. Не раз указывалось на необходимость внутреннего миссионерства, чтоб просвещать народ, еще пропитанный грубыми языческими предрассудками и суевериями. На совершенное незнакомство женщин из простого народа с самыми обыкновенными молитвами жалуются даже безграмотные крестьяне. Все это показывает, что просвещение народных масс в духе христианства еще ожидает своих деятелей. Не совершилось оно до сих пор потому, что самые ревностные христиане, жаждавшие духовного совершенства, удалялись от мира, служа только образцами святой жизни и предметами благоговения для мирян, которые носили в своем сердце жажду духовного просвещения и совершенства; для огромного же большинства, погруженного в заботы и суету ежедневной жизни, Христово учение представлялось в виде богослужения и обрядов; частое посещение церкви и строгое соблюдение священных обрядов — вот в чем представлялась этому большинству вся суть христианства. Такое по преимуществу формальное отношение к нему наших предков поражало иностранцев до того, что Флетчер, например, прямо называет нас язычниками&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt;. Что мудреного, что ежедневная, будничная жизнь, предоставленная самой себе, шла нескладно и искала себе 'образцов и выхода к лучшим порядкам вне отечества, в чужих краях и в чужих людях? Если условием нравственного совершенствования в духе Христовом было отречение от мира, то улучшение мирских порядков и не могло совершаться иначе как помимо церкви и ее влияний: одно было естественным и необходимым последствием другого. Не подготовляемое постепенным улучшением нравов, оно совершалось скачками, посредством законодательных мер по иностранным образцам. Крутой и внезапный характер преобразований Петра, резкое противопоставление светского духовному, нравственных идеалов славянофилов общественным идеалам западников — все это лишь последствия того убеждения, всосавшегося в нашу плоть и кровь, что совершенство в христианском смысле возможно только вне мира и его соблазнов.

Такое воззрение на христианство имеет свое основание в миросозерцании древнего Востока. Отрешение от мира, умерщвление плоти, духовное созерцание как высшее благо и высшее совершенство — представлялись издавна для жителей Востока единственным исходом из бед, напастей и треволнений земной жизни. Борьба с ними, устранение их, подчинение внешних явлений человеку с помощью науки и искусства — все это не входило в круг восточных воззрений как принцип; а так как всякий человек и всякий народ принимает истину насколько может ее вместить, то и жители Востока усвоили себе ту сторону христианства, которая была им более других доступна. Ученые и философы, преимущественно греки, обратились на изучение и разъяснение вероучения и догматов; люди, искавшие нравственного совершенства, удалялись в пустыни, очищали себя постом, молитвами и предавались духовному созерцанию.

Но христианство имеет бесчисленное множество сторон, и потому на него можно смотреть с бесчисленных точек зрения. Народы Западной Европы приступили к его принятию с другими задатками и предпосылками и потому усвоили себе преимущественно другую его сторону. Окружающая их природа несет щедрые дары только тому, кто умеет заставить ее служить себе. Уже это одно обстоятельство рано вызвало европейца на упорный труд и борьбу с окружающим, воспитало в нем убеждение, что знанием, трудом и выдержкой можно устранить вредное, воспользоваться благоприятными условиями и создать около себя среду, отвечающую нуждам, потребностям и вкусам. К такому же взгляду приводило и богатое наследство, оставшееся после греко-римского мира, принятое западными народами вначале непосредственно, самым пребыванием на классической почве, а потом сознательно усвоенное долгим изучением. Знакомство с этим миром должно было укрепить и развить в западном европейце убеждение, что не только природа, но и условия общежития могут быть приспособлены к нуждам людей, точно так же как люди могут и должны приспособиться и быть приучены к условиям правильно организованного общественного быта. Оттого западный европеец не думает покоряться данным неблагоприятным условиям или удаляться от окружающей среды, когда она не удовлетворяет его требованиям; напротив, он старается овладеть ими, покорить их себе, пересоздать по своим нуждам и вкусам. Человек с такими взглядами и привычками, приняв христианство, естественно воспользовался им как могучим орудием для расширения своих знаний, для улучшения своего публичного и частного быта, для воспитания людей. Христианство открыло западному европейцу новые, дотоле неведомые ему горизонты и пути для развития и совершенствования действительной жизни и всей обстановки человека. Вы скажете, что от таких применений христианства к условиям ежедневной жизни и житейским нуждам помутился и померк в сознании западных европейцев божественный образ Спасителя&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt;, который учил, что царство Его не от сего мира? С этим можно согласиться, но только с важными оговорками. Учение о духе не укладывается ни в какие формы и рамки, и потому всякие попытки уловить христианство в какие бы то ни было правила не может не исказить его; я готов идти далее и прибавлю, что, обратив все внимание исключительно на применение христианства к науке, знанию и общественному быту, западные европейцы забыли внутренний, нравственный, душевный мир человека, к которому именно и обращена евангельская проповедь. Последнее и есть, как мне кажется, ахиллесова пятка европейской цивилизации; здесь корни болезни, которая ее точит и подкапывает ее силы. Западный европеец весь отдался выработке объективных условий существования в убеждении, что в них одних скрывается тайна человеческого благополучия и совершенствования; субъективная сторона в полном пренебрежении. Но только до сих пор я иду с вами, а далее мы совершенно расходимся. Славянофилы сороковых годов, а за ними и вы, осуждая западных христиан, опустили из виду, что они, хотя и недостаточно, неправильно, представляют, однако, собою деятельную, преобразовательную сторону христианства в мире. По мысли западных европейцев, христианство призвано исправить, улучшить, обновить не только отдельного человека, но и целый быт людей, воспитать не только отшельников, но и людей, живущих в мире, посреди ежедневных дрязг и соблазнов. По европейскому идеалу, христианин не должен удаляться от мира, чтоб соблюсти свою чистоту и святость, а призван жить в мире, бороться со злом и победить его. В католичестве, созданном гением романских народов, вы видите только уродливое устройство церкви по образцу светского государства, с духовным императором во главе, а в протестантизме, концепции христианства по духу германских народов, — только одностороннюю безграничную свободу индивидуальной мысли, приводящей в конце концов к атеизму; но ведь кроме папы и атеизма, Западная Европа произвела и многое другое, под несомненным влиянием христианства. Вы сами себе противоречите, преклоняясь перед европейской наукой, искусством, литературой, в которых веет тот же дух, который породил и католичество, и протестантизм. Идя последовательно, вы должны, отвергнув одно, отвергнуть и другое: середины нет — и быть не может.

==== III ====

Перехожу наконец к теоретическим основаниям всей вашей аргументации — к вашему взгляду на нравственность, ее значение и роль в человеческом обществе.

Возражая профессору Градовскому, вы отвергаете различение идеалов общественных от личных и нравственных. «Чем соедините вы людей для достижения ваших гражданских целей, — спрашиваете вы, — если нет у вас основы в первоначальной великой идее нравственной?» И продолжаете: «А нравственные идеи только одни: все основаны на идее личного абсолютного самосовершенствования впереди, в идеале, ибо оно несет в себе все, все стремления, все жажды, а стало быть, из него же исходят и все ваши гражданские идеалы»&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt;. Эта мысль, которая составляет один из главных пунктов спора, кажется мне неверной.

Во-первых, нравственных ''идей'' нет, как нет ''общественной'' нравственности, вопреки мнению проф. Градовского&lt;sup&gt;17&lt;/sup&gt;. Нравственное есть прежде всего ---- личное, известный душевный строй, склад чувств, дающие тон и направление нашим помыслам, намерениям и поступкам. Оттого и нельзя схватить и уложить нравственность в какую бы то ни было мысль, или формулу. Нравственность есть по преимуществу то, что мы называем духом. Всякий в глубине души знает, доброе он замышляет и делает или дурное. Чувство добра и зла он носит в себе. Но спросите, что такое добро, что зло — никто вам не ответит на этот вопрос. Сделайте тот же вопрос в применении к тому или другому данному помыслу, делу, предприятию, и самый темный, необразованный человек не затруднится ответом. Вы, может быть, найдете его ответ ошибочным, признаете, что он называет худым хорошее, и наоборот; но по своему чувству, по своему сознанию, он будет нравственный человек, если воздержится от намерений и поступков, которые сознает худыми. Как слагается в человеке такое неуловимое, так сказать, бесформенное чувство добра и зла, которое освещает для каждого особенным образом всякий его замысел, поступок — это другой вопрос. Дело в том, что у каждого есть такой, свой особенный, личный камертон. Кто ему верен в мыслях и поступках, тот человек нравственный, а кто неверен, непослушен ему — безнравственный&lt;sup&gt;18&lt;/sup&gt;.

Совсем другое — наши понятия или идеи о том, что хорошо и что дурно. Каждая идея есть формулированная, определенная мысль о предмете, следовательно, о том, что нам представляется как нечто вне нас существующее, объективное. ''Понятие'' о том, что добро и что дурно (я здесь говорю только о наших понятиях общественных), есть суждение, основанное на аргументах, почерпнутых не из неопределенного и бесформенного чувства, а из условий и фактов устроенного общежития с другими людьми.

Вы скажете, что и внутреннее сознание добра и зла, иначе говоря, голос совести, в конце концов, слагается под влиянием той же общественной среды? Без сомнения, и именно потому совесть древних греков-язычников иное говорила, чем совесть христиан. Содержание внутреннего сознания добра и зла и понятия о добре и зле одинаковы; но они существенно различаются между собою тем, что первое, совесть, выражает чисто непосредственное личное отношение человека к своим мыслям и поступкам, есть чувство, не укладывающееся ни в какую формулу, тогда как понятие не есть уже личное, а нечто объективное, предметное, доступное всем и каждому, подлежащее обсуждению и поверке. Далее, понятие о том, что хорошо и что дурно, еще более отступает от человека, становится еще более для него предметным и внешним, когда оно обращается в обязательный закон, которому единичные лица, волей-неволей, должны подчиняться, хотя-нехотя должны сообразовать с ним свои внешние действия и поступки.

Вот почему я не могу с вами согласиться, когда вы говорите о нравственных ''идеях'', ни с проф. Градовским, когда он говорит об ''общественной'' нравственности. Нравственность, как факт чисто личный, единичного человека, исключает идею, формулированное понятие людей. По той же причине не может быть и общественной нравственности; ибо если разуметь под этим словом, что в данном обществе наибольшая часть людей нравственны, то оно будет неточно, перенося на сумму людей то, что составляет характеристическую принадлежность отдельного человека; если же с этим выражением связать понятие о той или другой идее, которую они одинаково признают, то оно совершенно ошибочно, потому что идеи не могут быть ни нравственны, ни безнравственны; они или правильны, или неправильны. Нравственный человек тот, что в своих помыслах и поступках остается всегда верен голосу своей совести, подсказывающей ему, хороши ли они или дурны; только в отношении человека к самому себе и заключается нравственность, только в согласовании мыслей и поступков с совестью и состоит нравственная правда. ''Что'' именно совесть подсказывает, почему она одни помыслы и поступки одобряет, другие осуждает — это уже выступает из области нравственности и определяется понятиями или идеями, которые слагаются под влиянием общественности, и потому, в разное время, при разных обстоятельствах, бывают весьма различны.

Понятия или идеи никак не следует смешивать с ''идеалами.'' Последние суть совершеннейшие умственные образцы, факт или идея, возведенные в сознании, чрез обобщение, на высшую степень. В этом смысле можно говорить и о нравственном идеале (а не идее) и об общественных идеалах. Нравственным идеалом будет всегдашнее, ежеминутное, полнейшее подчинение каждого помысла и каждого поступка голосу внутреннего сознания или совести, без малейших колебаний; в высшей степени развитая чуткость к этому голосу; выработанная упражнением до чрезвычайной тонкости чуткость самой совести и т. п. Общественных идеалов может быть множество — столько же, сколько общественных идей или формул, и каждый из идеалов будет выражать полнейшее, совершеннейшее осуществление этих формул в действительной жизни.

Пока мы не разберемся в этих понятиях, до тех пор споры наши будут продолжаться без конца и не приведут ни к чему. Мы смешиваем понятия, идеи, идеалы с нравственностью. Из этого происходит невообразимая путаница.

Во-вторых, идеи, которые вы называете нравственными, определяют взаимные отношения между собою людей в организованном общежитии, схватывают их в формулы. Эти формулы суть общие и отвлеченные, потому что имеют в виду не того или другого человека в особенности, а всех людей, человека вообще, или, если хотите, среднего человека, по одним его общим, а не индивидуальным признакам; а как только вы определите отношение среднего человека к другим, таким же средним людям в организованном общежитии, вы создаете, для действительно существующих индивидуальных людей, общественные идеи.

Вы говорите, что общественные, или гражданские идеалы (т. е. идеи) вытекают из идеи личного абсолютного самосовершенствования впереди в идеале. Оставляя в стороне указанную выше неточность выражений, я утверждаю, что нравственность и общественные идеи, идеалы личные и идеалы общественные не имеют между собою ничего общего, и что из их смешения может произойти только путаница и хаос.

Орсини, Шарлотта Кордэ были патриоты, высоконравственные люди, а Дюмолар, изнасиловавший, убивший и ограбивший множество женщин и нагнавший ужас на целый околоток, — злодей, полузверь; но все они были преступники против общественного закона и сложили свои головы на эшафоте.

Общественная идея, формулируя условия правильного сожительства людей, вовсе не берет в расчет внутреннего человека и его отношений к самому себе, а имеет дело только с внешними, наружными поступками людей и их отношениями к другим людям и общественному союзу. Внутренняя жизнь, сокровенные помыслы принимаются в расчет при формулировании общественных идей только в той мере, как они обнаруживаются во вне.

Имея дело с внешней, а не внутренней жизнью человека, общественная формула ставит правило или закон, обязательный для этой внешней стороны, и внешними же мерами и способами принуждает исполнять его, сообразоваться с ним. Из каких внутренних побуждений люди исполняют общественный закон, — до этого, с точки зрения общества, нет никому никакого дела. В душу человека общественный закон не заглядывает — и горе тому обществу, где он в нее заглядывает.

Вы думаете, что в самой нравственности заключаются уже условия общественных формул или закона? Это большая ошибка! То, что вы назовете нравственной идеей — любовь к ближнему больше самого себя, самоотвержение на пользу других, есть идея или формула общественная, потому что ею определяются наше отношение к людям в общественном быту, она есть идеал этих отношений. Нравственной стороной названных добродетелей будет только искренность, полнота, сила убеждения. Иначе вы должны назвать безнравственным фанатика, который думал служить Богу, сожигая еретиков на костре&lt;sup&gt;19&lt;/sup&gt;, — фанатика, которого католическая церковь причисляет к лику святых.

Вы спросите, откуда как не из нравственных идей мог взяться идеальный характер общественных добродетелей и доблестей? На это я уже ответил выше: общественные или гражданские идеи имеют дело не с индивидуальными людьми, а со средним, отвлеченным человеком, воспроизводят не единичный факт, а общую, отвлеченную формулу фактов, которая именно потому, в применении к действительно существующим людям, и обращается в обязательный для них закон, в идеальную норму, к которой они стремятся или с которой волей-неволей должны сообразоваться, по крайней мере, в своих внешних поступках, под страхом наказания.

Вы говорите, что «идеал гражданского устройства в обществе человеческом… есть единственно только продукт нравственного самосовершенствования единиц, с него и начинается, и что было так спокон века и пребудет во веки веков»&lt;sup&gt;20&lt;/sup&gt;. Такой взгляд противоречит историческим фактам. Гражданские идеи зарождаются отнюдь не из нравственного самосовершенствования людей, а из практической, реальной необходимости устроить их сожительство в обществе так, чтоб всем и каждому из них было по возможности безопасно, спокойно, свободно и вообще хорошо жить и заниматься своим делом. Скорей я бы сказал, что общественные идеи слагаются и формулируются вследствие того, что большая или меньшая доля людей, принадлежащих к составу общества, нарушают условия правильно устроенного общежития и тем вынуждают остальных формулировать эти условия, возвести их в обязательный закон и обеспечить различными мерами, в том числе страхом наказаний, строгое и точное их соблюдение всеми и каждым. Не личное самосовершенствование, а, наоборот, разнузданность, своеволие лиц, необращение ими внимания на пользы и нужды других возвели условия правильного общежития в общественные идеи и формулы. Утверждая противное, вы забываете, что единичные люди выросли и сложились в человеческом общежитии, а не вне его; что с тех пор, как человек себя помнит в истории, он есть член общества, хотя бы сначала только член семьи; что вне общежития с подобными себе он не способен и к личному самосовершенствованию. То, что вы называете нравственной идеей, есть плод сожительства людей, результат продолжительного его развития и выработки. Прежде чем условия правильного сожительства людей в обществе отложились, осели в совести и стали тем, что вы называете нравственным идеалом, они уже существовали в зачатке, в грубом, сыром виде, в самом факте сожительства и развившихся из него обычаях и законах. Опустив это из виду, вы говорите лишь об обществах людей, составившихся по добровольному, свободному почину, под влиянием убеждений религиозных, которые их между собою сблизили. Так действительно возникли многие общежития людей и не по одним религиозным побуждениям; но заметьте, что такие общества предполагают людей уже развитых, а развиться они могли только в обществе себе подобных, т. е. в человеческом же общежитии. Кроме того, наималейшая доля человеческих обществ образовалась по добровольному соглашению. Огромное их большинство возникло помимо воли людей, вследствие факта сожительства на одних местах, рождения, завоевания и т. п. В них уже никоим образом нравственное самосовершенствование не могло быть основанием общественных идей; напротив, последние, выработавшись под влиянием практических потребностей общежития и обратившись в обязательный для всех закон, стали могущественным средством воспитания людей к правильному общежитию, внедрили и укрепили в них то, что вы называете нравственными идеалами. В этом я вижу новое и сильнейшее опровержение вашей мысли, будто нравственные идеи породили идеи гражданские и общественные. Напротив, условия правильного общежития, составляя насущную практическую потребность людей, живущих вместе, породили общественные идеи, а общественные идеи воспитали уже отдельных людей в нравственные личности, развили и укрепили в них чувство добра и зла. Я иду еще далее и утверждаю, что человеческие общества только в виде редкого исключения, и то одни только добровольные, могут состоять из одних лиц нравственных, живущих только по внушению совести; огромное большинство человеческих обществ, напротив, состояли, состоят и во веки веков будут состоять из небольшого числа людей, живущих по внушениям внутреннего сознания правды и неправды; масса же людей везде и всегда поступает согласно с требованиями общества и его законов по привычке или из расчета и личных выгод; наконец, всегда будет более или менее и таких людей, которых удерживает от грубых нарушений общественного закона только страх наказаний, — людей, готовых нарушить этот закон, как только представится возможность или надежда сделать это безнаказанно. Пропорции этих различных категорий людей могут изменяться, склоняясь то в ту, то в другую сторону, и их взаимное численное отношение служить мерилом хорошего или дурного состояния общественной жизни у данного общества, в данное время; но вовсе исчезнуть ни одна из них не может, потому что их существование определяется человеческою природою и чрезвычайным разнообразием лиц, входящих в состав человеческих обществ, образовавшихся не добровольно, а в силу обстоятельств и условий, действующих помимо сознания и воли&lt;sup&gt;21&lt;/sup&gt;.

Если так, скажете вы, то может ли быть речь о нравственности и к чему она? — допустив, что общественные идеи необходимы, что без них обойтись нельзя, что они волей-неволей навязаны людям и водворяются, если не приняты добровольно, силою вещей и страхом наказания, надо признать, рассуждая последовательно, что нравственность совсем излишня, ни на что не пригодна. Но и этот вывод был бы совершенно ошибочен. Общественные, гражданские идеи и формулы не на воздухе висят и не с неба свалились, а родились из сожительства людей и для них служат. Помимо людей они не имеют никакого смысла, были бы чистыми отвлеченностями. Живут они только в людях, а не помимо их; а раз они и не могут жить иначе как в людях, они и являются в них или как формулированное сознательное понятие, или как бесформенное чувство, голос совести. Этим объясняется необходимость нравственности. А что касается ее полезности и пригодности, то она вытекает из того, что только нравственные люди суть непосредственные, живые носители общественных идей и формул. Как только эти формулы и идеи перестают отражаться в совести — это верный признак, что наступает их конец, что они отжили свое время и должны смениться другими. Нравственные люди суть единственные бескорыстные представители общественных идей и формул в стране. Привычка ненадежный их оплот; личный расчет идет туда, где ему выгоднее, не думая об идеях и формулах: они служат ему только средством для его целей; а безнравственные люди всегда ждут минуты, когда можно сбросить с себя несносную узду общественных идей и формул. Роль нравственности в обществе ярко выяснится, если перевернуть вопрос и спросить: может ли существовать общество, состоящее только из таких людей, которые не признают общественных идей и формул, подчиняются им нехотя и готовы, при. первом удобном случае, отступить от их требований? Очевидно, такое общество не может существовать, потому что в нем некому выносить на своих плечах общественный строй, осуществлять в действительности общественные идеи и формулы. Но нравственность, повторяю, не создает их, а только осуществляет и охраняет в действительной жизни. Можно быть человеком высоконравственным и стоять за идеи и формулы, отжившие свой век, неудовлетворяющие более потребностям общества, мало того, — задерживающие его дальнейшее развитие; ибо они, с изменившимися обстоятельствами и условиями, изменяются, перерождаются; а нравственный идеал всегда один и тот же и состоит в горячей, полной, искренней, самоотверженной преданности лица добру и правде, как они отражаются в его совести.

{{---|width=6em}}

Какой же вывод из всего сказанного? Тот, что вы не правы, утверждая, будто «общественных гражданских идеалов, как таких, как не связанных органически с идеалами нравственными, а существующих сами по себе, в виде отдельной половинки, откромсанной от целого… нет вовсе, не существовало никогда, да и не может существовать»&lt;sup&gt;22&lt;/sup&gt;. Говоря это, вы не доводите анализа до конца. Правильный, полный анализ приводит, мне кажется, к тому заключению, что образцовая общественная жизнь слагается из хороших общественных учреждений и из нравственно развитых людей. Оба решения вопроса, о которых я говорил в самом начале этого письма, — и верны, и неверны: они верны, дополняя друг друга; они неверны, если их противопоставить одно другому. Хорошие общественные условия воспитывают людей к добру и правде; дурные сбивают их с толку и развращают. Профессор Градовский настаивает на этом, не отвергая роли личной нравственности, и он, разумеется, совершенно прав. Без сомнения, было бы крайне односторонне думать и заботиться исключительно только о хороших учреждениях: без сильного развития нравственной стороны людей, без усвоения хороших нравственных привычек, гражданские идеалы не могут перейти в жизнь и прочно водвориться. В этом смысле я не раз ратовал за личную нравственность и ее необходимость. Но так же односторонен и ваш взгляд, будто нравственное самосовершенствование может заменить собою гражданские идеалы.

Дух Христа, принятый людьми всем сердцем, овладевший всеми их помыслами и жизнью, ставший в них высшей внутренней, нравственной правдой и чрез них живительным элементом общественных порядков и ежедневной будничной жизни, устроенных по данным опыта и выводам точного, положительного знания, — вот к чему, судя по всему ходу истории, должно рано или поздно прийти человечество. До сих пор исповедующие христианство в духе, а не на словах и в исполнении одних обрядов, или бежали от мира, или истощались в бесплодных усилиях водворить между, людьми, перенося ее в закон, науку, искусство. Учение Христа может жить только в сердцах людей. Когда оно овладеет ими до того, что они будут поступать по духу Христа, не уходя в пустыни, а посреди грешного, падшего, измученного мира, — тогда оно станет делом, жизнью. В этом только и может состоять новое слово, которого вы ожидаете&lt;sup&gt;23&lt;/sup&gt;.

Теперь вы поймете меня вполне, почему ваш взгляд на наш простой народ — как на хранителя христианской правды, на наши образованные классы — как на отщепенцев от этой правды, на Алеко, Бельтовых, Тентетниковых и им подобных&lt;sup&gt;24&lt;/sup&gt;, как на представителей этого отщепенства и страданий, которые оно порождает, — что все это в моих глазах не выдерживает критики и есть лишь красиво, талантливо, поэтически выраженный парадокс. Не могу я признать хранителем христианской правды простой народ, внушающий мне полное участие, сочувствие и сострадание в горькой доле, которую он несет, — потому что, как только человеку из простого народа удается выцарапаться из нужды и нажить деньгу, он тотчас же обращается в кулака, ничуть не лучше «жида», которого вы так не любите. Вглядитесь пристальнее в типы простых русских людей, которые нас так подкупают и действительно прекрасны: ведь это нравственная красота младенчествующего народа! Первою их добродетелью считается, совершенно по-восточному, устраниться от зла и соблазна, по возможности ни во что не мешаться, не участвовать ни в каких общественных делах. «Человек смирный», «простяк» — это человек всеми уважаемый за чистоту нравов, за глубокую честность, правдивость и благочестие, но который именно потому всегда держит себя в стороне и только занимается своим личным делом: в общественных делах или в общественную должность он никуда не годится, потому что всегда молчит и всем во всем уступает. Дельцами бывают потому одни люди бойкие, смышленые, оборотливые, почти всегда нравственности сомнительной или прямо нечестные. Таких людей, как Алеко, вы считаете разорвавшими связь с народом из гордости? Помилуйте! Да это те же восточные люди, которые из «великой печали сердца» от непорядков в общественной и частной жизни или из любви к европейскому общественному и домашнему строю, бросали все и удалялись, кто за границу, кто на житье в деревню. Это те же пустынножители и обитатели скитов, те же «смирные люди» наших ''сел'', только с другими идеалами. Будь европеец на их месте, он стал бы осуществлять, по мере возможности, свои идеалы в большом или малом круге действий, который отвела ему судьба, боролся бы, сколько хватает сил, с обстановкой, и скоро ли, долго ли, а в конце концов перестроил бы ее на свой лад; мы же, восточные люди, бежим от жизни и ее напастей, предпочитая остаться верными нравственному идеалу во всей его полноте и не имея потребности или не умея водворить его, хотя бы отчасти, в окружающей действительности, исподволь, продолжительным, выдержанным, упорным трудом.

Стало быть, скажете вы мне, и вы тоже мечтаете о том, чтоб мы стали европейцами? — Я мечтаю, отвечу я вам, только о том, чтоб мы перестали говорить о нравственной, душевной, христианской правде и начали поступать, действовать, жить по этой правде! Чрез это мы не обратимся в европейцев, но перестанем быть восточными людьми и будем в самом деле тем, что мы есть по природе, — русскими.

=== ПРИМЕЧАНИЯ ===
Впервые — ''BE.'' 1880. № 11. С. 431—456.

Статью сопровождало примечание от редакции: «Наш журнал в предыдущей книге имел случай высказать иной взгляд на значение как московской речи г-на Достоевского, так и „Дневника писателя“ (в разделе „Литературное обозрение“, подпись — В. В. &lt;В. П. Воронцов&gt; // ''BE.'' 1880. № 10. С. 811—818. — Б. К.); &lt;…&gt; но все это не должно было препятствовать нам поместить настоящую статью, так как почтенный автор „Письма“ не ограничивается своими личными взглядами на степень искренности и глубину убеждений г-на Достоевского, но независимо от того оспаривает его существенные положения, высказывая при этом свои мысли и взгляды, весьма интересные не для одних нас, но, надеемся, также и для большинства читателей журнала. — Ред.» (С. 431).

Столкновение ''К'' и Достоевского было обусловлено принципиальной разностью позиций. Они оба выступали за примирение идейных группировок, прежде всего западников и славянофилов, полагали возможным остановить революционное движение силой словесного убеждения, но при этом Достоевский опирался на почвеннически, отчасти даже государственно понятое православие, а ''К'', будучи религиозно индифферентным, возлагал надежды на воспитательную роль науки и культуры. Изображая и осуждая во всех своих романах «оторванную от народа» личность, Достоевский антитезой выдвигал идеал православной соборности, который он находил в реальном русском народе. ''К'' выступал против подмены идеалами реальности (см. статью ''К'' «Идеалы и принципы» // Неделя. 1876. 3 октября), а явление личности оценивал как недавнее, еще не устоявшееся, но благотворное завоевание русской культуры. В комментируемой статье ''К'' полемизирует с августовским выпуском «Дневника писателя» (1880), куда вошли «пушкинская» речь и ответ Достоевского профессору А. Д. Градовскому (см. примеч. 2). Сам писатель считал этот выпуск «Дневника» своим исповеданием веры «на все будущее. Здесь уже высказываюсь окончательно и непокровенно, вещи называю своими именами» ''(Достоевский.'' XXX. Кн. 1. 204). Возражения ''К'' были вызваны резкими выпадами Достоевского против либерального направления, которое обвинялось писателем во вражде к народу: «К народу же чувствовали уже не столько гордость, сколько омерзение, и это сплошь» ''(Достоевский.'' XXVI. 155, 157). Обвинение во вражде к народу напоминало еще не утратившую и в те годы значение символа уваровскую формулу национального единства: «православие, самодержавие, народность», поэтому ''BE'' как орган либерального западничества мог видеть в ответе ''К'' кредо направления, ошельмованного писателем. Достоевский перед смертью начал набрасывать ответ ''К'', но закончить не успел, остались только отрывочные заметки в записной книжке ''(Достоевский.'' XXVII. 52-87).

Анализ полемики ''К'' и Достоевского см.: Кантор В. К. «Средь бурь гражданских и тревоги…» Борьба идей в русской литературе 40-70-х годов XIX века. М., 1988. С. 116—120.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Речь Достоевского о Пушкине, произнесенная в Обществе любителей российской словесности 8 июня 1880 г., была названа современниками (И. С. Аксаков) «историческим событием» (См. письмо Ф. М. Достоевского А. Г. Достоевской от 8 июня 1880 ''г. — Достоевский.'' XXX. Кн. 1. С. 184). Ее эффект хорошо объяснил Г. И. Успенский, заметив, что Достоевский «нашел возможным &lt;…&gt; привести Пушкина в этот зал и устами его объяснить обществу, собравшемуся здесь, кое-что в теперешнем его положении, в теперешней заботе, в теперешней тоске» (Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1964. Т. 2. С. 338).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; В статье проф. А. Д. Градовского «Мечты и действительность (По поводу речи Ф. М. Достоевского)» суть их «разномыслия», вызвавшего полемику, определялась следующим образом: «Требуя смирения пред народною правдою, пред народными идеалами, он (Достоевский. — ''В. К.)'' принимает эту „правду“ и эти идеалы, как нечто готовое, незыблемое и вековечное. Мы позволим себе сказать ему — нет! Общественные идеалы нашего народа находятся еще в процессе образования, развития. Ему еще много надо работать над собою, чтоб сделаться достойным имени великого народа. Еще слишком много неправды, остатков векового рабства засело в нем, чтоб он мог требовать себе поклонения и, сверх того, претендовать еще на обращение всей Европы на путь истинный. &lt;…&gt; Странное дело! Человек, казнящий гордость в лице отдельных скитальцев, призывает к гордости целый народ» (Голос. 1880. 25 июня).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Одной из важнейших заслуг своей «пушкинской» речи Достоевский считал последовавшее примирение (как вскоре выявилось — временное) западников и славянофилов. См.: «…сделан был огромный и окончательный, может быть, шаг к примирению. &lt;…&gt; Объявлено было, наконец, что все недоумения между обеими партиями и все злые препирания между ними были доселе лишь одним великим недоразумением» ''(Достоевский.'' XXVI. 133).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Размышлениями, неправомерно вложенными Достоевским в уста западников, ''К'', видимо, называет следующие: «Мы намерены образовать наш народ помаленьку, в порядке, и увенчать наше здание, вознеся народ до себя и переделав его национальность уже в иную, какая там наступит после образования его» ''(Там же.'' 135).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; По убеждению ''К'', подлинного европеизма после Петра так и не настало. То, против чего воевали славянофилы, было по сути своей «псевдоевропеизмом». Достоевский следующим образом перетолковал эту мысль ''К:'' «Чиновник, теперешний чиновник — это европеизм, это сама Европа и эмблема ее, это именно идеалы Градовских и Кавелиных» ''(Достоевский.'' XXVII. 72).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Имеется в виду совместная работа по подготовке крестьянской реформы в конце 50-х годов западников и славянофилов.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Ср. точку зрения Канта (которого хорошо знал К), считавшего, что выход народов из состояния несовершеннолетия выражается в идеях Просвещения, в самостоятельности человеческого разума: ''«Несовершеннолетие'' есть неспособность пользоваться своим рассудком без руководства со стороны кого-то другого… Имей мужество пользоваться ''собственным'' умом! — таков, следовательно, девиз Просвещения» (Кант И. Соч.: В 6 т. М., 1966, Т. 6. С. 27).

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; ''К'' имеет в виду усиление «патриотической публицистики» в связи с русско-турецкой войной и завоеванием Средней Азии в конце 70-х годов прошлого века.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; См. «Дневник писателя» (август 1880) ''(Достоевский.'' XXVI. 132). Слова Достоевского вызвали ироническую реплику ''BE:'' «Автор не однажды ссылается на восемьдесят миллионов русского народа (именно русского, потому что речь идет о свойствах русской народности). Но восемьдесят миллионов &lt;…&gt; составляют цифру населения русской империи, а вовсе не русского народа, владеющего идеалами. &lt;…&gt; Собственно же русского народа полагают только тридцать пять миллионов» ''(BE.'' 1880. № 10: С. 818).

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Строго говоря, Достоевский не нашел возражения на эту мысль ''К'', отделавшись резкостью: «Все в юности народы такие — как это легкомысленно, глупо» ''(Достоевский.'' XXVII. ''55).''

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Цитата из «пушкинской» речи ''(Достоевский.'' XXVI. 146).

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; См. ответ Достоевского: «Не от омерзения удалялись святые от мира, а для нравственного совершенствования» ''(Достоевский.'' XXVII. ''55).''

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; Под ''горячими патриотами'', жалующимися на преобладание обрядовой стороны в православии, ''К'' скорее всего имел в виду М. Н. Каткова, в 1873 г., например, писавшего: «Обряд, и даже не обряд, а случайная особенность обряда, которая иногда искажает или затемняет его, ставится у нас в равной силе с догматом…» В результате «православие господствует, но не сияет…» (Катков М. Н. О церкви. М., 1905. С. 43, 46).

''&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt;'' См. примеч. 34 к статье «Мысли и заметки о русской истории».

&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt; Достоевский возражал: «Вы скажете, что на Западе померк образ Спасителя? Нет, я этой глупости не скажу» ''(Достоевский.'' XXVII. 56).

&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt; Цитата из августовского «Дневника писателя» ''(Достоевский'' XXVI. 164).

&lt;sup&gt;17&lt;/sup&gt; «Личная и общественная нравственность не одно и то же», — писал А. Д. Градовский (Голос. 1880. 25 июня).

&lt;sup&gt;18&lt;/sup&gt; См. ответ Достоевского: «Недостаточно определять нравственность верностью своим убеждениям. Надо еще беспрерывно возбуждать в себе вопрос: верны ли мои убеждения? Проверка же их одна — Христос, но тут уж не философия, а вера» ''(Достоевский.'' XXVII. 56).

&lt;sup&gt;19&lt;/sup&gt; См. ответ Достоевского: «Сжигающего еретиков я не могу признать нравственным человеком, ибо не признаю ваш тезис, что нравственность есть согласие с внутренними убеждениями» ''(Там же.'' 56).

&lt;sup&gt;20&lt;/sup&gt; Цитата из «Дневника писателя» (август 1880) ''(Достоевский'' XXVI. 165).

&lt;sup&gt;21&lt;/sup&gt; См. ответ Достоевского: «Государство создается для средины. Когда же это государство создаваясь говорило: я создаюсь для средины. Вы скажете, что так делала история. Нет, всегда вели избранные. &lt;…&gt; И тотчас после этих мужей средина, действительно, это правда, формулировала на идеях высших людей свой срединненький кодекс» ''(Достоевский.'' XXVII. 56-57).

&lt;sup&gt;22&lt;/sup&gt; Цитата из «Дневника писателя» (август 1880) ''(Достоевский.'' XXVI. 165).

&lt;sup&gt;23&lt;/sup&gt; ''Новое слово'', которое должен произнести русский народ, заключалось, по мысли Достоевского, в идее «всечеловеческого единения, братской любви, трезвого взгляда, прощающего враждебное, различающего и извиняющего несходное, снимающего противоречия» ''(Там же.'' 131).

&lt;sup&gt;24&lt;/sup&gt; ''Алеко'' — герой пушкинской поэмы «Цыганы»; ''Белътов'' — герой повести Герцена «Кто виноват?»; ''Тентетников'' — персонаж поэмы Гоголя «Мертвые души». Типологически все они относятся к тем литературным характерам, которые в своей «пушкинской» речи Достоевский определил как тип «несчастного скитальца в родной земле, того исторического русского страдальца, столь исторически необходимо явившегося в оторванном от народа обществе нашем» ''(Там же.'' 137).

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-заголовками]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Переписки]]
[[Категория:Эпистолярий]]
[[Категория:Константин Дмитриевич Кавелин]]
[[Категория:Литература 1880 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Константин Дмитриевич Кавелин]]
[[Категория:Письма Фёдору Михайловичу Достоевскому]]</text>
      <sha1>lva39nh9bfcz72n9x0r9rb3xg46qs02</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Смерть М. А. Бакунина (Лавров)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1037577</id>
    <revision>
      <id>5743373</id>
      <parentid>5345054</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:45Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Смерть M. A. Бакунина (Лавров)]] в [[Смерть М. А. Бакунина (Лавров)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5345054</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="8294" sha1="2buello1xur1wtfjye5hpkgw3crrh4w" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Петр Лаврович Лавров
| НАЗВАНИЕ              = Смерть М. А. Бакунина
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1876
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/l/lawrow_p_l/text_1876_smert_bakunina.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== [П. Л. ЛАВРОВ] ===

=== Смерть М. А. Бакунина ===
М. А. Бакунин: pro et contra, антология.

СПб.: Издательство РХГА, 2015. — (Русский Путь).

Только что получена здесь следующая телеграмма: ''«Берн, 1 июля.'' Бакунин умер здесь сегодня в 12 часов». Спешу передать читателям «Вперед» эту грустную новость. Михаил Александрович Бакунин записал свое имя в истории революционного периода слишком глубокими чертами, чтобы оно могло быть забыто или пройдено молчанием. Оценка его исторического значения принадлежит будущему. В настоящем его имя возбуждает еще слишком страстное отношение, чтобы допустить вполне верное суждение о его деятельности. Личность в высшей степени даровитая, имевшая чарующее действие на большинство лиц, с которыми он сближался, М. А. Бакунин играл всегда первую роль во всяком движении, в котором участвовал. Личность, в высшей степени увлекающаяся и увлекающая других, он слишком часто был окружен людьми его недостойными и компрометировавшими его своею близостью. Он не раз менял свои программы и свое направление, пытаясь придать первым более ширины, последнему более целесообразности, и каждый раз предавался вполне той программе и тому направлению, которому принадлежал в данную минуту. Из поклонника «разумности всего существующего» в конце тридцатых годов он стал самым левым гегельянцем левой стороны гегелизма в начале сороковых, политическим революционером в 1848 г., социальным революционером в половине шестидесятых. Он всегда готов был положить свою жизнь за дело, которому служил, в 1848, как в 1863 или в 1870 году. Я не буду говорить о его деятельности в Интернационале за последние годы: она хорошо памятна и друзьям и врагам его; позволю себе надеяться, что он и тут с обычною страстностью своей натуры неуклонно стремился к тому, что ему казалось лучшим. Не буду говорить и о его участии в революционном движении русской молодежи последних годов: постоянно неприязненное отношение Михаила Александровича к «Вперед» и к его программе делает это неудобным на страницах этого издания к настоящую минуту; позволю себе думать, что и тут несчастный выбор близких людей в значительной степени влиял на его суждение. Но каково ни было бы различие во взглядах между нами, каковы ни были бы наши личные отношения, ни один русский социалист-революционер не может узнать о смерти Михаила Александровича без того, чтобы сказать: «одна из самых крупных сил в рядах русского и всемирного рабочего социализма сошла со сцены в настоящую минуту».

Михаил Александрович Бакунин умер 62 лет. Он давно уже страдал тою болезнью (ожирением сердца), которая теперь его свела в могилу. За несколько дней до его смерти он переехал из Локарно, своего обычного местопребывания, в Берн, чтобы лечиться у тамошних врачей.

=== КОММЕНТАРИИ ===
Печатается по изд.: Вперед! Двухнедельное обозрение. 1876. 1 июля. № 36. С. 402—403.

''Лавров Пётр Лаврович'' (1823—1900) — российский философ позитивистского направления, политический деятель, социолог и публицист, один из идеологов революционного народничества. В 1837—1842 гг. обучался в Петербургском артиллерийском училище; с 1846 г. — профессор математики Петербургской военной академии; в 1858 г. был произведен в полковники. Участник русского революционного движения 1860-х гг. В 1868—1869 гг. опубликовал «Исторические письма», пользовавшиеся большой популярностью среди революционной молодежи. В связи с покушением Д. Каракозова на царя Александра II П. Лавров по приговору военного суда был сослан в Вологодскую губернию, откуда бежал. С 1870 г. — в эмиграции. В 1873—1876 гг. редактор журнала «Вперед!», в 1883—1886 гг. «Вестника „Народной воли“».

[[Категория:Публицистика 1876 года]]
[[Категория:Очерки]]
[[Категория:Пётр Лаврович Лавров]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Петр Лаврович Лавров]]</text>
      <sha1>2buello1xur1wtfjye5hpkgw3crrh4w</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Стихотворения С. Я. Надсона с портретом, факсимиле и биографическим очерком. Изд. 6 (посмертное) К. Т. Солдатенкова/РМ 1887 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1037901</id>
    <revision>
      <id>5743384</id>
      <parentid>5532426</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:56Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Стихотворения С. Я. Надсона с портретом, факсимиле и биографическим очерком. Издание шестое (посмертное) K. Т. Солдатенкова (Надсон)/ДО]] в [[Стихотворения С. Я. Надсона с портретом, факсимиле и биографическим очерком. Изд. 6 (посмертное) К. Т. Солдатенкова/РМ 1887 (ДО)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5532426</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="12728" sha1="cieh64ti2a9do95chdhf6snjn9qseui" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Семен Яковлевич Надсон
| НАЗВАНИЕ              = Стихотворения С. Я. Надсона с портретом, факсимиле и биографическим очерком. Издание шестое (посмертное) К. Т. Солдатенкова
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1887
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Русская мысль|Русская Мысль]]», кн. IX, 1887.  [http://az.lib.ru/n/nadson_s_j/text_1887_stihotvoreniya_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
'''Стихотворенія С. Я. Надсона съ портретомъ, факсимиле и біографическимъ очеркомъ. Изданіе шестое (посмертное) К. Т. Солдатенкова'''. Собственность общества для пособія нуждающимся литераторамъ и ученымъ. Москва, 1887 г. Цѣна 2 р. 50 к. Тяжелую грусть навѣваетъ на сердце слова «посмертное изданіе», стоящія на оберткѣ ''Стихотвореній'' поэта, взятаго смертью, прежде чѣмъ талантъ его могъ проявиться во всей своей силѣ. А талантъ Семена Яковлевича Надсона принадлежалъ, несомнѣнно, къ весьма крупнымъ, къ такимъ, размѣры котораго нельзя даже опредѣлить теперь, такъ какъ поэтъ угасъ 24 лѣтъ отъ роду. Лермонтовъ, изъ всѣхъ нашихъ поэтовъ наиболѣе преждевременно сошедшій въ могилу, умеръ 27 лѣтъ. Въ такихъ лѣтахъ три года составляютъ огромную разницу, тѣмъ существеннѣйшую въ данномъ случаѣ, что насильственная смерть Лермонтова застигла его въ полномъ цвѣтѣ здоровья, тогда какъ жизнь Надсона угасала постепенно и долго подтачиваемая жестокимъ недугомъ съ самой ранней юности, съ 18-ти лѣтняго возраста. Послѣдніе же два года его жизни были ничѣмъ инымъ, какъ медленнымъ умираніемъ, что хорошо было извѣстно самому больному. Конецъ «біографическаго очерка», написаннаго особою, окружавшею нѣжною заботой послѣдніе мѣсяцы жизни поэта, напоминаетъ собою «скорбный листъ» о болѣзни умирающаго. Каково было въ это время настроеніе поэта, можно судить по слѣдующему стихотворенію, написанному въ 1885 году:

«Нѣтъ, видно мнѣ опять томиться до утра!

Разстроили-ль меня сегодня доктора

Ненужной мудростью совѣтовъ запоздалыхъ,

Иль это ты, мой бичъ, знакомая хандра,

Спугнула грёзы сна съ рѣсницъ моихъ усталыхъ, —

Но только совъ нейдетъ! Мучительно лежать

Въ гнетущей тишинѣ, въ полубреду недуга…

Какими думами тревожный умъ занять?

Какъ скоротать часы невольнаго досуга?

Воспоминаніе! — тебя зову — пряди!

И вотъ, я чувствую, я слышу, какъ въ груди

Какая-то струна заплакала украдкой, —

Вотъ чей-то нѣжный взглядъ блеснулъ передо мной,

И Сердце вновь трепещетъ стариной,

И сердце вновь въ груди пылаетъ болью сладкой…»

Или вотъ еще неконченное стихотвореніе, помѣченное 1886 годомъ:

«Нѣтъ, въ этотъ разъ недугъ мнѣ не солжетъ,

Я чувствую, какъ отлетаютъ силы;

Смерть надо мной, она стоятъ и ждетъ…

И я — на рубежѣ могилы…

Разбита жизнь, обмануты мечты,

Послѣдній свѣтъ безсильно угасаетъ,

Прощай, прощай. . . . . . . . . . . . . . .»

Но и въ такомъ невыносимо удрученномъ состояніи у Надсона находились силы, чтобы написать въ 1886 г. стихотвореніе ''Въ отвѣтъ'' — «въ отвѣтъ» на нѣкоторые упреки, которые нерѣдко дѣлаютъ поэтамъ и на которые въ 1828 году Пушкинъ отвѣтилъ знаменитымъ стихотвореніемъ, озаглавленнымъ: ''Чернь''. Надсонъ на тотъ же упрекъ, лично ему высказанный, отвѣтилъ слѣдующимъ стихотвореніемъ, напечатаннымъ въ первый разъ въ только что изданной книгѣ:

«Намъ часто говорятъ, родная сторона,

Что въ наши дни, когда отъ края и до края,

Тобой владѣетъ гнетъ безсилія и сна,

Подъ тяжкое ярмо чело твое склоняя,

Когда повсюду рознь, все глохнетъ и молчитъ,

Унынье, какъ недугъ, сердцами овладѣло,

И холодъ мрачныхъ думъ сомнѣніемъ мертвитъ —

И пламенный порывъ, и начатое дѣло;

Что въ эти дни рыдать постыдно и грѣшно;

Что ваша тѣнь должна звучатъ тебѣ призывомъ,

Должна святыхъ надеждъ бросать въ тебя верно,

Быть яркимъ маякомъ во мракѣ молчаливомъ!…

Слова, слова, слова!… Не требуй отъ пѣвцовъ

Величія души героевъ и пророковъ!

Въ узорахъ вымысловъ, въ созвучьи звонкихъ строфъ

Разгадокъ не ищи и не ищи уроковъ!…

Мы — только голосъ твой, и если ты больна, —

И ваша пѣснь больна!… Въ ней вопль твоихъ страданій,

Видѣнья твоего болѣзненнаго сна,

Кровь тяжкихъ ранъ твоихъ, тоска твоихъ желаній…

Учить не властны мы: учись у мудрецовъ;

На жадный твой запросъ у нихъ ищи отвѣта,

Имъ повторяй свой кривъ голодныхъ и рабовъ:

„Свободы, воздуха и свѣта!… Больше свѣта!…“

Мы наши голоса съ твоимъ тогда сольемъ;

Какъ мѣдный благовѣстъ, какъ мощный Божій громъ,

Широко пронесемъ тотъ крикъ мы надъ тобою!

Мы каждую твою побѣду воспоемъ,

На каждую слезу откликнемся слезою;

Но указать тебѣ спасительный исходъ

Не намъ, — о, родина!.. Исхода мы не знаемъ:

Ночь жизни, какъ тебя, и васъ собой гнететъ,

Недугомъ роковымъ, какъ ты, и мы страдаемъ!»

Упомянувши о стихотвореніи ''Чернь'', мы не имѣли въ виду проводить параллели между Пушкинымъ и Надсономъ, ни сравнивать «отвѣтовъ» того и другаго. Между гордымъ отвѣтомъ великаго поэта въ апогеѣ своей силы и славы, сознающаго свое превосходство надъ тѣми, кѣмъ дѣлается упрекъ, и сердечнымъ отвѣтомъ юнаго поэта — такая же разница, какая существуетъ между временемъ, когда писалъ Пушкинъ я когда писалъ Надсонъ. И эта разница, несомнѣнно, отравилась на самыхъ «отвѣтахъ». Тѣмъ не менѣе, изъ приведеннаго стихотворенія Надсона уже можно заключить о томъ, какая сила таланта жила въ его надорванной груди, въ его страдальческой головѣ. Мы не позволяемъ себѣ сравнивать Надсона съ Пушкинымъ, мы воздерживаемся отъ сравненія его съ Лермонтовымъ; но, вмѣстѣ съ тѣмъ, мы не можемъ сравнивать его ни съ кѣмъ изъ теперешнихъ поэтовъ. Отъ нихъ онъ стоитъ совсѣмъ особнякомъ, и въ этомъ легко убѣдиться, прочитавши его законченныя и вполнѣ отдѣланныя произведенія, каковы, напримѣръ, стихотворенія, посвященныя памяти нѣжно любимой ямъ матери: ''Мать, женщина'', или стихотворенія: ''Пѣвецъ, У океана, На могилѣ Г…на'' и мн. др. Наша читающая публика вполнѣ это сознаетъ и заявила уже тѣмъ, что въ самое короткое время раскупила пять изданій стихотвореній Надсона. Шестое изданіе, по своей полнотѣ, по тщательности, по выдающемуся изяществу, можно даже сказать — по роскошности выполненія, превосходитъ всѣ предъидущія и можетъ составить украшеніе любой библіотеки. Сумма, имѣющая быть вырученной отъ продажи этого изданія, завѣщана С. Я. Надсономъ «литературному фонду» для пособія нуждающимся литераторамъ и ученымъ.


[[Категория:Публикации в журнале «Русская мысль»]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Семён Яковлевич Надсон]]
[[Категория:Литература 1887 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Семен Яковлевич Надсон]]</text>
      <sha1>cieh64ti2a9do95chdhf6snjn9qseui</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Илиада Гомера, переведенная Н. Гнедичем. Ч. I и II, в С. П. бурге (Надеждин)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1037940</id>
    <revision>
      <id>5743277</id>
      <parentid>5529658</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:06Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Илиада Гомера, переведенная H. Гнедичем. Ч. I и II, в С. П. бурге (Надеждин)/ДО]] в [[Илиада Гомера, переведенная Н. Гнедичем. Ч. I и II, в С. П. бурге (Надеждин)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5529658</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="8515" sha1="33thza0kmfwxwjk872vmtkaboekraph" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Иванович Надеждин
| НАЗВАНИЕ              = [[Илиада]] Гомера, переведенная [[Николай Иванович Гнедич|Н. Гнедичем]]. Ч. I и II, в С. П. бурге
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = Вѣстникъ Европы, 1830, № 2
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/n/nadezhdin_n_i/text_1830_iliada_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 3
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;''Иліада Гомера, переведенная Н. Гнѣдичемъ. Ч. I и II, въ С. П. бургѣ (*) 1829.'' Въ больш. 4 ку.&lt;/center&gt;

(*) Изданіе напечатано съ отличнымъ вкусомъ, красивыми буквами, на лучшей Дюбской бумагѣ и составляетъ всего 90 листовъ печатныхъ. Приложены выгравированныя Г. ''Уткинымъ'', срисованныя съ древнихъ памятниковъ, головы семи главнѣйшихъ Героевъ Иліады: ''Ахіллеса'', ''Агамемнона'', ''Діомеда, Нестора, Одіссея, Паріса и Менелая.'' Также приложена ''Карта полей Троянскихъ.'' Цѣна за оба тома 20 руб.; въ лучшемъ кожаномъ переплетѣ 23 р. За пересылку иногородные прилагаютъ 2 руб. Продается въ С. Петербургѣ и въ Москвѣ въ лавкахъ Матв. П. Глазунова.

''Гомерова Іліада!'' Благодарность, честь и слава г-ну Гнѣдичу! Потрудившись болѣе двадцати лѣтъ, онъ представляетъ публикѣ нашей книгу, которая останется украшеніемъ словесности Русской, памятникомъ дарованій и свидѣтельствомъ заслугъ почтеннаго перелагателя. Знавши Іліаду по отрывкамъ, помѣщеннымъ въ разныя времена, въ разныхъ журналахъ, можно было надѣяться, что г. Гнѣдичь разовьетъ передъ ними величественный міръ Гомеровъ съ искусствомъ знатока-художника. Общее ожиданіе оправдалось вожделѣннымъ успѣхомъ: Іліада передъ нами! Остается желать, чтобы литтераторы наши обратили на нее вниманіе, достойное столь важнаго подвига: время приступить къ сужденіямъ и рѣшить нѣкоторые спорные пункты о существенномъ дѣлѣ въ нашей литтературѣ, гдѣ донынѣ раздаются звуки лишь отъ ребяческихъ побрякушекъ… Г. Гнѣдичь въ любопытномъ предисловіи своемъ къ Іліадѣ, поучительно бесѣдуя съ читателемъ услаждая душу его краснорѣчивымъ изложеніемъ мыслей своихъ и мнѣній, достигшихъ полной зрѣлости отъ размышленій долговременныхъ, какъ бы вызываетъ на состязаніе людей свѣдущихъ: не проситъ о снисхожденіи, а требуетъ просвѣщеннаго суда, который, какъ думаетъ г. перелагатель, окажется не одному ему полезнымъ: ибо осужденіе есть жизни Словесности.&quot;

Г. Гнѣдичь наполненъ духомъ своего автора; любитъ его какъ наставника и товарища, съ которымъ провелъ счастливо многіе годы; коротко знаетъ героевъ его, знаетъ, и какими представили ихъ Попъ, Чезаротти и Фоссъ, и по всей справедливости негодуетъ на тѣхъ, которые проповѣдовали намъ оскорбительную нелѣпость, яко бы ''переводя Гомера'', ''надобно подлинникъ приноравливать къ странѣ и вѣку'', ''въ которомъ пишутъ.'' По симъ причинамъ г. Гнѣдичь, отбросивъ языкъ гостиныхъ, неограничиваясь и словарями, передаетъ намъ маститаго Гомера въ такой рѣчи, которая наиболѣе приближается къ тону его поезіи: непренебрегаетъ простонародными словами, когда ими изображаются самыя простыя дѣйствія; пользуется даже областными выраженіями, когда видитъ возможность или удобной случай напомнить ими, что и подлинникъ Іліады является намъ въ испещренномъ видѣ разныхъ нарѣчій. Впрочемъ главнѣйшими причинами переводить такъ, а не иначе, были для г-на Гнѣдича священнѣйшія обязанности: вѣрность, строжайшая точность, — благороднѣйшее, оправданное долговременнымъ терпѣніемъ желаніе представить соотечественникамъ своимъ древняго автора именно похожимъ на самаго себя въ малѣйшихъ чертахъ и во всѣхъ подробностяхъ. На сей конецъ избранъ имъ и Русскій Екзаметръ, во ''многомъ'' сходный съ Греческимъ. Жалѣемъ, что почтенный переводчикъ не принялъ другой орѳографіи для своей Іліады: Гнѣдичь не затруднился бы угадывать, гдѣ ставить должно Ѳ вмѣсто Ф, или Ѵ вмѣсто И. Примѣръ Тредьяковскаго для него ни мало не опасенъ. Пускай себѣ скороспѣлые умники наши и романтическіе геніи, слѣдуя примѣру лисицы, брезгуютъ виноградными кистями — ради мнимой незрѣлости; они могутъ говорить, что имъ угодно, и писать, какъ угодно. Іліада принесла бы словесности нашей сугубую пользу, утверждая такую орѳографію, посредствомъ коея читатель Русскій, подобно Французу и Нѣмцу, могъ бы отличать слова Греческія. Мы же имѣемъ къ тому всѣ средства.
{{right|''А. Б.''}}

[[Категория:Публикации в журнале «Вестник Европы»]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Николай Иванович Надеждин]]
[[Категория:Публицистика 1830 года]]
[[Категория:Литература о Гомере]]
[[Категория:Литература о Николае Ивановиче Гнедиче]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]</text>
      <sha1>33thza0kmfwxwjk872vmtkaboekraph</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Н. Огнев о Н. Колоколове (Огнёв)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1038075</id>
    <revision>
      <id>5743257</id>
      <parentid>5652112</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:45Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[H. Огнев о Н. Колоколове (Огнёв)]] в [[Н. Огнев о Н. Колоколове (Огнёв)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5652112</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="8609" sha1="3cx95v67ucdsyio32o921sownc1yyrm" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Огнёв
| НАЗВАНИЕ              = H. Огнев о Н. Колоколове
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1929
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/o/ognew_n/text_1929_o_kolokole.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== H. ОГНЕВ о Н. КОЛОКОЛОВЕ ===
В № 6 журнала «Книга и революция» напечатана статья М. Горького «О книгах». В этой статье Горький внятно и явственно отхлопал некоего рецензента, который писнул о книге Ник. Колоколова «Мед и кровь», изданной «Федерацией» еще в 1928 году.

— Позвольте, — окажет читатель. — Но ведь рецензент писнул в «Чипе»? А «Чип», к общему благополучию, скончался. Стоит ли тревожить прах покойника?

Стоит, товарищ! «Чип» помер, это правда, но после него остались детки — чипята. И расползлись эти чипята по разным закоулкам и занимаются они безответственным заезжательством, заушением и оплеванием, и пишут они, говоря словами Горького, «рецензии в высшей степени странные, не говоря уже о их малограмотности».

Книга Н. Колоколова «Мед и кровь» мало известна читающим людям. Ее или замолчали, или обругали. И вот, только Горький возвысил свой голос за эту книгу и прямо говорит, что эта книга хорошая и яркая. Почему это так? Не потому ли, что Горькому все равно, кем книга издала, в отличие от чипят, которым это далеко не все равно.

С моей точки зрения — у книги есть недостатки. В частности, образ студента Соболева кажется мне художественно несколько неоправданным. Конечно, такие были даже в ту грозную эпоху, когда каждый человек так или иначе принимал участие в борьбе за власть и за существование; но такие, как Соболев, насчитывались тогда единицами и умирали они от собственного бессилия, просто от слизнячества… А Колоколов заставляет чекиста Накатова расстрелять Соболева. Кроме того, Колоколов вообще работает над типизированными образами, а Соболев, конечно, вовсе не тип для описываемой эпохи.

Далее, в конце книги, Колоколов заставляет умирающего Накатова вполне логически мыслить и рассуждать, и мышление Накатова, несмотря на технический разрыв фраз, воспринимается стройно и ясно. Здесь — некоторое сползание в публицистику. Но сам по себе конец книги настолько драматичен, настолько четко разграничивает мировоззрения доктора Долгова и чекиста Накатова, что невольно прощаешь автору его публицистические уточнения.

Есть в книге и стилистические срывы.

«Запомните ли здесь такого ветра, чтоб крыши задирал?» — говорит, например, у Колоколова поп, о. Мартын (стр. 9).

А на стр. и автор пишет: «Чья-либо серьезная болезнь неизбежно переливалась здесь в тревогу для десятка семей и на-долго пошила разговоры горожан».

Но указанные недостатки — болезнь не очень серьезная. Главное, что отличает книгу Колоколова от десятков книг других авторов, это то, — что книга — выношена.

Подавляющее количество времени и внимания у членов редсовета «Федерации» отнимают написанные в состоянии открытой вражды с элементарной литературной грамотностью, явно на-спех, кое-как, с уклоном в графоманию (ах, только бы напечататься!) десятки тысяч авторских страниц. И когда из груд и ворохов, присылаемых в «Федерацию» рукописей, редсовету удается извлечь выношенную, свежую книгу, — это радует. Кого радует? Прежде всего, конечно членов редсовета. А затем — всех тех кому дорого развитие советской художественной литературы, а, следовательно и появление каждого начинающего писателя, серьезного работника над собой и над словом.

Не радует это только чипят… Но о этим уж ничего не поделаешь.

«Рецензент „Чипа“ опорочил книгу», — пишет М. Горький. — «Я уверен, что он — молодой человек. Мне кажется, что я имею право посоветовать ему научиться читать книги внимательнее…».

Невнимательное чтение книг и есть одна из причин рецензентского заезжательства. В частности, чтение только марки издательства «Федерация» не может к не должно служить причиной и поводом к появлению в печати заведомо недоброжелательной рецензии.

{{right|'''Н. Огнев.'''}}

{{right|''«Литературная Газета»'', ''№ 2, 1929''}}

[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Николай Огнёв]]
[[Категория:Литература 1929 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Огнёв]]</text>
      <sha1>3cx95v67ucdsyio32o921sownc1yyrm</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Н. Ф. Федоров (Адлер )</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1038880</id>
    <revision>
      <id>5743261</id>
      <parentid>5345151</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:49Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[H. Ф. Федоров (Федоров)]] в [[Н. Ф. Федоров (Федоров)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5345151</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="11515" sha1="sy9dvs12jug73ocferm08mbsn6vk2hb" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Федорович Федоров
| НАЗВАНИЕ              = Н. Ф. Федоров
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1928
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/f/fedorow_n_f/text_1928_adler.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== А. С. АДЛЕР ===

=== Н. Ф. Федоров ===
Н. Ф. Федоров: pro et contra: В 2 кн. Книга вторая

СПб.: РХГА, 2008.

Русской религиозно-философской мысли XIX в. не было суждено органически прорасти в нашу эпоху и в ней обрести себе преемственную смену. В разных аспектах по-разному преломляется сознание о «повести наших отцов», видимой точно во сне и «отдаленней, чем Пушкин»&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. И всякое обращение к вчерашним духоводителям возможно для нас лишь через трагическое ощущение разрыва связей во времени. Геологический духовный переворот поднял из глубины и неизвестности новые вершины, которые для живых современников происходящего ближе и значительнее, чем привычные контуры исторического пейзажа. Включение в наше сознание никем до сих пор не оцененной ''Философии Общего Дела Н. Ф. Федорова'' обладает неизмеримым значением. Н. Ф. Федоров — единственный из мыслителей прошлого века, о котором необходимо с полным правом утверждать, что он — ''наш, современник'', понимая наше время во всей его огромной данности и заданности.

В основе Философии Общего Дела заложен религиозный опыт, равного которому по глубине, цельности и здоровью трудно найти в истории человечества. Мысль Федорова обращена к последним предельным проблемам подлинной метафизики, проблемам Жизни и Смерти. Учение о воскрешении органически включает в себя всю многообразную конкретность исторического становления и делания и переходит в план Общего Дела как разумно-направленного процесса преображения мира. Цель всеобщего воскресенья и мира не утопична, т&lt;ак&gt; к^ак&gt; не полагается во временную бесконечность, но достигается в абсолютировании каждого момента исторического бытия.

Федоровым дается ''наглядная метафизика'' истории и культуры, которая не удалась Шпенглеру. Весь комплекс культурно-исторических типов в их религиозно-этической направленности познается не символически, но дается во всей их наглядной и ''конструктивной'' реальности. Индустриальная выставка, кладбище отцов. Кремль, храм-школа, век блудного сына, кающегося милитаризма — таковы «термины» философии общего дела. История представляет собой — ''религиозно-этический календарь'', служащий подлинной культурной ''педагогикой.''

Наглядная метафизика есть полное преодоление в плане мышления роковой раздельности мира, первопричины всех дальнейших делений на ученых и неученых, богатых и бедных. Но — метафизика истории и религиозная этика дол лены быть активными, стать основой общего человеческого разумного дела умиротворенья мира, в плане историческом и космическом, превращенья смертоносных сил стихий человеческих и природных в живоносные, очеловеченные.

В краткой заметке можно только наметить всю ''новизну'' и ''подлинность'' идей Федорова и их огромное значение в проблематике сегодняшнего дня. В Философии Общего Дела даны абсолютные основания зарождающейся в происходящей на наших глазах исторической мутации культурного типа России-Евразии ''новой идеократической культуры.'' Философия Общего Дела есть явление идеократического строя мышления и жизни. Сам Федоров именовал подлинный строй жизни — психократией, следуя обычному в его время употреблению слова «психический» вместо «духовный».

В проекте Общего Дела — действительное преодоление определяющего умирающую культуру наших дней позитивистического идеализма, главные черты которого суть: культура как система отвлеченных и разъединенных ценностей, автономная этика (морализм), автономное хозяйство (капитализм) и выдохшаяся теория прогресса. Все значение «учения о воскрешении» — в новой постановке проблемы ''совершенствованья'' человечества, противоположного по направленности нигилистической теории прогресса. Таким образом, Н. Ф. Федоров, осуждавший всю новую историю как восстание сыновей против отцов, является подлинным воскресителем необходимого импульса всякой живой культуры: учения ''о подлинном «прогрессе»'', направляющем человеческую активность.

Но наиболее созвучен нашей эпохе Федоров в постановке новых отношений между индивидуумом и коллективом, духовной и материальной культурой, в внесении активного разумного начала в материально-хозяйственную стихию. Вся колеблющаяся проблематика современных учений о социальном строительстве заключена и обоснована в высшем плане в Философии Общего Дела. Тут центральное место наследия, оставленного нам Федоровым. Регуляция, проект, план — устремления, общие Философии Общего Дела и пробивающимся в наши дни в искаженных формах началам социально-культурного строительства будущего. Здоровые начала этих устремлений в Европе и России вырастают на иноприродной им почве старого отжившего миросозерцания. Невозможно владение слепою стихией и ее просветление без новых начал духовности. Встреча идей Федорова с современностью должна стать началом подлинно-жизненного синтеза новой идеократической культуры с новыми задачами социальной организации.

=== ПРИМЕЧАНИЯ ===
Печатается по: Евразийская хроника. 1928. № 10. С. 101—102.

''Алексей Севастьянович Адлер'' — член парижской евразийской группы, сотрудник еженедельника «Евразия».

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Цитата из поэмы Б. Пастернака «Девятьсот пятый год» (июль 1925 — февраль 1926).

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Возможна ошибка указания автора]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Публицистика 1928 года]]
[[Категория:Николай Фёдорович Фёдоров]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Имя автора в заглавии]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Федорович Федоров]]
[[Категория:Фёдоров]]</text>
      <sha1>sy9dvs12jug73ocferm08mbsn6vk2hb</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5743396</id>
      <parentid>5743261</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T11:01:51Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Н. Ф. Федоров (Федоров)]] в [[Н. Ф. Федоров (Адлер )]] без оставления перенаправления</comment>
      <origin>5345151</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="11515" sha1="sy9dvs12jug73ocferm08mbsn6vk2hb" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Федорович Федоров
| НАЗВАНИЕ              = Н. Ф. Федоров
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1928
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/f/fedorow_n_f/text_1928_adler.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== А. С. АДЛЕР ===

=== Н. Ф. Федоров ===
Н. Ф. Федоров: pro et contra: В 2 кн. Книга вторая

СПб.: РХГА, 2008.

Русской религиозно-философской мысли XIX в. не было суждено органически прорасти в нашу эпоху и в ней обрести себе преемственную смену. В разных аспектах по-разному преломляется сознание о «повести наших отцов», видимой точно во сне и «отдаленней, чем Пушкин»&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;. И всякое обращение к вчерашним духоводителям возможно для нас лишь через трагическое ощущение разрыва связей во времени. Геологический духовный переворот поднял из глубины и неизвестности новые вершины, которые для живых современников происходящего ближе и значительнее, чем привычные контуры исторического пейзажа. Включение в наше сознание никем до сих пор не оцененной ''Философии Общего Дела Н. Ф. Федорова'' обладает неизмеримым значением. Н. Ф. Федоров — единственный из мыслителей прошлого века, о котором необходимо с полным правом утверждать, что он — ''наш, современник'', понимая наше время во всей его огромной данности и заданности.

В основе Философии Общего Дела заложен религиозный опыт, равного которому по глубине, цельности и здоровью трудно найти в истории человечества. Мысль Федорова обращена к последним предельным проблемам подлинной метафизики, проблемам Жизни и Смерти. Учение о воскрешении органически включает в себя всю многообразную конкретность исторического становления и делания и переходит в план Общего Дела как разумно-направленного процесса преображения мира. Цель всеобщего воскресенья и мира не утопична, т&lt;ак&gt; к^ак&gt; не полагается во временную бесконечность, но достигается в абсолютировании каждого момента исторического бытия.

Федоровым дается ''наглядная метафизика'' истории и культуры, которая не удалась Шпенглеру. Весь комплекс культурно-исторических типов в их религиозно-этической направленности познается не символически, но дается во всей их наглядной и ''конструктивной'' реальности. Индустриальная выставка, кладбище отцов. Кремль, храм-школа, век блудного сына, кающегося милитаризма — таковы «термины» философии общего дела. История представляет собой — ''религиозно-этический календарь'', служащий подлинной культурной ''педагогикой.''

Наглядная метафизика есть полное преодоление в плане мышления роковой раздельности мира, первопричины всех дальнейших делений на ученых и неученых, богатых и бедных. Но — метафизика истории и религиозная этика дол лены быть активными, стать основой общего человеческого разумного дела умиротворенья мира, в плане историческом и космическом, превращенья смертоносных сил стихий человеческих и природных в живоносные, очеловеченные.

В краткой заметке можно только наметить всю ''новизну'' и ''подлинность'' идей Федорова и их огромное значение в проблематике сегодняшнего дня. В Философии Общего Дела даны абсолютные основания зарождающейся в происходящей на наших глазах исторической мутации культурного типа России-Евразии ''новой идеократической культуры.'' Философия Общего Дела есть явление идеократического строя мышления и жизни. Сам Федоров именовал подлинный строй жизни — психократией, следуя обычному в его время употреблению слова «психический» вместо «духовный».

В проекте Общего Дела — действительное преодоление определяющего умирающую культуру наших дней позитивистического идеализма, главные черты которого суть: культура как система отвлеченных и разъединенных ценностей, автономная этика (морализм), автономное хозяйство (капитализм) и выдохшаяся теория прогресса. Все значение «учения о воскрешении» — в новой постановке проблемы ''совершенствованья'' человечества, противоположного по направленности нигилистической теории прогресса. Таким образом, Н. Ф. Федоров, осуждавший всю новую историю как восстание сыновей против отцов, является подлинным воскресителем необходимого импульса всякой живой культуры: учения ''о подлинном «прогрессе»'', направляющем человеческую активность.

Но наиболее созвучен нашей эпохе Федоров в постановке новых отношений между индивидуумом и коллективом, духовной и материальной культурой, в внесении активного разумного начала в материально-хозяйственную стихию. Вся колеблющаяся проблематика современных учений о социальном строительстве заключена и обоснована в высшем плане в Философии Общего Дела. Тут центральное место наследия, оставленного нам Федоровым. Регуляция, проект, план — устремления, общие Философии Общего Дела и пробивающимся в наши дни в искаженных формах началам социально-культурного строительства будущего. Здоровые начала этих устремлений в Европе и России вырастают на иноприродной им почве старого отжившего миросозерцания. Невозможно владение слепою стихией и ее просветление без новых начал духовности. Встреча идей Федорова с современностью должна стать началом подлинно-жизненного синтеза новой идеократической культуры с новыми задачами социальной организации.

=== ПРИМЕЧАНИЯ ===
Печатается по: Евразийская хроника. 1928. № 10. С. 101—102.

''Алексей Севастьянович Адлер'' — член парижской евразийской группы, сотрудник еженедельника «Евразия».

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Цитата из поэмы Б. Пастернака «Девятьсот пятый год» (июль 1925 — февраль 1926).

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Возможна ошибка указания автора]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Публицистика 1928 года]]
[[Категория:Николай Фёдорович Фёдоров]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Имя автора в заглавии]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Федорович Федоров]]
[[Категория:Фёдоров]]</text>
      <sha1>sy9dvs12jug73ocferm08mbsn6vk2hb</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>В. Г. Короленко (Шаховская-Шик)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1038955</id>
    <revision>
      <id>5743246</id>
      <parentid>5659871</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:32Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[B. Г. Короленко (Шаховская-Шик)/ДО]] в [[В. Г. Короленко (Шаховская-Шик)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5659871</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="431582" sha1="af9dqdx5sru1e9f89ukk2p4hujusrjt" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Наталия Дмитриевна Шаховская-Шик
| НАЗВАНИЕ              = В. Г. Короленко
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1912
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/s/shahowskajashik_n_d/text_1912_korolenko_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = Опыт биографической характеристики
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;H. ШАХОВСКАЯ.&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;В. Г. Короленко.&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;Опытъ біографической характеристики.&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Кн—во К. Ф. Некрасова&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;МОСКВА 1912.&lt;/center&gt;

[[Файл:shahowskajashik_n_d_text_1912_korolenko_oldorfo_text_1912_korolenko_oldorfo-1.jpg|240px|center]]

&lt;center&gt;ОГЛАВЛЕНІЕ.&lt;/center&gt;

Глава I. Родители и дѣтство

« II. Учебные годы. Мечты и дѣйствительность

« III. Планы будущаго. Поступленіе въ технологическій институтъ

« IV. Петровская академія

« V. Народничество

« VI. Первая ссылка и первые литературные шаги

« VII. Якутская область и возвращеніе

« VIII. В. Г. Короленко въ Нижнемъ

« IX. Общественныя отношенія

« X. Голодъ и Мултанское дѣло

« XI. Поѣздка заграницу. Конецъ нижегородскаго періода

« XII. Возвращеніе въ Петербургъ

« XIII. Переѣздъ въ Полтаву. 1905 годъ. Послѣднія статьи

« XIV. Заключеніе

I. Указатель печатныхъ работъ В. Г. Короленко

II. Указатель литературы и политическая дѣятельность В. Г. Короленко

==== ГЛАВА I. ====
&lt;center&gt;Родители и дѣтство.&lt;/center&gt;

==== 1. ====

Отецъ Владиміра Галактіоновича Короленка происходилъ изъ стараго казачьяго рода, мать — изъ польской шляхетской семьи. Владиміръ Галактіоновичъ былъ вторымъ сыномъ родившимся отъ этого брака 15 іюля 1853 года.

О своихъ родителяхъ, своихъ дѣтскихъ и юношескихъ годахъ онъ самъ разсказалъ подробно въ „Исторіи моего современника“.

Патріархальность и искренняя религіозность семьи не нарушалась принадлежностью отца и матери къ разнымъ вѣроисповѣданіямъ. Непоколебимая вѣра въ Бога на небѣ, въ одинаково недоступныхъ для критики царя и законъ на землѣ давала удивительную устойчивость міровоззрѣнію, которое вліяло на ранніе годы В. Г. Самъ онъ — въ признаніи отвѣтственности только за свою личную дѣятельность видитъ сущность этого міровоззрѣнія, типичнаго, по его мнѣнію, для честныхъ людей того времени.

В. Г. мало зналъ отца въ дѣтствѣ, глубоко понялъ и оцѣнилъ черезъ много лѣтъ послѣ его смерти, старательно, черта за чертой, возстановилъ въ своемъ представленіи его обликъ и его судьбу. Судьбу уѣзднаго судьи, выдѣлявшагося своей совершенно необычной „дон-кихотской“ честностью, бывшаго олицетвореніемъ преданности служебному долгу, и неудачника по службѣ. Обликъ человѣка простодушнаго и наивнаго, но съ большими нравственными и умственными запросами, съ трогательной вѣрой „въ книгу и науку“, приводившей подчасъ къ комическимъ или печальнымъ результатамъ, съ умомъ безпокойнымъ и вдумчивымъ, съ характеромъ сильнымъ и тяжелымъ, съ хорошими, а иногда сумасбродными порывами.

Именно отъ него, почти необразованнаго человѣка, получили дѣти первыя несложныя понятія, выводящія за предѣлы окружающаго, вмѣстѣ съ привычкой упорно и вдумчиво искать отвѣтовъ на поднимающіеся изъ глубины сознанія вопросы — о Богѣ, о душѣ, о природѣ, о началѣ міра.

Твердые нравственные устои отца должны были не въ меньшей степени вліять на дѣтей. И тоже, быть можетъ, именно вслѣдствіе ихъ почти дѣтской наивности, примитивности и, несмотря на то (или даже — именно потому) глубинѣ и силѣ.

Безпристрастное и нелицепріятное служеніе законности, которая отожествлялась для него съ справедливостью — было идеей, на служеніе которой уѣздный судья отдалъ лучшія силы, въ жертву которой принесъ служебную карьеру и благосостояніе семьи. Если эта честность и казалась „преждевременной“ и „дон-кихотской“, если время и зрѣлые годы и принесли съ собой для молодого поколѣнія критику самой идеи и основанной на ней дѣятельности, то въ свое время, въ развитіи дѣтскаго міросозерцанія она была значительна и оставила свой слѣдъ на всю жизнь.

Въ особенности стойкость въ проведеніи ея, не допускающая малѣйшаго компромисса, стойкость, иногда практически безплодная, но нравственно значительная — впервые рождала мысль о борьбѣ за убѣжденія, о трудности и высотѣ этой борьбы.

Суровая честность отца и его безпокойная мнительность могли отпугивать отъ него дѣтей. Зато съ матерью они всю жизнь были связаны нѣжной любовью и довѣріемъ. Она вносила въ семью мягкость и доброту, изъ которыхъ, не меньше чѣмъ изъ убѣжденій отца, выходилъ общій духъ гуманности, участія и вниманія къ человѣку, царившій въ семьѣ Короленокъ и составлявшій, вмѣстѣ съ большой простотой и безъискусственностью, ея особую атмосферу.

Этой атмосферѣ обязанъ В. Г. Короленко многими чертами своего душевнаго склада.

Онъ вообще принадлежитъ, по мѣткому опредѣленію Овсянико-Куликовскаго, „къ числу натуръ, которыя ощущаютъ психическое достояніе, полученное наслѣдственнымъ путемъ, съ большей отчетливостью и непосредственностью чѣмъ то, что они пріобрѣли отъ книгъ, другихъ людей, духа времени. Непосредственный укладъ души есть основной фонъ, на которомъ все остальное вырисовывается“.&lt;ref&gt;„Вѣстн. Европы“ 1910 г. № 9. В. Г. Короленко.&lt;/ref&gt;

А потому эти черты, унаслѣдованныя илк пріобрѣтенныя имъ въ раннемъ дѣтствѣ въ родной семьѣ, онъ пронесъ цѣльными черезъ всю жизнь.

==== 2. ====

Владиміръ Галактіоновичъ родился и провелъ дѣтство въ Житомірѣ. Въ ранніе годы дѣтей не стѣсняли излишнимъ воспитаніемъ и надзоромъ. Трое братьевъ, которые были почти ровесниками, свободно бродили по двору и саду, придумывали себѣ занятія и развлеченія, находили новые интересы, завязывали новыя знакомства, изъ этого маленькаго мірка черпая первое знаніе жизни. Населеніе двора было пестро, и впечатлѣнія бывали нерѣдко ярки и сложны. Маленькія событія двора бывали поводомъ для разрѣшенія самыхъ серьезныхъ вопросовъ жизни, — вопросовъ, которые въ ихъ общей формѣ были еще далеко недоступны дѣтскому пониманію.

Съ самаго райняго дѣтства В. Г. и его братья были очень чутки къ вопросамъ нравственности и, въ особенности, справедливости.

А потому вмѣстѣ съ чувствами любви и жалости они рано узнали чувства гнѣва и негодованія.

Подружившись съ „купленнымъ мальчикомъ“, принадлежавшимъ одному изъ жильцовъ двора, который его всячески мучилъ, они не ограничились сочувствіемъ маленькому Мамерику, а вступили въ рѣшительную и порой отважную войну съ его хозяиномъ, подмѣтивъ его странности, чтобы найти способъ досадить ему возможно больше.

Это было первое знакомство съ крѣпостнымъ правомъ.

Раннее дѣтство В. Г. совпало съ періодомъ подготовленія великой реформы 61 года, а въ моментъ ея осуществленія ему было 8 лѣтъ. Несмотря, однако, на то, что ему въ разныхъ случаяхъ и по разнымъ поводамъ приходилось сталкиваться съ вопросами крѣпостного строя, испытывать жгучее сочувствіе къ его жертвамъ, острую враждебность къ его представителямъ, — сущность реформы и ея значеніе не были еще доступны дѣтскому пониманію, она не вызвала ничего, кромѣ смутныхъ и сбивчивыхъ впечатлѣній; ярче всего остались въ памяти темные слухи, тревожныя ожиданія, странныя легенды. Сильно переживая непосредственныя впечатлѣнія, дѣти не умѣли еще установить между ними общихъ связей.

И первая поѣздка В. Г. на лѣто въ деревню къ знакомымъ его родителей не вызвала отрицательнаго отношенія къ крѣпостному строю и не повела къ настоящему пониманію деревенской жизни. Она осталась въ памяти, какъ идиллическая картина мирнаго, тихаго и радостнаго труда, мирныхъ, благожелательныхъ отношеній.

Длинные зимніе вечера дѣти, оставаясь одни дома, любили просиживать въ кухнѣ, слушая страшные разсказы дворни о всякой нечисти. Отсюда началось знакомство съ „тѣмъ свѣтомъ“, который представлялся таинственнымъ, враждебнымъ и непонятнымъ вмѣстилищемъ нечистой силы.

Изъ всѣхъ дѣтей В. Г. былъ наиболѣе впечатлителенъ къ этимъ разсказамъ, его фантазія работала съ особенной силой, создавая причудливые образы, которые пугали дѣтское воображеніе въ такой степени, что самъ онъ называлъ впослѣдствіи мучительной эту полосу своей жизни. Это онъ — маленькій Вася-Голованъ въ разсказѣ „Ночью“, которому все окружающее представляется живущимъ своей странной, особенной жизнью, это къ нему приходили такіе странные и страшные призраки изъ сосѣдней комнаты, это онъ умѣлъ разсказывать такія удивительныя исторіи, которыя рушились отъ скептическаго прикосновенія брата.

Тревожная жизнь воображенія мучила мальчика, какъ болѣзнь, и какъ болѣзнь — прошла. Она была сильна въ ту пору, когда подлинное религіозное сознаніе еще не проснулось, и не имѣла съ нимъ связи.

Настоящая молитва, истинная горячая вѣра вспыхнула въ первый разъ по поводу „дѣловыхъ“ сношеній съ „тѣмъ міромъ“, — надежды получить съ неба пару крыльевъ. Самое глубокое и таинственное чувство — ощущеніе величія небеснаго свода и безконечной міровой жизни — связалось съ этимъ желаніемъ и вылилось въ эту молитву — имѣть два крыла, „хорошихъ, настоящихъ, какъ у птицъ или ангеловъ. Совсѣмъ или только на время, чтобы хоть разъ на яву подняться въ эту чудесную, манящую высь“.

Надежды не сбылись, крылья не явились, и горячая вѣра смѣнилась усталостью, холодомъ въ душѣ, равнодушіемъ, съ которымъ дѣти повторяли ежедневныя, заученныя молитвы.

Къ непосредственнымъ впечатлѣніямъ дѣтства у В. Г. очень рано присоединились книжныя. Рано и незамѣтно выучившись читать, онъ попалъ сразу на польскую повѣсть изъ крестьянской жизни, которая произвела на него громадное впечатлѣніе и о которой онъ сохранилъ благодарное воспоминаніе. Первое „книжное“ представленіе о деревнѣ сложилось въ немъ подъ вліяніемъ проводимыхъ въ этой повѣсти идей наивнаго народничества, которое, „еще не затрагивая прямо острыхъ вопросовъ тогдашняго строя, настойчиво проводило идею равенства людей“.

Немного позже онъ пережилъ другія увлеченія, воображеніе потянуло его къ другимъ картинамъ, гораздо болѣе яркимъ и красочнымъ. Но первымъ его настоящимъ художественнымъ впечатлѣніемъ была эта повѣсть изъ крестьянской жизни, а первымъ его героемъ — Ѳомка изъ Сандоміра, крестьянскій мальчикъ, своими силами достигшій образованія и отказавшійся отъ блестящей карьеры, чтобы вернуться въ родную деревню къ скромной роли деревенскаго учителя.

==== ГЛАВА II. ====
&lt;center&gt;Учебные годы. Мечты и дѣйствительность.&lt;/center&gt;

==== 1. ====

6-ти лѣтнимъ мальчикомъ В. Г. началъ ходить въ частный пансіонъ, откуда скоро перешелъ въ другой — въ польскій пансіонъ Рыхлинскаго, гдѣ учился его братъ. Онъ съ особенной отчетливостью вспоминаетъ о первомъ своемъ путешествіи въ этотъ пансіонъ, безъ провожатыхъ, путешествіи, наполнившемъ его гордымъ сознаніемъ своей самостоятельности.

Въ пансіонѣ былъ свой, особенный тонъ, совсѣмъ не оффиціальный, и все въ немъ нравилось мальчику, въ особенности близкія отношенія съ воспитателями, — все, кромѣ мучившаго его учителя математики и самой математики, которая ему не давалась. Остальное — онъ схватывалъ очень легко, и главное въ его воспоминаніяхъ этого времени — „радость развертывающейся жизни, шумное хорошее товарищество, не трудная, хотя и строгая дисциплина, бѣготня на свѣжемъ воздухѣ, и мячи, летающіе въ вышинѣ“.

Въ пансіонѣ, какъ и въ семьѣ Короленокъ до 60-го года, преобладалъ польскій языкъ. Но наряду съ нимъ дѣти слышали тоже русскій и малорусскій.

Съ отцомъ они бывали въ церкви, а съ матерью въ костелѣ. Читать выучились по-польски раньше, чѣмъ по-русски. Польскую же пьесу видѣлъ В. Г., попавъ первый разъ въ театръ, и послѣ нея романтическія картины старой Польши, съ ея рыцарствомъ, приключеніями и блескомъ, всецѣло заняли его воображеніе и мысль. Польская исторія, польскій языкъ, польская литература и культура были ему въ то время ближе и казались родными.

Когда вспыхнуло польское возстаніе, передъ десятилѣтнимъ ребенкомъ въ первый разъ и со всей остротой всталъ вопросъ о національности. Отецъ его, какъ русскій чиновникъ, искренне преданный оффиціальной государственной политикѣ, не могъ сочувствовать возстанію. Мать, истинная полька, не могла радоваться русскимъ побѣдамъ. „Родичи“ отца и „родичи“ матери стояли для мальчика, какъ непримиримые враги, а разрывъ дѣтской дружбы съ маленькимъ полякомъ, который отвернулся отъ него, какъ отъ русскаго, сдѣлалъ вопросъ этотъ еще болѣе острымъ и жгучимъ. Передъ его глазами происходили національныя демонстраціи, до него доходили слухи о сраженіяхъ, объ убитыхъ, раненыхъ и взятыхъ въ плѣнъ.

Кто же правъ? На чьей сторонѣ справедливость?

Кому онъ долженъ сочувствовать, кого ненавидѣть?

Живые образы живыхъ людей могли привлечь его на ту или на другую сторону. Призраки старой Польши еще носились надъ его душой, его товарищи по пансіону были поляки, передъ нимъ проходила печальная драма въ семьѣ главы пансіона Рыхлинскаго, три сына котораго примкнули къ возстанію, а идея русской государственности олицетворялась для него въ фигурѣ „безжалостнаго, затянутаго въ мундиръ жандарма“, пріѣзжавшаго къ его отцу. Было бы не удивительно, если бы его сочувствіе оказалось на сторонѣ повстанцевъ. Но этого не случилось.

Его симпатіи были съ побѣжденными, преслѣдуемыми и гонимыми, кто бы они ни были. Во время первыхъ побѣдъ повстанцевъ русскіе рисовались ему въ образѣ знакомаго старика солдата съ его отрядомъ, и онъ съ ними всей душой противъ несущагося на нихъ отряда побѣдителей поляковъ, во главѣ котораго тоже знакомая и милая фигура — молодого Рыхлинскаго, красиваго, съ веселыми черными глазами.

Когда возстаніе подавлено, поляки разбиты, ихъ ловятъ и чинятъ жестокую расправу — онъ за нихъ противъ „торжествующихъ побѣдителей“.

Онъ не увлекся ни тѣмъ, ни другимъ націонализмомъ и не всталъ на сторону опредѣленной идеи. Стремясь за этой идеей увидѣть самую сущность событій, живыя чувства людей, онъ не могъ забыть, что поляки и русскіе одинаково люди и что чувства ихъ могли быть хороши или дурны независимо отъ ихъ національности.

Мальчику снилось, что онъ „пріѣзжаетъ въ Россію, чтобы сдѣлать какое-то важное дѣло и ''кого-то непремѣнно защитить“…'' „Какое это дѣло и кто ждалъ моей защиты — это было неясно“.

Онъ искренно и серьезно готовъ умереть за это важное дѣло, кого-то защищая, но полякъ онъ или русскій, онъ такъ и не рѣшилъ.

Вмѣстѣ съ тѣмъ не взялъ на себя обязанности „кого-нибудь ненавидѣть и преслѣдовать“.

==== 2. ====

Въ житомірской гимназіи, куда 10-ти лѣтъ поступилъ В. Г., былъ совсѣмъ другой духъ, чѣмъ въ пансіонѣ. Это была настоящая казенная гимназія стараго типа, съ оффиціальными отношеніями между начальствомъ и учениками, отмѣтками, карцеромъ, розгами и сплоченнымъ товариществомъ.

Еще черезъ два года вся семья перебралась въ Ровно, куда еще раньше по служебнымъ соображеніямъ переведенъ былъ отецъ. Самый переѣздъ и новыя мѣста мальчикъ встрѣтилъ съ большимъ восторгомъ. Старый міръ казался ему „постылымъ и ненавистнымъ“, „душа рвалась къ новому, неизвѣданному“. Развертывался „просторъ невѣдомый и заманчивый“, и все, что изъ него вырисовывалось, представлялось волшебнымъ и прекраснымъ. Волшебнымъ показался сонный и убогій городокъ съ лачугами и пустырями, съ рѣчкой и мостомъ въ центрѣ города, съ большими неподвижными прудами и мертвымъ, полуразвалившимся замкомъ на берегу. Это же волшебное, но сонное царство онъ возненавидѣлъ всей душой къ концу своего въ немъ пребыванія.

5 лѣтъ провелъ В. Г. въ ровенской гимназіи»

Подводя итоги своей гимназической жизни онъ съ благодарностью вспоминаетъ только нѣсколькихъ учителей, составлявшихъ рѣдкое исключеніе. И эти образы, изъ которыхъ одинъ — глубоко вѣрующій священникъ, другой физикъ, натуръ-философъ и матеріалистъ, объединяются въ его памяти одной общей чертой, которая существеннѣе, чѣмъ все различіе — ихъ вѣрой въ свое дѣло.

Лишенные этой вѣры, остальные учителя встаютъ въ памяти, какъ сборище автоматически-бездушныхъ маніаковъ и, въ лучшемъ случаѣ, добросовѣстныхъ «педагогическихъ фонографовъ».

Главное содержаніе этихъ 7-ми лѣтъ гимназической жизни — безпрерывная мелкая война съ начальствомъ; товарищество — ея главный интересъ; отвращеніе отъ бездушной казенщины, отъ насилія надъ живой, свободной мыслью — едва ли не самый прочный ея результатъ.

Съ благодарностью вспоминаетъ впослѣдствіи В. Г. о столкновеніяхъ съ системой внѣ-школьнаго надзора, представленной въ лицѣ маленькаго надзирателя-«ищейки».

Въ нихъ впервые открывался просторъ для проявленія молодыхъ силъ, протеста, борьбы и своеобразнаго героизма. Они связались съ захватывающей поэзіей запретныхъ наслажденій, — катанья на лодкахъ лѣтомъ, на конькахъ зимой, въ лунныя ночи, — наслажденій, которыя только выигрывали въ своемъ интересѣ отъ необходимости прятаться, спасаться отъ преслѣдованья и рисковать.

Прилежнымъ ученикомъ В. Г. никогда не былъ. Все давалось ему легко, кромѣ математики, но серьезно онъ не занимался ничѣмъ, даже рисованіемъ, къ которому у него находили большія способности.

И, спрашивая себя, что было «наиболѣе свѣтлаго и здороваго» въ первые года гимназической жизни въ Ровно, онъ отвѣчаетъ: «толпа товарищей, интересная война съ начальствомъ, и — пруды, пруды…»

Въ стѣнахъ гимназіи война эта принимала иногда характеръ дикихъ вспышекъ, нелѣпыхъ, неожиданныхъ и стихійныхъ, какъ эпидеміи. Но онѣ давали поводъ для проявленія красивыхъ и благородныхъ чувствъ, которыя не дѣлались хуже отъ тѣхъ дикихъ выходокъ, въ которыя они выливались. Гимназисты знали, «что жевать бумагу и кидать въ бѣлыя стѣны — глупо. Но — постоять за товарищей не глупо, а хорошо и красиво.»

Здѣсь, въ товариществѣ, находили себѣ выходъ тѣ чувства, которымъ не было мѣста въ ученьи и будничной жизни — самоотверженіе, мужество, стойкость, безкорыстное и горячее участіе въ какомъ-то общемъ дѣлѣ.

Этими чувствами оправдывается безцѣльность и неразумность самой борьбы. И В. Г. все время принимаетъ близкое и живое участіе въ общей товарищеской жизни класса.

Поступленіе въ реальную гимназію закрывало возможность поступленія въ университетъ въ будущемъ. И это было именно то обстоятельство, которое послужило поводомъ для первой критики существующихъ порядковъ, и, главное, самой идеи власти, — критики, которая только теперь тронула душу 12-тилѣтняго гимназиста. Изъ разговоровъ старшихъ онъ вынесъ убѣжденіе, что министръ Толстой и, какой-то Катковъ виноваты въ томъ, что ему «сталъ недоступенъ университетъ и предстоитъ изучать ненавистную математику.»

Онъ въ первый разъ подумалъ, что могло бы быть иначе, и именно съ этого времени у него появились «предметы первой политической антипатіи.»

Маленькая трещинка въ прежнемъ представленіи о недосягаемой для критики власти росла и расширялась.

Одинъ случай за время гимназической жизни произвелъ на В. Г. особенно сильное впечатлѣніе:&lt;ref&gt;37 лѣтъ спустя онъ вспоминаетъ и разсказываетъ о немъ въ засѣданіи родительскаго совѣщанія полтавской женской гимназіи («Полтавщина», 1906 г., № 7).&lt;/ref&gt; генералъ-губернаторъ арестовалъ маленькаго гимназиста за то, что тотъ не снялъ фуражки. Директоръ гимназіи съ достоинствомъ и спокойно потребовалъ его освобожденія, а грозный и властный сатрапъ, растерявшійся передъ законнымъ требованіемъ, долженъ былъ его удовлетворить. Для мальчика эпизодъ этотъ былъ яркимъ и нагляднымъ доказательствомъ новой для него мысли — о разницѣ и возможномъ противорѣчіи между законностью и властью.

Уваженіе къ законности осталось на всю жизнь, авторитету власти не суждено было воскреснуть.

==== 3. ====

Лѣто мать и всѣ дѣти Короленко проводили въ деревнѣ дяди — Гарный Лугъ. Это было гнѣздо обѣднѣвшаго панства, гдѣ на 60 крестьянскихъ дворовъ приходилось чуть не два десятка шляхетскихъ. Отношеніе убогихъ хатъ къ «ненастоящему'» панству было враждебное. Это чувствовали на себѣ и дѣти Короленко, становясь на два мѣсяца «гарнолужскими паничами». Понять эту вражду они еще не могли, но жизнь ихъ шла отдѣльно отъ окружанщей, въ тѣсномъ кругу усадьбы и родныхъ. Въ лучшія минуты воображеніе уносило далеко отъ этой жизни, «въ невѣдомые края и въ невѣдомое время». Чудились какіе-то рыцари, знамена и всегда какая-то борьба, съ кѣмъ и во имя чего — неизвѣстно. Лучшія чувства, истинный жаръ души вели не къ дѣйствительности, а отъ нея, въ туманное прошлое, къ красивымъ призракамъ. Однако, скоро пришло время, когда призраки начали вытѣсняться, хотя и не безъ борьбы, реальными отношеніями, насущными вопросами, непосредственно связанными со всѣмъ окружающимъ, и эта борьба стоитъ въ прямой связи съ литературными увлеченіями В. Г. Короленка въ послѣднихъ классахъ гимназіи.

Началась она еще тогда, когда, маленькимъ и мечтательнымъ мальчикомъ, только что выучившись читать, онъ увлекался правдивой исторіей Ѳомки изъ Сандоміра. Позже, въ Ровно, когда онъ рисовалъ старый замокъ и строилъ въ воображеніи самыя фантастическія картины приключеній и подвиговъ, его неожиданно охватывало чувство душевной пустоты, и странныя мысли врывались въ романтическія грезы. Приходило въ голову «описать просто мальчика», вродѣ него самого, «во всей простотѣ и правдѣ,» со всѣмъ его окружающимъ, и думалось, что эта исторія «могла бы быть умнѣе и интереснѣе графа Монте-Кристо».

В. Г. читалъ очень много, но безпорядочно, русской литературы не зналъ и на беллетристику смотрѣлъ, какъ на «занимательное описаніе того, чего, въ сущности, не бываетъ.» Первымъ настоящимъ литературнымъ увлеченіемъ В. Г. былъ Шевченко, къ которому влекла мальчика тоска о прошломъ, мечты о невозможномъ, поэзія степного раздолья и борьбы. Украинскій націоналистическій романтизмъ захватилъ его, какъ раньше — польскій. И, такъ же, какъ польскій, — не всецѣло и не надолго. Первый протестъ, смутный еще и неопредѣленный, вызванъ былъ чувствомъ человѣчности, не мирившейся съ мстительными и безчеловѣчными картинами, которыя скрывались въ красивомъ туманѣ.

Какъ разъ въ это время В. Г. Короленко, по его словамъ, бредилъ литературой. Серьезнымъ отношеніемъ къ литературѣ и первымъ настоящимъ знакомствомъ съ ней онъ обязанъ одному изъ новыхъ молодыхъ учителей, имѣвшему на него серьезное вліяніе. Именно теперь онъ ближе познакомился съ литературой русской. Послѣ недолгаго колебанія ей отдалъ онъ свои молодые восторги и притомъ литературѣ реалистической, стоявшей близко ко всѣмъ острымъ вопросамъ русской жизни. Онъ зачитывался Добролюбовымъ, Писемскимъ, Тургеневымъ, Некрасовымъ, Никитинымъ.

Вмѣстѣ съ этимъ опредѣленіемъ литературныхъ вкусовъ разрѣшился для него и старый вопросъ о національности. Онъ «нашелъ тогда свою родину, и этой родиной стала прежде всего русская литература».

Его первыя, робкія мечты о литературной дѣятельности направлены на описаніе окружающаго міра, будничной жизни и обыкновенныхъ людей. На мечты эти могли повліять корреспонденціи старшаго брата, печатавшіяся въ газетахъ.

Но пробужденіе интереса къ дѣйствительной жизни проявлялось не только въ области литературныхъ вкусовъ, а всего міросозерцанія и отношенія къ жизни. Борьба двухъ настроеній, быть можетъ, еще сильнѣе и ярче вылилась въ отношеніе къ религіи.

Скоро послѣ поступленія въ ровенскую гимназію В. Г. испыталъ первыя сомнѣнія въ истинности догматовъ православной церкви, но сомнѣнія эти не измѣнили сущности его вѣры. Въ періодъ расцвѣта романтическихъ порывовъ, его религіозное чувство выливалось въ смутную жажду подвига, въ молитвенный экстазъ, заставлявшіе его опускаться на колѣни среди площади передъ статуей Мадонны, подъ удивленными и насмѣшливыми взглядами прохожихъ.

Немного позже, въ религіозныхъ спорахъ, которые происходили въ Гарномъ Лугѣ, онъ выступалъ, какъ яростный противникъ матеріализма, и упорно и страстно искалъ доказательствъ безсмертія души. Но уже въ это время простѣйшія понятія естествознанія, которыя, казалось, уничтожали тайну жизни, давая для всего простое и понятное объясненіе, начали колебать основы его вѣры. Кромѣ того, въ рѣшеніи религіозныхъ вопросовъ принимали для него участіе живые образы людей. Когда спокойной увѣренности и стойкости, плѣнявшихъ его въ вѣрѣ отца, противопоставлялось такое же спокойное, увѣренное и смѣлое отрицаніе — это спутывало его аргументы и размышленія.

Когда, въ 6-омъ классѣ, В. Г. ушелъ отъ требуемаго гимназическими правилами причастія, онъ смотрѣлъ на это, какъ на прощанье. Онъ не нашелъ окончательнаго рѣшенія мучившихъ его вопросовъ, но они отступили, потеряли свою остроту, и онъ «пересталъ искать». Его «умственный горизонтъ заполнился новыми фактами, понятіями, вопросами реальнаго міра».

Къ концу гимназическаго курса В. Г. «гордо говорилъ себѣ, что никогда ни лицемѣріе, ни малодушіе не заставятъ» его «измѣнить „трезвой правдѣ“, не вынудятъ искать праздныхъ утѣшеній и блуждать во мглѣ призрачныхъ, не подлежащихъ рѣшенію вопросовъ.»

==== ГЛАВА III. ====
&lt;center&gt;Планы будущаго. Поступленіе въ технологическій институтъ.&lt;/center&gt;

Лѣтомъ 1868 года умеръ отецъ В. Г., и ему пришлось серьезно задуматься надъ смертью. Вмѣстѣ съ тѣмъ пришлось думать о будущемъ семьи, о самыхъ насущныхъ и будничныхъ вопросахъ жизни. Мать взяла на себя тяжелый трудъ содержанія всей семьи.

Естественно, что въ послѣднемъ классѣ В. Г. серьезно занятъ рѣшеніемъ вопроса, куда поступить послѣ окончанія гимназіи.

В. Г. Короленко смѣется надъ мрачнымъ байронизмомъ и печоринствомъ, съ которыми ему пришлось столкнуться у двоихъ изъ товарищей. Хотя самое чувство протеста противъ обыденности знакомо и близко ему, но для него самого уже наступила пора исканія отвѣтовъ «на дѣйствительные запросы жизни». Тѣмъ не менѣе онъ не пересталъ быть мечтателемъ.

Послѣдній годъ гимназической жизни проходитъ въ мысляхъ о будущемъ, въ томительномъ ожиданіи свободы, въ мечтахъ о новой жизни.

В. П «отвергъ по отношенію къ себѣ всякія преувеличенно-героическія иллюзіи», но все же его будущее рисуется ему въ не совсѣмъ обычныхъ краскахъ.

Онъ выбралъ своимъ идеаломъ одного изъ героевъ Шпильгагена и перенесъ его въ Россію. «Гдѣ-то у насъ происходятъ важныя событія. Въ нихъ принимаетъ дѣятельное участіе молодой человѣкъ лѣтъ двадцати пяти, небольшого роста, съ умнымъ выраженіемъ лица и твердымъ взглядомъ… Вслѣдствіе неудачи первой любви онъ отказался отъ личнаго счастья… Онъ не герой, широкой извѣстностью не пользуется, но когда онъ входитъ въ общество людей, преданныхъ важному и опасному дѣлу, — то на вопросъ незнающихъ его, знающіе отвѣчаютъ: это NN… человѣкъ умный. На него можно положиться».

«Люди изъ народа», съ которыми имѣетъ дѣло этотъ молодой человѣкъ, какъ-то лишены національности и похожи на нѣмецкихъ рабочихъ.

Въ такихъ чертахъ представлялось В. Г. Короленку за годъ до поступленія въ университетъ его будущее. Герой Шпильгагена смѣнилъ образы извозчика, поляка XVII столѣтія, казака, мчащагося по степи на конѣ, и учителя гимназіи, умѣющаго читать въ дѣтскихъ сердцахъ, — образы послѣдовательно плѣнявшіе его воображеніе въ дѣтскіе и отроческіе года.

Въ мечтахъ этихъ нѣтъ одного — опредѣленія того «важнаго и опаснаго дѣла», которому служитъ воображаемый герой, яснаго представленія о сущности тѣхъ «важныхъ событій», въ которыхъ онъ принимаетъ участіе.

Это, конечно, не случайно.

Маленькимъ мальчикомъ, начиная учиться, В. Г. Короленко въ воображеніи своемъ боролся и умиралъ, защищая кого-то. Кого? — онъ не зналъ.

Взрослымъ гимназистомъ, готовясь къ поступленію въ университетъ, онъ мечталъ о самоотверженномъ служеніи дѣлу, сущность котораго не представлялъ себѣ ясно. И это, несмотря на то, что съ тѣхъ поръ его вниманіемъ овладѣли «дѣйствительные запросы жизни» и русская реалистическая литература.

Содержаніе идеаловъ могло перемѣниться, но отношеніе къ нимъ осталось то же. Непосредственно и дѣятельно было свое чувство, которое толкало къ справедливому и хорошему вообще, книжно и непрочно отвлеченное понятіе о томъ, что именно нужно въ русскихъ обстоятельствахъ и обстановкѣ. И, какъ бы наивны ни были заимствованные образы, живое свое чувство, которое за ними стояло, не дѣлалось отъ этого менѣе глубокимъ, жизненнымъ и вѣрнымъ.

В. Г. Короленку пришлось уже столкнуться съ политическими вопросами, но напрасно было бы искать у него твердыхъ политическихъ убѣжденій. Смутный протестъ вызвалъ въ немъ разсказъ объ убійствѣ Иванова (въ Нечаевскомъ дѣлѣ) но «непонятное одушевленіе», вызванное чтеніемъ прокламацій, заглушило его. Здравый смыслъ подсказывалъ, что кіевскій студентъ, пріѣхавшій съ прокламаціями — «малый пустой и надутый ненужной важностью. Но это чувство робѣло пробиться наружу, тдѣ все-таки царило наивное благоговѣніе: такой важный, въ очкахъ и съ такимъ опаснымъ порученіемъ».

Студенческая жизнь рисовалась, какъ что-то «неясное, но великолѣпное». И прежде всего вставала въ воображеніи студенческая комнатка, очень высоко и съ чемоданомъ на полу. «Это значитъ, что я пріѣхалъ и вотъ-вотъ уйду куда-то. Куда? Въ новую жизнь». Что новаго будетъ въ этой новой жизни, куда именно пойдетъ онъ изъ маленькой комнатки съ чемоданомъ на полу — этого будущій студентъ не знаетъ.

Ко времени поступленія въ университетъ у В. Г. мелькаютъ уже болѣе жизненныя и осуществимыя мечты — объ адвокатской дѣятельности. Вызваны онѣ, повидимому, тоже живымъ образомъ и уже не книжнымъ, — дѣятельностью Спасовича и особенно его защитой въ Нечаевскомъ дѣлѣ. Но эти планы лишены устойчивости и опредѣленности.

Незыблемо твердо въ немъ зато общее, глубоко заложенное, непосредственное отношеніе къ жизни.

Жизнь вообще, ''только'' жизнь, ''просто'' жизнь — начало и конецъ его прекрасныхъ грезъ. Манила и тянула «безпредѣльная жизнь», неясная, но новая, полная, «кипучая», и, когда наступаетъ счастливая минута отъѣзда изъ родного городка, молодой студентъ видитъ передъ собой далекую ленту шоссе, и «на горизонтѣ клубятся неясныя очертанія: полосы лѣсовъ, новыя дороги, дальніе города, невѣдомая, новая жизнь».

Онъ не допускалъ сомнѣнія въ томъ, что есть дѣло, на служеніе которому стоитъ отдать всѣ силы, хотя самое дѣло это носилось въ туманѣ.

Такія мысли и настроенія увозилъ съ собой изъ родного дома въ 1871 году восемнадцатилѣтній юноша. «Я былъ глупъ», говоритъ онъ впослѣдствіи объ этомъ времени. О желѣзной дорогѣ онъ имѣлъ самыя фантастическія представленія, а студентовъ считалъ высшими, особенными существами. Извѣщеніе о пріемѣ въ технологическій институтъ переполнило его радостной гордостью, вплоть до заносчиваго убѣжденія, что онъ «самый умный» въ своемъ городѣ. Это убѣжденіе, впрочемъ, отлично уживалось съ преклоненіемъ передъ другимъ, высшимъ міромъ, прекраснымъ и необыкновеннымъ, куда онъ готовился вступить.

Поступая въ петербургскій технологическій институтъ, В. Г. разсчитывалъ черезъ годъ перейти въ университетъ, выдержавъ необходимые экзамены. Съ какими ожиданіями онъ ѣхалъ въ Петербургъ — мы уже видѣли. Въ дорогѣ ему пришлось пережить порядочно приключеній. Ловкаго афериста онъ принялъ за идеальнаго возвышеннаго «проповѣдника», а въ грязныхъ меблированныхъ комнатахъ вообразилъ себя попавшимъ въ разбойничій вертепъ. Въ ожиданіи близкой смерти онъ заснулъ крѣпкимъ сномъ, но засыпая рисовалъ себѣ не мрачныя перспективы, а свѣтлую картину своего избавленія и своего геройства. «Да, это я раскрылъ разбойничій вертепъ, въ которомъ погибло уже много наивныхъ провинціаловъ. Въ темномъ подвалѣ… находятъ груду человѣческихъ костей. Ужасаются, мотаютъ головами… пишутъ въ газетахъ… Сестра, мать, Теодоръ Негри читаютъ… Мнѣ наперебой предлагаютъ работу… Я богатъ, могу еще посылать матери. Перехожу съ курса на курсъ. Вообще — все отлично»… Недовѣріе къ людямъ при первой возможности переходило у него въ восторженное восхищеніе.

Студентовъ, встрѣтившихся въ поѣздѣ, онъ подозрѣвалъ въ чемъ-то и боялся. Черезъ какіе-нибудь полчаса знакомства они казались ему умнѣйшими и прекраснѣйшими людьми.

Въ Петербургѣ В. Г. поселился съ тремя товарищами. Деньги, данныя ему матерью, скоро вышли, и весь этотъ первый годъ прошелъ въ борьбѣ съ нуждой, въ напрасныхъ попыткахъ найти заработокъ, въ безрезультатныхъ стараніяхъ соединить научныя занятія съ необходимостью думать о хлѣбѣ.

Для науки годъ совсѣмъ пропалъ. Только къ концу его В. Г. получилъ работу, которая позволила ему немного отдохнуть отъ нужды.

Бодрости и жизнерадостности онъ не терялъ и въ этихъ обстоятельствахъ; но въ слѣдующемъ же 72 году, получивъ стипендію въ Петровской академіи, перебрался въ Москву. У него не было опредѣленнаго стремленія къ агрономической дѣятельности, но хотѣлось возможности заниматься и работать, которой не далъ ему Петербургъ.

==== ГЛАВА IV. ====
&lt;center&gt;Петровская академія.&lt;/center&gt;

==== 1. ====

Студенчество академіи, немногочисленное и связанное общей жизнью, было довольно однородно по настроенію.

Между наукой и молодымъ поколѣніемъ пробѣжала «черная кошка», (по выраженію В. Г. Короленка въ повѣсти «Прохоръ и студенты») и въ «крупной размолвкѣ» между ними, не могъ помочь «либеральный уставъ» академіи. Не то, чтобы студенты не хотѣли учиться, этого не было, но все же «лучшая сила молодежи, сила ея увлеченій выливалась куда то въ другое русло&lt;ref&gt;„Русская Мысль“ 1887 г. № 1.&lt;/ref&gt;.

Это настроеніе дѣлилъ съ товарищами и В. Г. Короленко.

Необходимость заработка и здѣсь отнимала у него много дорогого для занятій времени. Но и помимо этого, хотя онъ много читалъ, много работалъ, однако, это не была работа въ лабораторіяхъ и кабинетахъ, научная работа въ строгомъ смыслѣ. Сила его увлеченій тоже выливалась „въ другое русло“.

Обсужденіе вопросовъ о народѣ въ кружкахъ и собраніяхъ, мысль о долгѣ передъ народомъ, приводящая нѣкоторыхъ къ отрицанію культуры, мечты о служеніи народу — вотъ чѣмъ волновалось передовое студенчество.

Не выливаясь пока въ практическое дѣланіе, эти мысли и мечты служили предметомъ горячихъ споровъ, а подведеніе подъ нихъ теоретическаго основанія обусловливало и отношеніе къ наукѣ.

„Разсуждающее поколѣніе“, какъ назвалъ его въ одномъ мѣстѣ Короленко, имѣло непоколебимо вѣрить въ одну незыблемую истину и въ практическую силу этой истины.

Такой истиной казались В. Г., вмѣстѣ съ значительной частью его товарищей по академіи, нѣкоторыя простѣйшія мысли западной науки.

Бокль и Фохтъ были любимыми писателями студенчества, если судить по автобіографической повѣсти „Съ двухъ сторонъ“. Съ вѣрой въ силу разума, какъ двигателя прогресса, заимствованной у Бокля, это умонастроеніе соединяло матеріалистическое пониманіе всѣхъ жизненныхъ явленій.

„Ирландцы не свободны, потому что питаются картофелемъ, а ихъ завоеватели ѣдятъ мясо“ — это заключеніе, наряду съ утвержденіемъ Фохта — „мысль есть выдѣленіе мозга, какъ желчь — печени“ — казались новыми и геніальными. Въ нихъ видѣли больше, чѣмъ научныя обобщенія — объясненіе всѣхъ тайнъ жизни, новую вѣру. Тѣ же мысли проникали въ провинцію и играли роль даже въ религіозныхъ спорахъ Гарнаго Луга.

Съ ними теперь студентомъ, снова встрѣтился В. Г. Короленко и принялъ ихъ, какъ откровеніе. Послѣдовательнымъ выводомъ изъ признанія значенія экономическихъ условій было — „курица въ супѣ и мясо, вмѣсто картофеля и мякины для всѣхъ“, какъ ближайшій идеалъ, естественнымъ слѣдствіемъ вѣры въ практическую силу знанія — стремленіе къ „просвѣщенію“ народа, какъ пути къ его благосостоянію.

Но если искать самое характерное въ идеологіи студенчества 70 годовъ — оно не въ этихъ взглядахъ.

Разсказывая о своихъ студенческихъ годахъ, относящихся къ этому же времени, о безконечныхъ спорахъ, о готовности всего себя отдать „на великое дѣло любви“, В. А. Гольцевъ сообщаетъ о существованіи тайнаго общества, которое имѣло цѣлью „пересозданіе міра въ самомъ близкомъ будущемъ“. Почти такъ же далеко шли мечты передовыхъ студентовъ Петровской академіи.

„Изъ тогдашнихъ моихъ товарищей по академіи“ писалъ В. Г. Короленко отъ лица героя повѣсти „Съ двухъ сторонъ“, нѣкоторые пріобрѣли впослѣдствіи извѣстность на разныхъ поприщахъ. Однако… если бы кто-нибудь тогда показалъ мнѣ ихъ тѣми, каковы они теперь, я былъ бы оскорбленъ. Это такъ мизерно въ сравненіи съ моими ожиданіями. Изъ насъ должно было выйти нѣчто совсѣмъ особенное».

Былъ среди товарищей В. Г. студентъ, который въ повѣсти выведенъ подъ именемъ Урманова. Онъ происходилъ изъ Архангельска, но студентамъ нравилось представлять себѣ его родину тундрой. Въ воображеніи героя повѣсти Урмановъ въ будущемъ «отвернется отъ соблазновъ культуры, отъ женской любви (непремѣнно!), побѣдитъ всѣ приманки личной жизни и вернется на свою угрюмую родину». И тогда &quot;самоѣдъ проснется отъ вѣкового самоѣдскаго сна къ новой жизни, къ борьбѣ за попранныя «въ его лицѣ права человѣка».

Онъ видитъ въ мечтахъ, какъ «сѣверное сіяніе слабо играетъ надъ безконечной равниной, снѣга отливаютъ огнями, полозъ нарты „скрипитъ, быстро бѣгутъ олени, — то гонецъ самоѣдъ съ полнымъ сознаніемъ своей миссіи везетъ воззваніе Урманова къ великому самоѣдскому народу“&lt;ref&gt;„Съ двухъ сторонъ“. Рус. Мысль» 1888 г. № 11.&lt;/ref&gt;.

«Пересозданіе міра въ самомъ близкомъ будущемъ», а для начала пробужденіе самоѣдскаго народа силами одного человѣка — вотъ о чемъ мечтало передовое студенчество 70-ыхъ годовъ, съ восторгомъ принявшее идеи матеріализма въ ихъ наиболѣе элементарной и грубой формѣ.

Молодая вѣра и восторженная наивность, которыя проникаютъ во всѣ самыя серьезныя и самыя «теоретическія» разсужденія — отличаютъ ту часть студенчества, къ которой примкнулъ В. Г. Короленко.

Эту наивность онъ везъ съ собой изъ родного дома, и совсѣмъ не трудно узнать въ передовомъ студентѣ, выступающемъ на сходкахъ и пользующемся вліяніемъ среди товарищей — того восторженнаго мечтателя, который, засыпая на твердой постели грязныхъ номеровъ, съ ножкой стула въ рукѣ для обороны, воображалъ себя побѣждающимъ десятокъ разбойниковъ и избавляющимъ міръ отъ мрачнаго разбойничьяго притона.

Новые взгляды не сдѣлали его другимъ. Общее настроеніе, непосредственное воспріятіе жизни осталось тѣмъ же, а надстройка надъ нимъ изъ спутанныхъ и наивныхъ представленій механическаго міропониманія была не слишкомъ прочна.

Прямого противорѣчія, казалось, не было между жизнью мысли и чувства. Вѣра въ возможность пересозданія міра силами отдѣльныхъ людей не подрывала убѣжденія въ незыблемости физическихъ законовъ, а объясненіе человѣческихъ поступковъ изъ матеріальныхъ и эгоистическихъ интересовъ — нисколько не мѣшало самымъ горячимъ мечтамъ о подвигѣ, о жертвахъ, о служеніи народу. Но какимъ бы простымъ и цѣльнымъ ни казалось это отношеніе къ жизни, какъ бы ни хорошо ладили между собой теоріи и чувства, ихъ согласіе покупалось цѣной несомнѣннаго логическаго противорѣчія. Въ конечномъ счетѣ, послѣднее и основное внутреннее отношеніе къ міру опредѣлялось совсѣмъ не положеніями Фохта, а чувствомъ, которое съ этими положеніями не имѣло ничего общаго. Обнаружилось это при первомъ серьезномъ столкновеніи съ жизнью, въ которомъ проявилось все безсиліе міровоззрѣнія, казавшагося такимъ прочнымъ и устойчивымъ.

Прежде чѣмъ двинуться дальше въ своемъ ростѣ В. Г. испыталъ серьезное потрясеніе, которое и составляетъ центръ повѣсти «Съ двухъ сторонъ».

Эпизодъ, который послужилъ для этого поводомъ, дѣйствительно имѣлъ мѣсто.

Въ душевной драмѣ Гаврилова, В. Г. Короленко, по свидѣтельству близкихъ ему людей, изобразилъ свои переживанія. Не входя въ обсужденіе вопроса о томъ, насколько вѣрно переданы детали и что составляетъ плодъ художественной фантазіи, — вопроса, который въ этомъ случаѣ не имѣетъ значенія, я постараюсь изобразить самую сущность пережитого Гавриловымъ, и слѣдовательно В. Г. Короленкомъ, кризиса.

==== 2. ====

Тотъ самый Урмановъ (тоже дѣйствительное лицо), который долженъ былъ спасти великій самоѣдскій народъ, не побѣдилъ всѣхъ «приманокъ личной жизни» и послѣ сложной и трагической исторіи съ молодой женщиной — бросился подъ поѣздъ.

Герой повѣсти увидѣлъ его трупъ съ раздробленнымъ черепомъ и кусочки мозга, разбрызганнаго на рельсахъ.

И здѣсь въ первый разъ показалось ему, что простая, чудовищно-простая вещь — жизнь и смерть. «Что-то движется тамъ по физическимъ законамъ. Это жизнь… Остановите легкимъ толчкомъ движеніе — смерть».

Это была не новая для него мысль. Онъ еще недавно видѣлъ въ ней откровеніе. Но, принявъ легко и радостно разсужденіе, что жизнь — только механическое движеніе частицъ, онъ не смогъ вынести вида разбрызганнаго на рельсахъ мозга. Жизнь вдругъ теряетъ для него всякую цѣну. Все кажется ему безсмысленнымъ, ненужнымъ и отвратительнымъ.

Ничего какъ будто не измѣнилось въ его убѣжденіяхъ. Такими же простыми казались ему явленія жизни и раньше. Отрицаніе цѣнности жизни для него не новая теорія, возникшая изъ новыхъ фактовъ, это фактическая невозможность жить, не имѣя ''другого'' оправданія жизни, чѣмъ то, которое давали прежніе взгляды. Онъ могъ благоговѣть передъ Фохтомъ и бороться съ предразсудками, метафизическими и всякими другими, но только теперь, въ тяжелую и трудную минуту онъ попробовалъ ''дѣйствительно подумать'', что жизнь исчерпывается физическими законами, что дальше разбитаго черепа — нѣтъ ничего, и это столкновеніе съ своей собственной мыслью — для него смерть.

Иначе, какъ нравственной смертью, нельзя назвать то настроеніе, которое овладѣваетъ героемъ повѣсти.

Не только все казалось ему лишеннымъ цѣли и смысла, но онъ съ чрезвычайной легкостью «различалъ проявленіе низменныхъ инстинктовъ, въ поступкахъ и побужденіяхъ раскапывалъ низость, въ человѣкѣ — животное, составленное изъ элементарныхъ физическихъ процессовъ».

Этотъ кошмаръ кончается болѣзнью, но и весь онъ только болѣзнь. Только какъ болѣзнь представляетъ себѣ В. Г. Короленко слишкомъ простое пониманіе жизни.

Выздоровленіе не можетъ не придти, и когда оно приходитъ — въ душѣ уже есть вѣра. Сначала въ дѣвушку, которую онъ любилъ раньше, «потомъ въ человѣка. А за этимъ трепетное предчувствіе всякой иной вѣры». «Это было новое золотое облачко новаго настроенія. Во что бы оно ни развернулось, я чувствовалъ сердцемъ, что это будетъ — жизнь!»

Повѣсть «Съ двухъ сторонъ» единодушно и справедливо осуждалась критикой, какъ художественное произведеніе. Это нисколько но уменьшаетъ ея цѣнности, какъ автобіографическаго документа.

Итакъ — въ тяжелую минуту, обратившись за помощью и поддержкой къ своимъ убѣжденіямъ, В. Г. Короленко не нашелъ въ нихъ спасенія. Онъ нашелъ его въ безсознательной и необъяснимой вѣрѣ въ жизнь, и это была та самая вѣра, которою онъ жилъ все время, но которой легкомысленно отказывалъ въ признаніи. Теорія и настроеніе, шедшія разными путями, вдругъ встрѣтились и привели къ общему сотрясенію, тяжелому и трагическому.

Вопросъ о смыслѣ жизни, въ который вылилось это столкновеніе, былъ рѣшенъ исключительно чувствомъ.

В. Г. Короленко не задумался тогда же достаточно серьезно надъ этимъ рѣшеніемъ, онъ, тѣмъ не менѣе, не отвергъ правъ разума на рѣшеніе важнѣйшихъ загадокъ жизни и смерти, какъ сдѣлалъ это позже Толстой, когда тотъ же вопросъ въ такой же остротѣ всталъ передъ нимъ. Онъ удовлетворился душевнымъ равновѣсіемъ, которое вернула ему эта «неразумная» вѣра, и вновь отказался отъ рѣшенія основныхъ вопросовъ, какъ въ бытность свою гимназистомъ. Какъ тогда, онъ обратился къ вопросамъ «дѣйствительной жизни», не претендуя на знаніе сущности послѣднихъ законовъ. Отъ матеріализма онъ перешелъ не къ религіи, а къ позитивизму.

==== 3. ====

Въ мысляхъ и разсужденіяхъ, взглядахъ и планахъ дѣятельности студенчества Петровской академіи не было мѣста для какой-нибудь политической, въ нашемъ смыслѣ слова, программы.

Были только мечты о пропагандѣ, о сближеніи съ народомъ, подготовлялось «хожденіе въ народъ». Тѣмъ не менѣе начались аресты и административныя преслѣдованія студентовъ.

Въ концѣ 76-го года недовольство и глухое раздраженіе студентовъ академіи вылилось въ исторію по поводу студенческой столовой, не значительную саму по себѣ и явившуюся только поводомъ для протеста. Избранный товарищами для подачи Директору коллективнаго прошенія, В. Г. Короленко имѣлъ смѣлость высказаться слишкомъ прямо. Это обстоятельство помѣшало ему кончить курсъ и повліяло на его дальнѣйшую судьбу. Онъ былъ арестованъ и исключенъ изъ академіи. 23 марта былъ сосланъ въ Вологду, а оттуда вологодскимъ губернаторомъ въ Великій Устюгъ. Послѣ усиленныхъ хлопотъ роднымъ удалось получить для него разрѣшеніе поселиться въ Кронштадтѣ, куда въ это время переѣхала вся семья. Высшее образованіе В. Г. на этомъ, однако, закончилось.

Переѣхавъ черезъ нѣсколько мѣсяцевъ вмѣстѣ съ семьей въ Петербургъ, онъ съ братьями занимался корректурой.

==== ГЛАВА V. ====
&lt;center&gt;Народничество.&lt;/center&gt;

==== 1. ====

«Переставъ быть „раціоналистическими экономистами“, мы не остановились на мѣстѣ. Вмѣсто схемъ чисто экономическихъ, литературное направленіе, главнымъ представителемъ котораго явился Н. К. Михайловскій, раскрыло передъ нами цѣлую перспективу законовъ и параллелей біологическаго характера, а игрѣ экономическихъ интересовъ отводилось подчиненное мѣсто.»

Такъ, въ очень общей формѣ характеризуетъ В. Г. Короленко новый этапъ въ развитіи своего поколѣнія. Съ именемъ Михайловскаго связался, такимъ образомъ, этотъ новый этапъ, съ тѣмъ самымъ именемъ, съ которымъ связана такъ или иначе позднѣйшая дѣятельность В. Г. Короленко. Общее дѣло и личная дружба скрѣпили впослѣдствіи эту связь, но началась она теперь, въ концѣ 70-хъ годовъ, съ этого молодого увлеченія.

Въ это время Михайловскій, какъ одинъ изъ редакторовъ «Отечественныхъ Записокъ» развивалъ въ своихъ статьяхъ основныя положенія народничества.

Но увлеченіе Михайловскимъ, которое относится къ петербургскому періоду жизни В. Г., далеко не исчерпывается отношеніемъ его къ народничеству.

Народникомъ былъ онъ и до этого увлеченія.

Зачитываясь статьями Михайловскаго, почти преклоняясь передъ нимъ, В. Г. нашелъ у него не политическую или общественную программу дѣятельности, но общее міросозерцаніе, наиболѣе соотвѣтствующее его собственнымъ задушевнымъ мыслямъ и идеаламъ.

Какъ послѣдовательный позитивистъ, Михайловскій не пытался рѣшать. вопросы о сущности и смыслѣ жизни. Статьи его ставили основные вопросы соціологіи и на нихъ стремились дать отвѣтъ, а вопросъ объ отношеніи личности къ обществу, какъ наиболѣе общій изъ нихъ, стоялъ въ центрѣ его построеній.

Общая и основная мысль этихъ статей — вредъ раздѣленія труда и соціальной дифференціаціи общества, необходимость, наоборотъ, возможно полнаго и многосторонняго раздѣленія труда между органами человѣка, «индивидуальная разнородность и общественная однородность», какъ идеалъ общественнаго устройства, — мысль эта въ значительной степени возбуждалась и подогрѣвалась чисто русскими спорами о капитализмѣ и крестьянствѣ, объ общинѣ, о будущемъ народа и особенностяхъ народнаго быта.

Оставаясь всегда въ этой области, въ кругу вопросовъ человѣческаго общежитія, Михайловскій возставалъ противъ того, что «человѣкъ съ его плотью и кровью, съ его помыслами и чувствами, съ его любовью и ненавистью, забытъ для отвлеченныхъ категорій»&lt;ref&gt;«Что такое прогрессъ».&lt;/ref&gt;.

Во имя конкретнаго, реальнаго человѣка, нормальной и разносторонней человѣческой индивидуальности онъ отрицалъ абсолютную истину, безусловную справедливость, чистое искусство.

В. Г. Короленко, вмѣстѣ съ большинствомъ своихъ товарищей, охотно жертвовалъ общими и отвлеченными вопросами для острыхъ задачъ «реальной жизни». Послѣ того, какъ живымъ и непосредственнымъ чувствомъ — вѣрой въ жизнь — были побѣждены въ немъ важнѣйшія для человѣка сомнѣнія, онъ больше не забирался въ глубь философскихъ проблемъ.

Было естественно и не случайно, что не нѣмецкіе философы, какъ для передовой молодежи 40-хъ годовъ, а русскій публицистъ, и именно Михайловскій, крѣпко стоящій на почвѣ дѣйствительности, сдѣлался въ юношескіе годы его кумиромъ.

А его постоянныя, задушевнѣйшія мечты о «полной» жизни, невѣдомой и безпредѣльной, но ''осуществимой'', о человѣческой жизни, въ доступныхъ человѣку условіяхъ — очень хорошо сходятся съ выставленнымъ Михайловскимъ идеаломъ — нормальной и многосторонней человѣческой личности.

На этой общей основѣ строились положенія, примѣнительно къ реальнымъ русскимъ условіямъ и составлявшія собственно теорію народничества. Какъ выводъ изъ общихъ соображеній и философско-историческихъ обобщеній, предлагалась опредѣленная программа дѣятельности.

Выдвигая на первый планъ интересы и нужды народа, Михайловскій писалъ въ 74-мъ году: «публицисты наши… если бы они направили всѣ свои усилія на возвышеніе благосостоянія ''только'' народа, то національное богатство пришло бы само собой. Литература наша, сдѣлавъ ''только'' народъ центромъ своихъ помысловъ, не только не утратила бы національнаго значенія… но пріобрѣла бы небывалую силу»&lt;ref&gt;Собр., соч. т. II, стр. 596.&lt;/ref&gt;.

Народничество конца 70-хъ годовъ было одновременно и практической программой, и общественно-политической теоріей, и живымъ настроеніемъ, цѣльнымъ и непосредственнымъ отношеніемъ къ жизни. А потому оно только отчасти и очень неполно характеризуется взглядами и мнѣніями, нашедшими себѣ выраженіе въ статьяхъ публицистовъ «Отечественныхъ Записокъ». Проводя, въ противоположность догматическому народничеству, рѣзкую разницу между интересами и мнѣніями народа, и несчитая послѣднія для себя обязательными, направленіе это исповѣдывало вѣру въ возможность особаго пути развитія для Россіи, для чего признавалось необходимымъ «пробнымъ камнемъ… всей внѣшней и внутренней политики сдѣлать интересы непосредственныхъ производителей, представителей труда»&lt;ref&gt;«Отечеств. Записки» 1883 г., іюнь. Письма посторонняго.&lt;/ref&gt; и избѣжать «отлученія производителей отъ силъ природы и орудій производства», — слѣдовательно сохранить общину и помѣшать развитію капитализма.

Таковы были основныя и боевыя положенія, выставленныя теоретиками ''критическаго'' народничества.

А какъ внутреннія свойства, характеризующія это міровоззрѣніе, оно соединило «практичность» общаго построенія, не выходящаго за предѣлы реальныхъ отношеній, его исключительный интересъ къ русской дѣйствительности и его утилитаризмъ — съ утопичностью, безграничной вѣрой въ силу человѣка, позднѣе противопоставлявшейся понятію о неизбѣжномъ дѣйствіи историческихъ законовъ, съ вниманіемъ къ человѣку «съ его помыслами и чувствами», а въ особенности къ «меньшему брату», — наконецъ, съ подчиненіемъ экономическихъ отношеній моральнымъ требованіямъ.

Это соединеніе дало поводъ къ характеристикѣ народничества, какъ экономической романтики&quot;.

''И та и другая'' сторона народничества должны были притягивать къ себѣ В. Г. Короленка. Оно дало ему возможность соединить всѣ разныя направленія внутренней жизни, которыя по очереди брали въ немъ верхъ въ его дѣтскіе и юношескіе годы. Одно — которое сдѣлало Ѳомку изъ Сандоміра его первымъ героемъ, другое — которое заставляло его, въ мечтахъ отдавать свою жизнь «кого-то защищая», съ благородствомъ и мужествомъ, независящими отъ содержанія защищаемой идеи.

==== 2. ====

Къ этому времени относится первый написанный В. Г. разсказъ. Онъ, естественно, направился съ нимъ въ «Отечественныя Записки», но Щедринъ не принялъ разсказа. Онъ появился въ «Словѣ» въ іюлѣ 1879 года за подписью В. К — енко и подъ заголовкомъ «Эпизоды изъ жизни искателя».

Въ чертахъ «искателя» — кіевскаго студента — не трудно узнать автора. Онъ полонъ всяческихъ силъ, любви къ природѣ, къ людямъ, къ наукѣ, къ жизни.

Въ разсказѣ обличается довольство, «буржуазно-добродѣтельно-сытое довольство», а личному тихому счастью противопоставляется длинная дорога, конца которой не видно, но которая неудержимо тянетъ своей невѣдомой далью, заманчивой неизвѣстностью, съ борьбой и опасностями, съ запросами энергіи, чуткости, силы&quot;…

Опять жизнь встаетъ, какъ идеалъ, далекая, манящая, ''только'' жизнь, жизнь ''вообще'', въ ея полнотѣ и таинственной неизвѣстности. Но на фонѣ этого основного настроенія выдѣляются теперь устойчивые взгляды, рисуются болѣе опредѣленныя цѣли. И рѣшающимъ моментомъ при выборѣ между двумя жизненными дорогами оказывается для героя разсказа мысль о темныхъ хатахъ темнаго села и представленіе о томъ, что «творится внутри этихъ бѣдныхъ, хорошо знакомыхъ лачугъ».

«Служеніе народу» стоитъ передъ авторомъ разсказа, какъ жизненная задача.

А пока, живя въ Петербургѣ и занимаясь корректурами, онъ одновременно обучается сапожному ремеслу, этимъ простымъ путемъ ища сближенія съ трудовой жизнью и практически осуществляя теорію Михайловскаго о необходимости возможно полнаго раздѣленія труда между органами человѣка, которое должно повести къ соціальной однородности общества.

«Служеніе народу» онъ понимаетъ теперь не въ примитивныхъ формахъ, и отказъ отъ культурной жизни не представляется ему необходимымъ условіемъ этого служенія. Одинъ изъ «эпизодовъ» въ жизни искателя — сценка на платформѣ, которую онъ видитъ изъ окна вагона. Видитъ раненыхъ солдатъ, повидимому, возвращающихся съ театра дѣйствій русско-турецкой войны, и измученную студентку, которая за ними ходитъ. Усталость, озлобленность, аскетическое, мученическое отдаванье всѣхъ своихъ силъ и способностей «нуждамъ народа» — вызываютъ въ немъ острую жалость и тяжелыя размышленія.

«Зачѣмъ это, зачѣмъ?» спрашиваетъ онъ.

«И я проходилъ его, этотъ искусъ, но онъ уже сзади.

Теперь цѣль намѣчена ясно, симпатіи сознаны, путь виденъ далеко. Впередъ! Да, впередъ. Шаги будутъ тверды»…

Когда въ іюлѣ 1879 года этотъ бодрый призывъ появился въ свѣтъ, авторъ его былъ уже далеко отъ Петербурга. Онъ отправился дѣйствительно въ далекій путь, но еще не туда, куда влекли его сознанныя симпатіи и намѣченныя цѣли, — а въ ссылку.

==== ГЛАВА VI. ====
&lt;center&gt;Первая ссылка и первые литературные шаги.&lt;/center&gt;

==== 1. ====

Въ маѣ 1879 года, послѣ двухъ безрезультатныхъ и ничѣмъ не вызванныхъ обысковъ, административная кара постигла всю мужскую половину семьи Короленокъ — Владиміра Галактіоновича, его братьевъ и мужа его сестры Лошкарева.

В. Г. съ братомъ были высланы въ Глазовъ, Вятской губерніи, подъ надзоръ полиціи. Глазовъ — маленькій уѣздный городокъ въ 310 верстахъ отъ Вятки, населенный мелкими торговцами и ремесленниками, съ окрестнымъ населеніемъ почти исключительно изъ вотяковъ.

Въ этихъ неожиданныхъ обстоятельствахъ, въ новомъ мѣстѣ, которое за двѣ недѣли было для В. Г. только «туманнымъ географическимъ терминомъ», онъ сразу обнаруживаетъ живой интересъ къ окружающему и стремленіе приспособиться къ новымъ условіямъ.

Стоя «на широкой немощеной площади города», онъ разсматривалъ его «съ любопытствомъ». «Какъ тихо» — было его первое впечатлѣніе отъ новаго мѣста.&lt;ref&gt;«Ненастоящій городъ». «Слово». 1880 годъ. № 11.&lt;/ref&gt;

Онъ выбралъ своимъ мѣстопребываніемъ «Слободку», окраину города, подходившую къ лѣсу и населенную мелкимъ ремесленнымъ людомъ. Эти низы городского населенія, главнымъ образомъ сапожники, тянули его больше, чѣмъ «чиновничество» и &quot;купечество&quot;центра. Присматриваясь съ любопытствомъ къ типамъ и нравамъ слободки, въ которой онъ нашелъ не мало интереснаго, В. Г. продолжаетъ обучаться сапожному мастерству.

Тишина было первое, что поразило его въ городѣ. Эта тишина, стоячесть, отсутствіе движенія и жизни, консерватизмъ и апатичность «Слободки» скоро сдѣлались для него очень тягостными.

Черезъ 5 мѣсяцевъ, послѣ новаго, совершенно безрезультатнаго обыска, Владиміру Галактіоновичу пришлось оставить Глазовъ такъ же неожиданно, какъ онъ туда попалъ. Онъ, вмѣстѣ съ братомъ, былъ высланъ въ глухую деревушку «Березовскіе Починки». И вотъ — даже эта, печальная, какъ будто, перемѣна въ его судьбѣ казалась ему радостной.

«Впереди у меня были новыя мытарства — глухой лѣсной уголъ, даже не село, не деревня, а какіе-то зачатки человѣческихъ поселеній среди болотъ и лѣсовъ. Тѣмъ не менѣе я оставлялъ N безъ сожалѣнія, даже съ радостью. Что бы ни ждало впереди, — прочь, поскорѣе прочь изъ этой тяжелой атмосферы ненастоящаго города». «Коли счастья жалко, Боже», такъ, словами Шевченко, кончаетъ онъ свой очеркъ о Глазовѣ, «дай хоть злую долю!» «Да, хоть злую долю, но не это прозябанье».&lt;ref&gt;«Ненастоящій городъ». «Слово» 1880 годъ. № 11.&lt;/ref&gt; Какъ за 8 лѣтъ раньше изъ тихаго и соннаго Ровно, такъ и теперь изъ стоячаго, «ненастоящаго» Глазова, В. Г. рвался къ другой жизни, къ новому, неизвѣданному, къ туманному будущему.

«Березовскіе Починки» были извѣстны, какъ послѣдняя ступень ссылки. Это, въ сущности, не деревня, а отдѣльные дворы, разбросанные по одному или по два, на разстояніи иногда 2-хъ — 3-хъ верстъ другъ отъ друга въ лѣсной и болотистой мѣстности. Зимой, когда В. Г. туда попалъ, сообщеніе между этими избушками было очень затруднительно. Но, кромѣ того, когда въ одну изъ нихъ привезли новую ссыльную, ей и В. Г. скоро было запрещено посѣщать другъ друга и каждому изъ нихъ разрѣшено ходить только по землѣ хозяина, у котораго онъ жилъ.

«Дѣвственная простота и неиспорченность» окружающаго населенія, за которую В. Г. сначала готовъ былъ простить дикость и темноту, какъ скоро оказалось, «ничуть не мѣшаетъ хитрому плутовству и даже жестокости нравовъ».&lt;ref&gt;Протопоповъ. Замѣтки о В. Г. Короленко. «Нижегор. Сборникъ». Изд. «Знаніе» 1905 г. стр. 258.&lt;/ref&gt;

Мѣсяцы проведенные въ Починкахъ, принесли съ собой цѣлый рядъ разочарованій въ особенностяхъ неиспорченной народной души и деревенской жизни.

Населеніе, ведущее жизнь полудикарей и недовѣрчиво относящееся къ ссыльнымъ, непроходимые лѣса и болота кругомъ, курная изба безъ трубы, гдѣ во время топки при отворенной двери «головѣ жарко, а ноги стынутъ отъ 30-ти градуснаго мороза», гдѣ «лошади, коровы, овцы чередуются другъ съ другомъ, оставляя на полу очень замѣтные слѣды своего пребыванія» — въ такой обстановкѣ жилъ В. Г. эти нѣсколько мѣсяцевъ.&lt;ref name=&quot;«Молва», 1881 годъ. № 282&quot;&gt;«Молва», 1881 годъ. № 282.&lt;/ref&gt; А вспоминаетъ онъ объ этомъ времени такъ: «какъ бы то ни было, въ Починкахъ мы жили ровно и тихо, въ полномъ согласіи съ населеніемъ, вдали отъ начальства, и даже я лично находилъ въ своемъ положеніи много хорошихъ сторонъ.»&lt;ref name=&quot;Тамъ же&quot;&gt;Тамъ же.&lt;/ref&gt;

Главнымъ его занятіемъ и здѣсь было сапожное ремесло, которое было для него и источникомъ заработка. «Дѣло это интересное», разсказывалъ онъ впослѣдствіи, «и я имъ увлекался. Это увлеченіе между прочимъ поддерживалось и честолюбіемъ: въ Починкѣ я справедливо считался первымъ сапожникомъ. Мой единственный конкурентъ погубилъ свою репутацію пристрастіемъ къ вину, я же, вопреки традиціямъ профессіи, отличался трезвостью и шилъ очень крѣпкіе сапоги».&lt;ref&gt;Протопоповъ. Замѣтки о В. Г. Короленко «Нижегород. Сборникъ» Изданія «Знаніе» 1905 г. стр. 258.&lt;/ref&gt;

Важнѣйшей изъ хорошихъ сторонъ, которыя находилъ В. Г. въ своемъ положеніи, была «пріятная увѣренность», что для него «нельзя отыскать другого сюрприза».&lt;ref name=&quot;«Молва», 1881 годъ. № 282&quot;/&gt;

Но эта увѣренность оказалось преждевременной. Сюрпризовъ было еще много на его пути. Послѣ нѣсколькихъ мѣсяцевъ мирной жизни въ Почникахъ онъ былъ арестованъ ночью, увезенъ сначала въ Вятку, гдѣ просидѣлъ 15 дней въ тюрьмѣ, потомъ дальше въ Сибирь. Въ одной изъ тюремъ по пути, наканунѣ Пасхи, явился къ ссыльнымъ членъ верховной комиссіи кн. Имеретинскій. На вопросъ князя, за что онъ ссылается, В. Г. отвѣтилъ «тѣмъ же вопросомъ». «Ни разу», говоритъ онъ въ своемъ письмѣ въ «Молву», «спускаясь со ступеньки на ступеньку, я не зналъ чѣмъ вызвана эта перемѣна въ моей судьбѣ».

Только въ Томскѣ ему случайно пришлось узнать, что ссылается онъ въ Якутскую область за побѣгъ изъ ссылки, побѣгъ, котораго онъ не совершалъ. Здѣсь же, въ Томскѣ, въ судьбѣ его произошелъ не вполнѣ понятный, но благодѣтельный переломъ. Вмѣсто Якутской области, онъ отправленъ былъ въ Пермь. Попалъ онъ туда уже въ октябрѣ 1880 года.

Быть можетъ, это было слѣдствіемъ новыхъ либеральныхъ вѣяній въ высшихъ сферахъ. Во всякомъ случаѣ, въ Перми В. Г. оказался въ условіяхъ, по его словамъ, «сравнительно сносныхъ». «Возвратясь изъ дальнихъ странствій въ лоно культурной и общественной жизни», такъ начинается его письмо въ «Молвѣ», «я кажется больше чѣмъ кто-либо способенъ оцѣнить перемѣны, которыя застаю въ этой жизни».

В. Г. и здѣсь хотѣлъ продолжать шитье обуви, но это пошло не такъ удачно — первый же заказъ, — ботинки изъ какой-то матеріи — испортилъ. Скоро онъ бросилъ сапожное ремесло и поступилъ на службу въ управленіе желѣзной дороги.

У него начали завязываться знакомства среди мѣстной интеллигенціи, онъ снова взялся за литературную дѣятельность. Скитанія обогатили его запасъ впечатлѣній, не изломавъ и не озлобивъ его. Никакой горечи не слышно въ словахъ, которыми онъ разсказываетъ о своихъ приключеніяхъ. И когда онъ спрашиваетъ по поводу послѣдняго изъ нихъ, ссылки за несуществующій побѣгъ, — «не кажется ли вамъ, что жизнь едва ли можетъ придумать что-либо трагикомичнѣе положенія, въ которое я попалъ», то нельзя не сознаться, что комизмъ положенія чувствуется ярче, чѣмъ его трагичность, что художественное и нравственное удовлетвореніе, какое получаетъ читатель отъ этого проникнутаго молодой энергіей разсказа съ добродушнымъ юморомъ и безъискуственностью — заставляетъ забывать о картинѣ человѣческихъ страданій, которая за ними скрывается. Въ изображеніи Короленка ссылка его не кажется страшной.

==== 2. ====

Въ октябрѣ 1880 года, закинутый въ Пермь, В. Г. во второй разъ выступаетъ въ «Словѣ» съ очеркомъ «Ненастоящій городъ». Въ этотъ разъ подъ разсказомъ стоитъ уже полностью фамилія автора.

Изъ сравненія двухъ первыхъ шаговъ В. Г. какъ писателя, — «Эпизодовъ» въ 79 году и этого очерка въ 80-мъ, выясняется много существеннаго для характеристики его литературнаго дарованія.

Въ первый разъ — темой для разсказа взятъ сложный міръ молодого интеллигента. Основаніемъ для него служатъ идеи о служеніи народу и осужденіе «буржуазнаго довольства». Но, прежде всего — народа тамъ совсѣмъ нѣтъ, онъ остается блѣдной и туманной неопредѣленностью, никакъ не укладываясь въ фигуру стараго Якова. А весь разсказъ и вся его психологія, несмотря на отдѣльныя хорошія мѣста, не свободенъ отъ искусственности, выдуманности, иногда какой-то симметричности, иногда сентиментальности.

Второе выступленіе совсѣмъ непохоже на первое. И, мнѣ кажется, что въ немъ, этомъ забытомъ, почти неизвѣстномъ теперь очеркѣ, В. Г. Короленко впервые ''нашелъ себя'' — свой оригинальный, ни на кого не похожій складъ творчества, свое мѣсто въ русской литературѣ.

Это описаніе Глазова. Правдивое и безъискусственное описаніе дѣйствительнаго города, его обитателей, нравовъ, отношеній и типовъ. Оно какъ будто даже не вполнѣ подходитъ подъ понятіе произведенія искусства. Но оно живо, ярко, выразительно, въ немъ тонкое пониманіе бытовыхъ и психологическихъ особенностей «слободки», въ немъ нѣтъ ни одного фальшиваго или нехудожественнаго образа, положенія, даже слова.

В. Г. ушелъ отъ міра взглядовъ, убѣжденій, идей, отъ типическихъ чувствъ и настроеній, интересныхъ, какъ общественныя явленія, онъ не преслѣдуетъ цѣли высказать свои собственные взгляды.

Въ первомъ своемъ произведеніи онъ пытался воплотить въ живыхъ образахъ разные типы отношенія къ жизни. Во второмъ его интересуетъ городъ Глазовъ не какъ «типичный городокъ нашего сѣверо-востока», хотя съ этихъ словъ онъ начинаетъ его характеристику, но именно, какъ Глазовъ, опредѣленный, единственный на земномъ шарѣ городъ съ его внѣшнимъ видомъ, его населеніемъ и его «слободкой». Выяснить особенныя черты этой «слободки», ея собственные типы и нравы, ея своеобразную, складывающуюся изъ множества мелкихъ черточекъ, физіономію, т.-е. описать дѣйствительныхъ людей, которыхъ авторъ видѣлъ въ ихъ обычной обстановкѣ, съ ихъ подлинными чувствами и отношеніями — другой цѣли нѣтъ у очерка «Ненастоящій городъ».

Совсѣмъ не важно, были ли въ дѣйствительности люди и событія, описываемые въ «Эпизодахъ». Наоборотъ, тому обстоятельству, что все въ немъ правда, «Ненастоящій городъ» обязанъ большей частью своего интереса. Дѣйствительное существованіе описываемыхъ людей, и именно въ Россіи, и именно въ 80 годахъ 19 столѣтія, кладетъ на ихъ изображеніе отпечатокъ наибольшей индивидуальности, какая только возможна въ художественномъ произведеніи.

Форма очерка «Ненастоящій городъ» — какъ разъ та форма, въ которой силенъ В. Г. Короленко.

Противорѣчіе ея съ формой перваго его разсказа скажется во всей его дальнѣйшей литературной дѣятельности. Но эта форма носила въ себѣ внутреннее противорѣчіе: интересъ къ единичному и, слѣдовательно, дѣйствительно существующему уводитъ вообще отъ литературнаго творчества и ведетъ къ полнотѣ и разнообразію самой жизни. В. Г. Короленко остановился на какой-то границѣ, во всей своей дѣятельности стремясь соединить жизнь съ искусствомъ и въ значительной степени въ этомъ успѣвая.

Очеркъ «Ненастоящій городъ», несмотря на свою художественную незаконченность и недостаточную значительность, былъ важнымъ моментомъ въ развитіи литературнаго таланта Короленка.

За нимъ послѣдовалъ другой очеркъ, тоже содержащій въ себѣ художественное описаніе дѣйствительныхъ людей и событій. Матеріалъ для него дало двухнедѣльное заключеніе В. Г. въ Вятской тюрьмѣ. Это — «Временные обитатели подслѣдственнаго отдѣленія»&lt;ref&gt;«Слово» 1881 г. № 2. «Въ подслѣдственномъ отдѣленіи» — въ книгѣ разсказовъ.&lt;/ref&gt;.

Онъ тоже помогаетъ понять направленіе интересовъ автора, уже не въ области литературной формы, а въ выборѣ матеріала и основномъ отношеніи къ жизни.

Среди тюремной жизни, ея нравовъ и типовъ, которые В. Г. наблюдаетъ съ такимъ же интересомъ, какъ всякую новую для него обстановку, сосѣдъ его по камерѣ — «обличитель Яшка» привлекаетъ больше всего его вниманіе.

Взгляды и убѣжденія Яшки сумбурны и попросту нелѣпы. Но въ защитѣ ихъ онъ проявляетъ истинную стойкость, безкорыстіе, постоянство и мужество.

В. Г. рѣзко противопоставляетъ свои взгляды съ основами «практической нравственности» Яшкиной «фантасмагоріи». Тѣмъ не менѣе въ самомъ Яшкѣ онъ видитъ не сумасшедшаго, а подвижника. И въ этомъ отношеніи къ Яшкѣ можно узнать маленькаго гимназиста, который въ мечтахъ своихъ умиралъ за непонятное и неопредѣленное правое дѣло. Какъ тогда, такъ и теперь его влекутъ въ человѣческой личности не взгляды, не убѣжденія, а самое глубокое душевное настроеніе, не содержаніе идей, а отношеніе человѣка къ этимъ идеямъ. Безкорыстное и высокое чувство, даже выливающееся въ служеніе практически нелѣпой идеѣ, не перестаетъ отъ этого быть для него высокимъ и чистымъ. Именно такое чувство составляетъ постоянный и почти исключительный предметъ его вниманія.&lt;ref&gt;Нѣкоторые критики Короленка, останавливаясь на отношеніи его къ Яшкѣ, вносили къ нему свои поправки. «Подвижничество само по себѣ вовсе не добродѣтель», говоритъ мимоходомъ, какъ ясную для всѣхъ истину, Ивановъ (&quot;Поэзія и правда міровой любви*). Между тѣмъ для Короленка, конечно, ''подвижничество, само по себѣ добродѣтель'' и, конечно, отношеніе къ Яшкѣ не случайность. И когда Овсянико-Куликовскій не видитъ въ Яшкѣ ничего, кромѣ изувѣрства и психоза на религіозной почвѣ, а въ отношеніи къ нему В. Г. Короленко ничего, кромѣ недоразумѣнія и наивной иллюзіи, то онъ, думается, смотритъ на этотъ вопросъ слишкомъ просто. &quot;(Ист. русск. интеллигенціи, &quot; ч. III).&lt;/ref&gt;

И это, пожалуй, не менѣе важно для содержанія его литературной дѣятельности, чѣмъ сказанное выше — для ея формы.

Говоря о началѣ этой дѣятельности, нельзя оставить безъ вниманія еще одного выступленія В. Г. въ это же время, выступленія публицистическаго и даже, вѣрнѣе, политическаго характера.

12 октября 1880 года въ письмѣ изъ Перми, напечатанномъ въ «Молвѣ», онъ разсказалъ о своихъ странствованіяхъ.

«Я имѣлъ сомнительное счастье испытать на себѣ замѣчательно полный циклъ административныхъ мѣропріятій», пишетъ онъ въ началѣ этого письма, и дальше подробно излагаетъ исторію своей ссылки, вѣрнѣе — своихъ ссылокъ.

Трудно представить себѣ болѣе рѣзкую критику административнаго произвола и полицейскаго усмотрѣнія во всей его тупой и безсмысленной жестокости, чѣмъ это простое и полное добродушнаго юмора повѣствованіе о рядѣ каръ, посыпавшихся неожиданно на мирнаго человѣка и грозившихъ закончиться ссылкой въ Якутскую область за несуществовавшій, совершенно миѳическій побѣгъ.

Не дѣлая никакихъ обобщеній, не проводя ни одной общей мысли, не доказывая, а только разсказывая, В. Г. Короленко отъ отдѣльнаго случая, отъ опредѣленнаго факта аппелируетъ непосредственно къ чувству читателя, къ чувству справедливости и здраваго смысла.

Такъ началась литературная и общественно-политическая дѣятельность В. Г. Хотя критика еще не отмѣтила его, въ публикѣ имя его было уже извѣстно, когда дѣятельность эта прервалась силою все того же административнаго усмотрѣнія.

==== ГЛАВА VII. ====
&lt;center&gt;Якутская область и возвращеніе.&lt;/center&gt;

==== 1. ====

Только съ октября 1880 года до марта 1881 г. В. Г. пользовался благами «культурной и общественной жизни». Потомъ начался новый циклъ административныхъ мѣропріятій, который оказался и болѣе продолжительнымъ и болѣе тяжелымъ.

Какъ извѣстно, при вступленіи на престолъ Александра III, многимъ административно-ссыльнымъ было предложено принести присягу въ вѣрности, а также раскрыть то, что имъ было извѣстно о революціонномъ движеніи.&lt;ref&gt;Объ этомъ разсказываетъ въ своей книгѣ «Сибирь и ссылка» Дж. Кеннанъ. Оттуда же заимствуетъ свои свѣдѣнія о вторичной ссылкѣ В. Г. Короленко — Пругавинъ. Свѣдѣнія эти, однако, не вполнѣ точны.&lt;/ref&gt; Въ результатѣ отказа исполнить это требованіе, «десятки мужчинъ и женщинъ», по словамъ Дж. Кеннана, «были высланы изъ Западной Сибири въ азіатскую полярную пустыню только за то, что они не захотѣли сдѣлаться клятвопреступниками или доносчиками». Въ числѣ ихъ былъ и В. Г. Короленко. Обстоятельства отказа были таковы: какъ служащій въ управленіи желѣзной дороги, В. Г. участвовалъ въ общей коллективной присягѣ, принесенной желѣзнодорожными служащими. На предложеніе принести еще разъ личную присягу отдѣльно, онъ отвѣтилъ, что не считаетъ себя болѣе вѣрноподданнымъ, чѣмъ другіе, и не видитъ основаній для вторичной присяги. Отказъ этотъ не былъ демонстраціей. Будучи совершенно личнымъ дѣломъ, а не коллективнымъ выступленіемъ, онъ, кромѣ того, не былъ ни предусмотрѣнъ, ни подготовленъ заранѣе.

Онъ былъ продиктованъ В. Г., какъ, вѣроятно, и другимъ, совершенно личнымъ чувствомъ человѣческаго достоинства и простой нравственности.

Слѣдствіемъ этого отказа явилась ссылка въ глухой уголъ Якутской области.

Условія жизни въ якутскихъ улусахъ были во всѣхъ отношеніяхъ едва выносимы. «Заживо погребенными» называетъ Кеннанъ сосланныхъ въ эти улусы. Къ полной оторванности отъ родины и близкихъ, къ полному одиночеству среди дикихъ якутовъ, слѣдящихъ за ссыльными изъ страха отвѣтственности передъ властями, присоединялись всѣ ужасы жизни въ якутской избѣ, подъ одной крышей со скотомъ, въ неописуемой грязи, въ обстановкѣ, хуже которой ничего нельзя себѣ представить. Условія эти нѣсколько облегчались возможностью нанимать или строить въ якутскихъ поселкахъ, предназначенныхъ ссыльнымъ для жилья, деревянныя избушки.

Такъ поступилъ и В. Г. Короленко. Онъ жилъ въ отдѣльной юртѣ, одно время одинъ, потомъ съ товарищами по ссылкѣ. Въ слободѣ Амгѣ, въ 200 верстахъ за Якутскомъ, которая была назначена мѣстомъ его жительства, было нѣсколько другихъ интеллигентныхъ ссыльныхъ; онъ встрѣчался тамъ съ сосланными поляками и съ такъ называемыми «каракозовцами», имѣлъ нѣкоторыя книги, мѣняясь ими съ другими ссыльными. Но даже и въ наиболѣе благопріятныхъ условіяхъ жизнь ссыльныхъ все же была исключительно тяжела. Имѣть нѣсколько книгъ и раза два въ году обмѣниваться съ родственниками письмами, проходящими черезъ, полицейскую цензуру — считалось, по словамъ Кеннана, чрезвычайной льготой.

Тѣмъ не менѣе жизнь В. Г. въ далекой ссылкѣ, при всей мрачности окружающей обстановки, наполнена живой и бодрой дѣятельностью. У него было полное крестьянское хозяйство, лошадь, корова. Онъ пахалъ землю, сѣялъ, косилъ, доилъ корову, готовилъ себѣ обѣдъ, и эта работа наполняла почти все его время. Въ ней принимали участіе и товарищи его, а такъ какъ В. Г., повидимому, не обнаружилъ большихъ хозяйственныхъ способностей, то роль распорядителя онъ, по словамъ Протопопова, охотно уступилъ одному изъ нихъ. Самъ же трудился надъ землей, какъ простой работникъ, находя удовлетвореніе и настоящую радость въ процессѣ работы, связанной съ самымъ полнымъ и непосредственнымъ общеніемъ съ природой. «Особенно любилъ В. Г. время сѣнокоса», говоритъ Протопоповъ. «Его радовали лѣса, поля, луга, сочная трава и вся природа, оживающая послѣ безконечно долгой сибирской зимы. Онъ наслаждался и чистымъ воздухомъ зеленѣющихъ пространствъ, и чистою водою величавыхъ рѣкъ, и свѣжестью растительности»&lt;ref&gt;С. Протопоповъ. Замѣтки о В. Г. Короленко. «Нижегородскій сборникъ», изд. тов. «Знаніе», 1905 г.&lt;/ref&gt;.

Кромѣ того, зимой онъ шилъ сапоги якутамъ, и примѣняя свои, еще въ дѣтствѣ обнаружившіяся, способности къ живописи, писалъ иконы.

При всей этой разнообразной и требующей примѣненія большой энергіи дѣятельности В. Г. не бросилъ окончательно и своихъ литературныхъ занятій. «Сонѣ Макара» и «Убивецъ» — написаны имъ въ ссылкѣ. «Убивецъ» въ 1883 г., «Сонъ Макара» въ 1883, т. е. черезъ два года жизни, которую Кеннанъ называетъ жизнью «заживо погребенныхъ». И достаточно вспомнить ясный, теплый тонъ разсказа, чтобы понять, что якутскіе морозы ничего не заморозили въ душѣ его автора.

В. Г. нигдѣ не разсказалъ подробно о своей якутской жизни. Въ ней. должно было быть много тяжелыхъ минутъ.&lt;ref&gt;Тѣмъ не менѣе — когда Пругавинъ говоритъ въ своей статьѣ, что В. Г. прожилъ 3 года «изнемогая въ борьбѣ съ молчаніемъ и мракомъ», то это совершенно не вяжется со всѣмъ, что мы знаемъ о немъ.&lt;/ref&gt; Это было настоящимъ испытаніемъ для его молодой вѣры въ жизнь и въ людей, и онъ вышелъ изъ него — не пошатнувшись въ этой вѣрѣ. Его манила къ себѣ въ юношескіе годы жизнь, жизнь вообще, въ ея полнотѣ и разнообразіи, люди, какіе бы они ни были, дѣятельность, какъ реальное примѣненіе своихъ силъ. И въ полярной пустынѣ онъ нашелъ для себя жизнь, а не прозябалъ въ ожиданіи освобожденія. Якуты для него люди, и въ жизни ихъ нѣтъ ничего, чему нельзя было бы найти оправданія, а паханье земли — дѣятельность, которая не хуже всякой другой.

Въ одномъ изъ раннихъ разсказовъ В. Г. есть характеристика, которая можетъ быть цѣликомъ отнесена къ нему. «Во мнѣ», говоритъ о себѣ герой, отъ лица котораго ведется разсказъ, «слишкомъ много той безсознательной жизненности, не связанной, такъ сказать, ни съ какой опредѣленной цѣлью, себѣ довлѣющей, которая не позволитъ мнѣ сдѣлать изъ отдѣльной задачи вопросъ жизни и смерти.

Я предъявляю свои требованія и, пожалуй, сумѣю за нихъ постоять; но если цѣль не достигнута, планы разбиты — изъ-подъ чувства разочарованія и огорченія я все же слышу призывы присущей мнѣ жизненности, позывы ставить новыя задачи, быть можетъ, поуже и мельче.

…Я скромный человѣкъ и во мнѣ нѣтъ ни капли героизма. Въ иныя минуты, особенно по утрамъ, когда на землѣ сверкаетъ роса, а на небѣ, какъ клубы ѳиміама курятся мелкія тучки отъ ночного тумана… и вся природа какъ будто вздыхаетъ отъ глубокаго напряженія просыпающейся жизненной силы — въ такія минуты, представляя себѣ, что всѣ мои мечты разбиты, я говорю себѣ, что жить все-таки стоитъ, хотя бы для однихъ зрительныхъ впечатлѣній»&lt;ref&gt;«Глушь». Волжскій Вѣстн. 1886 г. № 142.&lt;/ref&gt;.

Вотъ почему и въ ссылкѣ В. Г. не «изнемогалъ», а жилъ. Задачи здѣсь были «поуже и мельче», — конечно, слишкомъ узки и мелки, и онъ не могъ этого не чувствовать. Однако, по словамъ того же Протопопова, «лишь время отъ времени» его бодрое и дѣятельное настроеніе «смѣнялось другимъ, навѣяннымъ сознаніемъ, что годы короткой жизни бѣгутъ и что шить сапоги на крестьянъ, косить якутскую траву — все же не самое лучшее дѣло».

==== 2. ====

Прошли долгіе годы ссылки, и въ сентябрѣ 1884 года В. Г. возвращался въ Россію съ двумя товарищами. Это было длинное путешествіе, то на лошадяхъ, то на лодкѣ по замерзающей Ленѣ, тянувшееся нѣсколько недѣль, богатое приключеніями и впечатлѣніями. Нѣкоторые эпизоды его описаны въ очеркахъ «Государевы ямщики» и «Феодалы».

Снабженные загадочной бумагой мѣстной власти, съ которой они «имѣли несчастье повздорить», бумагой, въ которой не упоминалось о лошадяхъ, они на каждой остановкѣ должны были выдерживать упорное сопротивленіе ямщиковъ, требовавшихъ прогоны.

«И теперь еще», пишетъ В. Г. черезъ много лѣтъ, «я не могу вспомнить безъ нѣкотораго замиранія сердца о тоскѣ этого долгаго пути ''и'' этихъ безконечныхъ споровъ съ людьми, порой такъ глубоко несчастными и имѣвшими полное основаніе предполагать съ нашей стороны посягательство на ихъ даровой трудъ… Да, это была настоящая пытка.»

Однако, и въ этомъ «каторжномъ» пути В. Г. нашелъ обычную для него «хорошую сторону». Именно — это путешествіе дало ему возможность хорошо познакомиться съ своеобразнымъ бытомъ ленскихъ станичниковъ.

Понятно настроеніе, съ какимъ возвращался В. Г. въ Россію, къ близкимъ, къ культурной жизни.

«Только тотъ», замѣчаетъ онъ тоже много времени спустя, &quot;кто нѣсколько долгихъ лѣтъ провелъ вдали отъ всякой культуры, можетъ понять, какимъ изумительнымъ красавцемъ кажется иной разъ простой фонарный столбъ съ керосиновымъ фонаремъ, свѣтящимъ ни улицу, или какими волшебными кажутся порой незатѣйливые звуки вѣроятно очень плохого оркестра&lt;ref&gt;Очеркъ «Феодалы». Юбилейный сборникъ Об-ва доставленія средствъ В. Ж. К. Спб. 1904.&lt;/ref&gt;.

Несмотря на тяжесть пути и на естественное нетерпѣніе, съ которымъ В. Г. долженъ былъ ждать пріѣзда въ Россію, — онъ относился ко всему, встрѣчающемуся на этомъ долгомъ пути съ тѣмъ же живымъ и вдумчивымъ интересомъ, какъ всегда. Онъ вступалъ въ длинныя бесѣды съ ямщиками и всматривался со стороны въ условія ихъ жизни. Онъ съ восхищеніемъ останавливался по дорогѣ передъ картинами суровыхъ горныхъ береговъ Лены, и, «съ невѣроятными трудами» поднявшись на гору, забывалъ трудности пути, любуясь открывшимся видомъ.

Длинный и мучительный путь — для него не только путь, не только средство достигнуть Россіи. Онъ цѣненъ и самъ по себѣ, какъ цѣненъ любой встрѣтившійся человѣкъ, всякая коротенькая минута жизни, каждый маленькій кусочекъ дѣйствительности…

Но всему бываетъ конецъ, и В. Г. очутился въ Россіи. Въѣздъ въ столицы былъ ему воспрещенъ и, по общему рѣшенію, мѣстомъ жительства всей семьи Короленокъ былъ выбранъ Нижній-Новгородъ. Тамъ В. Г. поселился съ своей матерью, братомъ Иларіономъ Галактіоновичемъ, сестрой Маріей Галактіоновной, ея мужемъ и дѣтьми.

Черезъ годъ онъ женился на Авдотъѣ Семеновнѣ Ивановской, еще черезъ годъ у нихъ родилась первая дочь.

Пріѣздомъ въ Нижній начинается совершенно новая полоса въ его жизни. Передъ нимъ открывается возможность приложить свои силы, развить свою энергію, выбрать свою дорогу, слѣдовать своимъ вкусамъ и интересамъ — строить свою жизнь свободно и независимо отъ внѣшнихъ обстоятельствъ.

&lt;center&gt;ГЛАВА ѴШ.&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;В. Г. Короленко въ Нижнемъ.&lt;/center&gt;

==== 1. ====

«Въ январѣ 1885 года, вечеромъ я подъѣзжалъ по Волгѣ къ Нижнему», разсказывалъ о своемъ пріѣздѣ В. Г. на прощальномъ обѣдѣ 4 января 1896 года. «Все казалось мнѣ холодно, угрюмо и незнакомо. Наконецъ, наши сани начали подниматься по Магистратскому съѣзду, на набережную. Одинокій фонарь освѣщалъ крупную надпись на каменной стѣнѣ: „чаль за кольцо, рѣшетку береги, стѣны не касайся“. Эти слова произвели на меня тогда очень сильное и своеобразное впечатлѣніе.

Это были первыя слова, которыми меня встрѣтилъ Нижній. Я послушался и причалилъ за кольцо. Не могу сказать точно, вполнѣ ли исполнено мною предостереженіе: очень можетъ быть, что порой я и не поберегъ ту или другую рѣшетку, коснулся той или другой стѣны, пользовавшейся неприкосновенностью, но причалилъ все-таки такъ плотно, что вотъ уже 12 лѣтъ я съ вами и теперь считаю себя почти нижегородцемъ&lt;ref&gt;„Нижегородскій Листокъ“ 1896 г. № 5.&lt;/ref&gt;.'»

О первомъ времени своей нижегородской жизни В. Г. въ другомъ мѣстѣ говоритъ такъ: «Городъ для меня былъ чужой, знакомыхъ въ началѣ не было. Единственное учрежденіе родственное по духу всякому россійскому интеллигентному скитальцу — была общественная библіотека, въ которой я и проводилъ не мало часовъ за книгами и газетами»&lt;ref&gt;«Годы перелома» Сборникъ статей Богдановича. Вл. Короленко « А. И. Богдановичъ».&lt;/ref&gt;

Завязавшемуся здѣсь, въ библіотекѣ, знакомству съ ссыльнымъ студентомъ А. И. Богдановичемъ В. Г. обрадовался, какъ первому почти знакомству въ чужомъ городѣ. Скоро Богдановичъ сдѣлался своимъ человѣкомъ въ семьѣ Короленокъ.

Въ поискахъ работы В. Г. съ привезенными рекомендательными письмами посѣтилъ нѣкоторыхъ мѣстныхъ общественныхъ и земскихъ дѣятелей. Работу онъ получилъ въ конторѣ пароходства «Зевеке», но вернувшись къ литературѣ и сдѣлавшись сразу же постояннымъ сотрудникомъ казанской газеты «Волжскій Вѣстникъ» — бросилъ эту службу.

Администрація не сразу оставила его въ покоѣ. Черезъ нѣсколько мѣсяцевъ послѣ поселенія въ Нижнемъ онъ былъ арестованъ и провелъ мѣсяцъ въ предварительномъ заключеніи въ Петербургѣ. Но этотъ послѣдній его арестъ былъ еще больше «недоразумѣніемъ», чѣмъ всѣ предыдущіе, и не имѣлъ послѣдствій.

Тихій періодъ, когда общественная библіотека была единственнымъ учржеденіемъ, гдѣ бывалъ В. Г., продолжался для него не долго. По крайней мѣрѣ, нижегородскій фельетонисгтъ «Волжскаго Вѣстника» разсказываетъ нѣсколько лѣтъ спустя, что по пріѣздѣ въ Нижній В. Г. «сразу взялся за работу: онъ началъ посѣщать дворянскія, думскія и земскія собранія, судебныя засѣданія и мѣстныя ученыя и благотворительныя общества, онъ сдѣлался членомъ клуба и принималъ горячее участіе во всѣхъ дебатахъ по вопросамъ принципіальнаго характера, онъ началъ писать рядъ корреспонденцій о мѣстныхъ дѣлахъ»&lt;ref&gt;«Волжскій Вѣстникъ» 1896 г. № 10.&lt;/ref&gt;…

По словамъ самого В. Г. — «работы оказалось непочатый уголъ». Онъ называетъ эту работу «партизанской битвой», въ которой «кончикъ остраго стального пера являлся все-таки оружіемъ, способнымъ наносить и отражать удары»&lt;ref&gt;«А. И. Богдановичъ» въ Сборникѣ статей Богдановича.&lt;/ref&gt;.

Онъ цѣнилъ очень высоко значеніе провинціальной печати. Корреспондентъ представляется ему «не только репортеромъ текущихъ событій, но и моралистомъ, проводникомъ въ застоявшуюся среду извѣстныхть элементарныхъ общественно-политическихъ взглядовъ „…Намъ нужна, намъ настоятельно необходима областная печать“, такъ пишетъ онъ черезъ нѣсколько лѣтъ.&lt;ref&gt;Изъ исторіи областной печати. „Р. В.“ 1894 г. №№ 319, 327, 339 и Сборникъ памяти А. С. Гацисскаго, Н.Новгородъ, 1897 г.&lt;/ref&gt; Въ то время, о которомъ идетъ рѣчь, онъ отдался этой работѣ со всѣмъ жаромъ и энергіей, которыхъ не сокрушили 5 лѣтъ ссылки.

Названіе „партизанской битвы“ очень подходитъ къ этой корреспондентской дѣятельности. Статьи В. Г. — отдѣльныя вылазки по отдѣльнымъ поводамъ, въ которыхъ присущій ему легкій и красивый слогъ нерѣдко является орудіемъ для достиженія опредѣленной реальной цѣли. Отчетъ о земскомъ собраніи, о судебномъ дѣлѣ, разсказъ о встрѣтившемся событіи, инцидентѣ въ театрѣ, изображеніе мѣстныхъ типовъ, картинка ярмарочныхъ нравовъ — вотъ постоянные его сюжеты.

Вмѣстѣ съ Богдановичемъ, а потомъ и другими дѣятелями нижегородскаго кружка, онъ ведетъ рядъ систематическихъ и планомѣрныхъ кампаній, которыя иногда увѣнчиваются настоящимъ успѣхомъ.

Первой изъ этихъ кампаній была борьба за гласность земскихъ, дворянскихъ и городскихъ собраній. Когда В. Г. и Богдановичъ въ качествѣ корреспондентовъ появились впервые въ засѣданіяхъ экстреннаго земскаго собранія, это вызвало волненіе въ разныхъ лагеряхъ состава собранія. Содѣйствіе земской оппозиціи обезпечило корреспондентамъ полученіе точныхъ свѣдѣній. Но еще нѣсколько лѣтъ имъ приходилось порой отстаивать публичность земскихъ и дворянскихъ собраній отъ покушеній нѣкоторыхъ гласныхъ.

Въ дальнѣйшей дѣятельности В. Г. Короленко выступаетъ не въ качествѣ безпристрастнаго наблюдателя, но какъ обвинитель и обличитель по преимуществу.

Онъ раскапываетъ наиболѣе скрытыя отъ гласности темныя дѣла темныхъ людей и, вооружившись неопровержимыми данными, зоветъ ихъ виновниковъ къ суду общественнаго мнѣнія. Онъ освѣтилъ рядомъ статей дѣятельность заправилъ акціонернаго общества „Дружина“, изучивъ исторію общества, подробно разобравъ его отчеты, справившись въ соотвѣтствующихъ законодательныхть сборникахъ и добиваясь этимъ одного — законной и хоть сколько-нибудь справедливой ликвидаціи дѣлъ обанкротившагося общества.&lt;ref&gt;„Волжскій Вѣстникъ“ 1890 г. №№ 235, 257, 258, 260, 296. Статьи эти подписаны большею частью псевдонимомъ „Маленькій человѣкъ“.&lt;/ref&gt; Съ его сообщеній началось громкое дѣло о растратахъ въ Александровскомъ банкѣ, и опять онъ не пожалѣлъ времени и труда, чтобы изучить дѣло во всѣхъ деталяхъ, его исторію, уставъ и практику банка, его смѣты и балансы.&lt;ref&gt;„Волжскій Вѣстникъ“ 1889 г. № 291, 1890 г. № 22. 1891 г. №№ 11, 13, 14, 15, 18, 20, 22, 23. Большая часть статей безъ подписи.&lt;/ref&gt;

Истинные герои В. Г. Короленко за это время — предсѣдатель банка Андреевъ, извѣстный „дѣлецъ“ Шиповъ, члены ревизіонной комиссіи Трифоновъ, Лебедевъ, Наумовъ, предсѣдатель ярмарочнаго комитета Осиповъ и просто крупный мошенникъ Гиршманъ и многіе крупные и мелкіе „дѣятели“ Нижняго, которые въ его статьяхъ нашли себѣ впервые истинное освѣщеніе и правильную оцѣнку.

Въ обличеніяхъ этихъ, которые соединяютъ неопровержимую точность и убѣдительность доказательствъ съ тонкой язвительностью, а спокойную сжатость изложенія съ горечью и искренностью почти страстными — трудно узнать мягкое и нѣжное „короленковское“ перо.

„Когда у меня перо въ рукахъ“, передаетъ Протопоповъ слова В. Г., „я не знаю жалости.“ Онъ создалъ въ Нижнемъ дѣло корреспондированья, привлекая къ этому молодыя силы, вырабатывая строгіе пріемы и особый корреспондентскій стиль.

„Короленко, какъ раскольничій епископъ; появился здѣсь и основалъ цѣлую секту корреспондентовъ“ — говорили его враги.

==== 2. ====

„Въ Нижнемъ я корреспондентъ и горжусь этимъ званіемъ“, говорилъ впослѣдствіи В. Г.

Однако — одновременно съ началомъ этой дѣятельности, онъ снова выступилъ и былъ сразу признанъ, какъ писатель беллетристъ. Именно на конецъ 80 годовъ приходится значительная часть его чисто беллетристическихъ произведеній.

Въ январѣ онъ пріѣхалъ въ Нижній, а въ мартѣ былъ напечатанъ въ „Русской Мысли“ написанный въ ссылкѣ „Сонъ Макара“. Весной и лѣтомъ печатались въ „Волжскомъ Вѣстникѣ“ разсказы: „Въ ночь подъ свѣтлый праздникъ“, „Старый звонарь“, „Глушь“; осенью появились „Очерки сибирскаго туриста“, разсказы о бродягахъ» (въ «Сѣв. Вѣстникѣ»), наконецъ, «Въ дурномъ обществѣ», разсказъ, написанный въ предварительномъ заключеніи.

Первый годъ литературной дѣятельности былъ годомъ быстраго и шумнаго успѣха. «Сонъ Макара» и «Въ дурномъ обществѣ» нравились публикѣ особенно.

Въ слѣдующемъ году появился «Лѣсь шумитъ» и «Слѣпой музыкантъ», въ 87-мъ «Прохоръ и студенты», и въ томъ же году вышелъ сборникъ разсказовъ, дружно привѣтствованный газетными и журнальными рецензентами.

Отношеніе критики къ произведеніямъ Короленка вообще довольно своеобразно. Хотя большинство писавшихъ о немъ сходятся въ общей оцѣнкѣ его таланта и значенія, тѣмъ не менѣе высказываются иногда какъ разъ противоположныя сужденія объ отдѣльныхъ его вещахъ. Сходятся почти всѣ только въ признаніи блѣдными и неудачными повѣстей изъ жизни интеллигенціи «Съ двухъ сторонъ» и «Прохоръ и студенты», изъ которыхъ вторая не была кончена по цензурнымъ условіямъ, и ни одна не была включена авторомъ въ сборники разсказовъ.

Разногласіе критики особенно ясно по отношенію къ «Слѣпому музыканту». Вскорѣ послѣ его появленія Евг. Гаршинъ, напр., писалъ въ своихъ «Критическихъ опытахъ»: «давно уже на страницахъ нашихъ журналовъ не появлялось такого стройнаго, изящнаго, поэтичнаго и глубокаго произведенія».&lt;ref&gt;Евг. Гаршинъ. Критическіе опыты. Спб. 1888. Стр. 170.&lt;/ref&gt; Спустя годъ Мережковскій въ своей статьѣ утверждаетъ: «Въ дурномъ обществѣ» и «Слѣпой музыкантъ» почти цѣликомъ написаны въ томъ условномъ, нарочито-трогательномъ и утомительно-приподнятомъ стилѣ, который составляетъ недостатокъ посредственныхть польскихъ беллетристовъ&quot;.&lt;ref&gt;«Сѣв. Вѣстникъ» 1889 годъ № 5.&lt;/ref&gt;

Итальянскій критикъ Чьямполи, по словамъ Ф. Батюшкова, считаетъ «Слѣпой музыкантъ» шедевромъ, восхищаясь «точностью какъ бы научныхъ пріемовъ психологическаго анализа»&lt;ref&gt;«Вѣстн. Европы» 1898 г. № 5. По поводу новаго изданія «Слѣпого музыканта».&lt;/ref&gt;; Овсянико-Куликовскій считаетъ его замѣчательнымъ этюдомъ и съ психологической и съ художественной стороны,&lt;ref&gt;Собр. соч. т. IX гл. II.&lt;/ref&gt; а Венгеровъ замѣчаетъ, что «для художества въ немъ слишкомъ много науки или, вѣрнѣе, научныхъ домысловъ, для науки — слишкомъ много художества».&lt;ref&gt;Словарь Брокгауза. Статья «Короленко».&lt;/ref&gt; Я не вхожу въ обсужденіе вопроса о томъ, насколько близки выводы Короленко къ даннымъ экспериментальной психологіи. Мнѣ представляется, однако, несомнѣннымъ, что, хотя художественное произведеніе можетъ имѣть большой научный интересъ — оно никогда не можетъ ставить себѣ научныхъ цѣлей. И поскольку Короленко такія (научно-психологическія, а не художественно-психологическія) цѣли ставитъ, онъ не вноситъ въ свой разсказъ ничего, кромѣ искусственности. Но эти цѣли совсѣмъ и не стоятъ на первомъ планѣ. Все же центръ повѣствованія переносится авторомъ отъ поставленнаго вначалѣ общаго вопроса о существованіи у слѣпорожденныхъ стремленія къ свѣту — на преодолѣніе эгоистическаго самоуглубленія и развитіе альтруистическихъ чувствъ, которое и составляетъ сущность кризиса, пережитаго слѣпымъ. Здѣсь уже вовсе нѣтъ мѣста для научной психологіи, но и ''художественнаго развитія этой темы'' Короленко, по моему, не даетъ. Разсказъ о пѣснѣ слѣпыхъ и нервной горячкѣ, ею вызванной, такъ же мало вводить насъ въ истинный душевный міръ героя повѣсти, какъ и извѣстіе о путешествіи его со слѣными, вставленное въ позднѣйшей редакціи 98 года. Происшедшій въ немъ переворотъ, будучи въ общемъ правдоподобнымъ, не перестаетъ быть для насъ неожиданнымъ и не кажется необходимымъ.

Мы можемъ повѣрить автору, но онъ все-таки не заставилъ насъ этотъ переворотъ понять и почувствовать.

Онъ не заставляетъ насъ почувствовать и другой драмы, короткой, но сильной борьбы въ душѣ Эвелины, борьбы между любовью и стремленіемъ въ шумный и манящій міръ. Онъ только говоритъ намъ, что такая драма была. Прелестный образъ Эвелины-дѣвочки не развертывается въ представленіе объ Эвелинѣ-женщинѣ, о которой мы знаемъ только то, что ''отъ себя'', своими словами разсказываетъ о ней авторъ, и что не даетъ еще живого знанія ея душевной жизни.

Поскольку «Слѣпой музыкантъ» долженъ былъ быть «художественно-психологическимъ экспериментомъ» — это произведеніе не удавшееся. Поскольку въ немъ Короленко задавался цѣлью психологическаго анализа, раскрытія общихъ путей душевнаго развитія, проведенія опредѣленной художественной идеи — онъ не справился съ этой задачей. Успѣхомъ своимъ у публики и части критики «Слѣпой музыкантъ» обязанъ, мнѣ думается, изяществу отдѣльныхъ сценъ и описаній, художественному изображенію отдѣльныхъ положеній и эпизодовъ.

Но это надо сказать не объ одномъ только «Слѣпомъ музыкантѣ». Анализъ душевной жизни никогда не удается Короленку.

Въ разсказѣ «Въ дурномъ обществѣ» самый критическій моментъ разрѣшается совершенно внѣшнимъ эпизодомъ — появленіемъ Тибурція, и за закрытыми отъ читателей дверями совершается чудесное превращеніе мечущаго громы судьи въ любящаго и сознающаго свою вину отца.

А въ повѣсти, которая спеціально посвящена изображенію серьезнаго душевнаго кризиса — «Съ двухъ сторонъ» — цѣлыхъ два переворота, которые только описываются, а не объясняются, и въ каждомъ изъ нихъ есть элементъ мгновеннаго и чудеснаго превращенія.

И уже только лишней подробностью будетъ напомнить, что «Сонъ Макара» построенъ на чудесномъ превращеніи дикаго якута въ талантливаго и краснорѣчиваго адвоката.

Эти превращенія исключаютъ всякій настоящій «психологическій анализъ». Зато они отлично уживаются съ самой подлинной поэзіей.

Короленко разсказываетъ и описываетъ, т. е. даетъ рядъ яркихъ и великолѣпныхъ картинъ, внѣшнихъ положеній и душевныхъ состояній. Онъ не изслѣдуетъ, т. е. не разлагаетъ эти картины на элементарныя движенія и не обобщаетъ ихъ въ художественныя идеи.

А потому онъ обычно выбираетъ темы, которыя интересны, какъ событіе или картина и, и чаще всего, будучи дѣйствительными фактами, интересны уже фактомъ своего существованія. Это не «литературный» интересъ, и чѣмъ дальше Короленко отъ «литературы», тѣмъ онъ бываетъ поэтичнѣе, ярче и сильнѣе.

Несмотря на шумный успѣхъ «Слѣпого музыканта» и нѣкоторыхъ разсказовъ, самое оригинальное и значительное, что было имъ написано за первые годы литературной дѣятельности — это сибирскіе разсказы и очерки съ натуры.

Наиболѣе чуткіе изъ современниковъ это замѣтили.

«Какая прелесть „Павловскіе очерки“ Короленка», пишетъ Эртель Гольцеву въ 90 году. «Элементы таланта проявляются въ нихъ такъ же, какъ въ очеркѣ „За иконой“ гораздо сильнѣй, нежели въ его чисто беллетристическихъ вещахъ».&lt;ref&gt;Сборникъ памяти Гольцева, стр. 229.&lt;/ref&gt;

А Чеховъ восхищается «Соколинцемъ» и пишетъ Короленку въ 88 году: «Вашъ „Соколинецъ“ мнѣ кажется самое выдающееся произведеніе послѣдняго времени».&lt;ref&gt;Сборникъ писемъ Чехова подъ ред. Брендера, стр. 62.&lt;/ref&gt;

Отдѣльныя впечатлѣнія дѣйствительной жизни имѣютъ для Короленка совсѣмъ особенную цѣнность, какъ постоянный неизсякаемый источникъ творчества. Онъ не копитъ ихъ, чтобы создать изъ нихъ потомъ новый міръ. Онъ отдается каждому въ его цѣльности и индивидуальной значительности.

Это важное и глубокое его свойство находитъ себѣ выраженіе и въ внѣшнихъ пріемахъ творчества. Онъ записываетъ то, что онъ видитъ и слышитъ. Разговаривая со старикомъ, слушая его легенду, вынимаетъ записную книжку. Записываетъ, сидя въ избѣ послѣ тяжелой дороги и горячей работы, во время поѣздки по голоднымъ деревнямъ, записываетъ во время путешествія, лежа у костра ночью, послѣ грозы, подъ прикрытіемъ лодки.

Записывая то, что онъ видѣлъ, В. Г. стремится видѣть то, о чемъ онъ хочетъ писать. Если значительная часть матеріала для художественной дѣятельности была имъ почерпнута изъ впечатлѣній ссылки, случайныхъ и отъ него не зависѣвшихъ, то теперь, послѣ поселенія въ Нижнемъ, у него есть возможность выбора и сознательнаго опредѣленія своихъ интересовъ.

Съ этой стороны, для художественной его дѣятельности въ нижегородскій періодъ, были, быть можетъ, наиболѣе важны странствованія по Россіи и, главное, по самой Нижегородской губерніи.

Въ путешествіяхъ своихъ В. Г. даетъ себѣ удовольствіе забыть о цивилизаціи.

«Я начинаю свою поѣздку съ Ветлуги отчасти именно затѣмъ, чтобы избавиться отъ желѣзныхъ дорогъ, отъ этихъ правильныхъ, проторенныхъ путей, по которымъ летишь безъ отдыху, сломя голову», пишетъ онѣ о своей поѣздкѣ 1890 г.

Правда, желѣзныя дороги имѣютъ много достоинствъ, но «безкорыстно и безотчетно, для нихъ самихъ, такъ сказать, я, признаюсь, предпочитаю проселочныя дороги, тихо плетущуюся лошадку, наивный разговоръ ямщика, подъ шумъ березокъ, захолустныя, лѣсомъ поросшія рѣчки».

«Меня всегда тянетъ на уѣздные тракты и проселочки, по которымъ такъ привольно, такъ мягко идти съ котомкой за спиной».&lt;ref&gt;«Въ пустынныхъ мѣстахъ» (изъ поѣздки по Ветлугѣ и Керженцу). «Рус. Вѣд.» 1890 г. № 211.&lt;/ref&gt;

Поэзія проселочныхъ дорогъ извѣстна, вѣроятно, каждому, но не многіе согласятся предпочесть эту поэзію удобству и быстротѣ культурныхъ путей сообщенія.

А В. Г. Короленко способенъ безъ малѣйшаго раздраженія ждать часами отплытія парохода, который не трогается, пока не накопится достаточно пассажировъ, а потомъ тащится, отъ времени до времени садясь на мель или приставая къ берегу, чтобы починить испортившуюся машину.

В. Г. много ѣздилъ по Волгѣ, по всей Россіи, но ничто не нравится ему такъ, какъ поѣздка по «милой красавицѣ Ветлугѣ», гдѣ пароходъ тыкается носомъ прямо въ берегъ. И именно эти обстоятельства, наивная примитивность средствъ передвиженія, то, что пароходъ до отхода ждетъ цѣлый день, чтобы «перестоять» своего конкурента и не оставить ему пассажировъ — даетъ милой Ветлугѣ особое очарованіе и прелесть.

Въ концѣ 80 годовъ В. Г. побывалъ во многихъ монастыряхъ и скитахъ Новгородской губерніи, не разъ провожалъ и встрѣчалъ съ богомольцами чудотворную икону, ѣздилъ въ Юрьевецъ на затменіе, нѣсколько лѣтъ подрядъ слушалъ раскольничьи споры на озерѣ Свѣтлоярѣ; въ 90 году, поднявшись на пароходѣ по Ветлугѣ, на лодкѣ спустился по Керженцу до Волги, два раза былъ въ селѣ Павловѣ, собирая свѣдѣнія о жизни кустарей. Позже — онъ дѣлалъ и болѣе далекія путешествія, Но прежде — обошелъ съ котомкой на спинѣ почти всю Нижегородскую губернію, причемъ сапожникъ Андрей Ивановичъ, описанный въ очеркѣ «За иконой», былъ его спутникомъ во многихъ изъ этихъ странствій.

Здѣсь подходитъ онъ къ жизни въ ея наиболѣе элементарныхъ, въ то же время основныхъ, самыхъ глубокихъ ея обнаруженіяхъ.

Его влечетъ прежде всего непосредственное общеніе съ природой, изъ котораго черпаетъ онъ новыя силы и новыя чувства, этимъ путемъ, удовлетворяя свои эстетическіе запросы. Природа никогда не бываетъ для него только красивымъ видомъ, онъ чувствуетъ ея жизнь, зависитъ отъ нея, поддается ея настроенію.

Но когда онъ долго остается наединѣ съ ней — его охватываетъ «пустынная тоска». Такъ было во время путешествія съ племянниками на лодкѣ по Керженцу, гдѣ они, нѣсколько дней не видѣли человѣка. В. Г. вздыхаетъ съ облегченіемъ въ концѣ этого труднаго пути по дикой, таинственной и прекрасной рѣкѣ.

«Довольно пустынныхъ мѣстъ, довольно пустынныхъ впечатлѣній».

Ему скучно и трудно безъ человѣка, пустынная красота, вѣчная, суровая и безстрастная — пугаетъ его.

Люди составляютъ все-таки главную цѣль его путешествій, простые, наивные, милые люди, такіе же простые, какъ наивная, милая и какъ будто давно знакомая Ветлуга. Онъ идетъ съ котомкой въ толпѣ богомольцевъ, слушаетъ сказки рыбаковъ, помогаетъ перевозчику, сидитъ въ избѣ среди полу-пьяныхъ людей, никогда не притворяясь, не подлаживаясь подъ народную психологію и никогда не теряя нити взаимнаго пониманія. Его особенность — въ умѣньѣ сразу найти въ встрѣчномъ человѣкѣ самое важное, основное, а потому простое, одинаково понятное интеллигенту и мужику.

Проѣзжая на лодкѣ мимо старика, удящаго рыбу, онъ, въ минутномъ разговорѣ, заставляетъ его обнаружить самыя глубокія и поэтичныя струны души. Старикъ, оказывается, очень доволенъ своей жизнью на Ветлугѣ, хотя рыболовный промыселъ оставляетъ его голоднымъ.

«Птицы тебя утѣшаютъ, зори тебѣ Господни встаютъ. Что еще?..» Черезъ десять минутъ, В. Г. ѣдетъ дальше въ своей лодкѣ, а образъ старика, удящаго рыбу и радующагося на птицъ и на Господни зори — увозитъ съ собой, чтобы потомъ изобразить его также мимоходомъ, въ нѣсколькихъ словахъ.

Это только одна изъ безчисленныхъ встрѣчъ.

На нихъ, на эти встрѣчи, разговоры, впечатлѣнія В. Г. не смотритъ, какъ на развлеченіе или отдыхъ отъ дѣятельности. Безъ нихъ самая дѣятельность его не была бы возможна.

На пустынной рѣкѣ, среди дикой природы ему не спится, потому что слишкомъ много впечатлѣній и мыслей. «Даже въ тишинѣ ночи они толпятся къ костру, обступаютъ меня, носясь смутными образами… заманивая воображеніе, будя какіе-то вопросы».

Съ такимъ же интересомъ въ Павловѣ В. Г. идетъ знакомиться къ богатому скупщику, держащему въ своихъ рукахъ сотни павловскихъ кустарей.

Стараясь проникнуть въ его психологію, ищетъ его далеко запрятанныхъ, можетъ быть, самому ему неизвѣстныхъ, чувствъ, изъ его біографіи хочетъ объяснить его взгляды и дѣятельность.

==== 3. ====

Бродя по Нижегородской губерніи, В. Г. чаще всего наблюдаетъ религіозную жизнь народа.

Здѣсь больше всего проявляется подлинная народная душа, всего богаче матеріалъ для наблюденія, наиболѣе возможны интересныя встрѣчи и впечатлѣнія.

Но у В. Г. былъ, кромѣ того, и спеціальный интересъ къ религіознымъ вѣрованіямъ и убѣжденіямъ, а отношеніе его къ народной вѣрѣ — сложнѣе, чѣмъ можетъ показаться сразу. Одна изъ сторонъ этого отношенія отмѣчалась и отмѣчается очень охотно нѣкоторыми критиками и рецензентами.

Это — то разочарованіе, которое вынесъ В. Г. изъ раскольничьихъ споровъ съ ихъ «безплодной схоластикой», тѣ тяжелыя размышленія, которыя вызывала въ немъ народная темнота, убожество мысли, узость и формализмъ религіозныхъ убѣжденій. Отрывокъ изъ очерка «Рѣка играетъ» цитировался слишкомъ часто для характеристики этихъ впечатлѣній. Минуя его, я обращаюсь опять къ поѣздкѣ В. Г. по Ветлугѣ и Керженцу въ 1890 г.

Главной цѣлью этой поѣздки было посѣщеніе раскольничьихъ скитовъ.

«Дай Богъ тебѣ, старая Русь» — такъ прощается онъ съ разрушеннымъ Оленевскимъ скитомъ, «во блаженномъ успеніи вѣчный покой, и пусть на мѣстѣ мертвой воцарится живая народная мысль, рожденная свободнымъ исканіемъ истины…

Но, разъ народившись — пусть у тебя научится вѣрности, настойчивости и самоотреченію».

Разочарованіе въ народной мысли такимъ образомъ не было ''единственнымъ'' результатомъ посѣщенія раскольничьихъ скитовъ. Въ Керженскомъ монастырѣ, надъ могилой старца Парѳенія, В. Г. все говоритъ «о недавней борьбѣ убѣжденій, о страстныхъ столкновеніяхъ, о тяжелыхъ сомнѣніяхъ и колебаніяхъ смущенныхъ совѣстей». А когда онъ «съ невольнымъ уваженіемъ» смотритъ на знаменитую икону «стариннаго высокаго письма», то ему «все же» чувствуется въ этомъ «какое-то могучее сосредоточеніе».&lt;ref&gt;«Въ пустынныхъ мѣстахъ», «Рус. Вѣд.» 1890 г. № 262.&lt;/ref&gt;.

Къ народной вѣрѣ его влечетъ та подлинная, внутренняя жизнь чувства и совѣсти, которую онъ умѣетъ въ ней найти, которую не можетъ затемнить наивность и убожество убѣжденій.

«Наивная вѣра, но все-таки вѣра», такъ продолжаетъ онъ свои размышленія, «темныя, дѣтскія убѣжденія, но все-таки это были убѣжденія. Да, пусть темны скитскіе взгляды, пусть ихъ убѣжденія… не наши… Но ''чувства'' этихъ старицъ плачущихъ у плѣненной святыни, среди равнодушнаго міра, ''найдутъ откликъ во всякомъ сердцѣ»''&lt;ref&gt;Курсивъ мой.&lt;/ref&gt;.

Съ 70-хъ годовъ, эпохи вѣры въ единую и непреложную истину, В. Г. Короленко и его поколѣніе пережили, по его словамъ, «цѣлое столѣтіе опыта, разочарованій, разбитыхъ утопій и пришли къ излишнему невѣрію въ тотъ самый разумъ, передъ которымъ преклонялись вначалѣ»&lt;ref&gt;«Отошедшіе», стр. 56.&lt;/ref&gt;.

Мы знаемъ, что «преклоненіемъ передъ разумомъ» онъ грѣшилъ не долго. Уже за 10 лѣтъ до этого, въ отношеніи своемъ къ «подвижнику» Яшкѣ онъ ясно высказалъ, что не содержаніемъ убѣжденій, а отношеніемъ къ нимъ, глубоко заложеннымъ въ человѣческой психикѣ основнымъ и непосредственнымъ чувствомъ, обуславливается для него цѣнность личнаго поведенія и жизненной борьбы. Уже тогда онъ считалъ, что способность къ горячему убѣжденію и къ принесенію жертвъ въ проведеніи его цѣнна и хороша сама по себѣ. Но съ тѣхъ поръ самъ онъ, въ своемъ отношеніи къ жизни, ближе подошелъ къ чувствамъ старицъ, «плачущихъ у плѣненной святыни».

И потому его описаніе Свѣтлояра&lt;ref&gt;«Въ пустынныхъ мѣстахъ». «Русск. Вѣд.», 1890 г., № 223. Переработанное и дополненное это описаніе появилось, какъ отдѣльный очеркъ «На Свѣтлоярѣ» въ 1909 г., въ Юбилейномъ сборникѣ литератур. фонда.&lt;/ref&gt; полно поэзіи, свѣтлой и глубокой, какъ само таинственное, сказочное Святое озеро. Свѣтлояръ — это легенда о двухъ мірахъ, о томъ, какъ Китежъ, разоренный Батыемъ, стоитъ до сихъ поръ кругомъ озерка, скрытый отъ нашего грѣшнаго взора, которому доступна только призрачная, не настоящая, обманчивая видимость. Это — старая, наивная и мудрая, прекрасная сказка о томъ, что невидимое — реальнѣе, дѣйствительнѣе, истиннѣе, чѣмъ видимое.

В. Г. Короленко хорошо понялъ сказку Китежа, вѣчную человѣческую мечту — проникнуть за видимую призрачную реальность въ невидимую, таинственную, но подлинную сущность жизни.

''«Люди въ сущности всюду одинаковы»''&lt;ref&gt;Курсивъ вездѣ мой.&lt;/ref&gt; говоритъ онъ. «Многіе и изъ насъ, давно покинувшихъ тропы стародавняго Китежа, отошедшіе и отъ такой вѣры и отъ такой молитвы — все-таки ищутъ также страстно своего града взыскуемаго. И даже порой слышатъ призывные звоны… И, очнувшись, видятъ себя опять въ глухомъ лѣсу».

Въ первой редакціи, въ очеркѣ, писанномъ въ 1890 г., онъ писалъ дальше: «въ такія минуты невольно обращаются взгляды туда, гдѣ простая, нетронутая критикой вѣра народа видитъ свой взыскуемый градъ. ''Вотъ почему'' я два года подрядъ приходилъ къ Свѣтлояру, присматривался къ картинамъ его моленій, прислушивался къ аргументаціи его страстныхъ споровъ».

Исканіе «взыскуемаго града» — то общее, что находитъ онъ у себя съ наивной народной вѣрой. Но въ немъ было прочно заложено глубокое чувство жизни, дѣйствительности, реальнаго.

И во второй редакціи очерка, напечатанной въ 1909 году, онъ замѣняетъ цитированныя слова другими: «только для этихъ искателей», пишетъ онъ теперь, ''«нѣтъ двухъ міровъ, и свой Китежъ они мечтаютъ когда-нибудь построить изъ того же лѣса».''

Такъ — сказку и жизнь, мечту и реальность, вѣру и дѣйствительность — теперь онъ хочетъ слить въ одно. Но отрицаніе двухъ міровъ, признаніе одной дѣйствительности разрушаетъ всю сказку. Остается только корень, на которомъ могутъ выростать разныя, даже противоположныя убѣжденія — вѣра. В. Г. Короленко даже черезъ много лѣтъ, когда онъ ничего уже не ищетъ для себя у береговъ Свѣтлояра, находитъ общее между своимъ отношеніемъ къ жизни и его сказкой. Онъ ''вѣритъ'' въ одинъ, видимый, реальный міръ, какъ люди Китежа вѣрятъ въ свой невидимый, но дѣйствительный градъ. Не отрываясь отъ видимой дѣйствительности, не поднимаясь надъ ней, а въ ней самой онъ хочетъ найти ту подлинную сущность жизни, которая даетъ ей смыслъ и цѣль. Необъяснимымъ и не допускающимъ доказательства процессомъ внутренняго чувства онъ признаетъ самостоятельную и ничѣмъ не обусловленную цѣнность жизни, какъ совокупности фактовъ, событій, явленій.

Отсюда — постоянный, дѣятельный, ''религіозный'' интересъ къ дѣйствительности, ко всему, что происходитъ, къ событію, къ человѣческой индивидуальности.

И черезъ 30 лѣтъ послѣ перваго посѣщенія Свѣтлояра В. Г. могъ бы найти въ своемъ чувствѣ близость къ народной вѣрѣ. Но въ это время, въ концѣ 80-хъ годовъ, онъ чувствовалъ эту близость ясно и живо, искалъ въ этой наивной вѣрѣ откликовъ на свои настроенія.

Быть можетъ, было это потому, что это время было временемъ пытливыхъ и вдумчивыхъ исканій, рождаемыхъ разочарованіемъ въ прежнихъ ясныхъ общественныхъ формулахъ и «излишнимъ невѣріемъ въ разумъ».

==== ГЛАВА IX. ====
&lt;center&gt;Общественныя отношенія.&lt;/center&gt;

==== 1. ====

Послѣ закрытія «Отечественныхъ Записокъ» въ 84 году, въ трудное для печати время цензурныхъ притѣсненій, Михайловскій, Успенскій и другія, не вполнѣ однородныя, народническія силы нашли себѣ временное прибѣжище въ «Сѣверномъ Вѣстникѣ», который началъ выходить съ сентября, 1885 года.

Уже въ первыхъ номерахъ «Сѣв. Вѣстника» печатались очерки В. Г. Короленко. Въ 86 году, когда Михайловскій становится во главѣ редакціи, его приглашаютъ ближе примкнуть къ журналу. Пріѣхавъ для этого на время въ Петербургъ, онъ ближе знакомится съ составомъ редакціи и въ особенности съ самимъ Михайловскимъ.

Несмотря на нѣкоторую, въ общемъ, случайность круга его сотрудниковъ, журналъ, составлявшійся по широкой и разнообразной программѣ, отражалъ довольно вѣрно народническія настроенія въ томъ видѣ, какъ они уцѣлѣли къ концу 80-хъ годовъ.

Въ журналѣ часто помѣщались статьи по общимъ и спеціальнымъ экономическимъ вопросамъ, проявлялось особое вниманіе къ общинѣ. Въ беллетристикѣ первенствовали темы и сюжеты, взятые изъ крестьянской жизни.

Общее направленіе, въ которомъ ставились и разрѣшались вопросы народнаго хозяйства, да общій повышенный интересъ къ нуждамъ деревни, къ народнымъ формамъ жизни и воззрѣніямъ — это и было то, что создавало журналу народническое направленіе или, вѣрнѣе, настроеніе. В. Г. Короленко его раздѣлялъ.

Даже въ чуждой ему экономической области — оно пробуждаетъ въ немъ спеціальный интересъ къ кустарному дѣлу, въ которомъ производитель не отлучается отъ орудій производства. Несмотря на мрачную, почти безнадежную картину, которую представляетъ собой жизнь павловскихъ кустарей, Павлово для него «одинъ изъ оплотовъ нашей самобытности противъ вторженія чуждаго строя»&lt;ref&gt;Павловскіе очерки, «Рус. Мысль» 1890 г. № 11.&lt;/ref&gt;.

Но В. Г. никогда не интересовался экономикой, не чувствуя себя къ ней способнымъ.

И теперь, предоставляя старому народнику В. В. развивать въ «Сѣверномъ Вѣстникѣ» мысли, уже почти никѣмъ не раздѣляемыя, объ особенностяхъ экономическаго будущаго Россіи, В. Г. и его единомышленники всецѣло отдаются тому настроенію, которое лучше всего характеризуется призывомъ Гл. Успенскаго: ''«смотрите на мужика. Все-таки надо… надо смотрѣть на мужика».''

Въ 86 году В. Г. писалъ въ статьѣ о книгѣ Астырева: «вопросы о народѣ — это коренные, осевые вопросы нашей жизни»&lt;ref&gt;«Волжскій Вѣстникъ». 1886 годъ, № 201.&lt;/ref&gt;.

Художественная литература представляется ему полемъ для постановки и разрѣшенія этихъ вопросовъ. «Если уже такой талантъ, какъ Глѣбъ Успенскій», продолжаетъ онъ, «отказывается отъ рѣшающихъ художественныхъ обобщеній, которыя бы намъ сказали, что такое нашъ народъ передъ лицомъ предстоящихъ, задачъ — то ясно, что время для подобныхъ образовъ еще не настало.

Если мы не ошибаемся въ своихъ ожиданіяхъ, если опытъ текущаго десятилѣтія подаритъ нашей литературѣ ''еще'' много произведеній.... въ которыхъ жизнь народной массы явится отраженной въ призмѣ интеллигентскихъ ожиданій, если изъ разсѣянныхъ иллюзій создается новая программа общественной дѣятельности — то, безъ сомнѣнія, это будетъ шагомъ впередъ въ русской жизни, и тѣмъ „новымъ словомъ“ въ нашей литературѣ, которое завѣщаютъ намъ семидесятые годы».

Принимая участіе въ редактированіи беллетристическаго отдѣла «Сѣв. Вѣстника», выступая иногда съ случайными статьями литературно-критическаго характера, В. Г. во взглядахъ своихъ на задачи и значеніе литературы стоялъ близко къ Михайловскому. Художественность онъ ставилъ необходимымъ условіемъ произведенія искусства, но требовалъ отъ него въ то же время этическаго и общественнаго значенія, и «новое слово» въ литературѣ иногда отожествляется для него съ «новой программой общественной дѣятельности».

Позже, въ 1894 году В. Г. изложилъ въ письмѣ къ Гольцеву свой взглядъ на задачи искусства и на процессъ творчества&lt;ref&gt;Сборникъ памяти Гольцева, стр. 218.&lt;/ref&gt;. Онъ ничуть не склоненъ оправдывать тенденціозность въ беллетристикѣ. Онъ только не выдѣляетъ искусства въ отдѣльную область съ особыми задачами и своими законами. Потому — «хорошая, здоровая и добрая душа» для него необходимое условіе истинной художественной дѣятельности, рождающей ''«новое'' отношеніе къ міру, которое должно быть добромъ по отношенію къ старому».

==== 2. ====

Вскорѣ послѣ своего поселенія въ Нижнемъ В. Г. посѣтилъ въ первый разъ Толстого. Кажется, что впечатлѣніе его отъ этого свиданія было не особенно хорошее. Другихъ личныхъ сношеній съ Толстымъ у него не было до 1909 года, когда статья его о смертной казни вызвала письмо къ нему Толстого и затѣмъ посѣщеніе имъ Толстого. Онъ нигдѣ не разсказалъ объ этихъ посѣщеніяхъ, но отношеніе его къ Толстому улавливается довольно ясно изъ нѣкоторыхъ статей.

Преклоняясь передъ многимъ въ Толстомъ, по его словамъ, онъ всегда цѣнилъ въ немъ, кромѣ «титанической силы художественнаго подъема», неутомимое и смѣлое исканіе правды.&lt;ref&gt;«Глядя на высоко поднятый имъ факелъ», писалъ В. Г. гораздо позже, &quot;мы забываемъ наши разногласія и шлемъ восторженный привѣтъ этому честному, смѣлому, часто заблуждающемуся, но и въ своихъ ошибкахъ великому человѣку, «Рус. Бог.» 1908 г. № 8.&lt;/ref&gt;

Но въ то время, о которомъ идетъ рѣчь, въ 86 году, Михайловскій выступилъ въ «Сѣверномъ Вѣстникѣ» со страстной полемикой противъ моральной проповѣди Толстого. И въ этой полемикѣ онъ стоитъ на той самой точкѣ, съ которой гораздо позже и въ выраженіяхъ, лишенныхъ всякой рѣзкости возражаетъ Толстому В. Г. Короленко. Онъ въ общемъ сходится съ Михайловскимъ въ отношеніи къ Толстому, и это общее не мѣняется и черезъ 20 лѣтъ.

Михайловскій упрекаетъ Толстого за идеализацію батрачества (въ сказкахъ), за то, что онъ, со всей своей любовью къ ближнимъ оказывается безсильнымъ помочъ кому бы то ни было&lt;ref&gt;«Сѣв. Вѣстн.» 86 г. № 6.&lt;/ref&gt;. Какъ бы продолжая то же возраженіе, В. Г. Короленко черезъ 22 года говоритъ о томъ противорѣчіи, въ которое сталъ Толстой при желаніи помочь голодающимъ.

«Толстой ушелъ на необитаемый островъ собственнаго самодовольства», писалъ Михайловскій въ 1886 г. «Онъ выстроилъ себѣ „келью подъ елью“, куда разрѣшается ходить всѣмъ на поклоненіе и откуда онъ самъ презрительно выглядываетъ на весь Божій міръ: рабы и свободные, батраки и самостоятельные хозяева — какіе все это пустяки!»

«Но мы, мятущіеся, мы, ищущіе, мы, не съумѣвшіе выскочить изъ водоворота жизни ни на кисельный берегъ молочной рѣки, ни на облака, вѣнчающія вершину, — мы не вѣримъ гр. Толстому!»

«Когда Толстой со своей мечтой, навѣянной чуднымъ сновидѣніемъ, выходитъ на улицу XX вѣка», пишетъ В. Г. Короленко уже въ 1908 году, въ юбилейной статьѣ о Толстомъ, полной восторженнаго удивленія передъ нимъ, — «онъ безпомощенъ и наивенъ совершенно въ той же степени, какъ… выходецъ изъ перваго вѣка». «Мы, люди изъ просмотрѣннаго художникомъ междуполярнаго міра, не можемъ послѣдовать за нимъ въ эту измечтанную страну».

«Келья подъ елью», «страна, гдѣ въ кисельныхъ берегахъ рѣки молокомъ текутъ» и «измечтанная страна» — вѣдь, это по существу одно и то же: — признаніе идей, защищаемыхъ Толстымъ, утопичными и не жизненными, протестъ противъ нихъ во имя ''дѣйствительной жизни'' съ ея нуждами и потребностями, ея фактами и законами.

«Какое возмутительное презрѣніе къ жизни, къ самымъ элементарнымъ и неизбѣжнымъ движеніямъ человѣческой души», восклицаетъ Михайловскій по адресу Толстого. А В. Г. Короленко какъ-то пришлось встрѣтиться съ юношей толстовцемъ и онъ говоритъ о немъ съ глубокой грустью: «еще не вступивъ въ жизнь, ''онъ уже ее отрицаетъ'', вплоть до любви, въ которой видитъ лишь грязь и опасность»…&lt;ref&gt;Н. В. Водовозовъ (некрологъ). «Рус. Богатство», 1896 г. № 7.&lt;/ref&gt;

Итакъ — безусловное принятіе жизни въ ея разнообразныхъ формахъ, неустанное вниманіе къ элементарнымъ и неизбѣжнымъ движеніямъ человѣческой души, протестъ противъ недостижимаго идеала, который заставляетъ отрицать дѣйствительность — такова та общая почва, на которой В. Г. Короленко, стоя рядомъ съ Михайловскимъ, втянутъ вмѣстѣ съ нимъ въ борьбу съ толстовствомъ.

Горячая и раздраженная отповѣдь, съ который встрѣтилъ Михайловскій доктрину непротивленія злу, была только частнымъ, но наиболѣе яркимъ эпизодомъ въ этой борьбѣ. В. Г. Короленко принялъ въ ней и активное участіе. Въ напечатанномъ въ «Сѣверномъ Вѣстникѣ» въ 87 году «Сказаніи о Флорѣ» онъ развивалъ теорію «противленія злу».

Проще и яснѣе, въ сжатой формѣ онъ изложилъ свой взглядъ на силу и насиліе въ письмѣ къ Эртелю отъ и апрѣля 1890 года.

…«Совершенно отвергая многія средства борьбы&quot;, писалъ онъ между прочимъ, «я не признаю силу чѣмъ-то дурнымъ самое по себѣ. Она нейтральна и даже скорѣе хороша, чѣмъ дурна… По моему, добродѣтель также разноцвѣтна, какъ свѣтовые лучи. Я не могу считать насильникомъ человѣка, который одинъ защищаетъ слабаго и измученнаго раба противъ десяти работорговцевъ. Нѣтъ, каждый поворотъ его шпаги, каждый его ударъ — для меня благо. Онъ проливаетъ кровь? Такъ что же? Вѣдь, послѣ этого и ланцетъ хирурга можно назвать орудіемъ зла».&lt;ref&gt;Письма Эртеля. М., 1909 г.&lt;/ref&gt;

==== 3. ====

Съ выступленіями В. Г. на аренѣ литературной и общественной дѣятельности связанъ былъ прямо или косвенно цѣлый рядъ новыхъ личныхъ отношеній, новыхъ знакомствъ и связей съ людьми.

Въ Нижнемъ — вокругъ него быстро образовался кружокъ интеллигенціи, который особенно оживился съ переѣздомъ въ Нижній Н. Ф. Анненскаго и его семьи, съ переселеніемъ туда же С. Я. Елпатьевскаго, съ наѣздами Гл. Успенскаго, Н. К. Михайловскаго и другихъ столичныхъ гостей. Въ кружкѣ господствовало бодрое и дѣятельное настроеніе, въ немъ Создавалась возможность общей и планомѣрной работы въ разныхъ областяхъ мѣстной жизни, изъ него же вышелъ мѣстный кружокъ «трезвыхъ философовъ», которые занимались обсужденіемъ общихъ вопросовъ.

Общіе взгляды и личная дружба особенно соединяли семьи Короленокъ и Анненскихъ, но они были только центромъ, вокругъ котораго соединялись люди разныхъ взглядовъ и разныхъ общественныхъ положеній.

А. И. Богдановичъ былъ тамъ своимъ человѣкомъ, не будучи единомышленникомъ В. Г. М. Горькій считалъ себя обязаннымъ В. Г. очень многимъ.

Самые разнообразные люди собирались по вечерамъ въ маленькую квартиру Короленокъ: «земцы, врачи, пароходные капитаны, чиновники, учителя, учительницы, судьи, адвокаты, „братья-писатели“, люди ищущіе работы» — всѣ, по словамъ Протопопова, «чувствовали себя хорошо и просто: хозяинъ всѣхъ объединялъ».&lt;ref&gt;Замѣтки о В. Г. Короленко. «Нижегородскій сборникъ».&lt;/ref&gt;

Личныя чувства къ людямъ и личныя связи съ ними постоянно завязывались у В. Г. независимо отъ общности взглядовъ и симпатій и часто вопреки ей. Этимъ объясняется то, что семья его въ Нижнемъ сдѣлалась культурнымъ центромъ, куда тянулось все живое, что было въ городѣ, и гдѣ не было ни тѣни исключительности и замкнутости. Этимъ же объясняется то, что и въ литературныхъ знакомствахъ и симпатіяхъ В. Г. не было никакой односторонности.

Онъ особенно любилъ и цѣнилъ Успенскаго, къ которому почувствовалъ себя близкимъ съ первой же минуты личнаго знакомства, и который платилъ ему самымъ горячимъ дружескимъ отношеніемъ.

Но онъ чувствовалъ себя близкимъ и къ человѣку, который жилъ въ совершенно другой общественной атмосферѣ и которому онъ, по его словамъ, во многомъ не сочувствовалъ — къ Чехову.

Михайловскій, какъ представитель «общественнаго» направленія въ литературѣ, не одобрялъ раннихъ произведеній Чехова, упрекая его за хладнокровіе, съ которымъ онъ «направляетъ свой превосходный художественный аппаратъ на ласточку и самоубійцу, на муху и слона, на слезы и воду».

Успенскому казалась чуждой и непріятной веселость и беззаботность тогдашняго Чехова.

Всему народническому кружку не могла не быть чуждой личность Чехова, который хотѣлъ «быть свободнымъ художникомъ и только», котораго «святая святыхъ» было — «человѣческое тѣло, здоровье, умъ, талантъ, вдохновенье, любовь и абсолютнѣйшая свобода, — свобода отъ силы и лжи, въ чемъ бы послѣднія двѣ ни выражались»&lt;ref&gt;Изъ письма Чехова къ Плещееву отъ 87 года.&lt;/ref&gt;.

Совершенно понятно, что попытка, которую сдѣлалъ В. Г., — познакомить Чехова съ Михайловскимъ и Успенскимъ — не удалась. «Они разошлись холодно, пожалуй, съ безотчетнымъ нерасположеніемъ другъ къ другу»&lt;ref&gt;«Отошедшіе», ст. 117, Впрочемъ, Чеховъ такого нерасположенія, вѣроятно, не испытывалъ. О томъ же, повидимому, свиданіи, о которомъ разсказывалъ въ «Отошедшихъ» В. Г., онъ пишетъ брату: «Вчера съ {{дробь|1|1|2}} ч. до трехъ я сидѣлъ у Михайловскаго въ компаніи Гл. Успенскаго и Короленко. Ѣли, пили и дружески болтали».&lt;/ref&gt;.

Это не помѣшало дружескому общенію между Чеховымъ и В. Г. «Я чрезвычайно радъ, что познакомился съ Вами», пишетъ ему Чеховъ въ 87 году, «мнѣ кажется, что если я и Вы проживемъ на этомъ свѣтѣ еще лѣтъ 10—20, то намъ съ Вами въ будущемъ не обойтись безъ точекъ общаго схода. Изъ всѣхъ нынѣ благополучно пишущихъ россіянъ я самый легкомысленный и несерьезный… Вы же серьезному крѣпки и вѣрны. Разница между нами, какъ видите, большая, но тѣмъ не менѣе, читая Васъ и теперь познакомившись съ Вами, я думаю, что мы другъ другу не чужды».

«Идти не только рядомъ, но даже за этимъ парнемъ весело», писалъ онъ про Короленка другой разъ.

Чеховъ не ошибался, находя общее между собой и имъ, хотя во многомъ они были не только разные, но почти противоположные люди.

В, Г. первый пришелъ къ нему знакомиться, и общее впечатлѣніе его было «цѣльное и обаятельное». Для него было дорого многое изъ того, что любилъ Чеховъ, а влекли его къ нему не только большой талантъ и большая искренность, которыя онъ сразу въ немъ угадалъ, но «даже его тогдашняя свобода отъ партій», то самое, за что не любилъ его Михайловскій.

Внутренняя свобода отъ партій и направленій, интересъ къ человѣку, независимо отъ его убѣжденій, вниманіе къ человѣческому чувству, наконецъ умѣнье найти красоту и цѣнность жизни самой по себѣ — сближаетъ В. Г. Короленка съ Чеховымъ, отдаляя его отъ тѣхъ людей рѣзко и опредѣленно очерченныхъ взглядовъ, съ которыми ему пришлось работать теперь и позже.

==== ГЛАВА X. ====
&lt;center&gt;Голодъ и Мултанское дѣло.&lt;/center&gt;

==== 1. ====

Конецъ 80-хъ годовъ былъ для В. Г. Корoленка, какъ и для многихъ, временемъ пересмотра самыхъ общихъ вопросовъ, выработки основного отношенія къ жизни. Его занимали отвлеченныя психологическія темы и изображеніе дѣтскаго міра,&lt;ref&gt;«Слѣпой Музыкантъ», «Ночью».&lt;/ref&gt; вопросы жизненной практической философіи и разсмотрѣніе интеллигентской идеологіи&lt;ref&gt;«Съ двухъ сторонъ», «Сказаніе о Флорѣ».&lt;/ref&gt;.

Народная жизнь никогда не теряла для него своего первенствующаго значенія. Но въ то время, когда Успенскій призывалъ «смотрѣть на мужика»; и онъ только искалъ отвѣта на вопросы: «что такое нашъ народъ передъ лицомъ предстоящихъ задачъ?».

И въ беллетристическихъ очеркахъ, и въ связанныхъ съ ними путешествіяхъ своихъ онъ пытался проникнуть въ подлинную народную жизнь, какъ зритель и наблюдатель. Въ самой глубокой и скрытой жизни мысли онъ искалъ общаго между своимъ отношеніемъ къ міру и народной религіей.

Въ своей публицистической дѣятельности — охотнѣе всего былъ корреспондентомъ.

Съ начала 90 годовъ вообще практическія задачи и реальныя цѣли гораздо яснѣе, чѣмъ прежде, встали передъ общественнымъ сознаніемъ. Время это было временемъ зарожденія новыхъ общественно-политическихъ взглядовъ.

Для В. Г. Короленко помощь въ народной нуждѣ голоднаго года была первымъ крупнымъ шагомъ въ направленіи къ дѣятельности активной и практической. На голодѣ 92 года впервые выступивъ какъ дѣятель, онъ внесъ въ эту дѣятельность не только энергію, ему присущую, но свою мысль и взгляды, свое пониманіе общественной жизни и свое отношеніе къ народу.

Близкое соприкосновеніе съ жизнью, большее знакомство съ деревней, съ реальными условіями ея жизни, новый опытъ и новыя мысли въ свою очередь обусловили многіе дальнѣйшіе шаги.

Дѣятельность В. Г. по организаціи помощи голодающимъ началась въ декабрѣ 1891 года, когда онъ былъ приглашенъ вмѣстѣ съ мѣстными земскими дѣятелями въ губернскую продовольственную комиссію смѣшаннаго состава, работавшую подъ предсѣдательствомъ тогдашняго нижегородскаго губернатора Н. М. Баранова. Въ первомъ засѣданіи 28 декабря В. Г. говорилъ о необходимости расширенія частной иниціативы и. привлеченія къ дѣлу частныхъ лицъ. Въ январѣ и февралѣ 1892 г. въ его личное распоряженіе начали поступать пожертвованія со стороны. Получивъ кромѣ того ассигновку въ 500 руб. и открытый листъ отъ продовольственнаго комитета, имѣя въ общемъ около 1000 рублей, В. Г. выѣхалъ въ послѣднихъ числахъ февраля въ Лукояновскій уѣздъ. Онъ ставилъ своей цѣлью «совмѣстить двѣ задачи: наблюденіе и практическую работу»&lt;ref&gt;Въ голодный годъ, стр. 5.&lt;/ref&gt;.

Въ смыслѣ практической работы его задачей было устроить возможно большее количество столовыхъ, въ которыя принимать только наиболѣе нуждающихся больныхъ, вдовъ, дѣтей, т. е. подбирать самые голодные рты въ каждой деревнѣ. Всего же населенія, получавшаго правительственныя ссуды, помощь эта не касалась.

Необходимость производить выборъ и отказывать массѣ дѣйствительно голодныхъ, только на томъ основаніи, что есть ''еще'' болѣе голодные — создавала сама по себѣ очекь тяжелое положеніе. Кромѣ того, В. Г. съ первыхъ шаговъ пришлось встрѣтиться съ беззаботностью и недобросовѣстностью лукояновской уѣздной продовольственной комиссіи, которая, отрицая дѣйствительные размѣры бѣдствія, произвольно сокращала, иногда больше, чѣмъ вдвое, даже узаконенныя ссуды. Положеніе его, какъ частнаго лица съ частными средствами становилось все тяжелѣе. Со всѣхъ сторонъ обращались къ нему голодные и измученные люди съ справедливыми жалобами на дѣйствія властей. Не считая себя вправѣ принимать эти жалобы, онъ совѣтовалъ обращаться къ земскому начальнику и слышалъ на это все одинъ и тотъ же отвѣтъ, что земскій начальникъ не бываетъ въ деревняхъ и что жалобы населенія не принимаются.

Въ этихъ обстоятельствахъ, В. Г. счелъ себя обязаннымъ оставить свою работу послѣ того, какъ 12 столовыхъ имъ было открыто, и отправился въ Нижній, чтобы сообщить губернскому комитету о положеніи дѣлъ въ Лукояновскомъ уѣздѣ. «Я рѣшаюсь утверждать», говорилъ онъ въ докладѣ, сдѣланномъ 2-го апрѣля въ засѣданіи комитета, «что лукояновская продовольственная комиссія какъ будто принимаетъ всѣ мѣры не къ тому, чтобы выяснить истинное, можетъ быть, и очень печальное положеніе дѣла, а скорѣй къ тому, чтобы самыя грустныя заявленія не могли обезпокоить ея слухъ»&lt;ref&gt;Докладъ былъ напечатанъ въ «Русскихъ Вѣдомостяхъ» въ 1893 году, № 93.&lt;/ref&gt;.

Сотрудники В. Г. сообщеніями съ мѣстъ подтверждали его свѣдѣнія.

Съ замѣной предсѣдателя лукояновской продовольственной комиссіи другимъ лицомъ «губернская» политика побѣдила. Черезъ нѣкоторое время ссуды вездѣ были увеличены, а препятствія къ открытію столовыхъ прекратились.

Еще около трехъ мѣсяцевъ В. Г. разъѣзжалъ по деревнямъ, открывая столовыя. Всего имъ было устроено 45 столовыхъ въ 22-хъ селахъ и деревняхъ больше чѣмъ на 1500 человѣкъ.

Этимъ не закончилась, однако, его дѣятельность въ кампаніи голоднаго года. — Онъ принялъ живое участіе въ той борьбѣ, которая велась между земскими и правительственными учрежденіями въ продовольственномъ вопросѣ. Нижегородская комиссія, наряду съ другими, приглашалась къ обсужденію правительственнаго проекта, отнимавшаго «въ случаяхъ обостренія продовольственныхъ обстоятельствъ» продовольственное дѣло изъ рукъ земствъ, чтобы передать его въ вѣдѣніе спеціально организованныхъ смѣшанныхъ комиссій. Въ докладѣ, читанномъ въ засѣданіи комиссіи 27-го мая, В. Г. Короленко горячо нападалъ на этотъ проектъ, краснорѣчиво и убѣдительно защищая земскій принципъ.&lt;ref&gt;«Былое», 1907 годъ, кн. 5, съ Бѣлоконскаго «Земское движеніе», стр. 59—63.&lt;/ref&gt;

Въ томъ же докладѣ В. Г. развивалъ свой проектъ поддержки крестьянскаго хозяйства, исходя изъ критики началъ существующей продовольственной организаціи.

«Мы слышали», говорилось въ этомъ докладѣ, «нерѣдко въ теченіе послѣднихъ мѣсяцевъ, что помощь, оказываемая нынѣ населенію, производитъ деморализующее вліяніе. Можетъ быть это и неожиданно, но изъ всего, что мнѣ пришлось видѣть и передумать за это время, я вынесь именно это прискорбное убѣжденіе. И не потому помощь оказывала такое вліяніе, что располагала къ безпечности, лѣни и пьянству, какъ это утверждаютъ многіе… Я имѣлъ въ виду другую сторону. Насъ не унижаетъ только то, что мы получаемъ по праву». Между тѣмъ составленіе и провѣрка списковъ, система обысковъ для обнаруженія хлѣба, ставили крестьянина въ положеніе «попрошайки, который прежде всего подлежитъ подозрѣнію въ утайкѣ имущества съ цѣлью вымогательства».

«Необходимо ясное и точное разграниченіе помощи государственной и земско-хозяйственной, поддерживающей ''плательщика'', и филантропической, оказываемой ''нищему».'' «Въ основаніе для организаціи продовольственнаго дѣла должны лечь: начало широкаго земледѣльческаго кредита и принципъ страхованія въ той или иной формѣ».&lt;ref name=&quot;Тамъ же&quot;/&gt;

Предложеніе Короленка поддерживалъ Анненскій (тогда завѣдывавшій статистическимъ отдѣломъ губ. зем. управы), защищая дѣловыми и вѣскими соображеніями компетенцію земства въ продовольственномъ вопросѣ.

Не встрѣтивъ сочувствія въ продовольственной комиссіи, предложенія эти даже не баллотировались, а были только приложены къ журналу засѣданіи комиссіи.

==== 2. ====

Во время работы въ голодныхъ деревняхъ В. Г. по необходимости долженъ былъ жертвовать и возможностью вдумчиваго наблюденія, и нравственнымъ общеніемъ съ населеніемъ — своей насущной, прямой и простѣйшей задачѣ — накормить какъ можно больше народа.

А потому ему какъ будто приходилось проходить мимо отдѣльныхъ случаевъ, живыхъ людей и воспоминаніе объ одномъ изъ нихъ, умершемъ отъ голода Савоськинѣ, тяжело легло на его душу.

На самомъ дѣлѣ онъ не прошелъ мимо Савоськиныхъ, ничего не забылъ и не пропустилъ никого.

Онъ все-таки былъ «наблюдателемъ и хроникеромъ», продолжая то дѣло, которое занимало его съ самаго начала поселенія въ Нижнемъ. Не ограничиваясь ролью наблюдателя, онъ выступилъ теперь, какъ защитникъ прежде всего, защитникъ деревни и народа.

Осенью этого года Фетъ дѣлился въ «Московскихъ Вѣдомостяхъ» съ редакціей и публикой свѣдѣніями своими о крестьянахъ его стороны. Онъ разсказывалъ о пьяномъ разгулѣ, о лѣни, обманахъ, отказахъ отъ предлагаемой работы. Мужикъ — воръ и, пьяница, голодъ преувеличенъ, а то его и совсѣмъ нѣтъ — такой взглядъ распространялся въ нѣкоторыхъ кругахъ.

Лукояновскій уѣздъ — уголъ, гдѣ взглядъ этотъ претворился въ реальную программу дѣйствій — политику «не кормленія».

Сражаясь въ практической работѣ съ этой политикой, В. Г. въ статьяхъ своихъ ведетъ борьбу съ самимъ взглядомъ.&lt;ref&gt;Статьи, печатавшіяся сначала въ «Рус. Вѣд.» (1892 г. №№ 116, 124, 131, 145, 155, 169, 183, 206, 246, 259, 319, 340; 1893 г. № 9) потомъ въ перерабатанномъ видѣ въ «Русскомъ Богатствѣ» (1893 г. №№ 2, 3, 4, 7) вышли въ 1894 году, какъ отдѣльная книжка «Въ голодный годъ».&lt;/ref&gt;

Фактами, цыфрами, картинами разбиваетъ онъ обвиненія, возводимыя на мужика. Онъ вѣренъ себѣ и не произноситъ общихъ словъ о народѣ. «Мужика, единаго и нераздѣльнаго, совсѣмъ нѣтъ. Есть Ѳедоры, Иваны, бѣдняки, богачи, нищіе и кулаки».

И защищаетъ онъ тѣхъ Ѳедоровъ, Ивановъ, шутиловскихъ или пралевскихъ крестьянъ, съ которыми онъ встрѣтился въ своей работѣ. Не лелѣетъ при этомъ старыхъ народническихъ иллюзій, знаетъ, что «полумистическое представленіе о какомъ-то особенномъ народномъ „укладѣ“… только фикція», что въ общинѣ «кипитъ уже разладъ и антагонизмъ интересовъ».

Его надежды и призывы идутъ не отъ взглядовъ, сложившихся въ результатѣ наблюденій, а непосредственно отъ самыхъ этихъ наблюденій — отъ отдѣльныхъ людей и встрѣчъ. Отъ нищей старухи «съ бодрой заботой о землѣ», отъ ласковаго слова, съ которымъ подавался предпослѣдній кусокъ хлѣба «тому, кто уже съѣлъ послѣдній».

В. Г. Короленко защищаетъ живыхъ, опредѣленныхъ людей, потому такъ неотразимо убѣдительна его защита.

Но онъ не остается только въ этой своей привычной области — проникновенія въ глубину человѣческаго чувства и настроенія.

Онъ полагаетъ, что «кромѣ мужика, самымъ страдающимъ лицомъ въ провинціи голоднаго года является законъ». И онъ защищаетъ законность, страдавшую отъ дѣятелей продовольственныхъ комиссій, защищаетъ необходимость свободной иниціативы въ продовольственномъ дѣлѣ, необходимость широкой гласности и общественнаго контроля, протестуетъ противъ униженія и упадка земства.&lt;ref&gt;Кромѣ доклада въ комиссіи, 27 мая, и многихъ страницъ въ книгѣ «Въ голодный годъ», земствамъ посвящены частью обозрѣнія въ «Рус. Мысли» подъ общимъ заглавіемъ «Текущая жизнь» и за подписью «Провинціальный наблюдатель» («Р. М», 1892 г. № 12, 93 г. № 1).&lt;/ref&gt;

Осенью того же 92-го года, заключая свою дѣятельность по организаціи столовыхъ, Толстой писалъ, что только любовью и единеніемъ людей можетъ быть побѣжденъ голодъ, какъ и все зло міра.

Заканчивая ту же дѣятельность, В. Г. Короленко въ докладѣ своемъ отстаивалъ компетенцію земскихъ учрежденій и необходимость правильной организаціи мѣстнаго хозяйства, а затѣмъ, впервые за время возвращенія въ Россію, выступилъ съ рѣзкой критикой ''русскаго «общественнаго неустройства»''.

Это «неустройство» теперь встало передъ нимъ съ полной ясностью, какъ самый крупный фактъ, опредѣляющій русскую жизнь. Въ живомъ практическомъ дѣлѣ онъ нашелъ дорогу отъ человѣческой души, которая была для него всего важнѣе, къ формамъ общественности, создающимъ ''внѣшнія'' условія жизни. На эти формы съ тѣхъ поръ все болѣе и болѣе направляется его мысль.

Въ томъ же году В. Г. занялся вопросомъ о холерныхъ безпорядкахъ. Онъ разсказываетъ потрясающую исторію карантина на девятифутовомъ рейдѣ, гдѣ 10,000 людей были задержаны безъ пищи, безъ воды, безъ медицинской помощи. Прямую причину распространенія страшной легенды объ отравѣ онъ видитъ въ административныхъ мѣропріятіяхъ.&lt;ref&gt;Московская цензура не пропустила статью, которая должна была появиться въ «Русской Мысли», и она была напечатана только въ 1905 году въ «Русскомъ Богатствѣ».&lt;/ref&gt;

По прежнему внимательно и вдумчиво присматриваясь къ психологіи народа, В. Г. перестаетъ теперь быть только зрителемъ, стремясь вліять непосредственно на судьбу если не всего народа, то отдѣльныхъ людей.

Вторымъ практическимъ дѣломъ, захватившимъ гораздо меньшій кругъ, но имѣвшимъ все же большое значеніе для него самого — было извѣстное Мултанское дѣло.

==== 3. ====

5 мая 1892 года, въ селѣ Старый Мултанъ, Малмыжскаго уѣзда, Вятской губерніи, былъ найденъ трупъ нищаго, крестьянина Матюнина, съ отрѣзанной головой, вынутыми внутренностями и другими загадочными попрежденіями.

Усмотрѣвъ здѣсь признаки ритуальнаго убійства, слѣдствіе обвинило въ немъ 7 вотяковъ, крестьянъ села Ст. Мултанъ. Обвинительный актъ строился на мелкихъ и неубѣдительныхъ уликахъ, которыя безъ труда могли быть опровергнуты.

Тѣмъ не менѣе, при первомъ судебномъ разбирательствѣ въ Мамадышѣ, зимой 1894 года, вотяки были признаны виновными и осуждены на долгосрочную каторгу.

Какъ ни страшно было поспѣшное и несправедливое осужденіе, быть можетъ, невинныхъ людей, — въ дѣлѣ этомъ былъ и еще болѣе страшный смыслъ. Осужденіе 7-ми вотяковъ предполагало существованіе періодическихъ человѣческихъ жертвоприношеній, кроваваго языческаго культа, у мирной народности, живущей среди русскаго населенія.

Въ послѣднихъ числахъ октября 1895 года В. Г. Короленко пріѣхалъ въ Елабугу на вторичное разбирательство этого дѣла по приглашенію своихъ товарищей по провинціальнымъ газетамъ, «намѣреваясь», по его словамъ, «впослѣдствіи изложить въ печати свои впечатлѣнія».

Судъ снова вынесъ обвинительный приговоръ. Но В. Г. не ограничился ролью корреспондента. Въ Елабугѣ онъ изслѣдовалъ мѣсто убійства, сдѣлалъ снимки, исходилъ окрестности, изучилъ въ мельчайшихъ подробностяхъ данныя обвинительнаго акта и нашелъ, что слѣдствіе велось небрежно, что улики недостаточны и самое обвиненіе несправедливо. «Я еще весь охваченъ впечатлѣніемъ ужасной, таинственной, неразъясненной драмы», писалъ онъ тотчасъ по возвращеніи оттуда, «я привезъ съ собой… тяжелое чувство, съ какимъ былъ выслушанъ обвинительный приговоръ — и мнѣ хочется крикнуть: нѣтъ, этого не было»&lt;ref&gt;«Рус. Вѣд.» 1895 годъ, № 288.&lt;/ref&gt;.

B. Г. и товарищи его Барановъ и Суходоевъ въ теченіе трехдневнаго судебнаго разбирательства, записывали все происходившее, по возможности слово въ слово, и, свѣривъ потомъ свои записи, составили общій отчетъ. Онъ печатался въ «Русскихъ Вѣдомостяхъ», а затѣмъ вышелъ отдѣльной книжкой подъ редакціей и съ предисловіемъ В. Г. Короленко.&lt;ref&gt;Дѣло мултанскихъ вотяковъ, обвинявшихся въ принесеніи человѣческой жертвы языческимъ богамъ. М. 1896 годъ.&lt;/ref&gt;

Въ «Русскихъ Вѣдомостяхъ» отчету предшествовала горячая статья В. Г. съ изложеніемъ обстоятельствъ дѣла.

Въ ноябрѣ въ «Русскомъ Богатствѣ» появилась его вторая статья «Мултанское жертвоприношеніе».

Статьи и отчетъ сразу сдѣлали процессъ 7-ми мултанскихъ вотяковъ предметомъ общественнаго вниманія и горячаго интереса.

Въ печати обсуждались связанные съ этимъ процессомъ вопросы, причемъ не было недостатка и въ обвиненіяхъ В. Г., будто бы исказившаго отчетъ, но обвиненія эти были разбиты его новыми выступленіями&lt;ref&gt;Возраженіе д-ра Крылова. «Рус. Вѣд.» 95 г. № 338 и отвѣтъ В. Г. — № 340. Замѣтка Дьяконова въ «Новомъ Времени», 96 г. № 7146 и отвѣтъ на нее въ приложеніи къ № 7149.&lt;/ref&gt;.

Перенесенное въ сенатъ, постановленіе елабужскаго суда было отмѣнено рѣшеніемъ отъ 22 дек. 1895 года и снова, уже въ третій разъ, разсматривалось въ засѣданіи выѣздной сессіи казанскаго окружнаго суда 28 мая 1896 года. В. Г. выступилъ въ немъ однимъ изъ 4-хъ защитниковъ. Вотяки были оправданы.

Дѣло это стоило В. Г. много силъ и душевнаго напряженія. Оно при этомъ не закончилось для него вполнѣ съ оправдательнымъ приговоромъ. Отголоски его слышны еще въ 98 году, когда В. Г. вновь вынужденъ былъ отвѣчать на обвиненія въ намѣренномъ замалчиваніи фактовъ, на явное искаженіе его роли въ дѣлѣ и мотивовъ его выступленія.

В. Г. не разъ приходилось встрѣчаться съ судебными дѣлами. Не даромъ въ молодости онъ мечталъ объ адвокатской дѣятельности.

Въ концѣ 80-хъ и началѣ 90-хъ годовъ онъ часто присутствуетъ на судебныхъ разбирательствахъ и излагаетъ ихъ въ газетахъ. Въ 1905 году онъ много пишетъ о трагедіи Ковалева, связанной съ судомъ, о гомельскомъ и кишиневскомъ процессахъ. Въ 1906 году выступаетъ въ своемъ собственномъ процессѣ.

Въ союзѣ писателей состоитъ предсѣдателемъ юридической комиссіи и членомъ суда чести, а во время жизни въ Нижнемъ нерѣдко участвуетъ въ третейскихъ судахъ. И вполнѣ понятно, что адвокатъ Яворовскій, при отъѣздѣ В. Г. изъ Нижняго въ январѣ 96 года, говорилъ въ прощальной рѣчи, что онъ былъ бы избранъ почетнымъ присяжнымъ повѣреннымъ, «если бы корпораціи предоставлено было право такого избранія».

Между тѣмъ юриспруденція, вопросы права, какъ все формальное, ему органически чужды.

Но онъ, вообще особенно чуткій къ вопросамъ нравственности, ясно тяготѣетъ къ идеѣ справедливости, какъ элементарной формѣ нравственнаго сознанія, какъ къ основѣ, къ первой ступенькѣ морали.

Никогда не поднимая вопроса о законности и нравственности суда, какъ это дѣлаетъ Толстой, В. Г. вполнѣ мирится съ судомъ. Принимая идею справедливаго возмездія, онъ не взываетъ къ милосердію суда, но всегда къ справедливости.

При этомъ онъ любитъ справедливость не какъ отвлеченную идею, а ея практическое примѣненіе, всегда связанное съ судьбой живыхъ людей.

Въ мултанскомъ дѣлѣ — В. Г. Короленку вотяки, по общему мнѣнію, обязаны оправдательнымъ приговоромъ. Но его подлинная роль въ дѣлѣ не будетъ вполнѣ понятна безъ уясненія того, что побудило его съ такой энергіей и настойчивостью взяться за это дѣло.

Вопросъ о возможности каннибализма въ Россіи, въ концѣ 19 вѣка, привлекъ вниманіе нѣкоторыхъ ученыхъ этнографовъ и знатоковъ вотскаго быта. Экспертъ Смирновъ на судѣ допускалъ такую возможность. То же защищалъ свящ. Блиновъ на кіевскомъ съѣздѣ естествоиспытателей и врачей въ августѣ 1898 г. Большинство ученыхъ (Богаевскій, Магницкій, Кузнецовъ) такую возможность отрицали.

Вопросъ этотъ совсѣмъ не занимаетъ В. Г., когда онъ берется за дѣло вотяковъ.

«Мултанское дѣло», писалъ онъ, «имѣетъ двѣ стороны. Одна изъ нихъ человѣческое жертвоприношеніе вообще, — другая — виновность частныхъ лицъ». «Для общаго вопроса будетъ еще время, когда онъ будетъ разсматриваться, какъ общій, безъ отношенія къ участи живыхъ лицъ»… «Я говорилъ лишь о существованіи или несуществованіи даннаго явленія въ данной средѣ и въ данное время, оставляя вюпросъ о „возможностяхъ“ вообще Киѳѣ Мокіевичу и философамъ той же школы».&lt;ref&gt;«Рус. Бог.» 1898 годъ, № 9. Къ докладу свящ. Блинова.&lt;/ref&gt;

Данный случай во всей его драматичности составляетъ центръ вниманія В. Г. Но онъ не стремится найти для него исчерпывающее объясненіе, а только устранить вопіющую несправедливость обвиненія невинныхъ людей.

«Только важность вопроса, связаннаго съ судьбой живыхъ людей, заставляетъ меня говорить на эту тему», пишетъ онъ, отвѣчая на нападки правой печати.&lt;ref&gt;Приносятся ли вотяками человѣческія жертвы? «Новое Время», 1896 г., № 7149.&lt;/ref&gt;

Судьба живыхъ людей — это не только судьба 7-ми вотяковъ, но вообще жителей вятскаго края.

«Постарайтесь представить себя», пишетъ В. Г., «по возможности ясно, въ роли вотяка-крестьянина, сосѣда русской деревни, въ роли вотяка-учителя, наконецъ — въ роли священника изъ вятскаго края, — и вы сразу ''почувствуете'' все ужасное значеніе этого приговора».&lt;ref&gt;Мултанское жертвоприношеніе. «Рус. Богатство», 1895 г. № 11.&lt;/ref&gt;

Вникая въ мельчайшія детали слѣдствія и обвинительнаго акта, основываясь на своемъ глубокомъ убѣжденіи въ невинности обвиняемыхъ, В. Г. разбиваетъ обвиненіе, находя фактъ существованія у вотяковъ человѣческихъ жертвоприношеній ''недоказаннымъ'' и не касаясь вопроса о его возможности.

Онъ разрѣшаетъ вопросъ только для этого отдѣльнаго случая, спасая отъ обвиненія опредѣленныхъ, отдѣльныхъ людей.

Искреннее печатное слово, правдивый разсказъ о событіи, точный отчетъ судебнаго засѣданія — таковы были его орудія въ этой борьбѣ. Здѣсь, болѣе чѣмъ когда-либо, печатное слово служило В. Г. орудіемъ для достиженія конкретныхъ, непосредственныхъ цѣлей, для практическаго осуществленія идеи справедливости и безпристрастія.

==== ГЛАВА XI. ====
&lt;center&gt;Поѣздка заграницу. Конецъ нижегородскаго періода.&lt;/center&gt;

==== 1. ====

Первую свою большую поѣздку на Западъ В. Г. совершилъ весной 1893 года. Вдвоемъ съ однимъ «товарищемъ» онъ отправился въ Финляндію, оттуда моремъ въ Лондонъ, гдѣ пробылъ всего 9 дней потомъ въ Америку — на выставку въ Чикаго, гдѣ слушалъ Генри Джорджа, наконецъ — въ Парижъ.

Въ Парижѣ застало его страшное извѣстіе о смерти дочери, и онъ тотчасъ выѣхалъ къ семьѣ, жившей тогда въ Румыніи.

Всегда черпающій богатый и интересный матеріалъ изъ своихъ поѣздокъ, — В. Г. не очень щедро подѣлился съ читателями впечатлѣніями этого путешествія. Но отчасти онъ это все-таки сдѣлалъ, главнымъ образомъ — въ очеркѣ «Драка въ домѣ», гдѣ описалъ свое пребываніе въ Лондонѣ.&lt;ref&gt;Эта же поѣздка дала матеріалъ для небольшого эскиза «Борьба съ діаволомъ» съ описаніемъ встрѣчъ В. Г. съ арміей спасенія ген. Буса. («Рус. Вѣд.» 1897 г., № 145.) «Драка въ домѣ» (очерки изъ заграничной поѣздки напечатана въ «Рус. Бог.» 1894 г., № 11.&lt;/ref&gt;

В. Г. поразило, какъ мало въ Лондонѣ солнца и какой тамъ совсѣмъ особенный шумъ на улицахъ. Онъ описываетъ, какъ весь Лондонъ наполнился вдругъ криками газетчиковъ — Free fight in the house — «драка въ домѣ». Дальше читаемъ подробное описаніе внѣшней обстановки парламента и разсказъ объ этой «дракѣ въ домѣ» (т. е. въ парламентѣ).

Попавъ въ «домъ» классической страны законности и свободы, онъ описываетъ его въ такомъ тонѣ, что хочется согласиться съ авторомъ, когда онъ говоритъ: «ни одно учрежденіе во всемъ мірѣ не доставляетъ человѣческому остроумію столько матеріала для сатиры, каррикатуры и насмѣшки, какъ эта святыня англійскаго народа». Отдѣльныя фигуры стоятъ въ центрѣ его вниманія, между ними фигура Гладстона, но также торжественнаго чернаго блюстителя порядка у входа. Ирландскій вопросъ и вся его исторія занимаютъ въ очеркѣ большое мѣсто, но его центръ и его сила, его соль и смыслъ — въ дракѣ между депутатами и только въ ней.

Но съ этой дракой В. Г. связываетъ сложныя и значительныя размышленія объ англо-ирландскихъ отношеніяхъ. Наблюдая черезъ нѣсколько дней добродушную перебранку англичанъ и ирландцевъ, вспоминая объ остротѣ этихъ отношеній и задаваясь вопросомъ — «куда хлынули страсти этой борьбы», — отвѣта на этотъ вопросъ онъ ищетъ въ шишкѣ на лбу у депутата Саундерсена. Если парламентъ съумѣетъ рѣшить вопросъ мирнымъ путемъ, то кто не проститъ ему этой драки, которая лучше междоусобной войны.

Только черезъ чувства и настроенія людей подходитъ В. Г. къ формамъ общественной и политической жизни. Сами по себѣ формы эти для него не интересны. Между тѣмъ — въ случайныхъ эпизодахъ ярче и яснѣе проявляются такія чувства, чѣмъ въ налаженномъ теченіи обычной жизни. Вотъ почему — въ дракѣ депутатовъ и перебранкѣ матросовъ ищетъ В. Г. духъ англійскаго народа и, быть можетъ, дѣлаетъ его понятнѣе, чѣмъ могло бы сдѣлать изображеніе системы англійскихъ учрежденій. Тѣмъ не менѣе — Западъ остается чужимъ ему. Въ повѣсти «Безъ языка» В. Г. совсѣмъ не склоненъ отрицать хорошихъ сторонъ американской жизни. Не намѣренъ, тѣмъ болѣе, идеализировать все русское.

Онъ и не изображаетъ Америку дурной, но враждебной, чуждой въ своемъ хорошемъ не меньше, чѣмъ въ своемъ плохомъ, и въ этой чуждости почти страшной.

Америка сама по себѣ и не очень интересуетъ его.

Она интересна только по контрасту съ лозищаниномъ Матвѣемъ и только поскольку она къ нему относится. На долю Матвѣя, съ его дикой силой и чуткой нѣжностью, наивнымъ простодушіемъ и дѣтской чистотой приходится все сочувствіе автора, все тепло его души. Для Америки его не остается.

И всѣ впечатлѣнія В. Г. отъ Западной Европы, взятой самой по себѣ, несравненно болѣе тусклы, отрывочны и мимолетны, чѣмъ отъ озёра Свѣтлояра или толпы богомольцевъ.

Ему пришлось бывать не разъ въ Румыніи.

Поѣздкамъ туда онъ обязанъ родственнымъ и дружескимъ связямъ съ извѣстнымъ «русскимъ докторомъ» въ Добруджѣ&lt;ref&gt;В. С. Ивановскій — братъ жены В. Г. — эмигрантъ, проживавшій въ Тульчѣ подъ именемъ Петра Александрова.&lt;/ref&gt;.

Въ Румыніи, которая кажется ему очень интересной страной, его все же преимущественно занимаютъ интересы темнаго русскаго села, забившагося въ ущелье балканскихъ предгорій. Въ прелестныхъ очеркахъ «Наши на Дунаѣ», точно по дорогѣ, точно мимоходомъ рисуетъ онъ замѣчательные образы Луки и Катріана.

Кажется, что взгляды его все время обращены туда, на эту деревню, гдѣ «съ первыхъ шаговъ вѣетъ наивнымъ юморомъ и наивной печалью родины».

Исходивъ пѣшкомъ чуть ли не всю Россію, В. Г. до 1907 года не былъ больше въ «культурныхъ странахъ» Западной Европы. А въ 1907 году, излагая въ «Письмѣ изъ Германіи» судебное дѣло, окончившееся смертельнымъ приговоромъ, онъ сразу переносится мыслью на родину, «не знающую якобы смертной казни за уголовныя преступленія въ своихъ гуманныхъ кодексахъ»&lt;ref&gt;Дѣло Гау. «Кіевскія Вѣсти» 1907 г., № 61.&lt;/ref&gt;. И вѣроятно — мысль о Россіи, сравненіе съ Россіей было то, что привлекло его вниманіе къ этому дѣлу.

==== 2. ====

Заграничныя поѣздки не разбудили въ В. Г. Короленкѣ глубокаго интереса къ чуждымъ формамъ жизни. Зато въ Нижнемъ, не ограничившись наблюденіемъ Нижегородскаго края въ его настоящемъ, онъ усердно занялся изученіемъ мѣстной исторіи.

Въ октябрѣ 87 года онъ выбранъ былъ членомъ только что открывшейся подъ предсѣдательствомъ Гацисскаго ученой архивной комиссіи. Онъ принялъ дѣятельное участіе въ работахъ, не только написаніемъ нѣсколькихъ отдѣльныхъ статей, но разборомъ и описью архивныхъ дѣлъ, сообщеніями въ засѣданіяхъ комиссіи, участіемъ съ 1895 года въ выбранной тогда редакціонной комиссіи.

Въ бытовыхъ очеркахъ В. Г. часто разбросаны историческіе штрихи. Его, кромѣ того, занимали и чисто историческія темы. Спеціально изучая позже исторію казачества на Уралѣ, гдѣ онъ знакомился съ войсковыми архивами, дополняя свои свѣдѣнія личными разсказами и воспоминаніями, — онъ собиралъ матеріалъ для большой работы изъ исторіи пугачевскаго бунта&lt;ref&gt;Эта поѣздка дала рядъ очерковъ подъ общимъ заглавіемъ «У казаковъ», «Рус. Бог.» 1901 г. № 11, 12.&lt;/ref&gt;. Въ нижегородскихъ архивныхъ занятіяхъ онъ близко подошелъ къ научной, исторической работѣ.

Что его интересуетъ въ этихъ историческихъ занятіяхъ?

«Жалобы и слезы юной казачки» — жены Пугачева, и стоящая за ними драма, религіозно-ученая экспедиція въ Бѣловодію въ поискахъ «истинной вѣры», поэма казачьяго поэта, случай изъ біографіи Желѣзнова, отраженіе пугачевскихъ волненій на преданіяхъ и пѣсняхъ киргизъ, — вотъ отдѣльные эпизоды, которые останавливаютъ вниманіе В. Г. Короленка, когда онъ на Уралѣ собираетъ историческія подробности казачьей жизни.

Разбирая дѣла балахнинскаго городового магистрата, относящіяся къ эпохѣ переворотовъ начала XVIII в., онъ не входитъ въ обсужденіе общихъ вопросовъ государственной жизни и верховной власти, но рисуетъ съ удивительной яркостью двѣ драмы, уцѣлѣвшія въ дѣлахъ магистрата.

Это — два случая, когда отдѣльные посадскіе люди пострадали за «рублевый монетъ извѣстной персоны» (Іоанна Антоновича) и за «печатный полулистъ съ именемъ той же персоны»&lt;ref&gt;Отголоски политическихъ переворотовъ въ уѣздномъ городѣ XVIII вѣка. «Нижегород. Листокъ», 1895 г., № 303.&lt;/ref&gt;. Это прекрасное воспроизведеніе богатыхъ бытовыми подробностями эпизодовъ, глубокое проникновеніе въ психологію людей 18 вѣка — не могутъ не имѣть серьезнаго историческаго интереса.

А когда В. Г. Короленко, излагая другое архивное дѣло, — мытарства и печальную судьбу вдовушки, къ которой попало краденое колечко, умѣетъ изобразить какъ важное и драматическое то, что въ наши дни можетъ казаться случайнымъ и комическимъ — то за нимъ надо признать настоящее ''историческое чувство''&lt;ref&gt;«Колечко», «Ниж. Лист.», 1896 г. № 63.&lt;/ref&gt;. Онъ обладаетъ въ сильнѣйшей степени способностью историческаго прозрѣнія, умѣніемъ создавать яркіе и точно соотвѣтствующіе дѣйствительности картины, фигуры, образы, представленія. Отдѣльные случаи и лица въ исторіи интересуютъ его какъ живая дѣйствительность и именно поэтому — ''всѣ дѣла'', гдѣ дѣйствуютъ люди съ ихъ помыслами и чувствами, для него равно интересны.

Онъ не дѣлаетъ выбора фактовъ, не систематизируетъ, не обобщаетъ, не расчленяетъ ихъ, не устанавливаетъ никакихъ общихъ связей, а потому, будучи очень сильнымъ въ области историческаго ''изображенія'', онъ совершенно не претендуетъ на способность историческаго ''изученія.''

Онъ не ищетъ войти въ область исторической мысли, а потому исторія, какъ наука, остается ему чужда.

Его экскурсы въ прошлое — образцы настоящей исторической беллетристики, потому что они — художественное изображеніе дѣйствительности. Поэтому занятія архивными дѣлами никакъ не могутъ быть названы отступленіемъ отъ художественной дѣятельности, которой какъ будто опасались друзья В. Г.; это продолженіе той же дѣятельности и въ томъ же направленіи&lt;ref&gt;Кромѣ указанныхъ раньше статей результатами этихъ занятій были: 1) «Опись дѣлъ балахнинскаго городового магистрата» (съ предварительными замѣчаніями). Дѣйствія имп. архивн. комиссіи, т. III, 2) «Матеріалы къ біографіи И. И. Кулибина», тамъ же т. II, 3) Записка, внесенная въ арх. комиссію подъ заглавіемъ: «Дѣло о описаніи прежнихъ лѣтъ, архивы сто лѣтъ назадъ и въ наше время», и др. Объ архивныхъ занятіяхъ В. Г. довольно подробно разсказываетъ Ч. Вѣтринскій въ «Нижегородскомъ сборникѣ».&lt;/ref&gt;.

==== 3. ====

Мнѣ пришлось разсказать только о самыхъ важныхъ сторонахъ разнообразной дѣятельности В. Г. въ Нижнемъ. Его значеніе для Нижняго этимъ, конечно, не исчерпывалось. Его особенная черта — все же — умѣнье воздѣйствовать на окружающую жизнь не только путемъ печатнаго слова, оффиціальнаго выступленія, но и прямо, непосредственно, постоянно, равномѣрно, — личнымъ отношеніемъ, частнымъ разговоромъ, отношеніемъ по отдѣльному поводу, при случайной встрѣчѣ. Это открывало ему возможность вліянія на земство, думу, различныя общества, на всю жизнь города, путемъ общенія съ отдѣльными людьми.

Но, при глубокой вѣрѣ его въ печатное слово, при любви къ газетному дѣлу въ частности, при большой способности къ коллективной работѣ и наличности серьезнаго его личнаго авторитета въ Нижнемъ — совершенно естественна была у В. Г. мысль объ изданіи своей газеты, Планы объ этомъ возникли у него въ 94 году, причемъ газету онъ предполагалъ издавать въ компаніи съ тремя лицами,&lt;ref&gt;Между прочимъ — С. Д. Протопоповымъ и В. А. Гориновымъ.&lt;/ref&gt; купивъ у Милова «Нижегородскій листокъ объявленій и справокъ».

Друзья его смотрѣли скептически на проектъ, но «компанія», по словамъ одного изъ ея участниковъ, Протопопова, была полна энергіи и надеждъ. «Мы преисполнены довѣріемъ къ нашему дѣлу и будемъ крайне огорчены неудачей», писалъ В. Г. Протопопову; хлопотавшему о разрѣшеніи въ Петербургѣ. «Помните, что вы, какъ нѣкій Атлантъ, держите на своихъ плечахъ цѣлый міръ нашихъ упованій. Не огорчайтесь свѣдѣніями о неудачахъ нѣкоторыхъ провинціальныхъ газетъ. Мы опять продѣлали всѣ разсчеты. Труда много, — но, вѣдь, мы это и знали»&lt;ref&gt;«Нижегород. сборникъ» изд. «Знаніе». С. Протопоповъ. Замѣтки о В. Г. Короленко.&lt;/ref&gt;.

Въ отвѣтъ на ходатайство о разрѣшеніи послѣдовалъ категорическій отказъ безъ объясненія причинъ, и извѣстіе о немъ тяжело поразило В. Г.

Черезъ полтора года послѣ этой неудачи, и отчасти благодаря ей, въ концѣ 1895 года, В. Г. рѣшилъ переѣхать въ Петербургъ. Ближайшей причиной для переѣзда послужило «Русское Богатство», къ которому Михайловскій звалъ его примкнуть ближе. Переѣздъ этотъ былъ рѣшенъ не безъ колебаній. «Провинція затягиваетъ», говорилъ В. Г., прощаясь съ Нижнимъ, «въ такой степени, что еще совсѣмъ недавно я стоялъ на распутьи, выбирая свою дальнѣйшую дорогу». А Михайловскій въ то же время писалъ про В. Г. Якубовичу: «мы насилу вытащили его изъ Нижняго, гдѣ онъ приросъ къ мѣстнымъ дѣлишкамъ, и на дняхъ ждемъ въ Петербургъ»&lt;ref&gt;«Рус. Бог.» 1910 г. № 2. Письма Михайловскаго.&lt;/ref&gt;.

4-го января 1896 года состоялся прощальный обѣдъ, который давало В. Г. нижегородское общество, собравшій до 150 лицъ и превратившійся въ грандіозное и горячее чествованіе. Черезъ 3 дня В. Г. уѣхалъ въ Петербургъ.

Въ прощальной рѣчи своей онъ далъ очень яркое выраженіе своего отношенія къ провинціи.

«Если бы удалась попытка моя и моихъ друзей относительно газеты», говорилъ онъ, — «я сталъ бы окончательно работникомъ провинціальнаго печатнаго слова.

Она не удалась — къ лучшему ли, къ худшему ли — сказать очень трудно. Теперь новая волна несетъ меня изъ провинціи въ столицу».

«Жизнь всюду», говорилъ онъ дальше. «Есть жизнь и въ столицахъ, кипучая, интересная! Но тутъ есть одна черта существеннаго отличія: то, что въ столицахъ является по большей части борьбой идей, здѣсь принимаетъ форму реальной борьбы лицъ и явленій»…

«Весной множество слабыхъ сами по себѣ, но живыхъ, говорливыхъ, звенящихъ струекъ даетъ ту силу, которая разламываетъ ледъ… И теперь, возвращаясь въ столицу, я возвращаюсь съ глубокимъ сознаніемъ значенія и силы этихъ провинціальныхъ струекъ въ нашей русской жизни… Я непремѣнно внесу въ свою работу это свое сознаніе. Нижегородской полосы я уже никогда не вычеркну изъ моей жизни».

«Реальная борьба лицъ и явленій» кажется В. Г. живѣе, жизненнѣй и интереснѣй, чѣмъ борьба идей. Явленія частныя, но живыя, первичныя — существеннѣй, чѣмъ отраженныя и преломленныя въ общихъ построеніяхъ.

Когда В. Г. называлъ себя «нижегородцемъ», это не было только словомъ. Когда онъ говорилъ о провинціи, которая затягиваетъ — онъ не преувеличивалъ и не кривилъ душой.

И въ Америкѣ и въ Румыніи онъ думалъ о Россіи, но изъ всего русскаго мѣстные, нижегородскіе дѣла и интересы наиболѣе понятны и дороги для него, а дѣятельность въ провинціи кажется ему наиболѣе плодотворной, какъ направленная на единичное и потому живое.

Связь В. Г. съ Нижнимъ чувствовалась, можетъ быть, еще больше въ отношеніи къ нему нижегородцевъ. Отношеніе это было — не восхищеніе передъ его талантомъ, не уваженіе къ его дѣятельности, а любовь, истинная, трогательная и гордящаяся имъ.

«Живя среди насъ и раздѣляя наши невзгоды, вы тѣмъ самымъ уменьшали ихъ по меньшей мѣрѣ на цѣлую половину», говорилось въ одной изъ рѣчей на прощальномъ обѣдѣ&lt;ref&gt;«Нижегород. Листокъ» 1896 г., № 5.&lt;/ref&gt;&quot;.

«Эта маленькая квартира», разсказываетъ Протопоповъ, «имѣла необыкновенное свойство — вызывать наружу лучшія черты людей». Въ нее смѣло шли за совѣтомъ и помощью, а страсть «выручать изъ бѣды» создала В. Г. шутливое прозвище «банкира». Далеко шла и его слава, какъ удивительнаго собесѣдника и разсказчика.

Уѣзжая изъ Нижняго, В. Г. оставлялъ живую, дѣятельную и дружественную атмосферу, но онъ измѣнялъ провинціи не надолго.

==== ГЛАВА XII. ====
&lt;center&gt;Возвращеніе въ Петербургъ.&lt;/center&gt;

==== 1. ====

Послѣ почти десятилѣтняго перерыва, впервые со времени закрытія «Отечественныхъ Записокъ» направленіе, имѣющее Михайловскаго въ центрѣ, объединилось въ 1893 году вокругъ своего собственнаго органа.

Кружокъ, собравшійся около новаго «Русскаго Богатства», былъ довольно сплоченнымъ, прочнымъ и однороднымъ. Журналъ упрекали даже въ излишней опредѣленности и узости. «Русское Богатство», писалъ въ 1895 году Эртель, «щеголяетъ опредѣленностью нетерпимости, кружковщины, самомнѣнія, еретическаго отмежевыванія отъ тѣхъ, кто по иному складываетъ персты для молитвы». Обвиненіе это едва ли справедливо. Но оно могло имѣть нѣкоторыя основанія въ редакторствѣ Михайловскаго, въ рѣзкой опредѣленности его публицистическихъ выступленій.

Сходясь съ Михайловскимъ въ наиболѣе существенныхъ вопросахъ, въ признаніи идеала цѣлостной и всесторонне развитой человѣческой личности, В. Г. Короленко въ полемической статьѣ своей «О сложности жизни», написанной по вопросу объ общинѣ и развивающейся промышленности, требуетъ, чтобы &quot;ни одна капля энтузіазма и преклоненія, довлѣющаго «человѣческому благу», не расточалась на «условія и обстановку». Онъ протестуетъ противъ того, что &quot;суббота роковыхъ законовъ, фетишизмъ схематическихъ процессовъ, своеобразная телеологія «конечныхъ цѣлей» закрываетъ многообразіе и живое волненіе жизни. И община важна для него «не сама по себѣ, а какъ форма обезпеченія человѣка»&lt;ref&gt;«Рус. Бог.» 1899 г. № 8.&lt;/ref&gt;. На фонѣ этого основного и общаго направленія интересовъ главныхъ руководителей журнала складывались и развивались положительныя программы.

Переживъ въ 90 годахъ борьбу съ марксизмомъ, теоретическія положенія народничества вышли изъ этой борьбы съ нѣкоторыми уступками.

Въ общемъ же, къ началу 900 годовъ передъ руководителями журнала стояли цѣли гораздо болѣе реальныя и осуществимыя, задачи гораздо легче достижимыя, чѣмъ абстрактный идеалъ полной человѣческой личности. А соціальные вопросы и вопросы соціальной морали, выступавшіе на первый планъ въ 80 годахъ, теперь должны были отступить передъ задачами политическими.

«Мы тоже еще недавно вѣрили въ близкое царствіе Божіе на землѣ», писалъ въ 1908 году В. Г. Короленко въ статьѣ о Толстомъ, «и признавали формулу — все или ничего. Но суровая исторія борьбы нѣсколькихъ поколѣній напомнила намъ старую истину, что царство Божіе нудится, что одной проповѣди недостаточно даже для воспитанія, что формы общественной жизни являются въ свою очередь могучими факторами совершенствованія личности и что необходимо шагъ за шагомъ разрушать и перестраивать эти формы»&lt;ref&gt;«Рус. Бог.» 1908 г., № 8.&lt;/ref&gt;.

Раздѣляя общее направленіе журнала, В. Г. Короленко втянутъ, такимъ образомъ, въ эту идейную борьбу за созданіе новыхъ формъ политической и общественной жизни. Тѣмъ не менѣе — онъ мало причастенъ къ теоретической формулировкѣ общихъ идей этого направленія, а его роль въ журналѣ чрезвычайно своеобразна. Въ то время, какъ Михайловскій бралъ каждое событіе или рядъ событій русской жизни въ ихъ общемъ значеніи, находилъ имъ мѣсто въ своихъ схематическихъ построеніяхъ или прилагалъ къ нимъ выводы изъ своихъ соціологическихъ взглядовъ, — В. Г. Короленко бралъ каждый фактъ во всей его конкретности, во всемъ его ближайшемъ, непосредственномъ дѣйствіи и значеніи.

И, въ то время, какъ Михайловскій ведетъ страстную полемику то со старыми народниками — В. В. и Юзовымъ-Каблицемъ, то съ нарождающимся марксизмомъ, то съ модернизмомъ и эстетизмомъ, — В. Г. Короленко пишетъ объ Мултанскомъ дѣлѣ, о самозванцахъ въ Россіи, о дуэляхъ послѣднихъ лѣтъ, объ убійствѣ редактора газеты и о судѣ надъ убійцей, разсказываетъ о своихъ впечатлѣніяхъ отъ лѣтней поѣздки, или дѣлится личными воспоминаніями объ умершемъ значительномъ человѣкѣ. Напоминаніе о человѣкѣ, постоянное отраженіе «живого волненія жизни» — таковы его задачи.

Имя В. Г. Короленко съ средины 90-хъ годовъ и до настоящаго времени нельзя уже отдѣлить отъ «Русскаго Богатства». Будучи главнымъ мотивомъ его переѣзда, оно было его главнымъ дѣломъ за время жизни въ Петербургѣ и послѣ отъѣзда оттуда.

Не утвержденный оффиціальнымъ редакторомъ, В. Г. фактически несъ, вмѣстѣ съ Анненскимъ, (почти одновременно переѣхавшимъ въ Петербургъ), значительную часть редакторской работы. В. Г. завѣдывалъ беллетристическимъ отдѣломъ. Кромѣ того онъ, по выраженію Михайловскаго, «имѣлъ хожденіе въ цензурный комитетъ», что доставляло не мало волненій и хлопотъ.

Литературная и журнальная работа В. Г. въ Петербургѣ связана была съ участіемъ въ общественной жизни. Въ союзѣ писателей онъ былъ предсѣдателемъ юридической комиссіи и членомъ суда чести. Онъ состоялъ все время членомъ комитета литературнаго фонда, участвуя и въ другихъ менѣе замѣтныхъ общественныхъ начинаніяхъ.

Выбранный въ 1900 году почетнымъ академикомъ по разряду изящной словесности онъ отказался отъ этого званія въ 1902 году, послѣ неутвержденія въ немъ Горькаго, склонивъ къ такому же рѣшенію и Чехова.

В. Г. прожилъ вмѣстѣ съ семьей въ Петербургѣ съ начала 1896-го до середины 1900 года. Въ Петербургѣ онъ былъ среди друзей, тѣмъ болѣе, что семья Анненскихъ перебралась туда же.

«Трудно въѣхать въ колею», писалъ, тѣмъ не менѣе, В. Г. Протопопову въ концѣ января 1896 года. «Вы не представляете себѣ», пишетъ онъ ему же черезъ годъ, «какъ всѣ мы здѣсь вспоминаемъ о Нижнемъ… Я теперь вижу, что никогда уже не буду окруженъ такой дружеской атмосферой. Жизнь не повторяется, и то, что осталось позади — исчезаетъ безвозвратно.»&lt;ref&gt;Письмо отъ 3 дек. 96 г. «Нижегородскій Сборникъ», изд. тов. «Знаніе», 1905 г. стр. 272.&lt;/ref&gt; Эти года прошли очень плохо для В. Г. Онъ былъ совсѣмъ боленъ, страдалъ переутомленіемъ и мало писалъ. Самъ онъ и его друзья объясняли это потрясеніемъ послѣ смерти дочери и усталостью, которой стоило ему Мултанское дѣло.&lt;ref&gt;«Короленко давно ужъ, съ Мултанскаго дѣла и смерти дочери, неладенъ», писалъ Михайловскій Якубовичу въ 98 г. (Рус. Бог. 1910 г. № 1. стр. 250; то же подтверждаетъ одно письмо В. Г. Протопопову отъ 96 года.&lt;/ref&gt; Но все же если уже раньше онъ говорилъ о любви своей къ провинціи и ея жизни, болѣе непосредственной, простой, менѣе отвлеченной и «культурной», чѣмъ столичная, — то неприспособленность его къ жизни петербургской сказалось сразу и мѣшала ему оправиться именно эта суетливая столичная жизнь.

«Очень меня удручаютъ разныя общества, засѣданія, пренія и пр. и пр.» писалъ онъ.&lt;ref&gt;«Нижегородскій Сборникъ», стр. 273.&lt;/ref&gt;

Всевозможные люди являлись къ нему съ самыми разнообразными дѣлами, отнимая у него время, остающееся отъ многочисленныхъ собраній и засѣданій. В. Г. жаловался, что не умѣетъ «распоряжаться своимъ временемъ, какъ другіе», у него не оставалось досуга и не создавалось настроенія — нужныхъ для работы. Не было и тѣхъ непосредственныхъ впечатлѣній, которыми питалось его художественное чувство. Они замѣнились свѣдѣніями провинціальныхъ газетъ, за которыми В. Г. внимательно слѣдилъ, часто составляя хронику для «Русскаго Богатства», — свѣдѣніями, на подборѣ которыхъ основаны его большія статьи въ 90 годахъ.

Не вполнѣ исчезаетъ, правда, и личное знакомство съ провинціальной жизнью: пріѣзжая два года на лѣто въ Нижегородскую губернію, В. Г. помѣщаетъ въ «Русскихъ Вѣдомостяхъ» рядъ корреспонденцій о ярмаркѣ. Но онъ уже не бродитъ съ котомкой по Россіи за эти годы. Только позже, — въ 1903 году лѣтомъ, пѣшкомъ отправляется съ дочерьми на открытіе мощей Серафима Саровскаго, а въ 1905 году вновь посѣщаетъ Свѣтлояръ.

==== 2. ====

Въ концѣ 90-хъ и началѣ 900-хъ годовъ В. Г. не порвалъ съ беллетристикой, но она появлялась все рѣже. За годы 97—900 появились только — «Необходимость», «Смиренные», «Маруся»; зато въ 1901 г. напечатаны едва ли не самые лучшіе его разсказы — «Морозъ»; «Государевы ямщики», «Послѣдній лучъ». Ими почти заканчивается рядъ его беллетристическихъ произведеній, которому можно поэтому подвести нѣкоторые общіе итоги.

Кто-то изъ критиковъ В. Г. Короленка, помнится, уже обращалъ вниманіе на то, что онъ явился въ 80-хъ годахъ почти какъ законченный талантъ, со всѣми особенностями, этотъ талантъ отличающими. В. Г. Короленко, какъ художникъ, почти не имѣетъ исторіи своего развитія. Время написанія очень мало вліяетъ на художественную значительность его произведеній. Въ одномъ и томъ же 85 году были напечатаны, напримѣръ, «Очерки сибирскаго туриста», «Разсказы о бродягахъ» и «Въ дурномъ обществѣ», — разсказъ хотя удивительно сердечно написанный, все же, въ общемъ искусственный и сентиментальный.&lt;ref&gt;Нельзя отказать въ нѣкоторой долѣ справедливости отзыву г. Л. О. изъ стараго «Рус. Бог»., который писалъ про этотъ разсказъ: «для взрослыхъ это немножко черезчуръ наивно сочинено, немножко ужъ черезчуръ много тутъ развалинъ и подземельевъ, совъ и благородныхъ жуликовъ изъ англійской дамской беллетристики». («Рус. Бог.» 87 г., № 1. Л. О. Обо всемъ).&lt;/ref&gt;

Въ одномъ и томъ же 87 году — неудачная повѣсть «Прохоръ и студенты» и замѣчательный очеркъ «За иконой».

Въ III книжкѣ разсказовъ, рядомъ съ «Государевыми ямщиками» и другими прекрасными сибирскими очерками, — написанный почти одновременно съ ними, выдуманный и слабый разсказъ «Мгновенье».

Итакъ, художественную дѣятельность В. Г. Короленка можно оцѣнивать независимо отъ ея хронологическихъ рамокъ, отдѣльныхъ лѣтъ и періодовъ.

Но тогда — чѣмъ объяснить такую большую разницу въ художественныхъ достоинствахъ одновременно написанныхъ произведеній? Очевидно, что художникъ насиловалъ иногда свой талантъ, выходя за предѣлы той области, гдѣ онъ былъ полнымъ хозяиномъ. Потому нѣкоторыя изъ крупныхъ его вещей соединяютъ большія достоинства съ серьезными слабостями&lt;ref&gt;Я бы сказала это не только о «Слѣпомъ музыкантѣ», но также о произведеніи послѣднихъ лѣтъ — «Исторіи моего современника», гдѣ при наличности живого и яркаго разсказа, положительно не хватаетъ художественно-психологической глубины. Мнѣ представляется совершенно невозможнымъ согласиться съ Овсянико-Куликовскимъ, который ставитъ — «Исторію моего современника» рядомъ съ «Дѣтствомъ и отрочествомъ» и съ «Былое и Думы». («Вѣстн. Европы», 1910 г., № 9. В. Г. Короленко).&lt;/ref&gt;.

Мережковскій въ 89 году писалъ о В. Г. Короленкѣ: «сила его творчества прямо пропорціональна близости сюжета къ народной жизни и обратно пропорціональна близости къ средѣ интеллигентныхъ людей»&lt;ref&gt;«Сѣв. Вѣстн.», 89 г. № 5.&lt;/ref&gt;.

Наблюденіе это, я думаю, невѣрно.

Очерки объ Успенскомъ или Чернышевскомъ, которые цѣликомъ относятся къ средѣ интеллигентныхъ людей, никто, вѣроятно, не поставитъ ниже разсказовъ «изъ народной жизни», среди которыхъ найдутся и неудачные.

Но правда, что В. Г. Короленка влечетъ къ себѣ область чувства, глубочайшихъ и элементарныхъ свойствъ и движеній человѣческой души, которыя въ народной психологіи обнаруживаются съ наибольшей силой, цѣльностью и яркостью. Тѣмъ не менѣе, при опредѣленіи его писательской индивидуальности, главное — не въ ''выборѣ'' художественнаго матеріала, а въ ''обработкѣ'' его, которая и составляетъ секретъ своеобразности таланта.

И, если возможно схематическое опредѣленіе, подобное тому, какое даетъ Мережковскій, то надо найти другое отношеніе, которое подводило бы ближе къ этой своеобразности. Мнѣ представляется, что сила творчества В. Г. Короленка возрастаетъ съ приближеніемъ къ индивидуальному, къ эпизодическому, къ конкретному и, слѣдовательно, къ жизни, достигая своей высшей точки въ изображеніи дѣйствительныхъ впечатлѣній.

Она уменьшается при всякомъ приближеніи къ общему, къ типическому, къ схемѣ, къ тому, что можно назвать художественной идеей.

Раннее произведеніе В. Г — «Эпизоды изъ жизни искателя», повѣсти «Съ двухъ сторонъ» и «Прохоръ и студенты», построенные цѣликомъ на такихъ идеяхъ, нельзя было бы отличить отъ массы другихъ интересныхъ, но не выдающихся разсказовъ, если бы подъ ними не стояло имя автора. Зато — печать настоящей оригинальности и подлинной художественности отличаетъ цѣлый рядъ его очерковъ съ натуры, начиная съ самыхъ раннихъ, включая тѣ, которые затеряны на газетныхъ столбцахъ, кончая послѣдними — 1909 года.&lt;ref&gt;«Наши на Дунаѣ». «Рус. Бог.» 1909 г., № 12. «На Свѣтлоярѣ». Юбилейный сборн. лит. фонда. СПБ. 1909.&lt;/ref&gt;

==== ГЛАВА XIII. ====
&lt;center&gt;Переѣздъ въ Полтаву. 1905 годъ. Послѣднія статьи.&lt;/center&gt;

==== 1. ====

Съ осени 1900 года семья Короленокъ поселилась въ Полтавѣ.

«Я спасаюсь работой, &quot; писалъ Вл. Гал. Протопопову 21 сент. 1900 года, «чувствую, что въ этомъ отношеніи здѣсь хорошо: тихо, даже городской шумъ скрадывается пылью и многочисленными деревьями. Мѣстная интеллигенція дуется на меня; не иду ни на какія просвѣтительныя торжества, куда меня зовутъ, ни на чтенія, которыя затѣвались. Но я рѣшилъ остаться скалой. Будетъ всего этого. Возвращаюсь въ положеніе наблюдателя съ перомъ въ рукахъ, и одна уже эта мысль приводитъ меня въ восхищеніе»&lt;ref&gt;«Нижегородскій сборникъ».&lt;/ref&gt;.

В. Г., однако, не остался скалой и не отказался отъ всякаго участія въ общественной жизни. Наоборогъ, именно теперь — онъ почти окончательно оставляетъ беллетристику для публицистическихъ и даже политическихъ статей, вмѣстѣ съ тѣмъ принимая самое живое, личное участіе въ разныхъ общественныхъ начинаніяхъ.

Въ Полтавѣ В. Г. скоро сдѣлался предсѣдателемъ мѣстной общественный библіотеки, онъ участвовалъ въ родительскомъ педагогическомъ кружкѣ и родительскомъ комитетѣ при Маріинской женской гимназіи, гдѣ учились его дочери, выступалъ иногда публично, позже — принималъ близкое участіе въ кратковременномъ изданіи газеты «Полтавщина».

Попрежнему живя съ перомъ въ рукахъ, онъ, какъ и въ Нижнемъ, непосредственно вліяетъ на мѣстную жизнь своими корреспонденціями.

Его статьи и замѣтки о мѣстныхъ дѣлахъ, которыя отъ времени до времени появляются въ «Рускихъ Вѣдомостяхъ», вызываютъ иногда значительное волненіе. Такъ было, между прочимъ, съ замѣткой его объ елкѣ для учениковъ полтавскихъ школъ, которая повела къ горячей полемикѣ между нимъ и «Полтавскими Губернскими Вѣдомостями»&lt;ref&gt;«Рус. Вѣд.», 1902 г. Изъ провинціальныхъ мотивовъ, № 78. По поводу одного фельетона, № 93.&lt;/ref&gt;. В. Г. часто пишетъ объ учебныхъ дѣлахъ, иногда имѣя въ виду опредѣленныя учебныя заведенія, всегда основываясь на видѣнныхъ или слышанныхъ отдѣльныхъ случаяхъ&lt;ref&gt;«Рус. Вѣд.», 1901 г. № 163. Послѣ экзаменовъ. № 183. Къ концу учебнаго года. 1905 г. № 51. Педагогическая политика и др.&lt;/ref&gt;. Онъ охотно выводитъ на свѣтъ частные случаи административныхъ притѣсненій, отстаивая общественныя просвѣтительныя начинанія&lt;ref&gt;«Рус. Вѣд.», 1902 г. № 52. Къ гоголевскимъ днямъ въ Полтавѣ. 1903 г. № 153. Къ исторіи одного адреса. 1904 г. № 360. «Заставы».&lt;/ref&gt;.

Въ этой своей дѣятельности онъ не остается спокойнымъ наблюдателемъ, — вокругъ него всегда борьба. На него косятся многіе видные люди въ городѣ, а администрація постоянными обысками оказываетъ ему усиленное вниманіе.

Но полтавскіе интересы далеко не поглощаютъ вниманія В. Г. въ такой степени, какъ когда-то нижегородскіе. Въ началѣ 900 годовъ онъ сдѣлался одной изъ самыхъ крупныхъ фигуръ, связанныхъ съ поднимающимся общимъ политическимъ движеніемъ. Уже въ сентябрѣ 1901 года онъ участвовалъ въ съѣздѣ дѣятелей по кустарной промышленности пяти южныхъ губерній, — одномъ изъ съѣздовъ, подготовившихъ земское движеніе слѣдующихъ лѣтъ, — на которомъ приняты были обще-земскія и обще-политическія постановленія, а въ частныхъ бесѣдахъ обсуждались политическія темы.

Въ іюлѣ 1902 года начало выходить заграничное «Освобожденіе», въ первомъ же No котораго была помѣщена статья В. Г. Короленка.

Съ того же 1902 года начался рядъ извѣстныхъ политическихъ ужиновъ литераторовъ въ Петербургѣ, и эта своеобразная форма сдѣлалась средствомъ общенія оппозиціонныхъ элементовъ, открытыя организаціи которыхъ не допускались послѣ разгрома союза писателей. Принимавшіяся на ужинахъ резолюціи систематически и демонстративно печатались въ «Освобожденіи». Одна изъ первыхъ ролей на этихъ ужинахъ принадлежала В. Г. Короленку.

Въ 1903 году оппозиціонное настроеніе стремится вылиться въ прочную организацію, и идетъ подготовительная работа по созданію «Союза Освобожденія». На первомъ съѣздѣ земцевъ-конституціоналистовъ въ Москвѣ, въ ноябрѣ 1903 года, присутствуетъ, неоднократно и активно выступая, В. Г. Короленко. За этимъ съѣздомъ послѣдовалъ рядъ съѣздовъ земскихъ. Принятіе политическихъ резолюцій на ноябрьскомъ съѣздѣ 1904 года привѣтствовалось большимъ банкетомъ петербургскихъ писателей. В. Г. Короленко предсѣдательствовалъ на этомъ банкетѣ. Онъ стоялъ очень близко къ организовавшемуся въ началѣ 1904 года «Союзу Освобожденія», и присоединялъ свой голосъ ко всѣмъ крупнымъ политическимъ выступленіямъ, являясь въ нихъ однимъ изъ виднѣйшихъ представителей литературныхъ круговъ. Періодъ, когда повышенное настроеніе и подъемъ общественныхъ массъ еще не связаны были съ опредѣленными партіями и программами («Союзъ Освобожденія», какъ извѣстно, не принялъ никакихъ стѣснительныхъ рамокъ для своей дѣятельности, а въ качествѣ своего положительнаго основанія выставилъ «утвержденіе свободы, какъ коренного требованія жизни», — періодъ этотъ очень подходилъ ко всему складу личности В. Г. Короленка. Онъ нашелъ въ немъ свое мѣсто, и признаніемъ этого мѣста былъ въ значительной степени тотъ общественный праздникъ, въ который превратилось единодушное и задушевное празднованье его юбилея въ 1903 году.

Пятидесятилѣтіе со дня рожденія В. Г., 15 іюля праздновалось во всѣхъ концахъ Россіи: кромѣ юбилейныхъ статей въ журналахъ и газетахъ, кромѣ массы привѣтствій и адресовъ, отправленныхъ В. Г. учрежденіями и частными лицами, во многихъ городахъ происходили юбилейныя торжества&lt;ref&gt;Праздновался этотъ день въ Житомірѣ, на родинѣ В. Г.; въ Нижнемъ онъ ознаменованъ былъ устройствомъ праздника для дѣтей. Въ нѣкоторыхъ городахъ имя В. Г. было присвоено просвѣтительнымъ учрежденіямъ — библіотекамъ и т. д.&lt;/ref&gt;.

Въ самой Полтавѣ состоялось въ театрѣ торжественное чествованіе, отъ котораго, однако, юбиляръ заранѣе скрылся въ Миргородскій уѣздъ.

Но онъ не могъ уклониться отъ грандіознаго обѣда, которымъ въ ноябрѣ привѣтствовалъ его Петербургъ и который выросъ въ настоящее общественное событіе. Это не было только признаніемъ литературнаго дарованія В. Г. Короленка. Въ его лицѣ привѣтствовали крупный талантъ, стоящій на стражи общественныхъ интересовъ, отдающій силы на служеніе общественнымъ нуждамъ, общественную совѣсть и даже опредѣленное политическое направленіе, если можно назвать этимъ словомъ борьбу за свободу и справедливость.

==== 2. ====

Значеніе В. Г. Короленка для мѣстной жизни, для Полтавы, было велико съ самаго его поселенія тамъ. Но никогда не чувствовалось оно такъ ясно, какъ въ трудные дни 1905 года.

19 октября произошло въ Полтавѣ столкновеніе толпы съ войсками, окончившееся избіеніемъ.

Въ состоявшемся на другой день совѣщаніи изъ гласныхъ думы, земства и представителей разныхъ слоевъ населенія предсѣдательствуетъ В. Г., онъ же участвуетъ въ депутаціи, отправляющейся къ губернатору съ просьбой вывести войска.

Онъ пишетъ въ «Полтавщинѣ» отчетъ о происшедшемъ, онъ почти ежедневно помѣщаетъ тамъ статьи и замѣтки для разъясненія создавшагося положенія.

Когда, вслѣдствіе начавшейся забастовки, газета перестала выходить, наборщики согласились набирать отдѣльные листки, и успокоительныя воззванія В. Г. Короленка распространялись въ тысячахъ экземпляровъ.

Въ городѣ ходили темные слухи, подготовлялся, казалось, еврейскій погромъ. Въ своемъ стремленіи — не допустить погрома, В. Г. оставилъ свое привычное оружіе — перо и вышелъ на улицу, на базаръ, въ толпу. Въ дни 22 и 23 октября ему и другимъ, послѣдовавшимъ его примѣру, мѣстнымъ дѣятелямъ удалось своими рѣчами успокоить и заставить разойтись возбужденную толпу. Въ Полтавѣ не было погрома. И если и не вполнѣ правы тѣ, кто считалъ это исключительно заслугой В. Г. Короленка, то все же для такого мнѣнія были основанія.

Когда миновала опасность погрома, В. Г. пишетъ серію своихъ «писемъ къ жителю городской окраины», разъясняя и толкуя смыслъ новыхъ законовъ, права и обязанности гражданина; въ нѣкоторыхъ селахъ онъ читаетъ и разъясняетъ манифестъ 17 окт.

Черезъ два мѣсяца Полтавѣ снова пришлось пережить страшные дни, и снова на долю В. Г. выпала въ нихъ выдающаяся роль. Извѣстная сорочинская трагедія была не только самымъ драматическимъ эпизодомъ его полтавской дѣятельности, но и самымъ характернымъ для его отношенія къ общественнымъ дѣламъ.

Вернувшись въ Полтаву изъ Петербурга въ декабрѣ 1905 года, В. Г. здѣсь узналъ о звѣрской расправѣ карательнаго отряда подъ начальствомъ Филонова надъ безоружными и беззащитными крестьянами села Сорочинецъ. И всѣ взгляды въ Полтавѣ обратились на него, отъ него ожидая вмѣшательства, защиты, смѣлаго слова, правдиваго разсказа. «Мнѣ присылали письма, ко мнѣ являлись лично возмущенные и взволнованные люди, прося и требуя вмѣшательства печати. — Мысль, что независимая печать могла бы еще сдѣлать что-нибудь для прекращенія этихъ ужасовъ и беззаконій и что въ данныхъ обстоятельствахъ эта обязанность ложится на меня — не давала мнѣ возможности думать о другихъ работахъ, пока не будетъ исполнена эта задача»&lt;ref&gt;Сорочинская трагедія. «Рус. Бог.», 1907 г., № 4.&lt;/ref&gt;.

Это чувство отвѣтственности за происходящее кругомъ, сознаніе обязанности дѣйствовать, защищать, бороться, немедленно и единственнымъ путемъ, который есть въ его распоряженіи — словомъ, все яснѣй и яснѣй проходить въ послѣдніе годы черезъ всю общественно-политическую дѣятельность В. Г. Короленка.

И въ данномъ случаѣ онъ не обманулъ возлагавшихся на него ожиданій. Онъ опросилъ по очереди 12 сорочинскихъ жителей, пріѣхавшихъ въ Полтаву, записалъ ихъ показанія, сопоставилъ ихъ другъ съ другомъ, исключивъ все, что могло возбуждать хоть какія-нибудь сомнѣнія. 12 января, открытымъ письмомъ, напечатаннымъ въ «Полтавщинѣ», онъ призвалъ Филонова къ отвѣту за совершенныя имъ беззаконія и жестокости. И я не знаю, найдется ли въ русской публицистикѣ что-либо равное этому обличенію по убѣдительности и неопровержимости доводовъ, по силѣ и страстности чувства.

По объясненію В. Г., онъ преслѣдовалъ имъ совершенно опредѣленныя цѣли: 1) добиться суда надъ Филоновымъ, 2) сдѣлать попытку остановить беззаконныя расправы, наконецъ 3) вызвать колѣнопреклоненную толпу «къ дѣятельному, упорному, сознательному и смѣлому отстаиванію своихъ правъ прежде всего законными средствами».

Это былъ настоящій поединокъ мирнаго журналиста съ начальникомъ карательнаго отряда. Но ему не суждено было быть доведеннымъ до конца. Тотчасъ послѣ письма «Полтавщина» была закрыта, В. Г. Короленко и редакторъ Ярошевичъ привлечены къ суду&lt;ref&gt;Судъ призналъ, однако, изложенную картину въ общемъ отвѣчающей дѣйствительности.&lt;/ref&gt;.

Но судъ надъ Филоновымъ совершился еще раньше.

18 января онъ былъ убитъ на улицѣ револьвернымъ выстрѣломъ неизвѣстнаго человѣка и, такимъ образомъ, по словамъ В. Г. «вмѣсто противника, который долженъ былъ защищаться и которому мы приготовились отвѣчать новыми фактами, вполнѣ провѣренными и неопровержимыми, — на аренѣ начатой дуэли оказался трупъ внезапно убитаго человѣка». Одновременно на голову В. Г. обрушились обвиненія въ подстрекательствѣ. Анонимныя письма, угрозы, слухи о готовящемся на него нападеніи, вызвавшіе планы его защиты не только въ городѣ, но и среди крестьянъ ближнихъ дерерень, — послѣдовали за этими событіями. Не желая служить причиной какого-либо столкновенія, В. Г. уѣхалъ въ Петербургъ.

Обвиненія и инсинуаціи смолкли нескоро&lt;ref&gt;&quot;Извѣстный писатель-убійца* — такъ выразился о В. Г. Короленкѣ Шульгинъ въ засѣданіи Госуд. Думы 12 марта 1907 года.&lt;/ref&gt;. Въ теченіе года В. Г. былъ, по его словамъ, «мишенью безчисленныхъ угрозъ, оскорбленій и клеветъ». Но не потому особенно тяжела была ему эта смерть, а потому, что «выстрѣлъ, погубившій Филонова, разрушилъ также то дѣло, которое было начато независимой печатью»&lt;ref&gt;«Рус. Бог.» 1907 г., № 7. Сорочинская трагедія.&lt;/ref&gt;.

==== 3. ====

Уже изъ этого бѣглаго разсказа о нѣкоторыхъ выступленіяхъ В. Г. — ясно, что вѣра въ силу печатнаго слова, какъ лучшаго оружія въ политической борьбѣ, не покидаетъ его и въ эти годы. Но на что обращаетъ онъ это оружіе?

Со смертью Михайловскаго въ 1904 году В. Г. одинъ остался оффиціальнымъ редакторомъ «Русскаго Богатства», которое въ это время, когда вопросы политической жизни отодвинули всѣ другіе, придерживается довольно опредѣленной политической программы. Оно заняло съ 1905 г. позицію «лѣвѣе к.-д.». Близкое участіе Пѣшехонова, Мякотина, Елпатьевскаго, Петрищева сдѣлало эту позицію очень близкой къ слагавшейся народно-соціалистической партіи. И вотъ — въ то время, какъ Пѣшехоновъ, въ 1906 году, въ своихъ замѣткахъ «На очередныя темы» систематически развиваетъ программу новой партіи, Мякотинъ въ «Наброскахъ современности» упорно и иногда злобно полемизируетъ съ кадетами, поддерживаемый Петрищевымъ, а Елпатьевскій пишетъ статью «Почему имъ (кадетамъ) не вѣрятъ?» — въ это время В. Г. Короленко, уступивъ имъ хронику внутренней жизни и обозрѣніе всѣхъ политическихъ событій, пишетъ свои «Случайныя замѣтки», или «Мимоходомъ», начинаетъ печатать «Исторію моего современника», и даетъ рецензіи о новыхъ книгахъ. Въ замѣткахъ онъ обращаетъ свое вниманіе то на гомельскую судебную драму, то на актъ о вѣротерпимости, то на возвращеніе ген. Куропаткина, въ коротенькомъ сообщеніи о которомъ онъ чувствуетъ цѣлую драму, дѣлаетъ историческую справку въ казачьемъ уставѣ, пишетъ воспоминанія о В. А. Гольцевѣ. И даже о первыхъ дняхъ первой Думы онъ «намѣренъ дать лишь отрывки непосредственныхъ впечатлѣній», гдѣ на первомъ мѣстѣ стоитъ «эпизодъ, ворвавшійся снаружи, изъ смятенной жизни»: — запросъ о 8-ми смертныхъ приговорахъ въ Ригѣ, туда же входятъ впечатлѣнія отъ министровъ и разсказъ о его личныхъ встрѣчахъ съ Горемыкинымъ и Щегловитовымъ.

Стоя въ самой гущѣ политической борьбы и партійныхъ споровъ, В. Г. сохранилъ въ полной чистотѣ свою внѣпартійность, которая не была только вывѣской.

И въ то время, какъ «Русское Богатство» поддерживаетъ лозунгъ отказа отъ выборовъ, увѣряетъ, что Дума не соберется и призываетъ: «Граждане! не идите въ Думу»! — въ это время, выставленный въ Полтавѣ конст.-дем. партіей, В. Г. уклоняется отъ выборовъ, не мотивируя достаточно ясно это уклоненіе. «Къ партіи к. д. я не принадлежу», заявляетъ онъ, «какъ не принадлежу ни къ одной изъ дѣйствующихъ нынѣ партій; по многимъ причинамъ я уже раньше рѣшилъ не выставлять своей кандидатуры въ нынѣшней избирательной кампаніи, оставаясь внѣпартійнымъ писателемъ того направленія, которому служу уже много лѣтъ. Понимая и цѣня побужденія… членовъ партіи народной свободы.... я, однако, по многимъ причинамъ долженъ остаться при прежнемъ рѣшеніи, навстрѣчу которому идутъ вдобавокъ и чисто внѣшнія причины»&lt;ref&gt;(Именно — то, что В. Г. въ то время находился подъ судомъ за оглашеніе воззванія соединенныхъ организацій). «Рус. Вѣд.» 1906 г. № 79. Письмо въ редакцію.&lt;/ref&gt;.

Но, сохранивъ свою внѣпартійность, В. Г. и въ эти, слѣдующіе за 1905-мъ годы не стоялъ въ сторонѣ отъ политики. Когда, выставивъ на слѣдующій годъ свою кандидатуру при новыхъ избирательныхъ условіяхъ, онъ былъ забаллотированъ, газеты жалѣютъ о той ''моральной силѣ'', которой лишилась съ нимъ Дума. Но его «моральная сила» дѣйствовала въ направленіи опредѣленныхъ политическихъ взглядовъ, а самъ онъ совсѣмъ не чуждъ политическимъ интересамъ.

Когда полтавскія газеты закрываются одна за другой распоряженіями губернатора, онъ находитъ горячія слова, чтобы протестовать противъ административнаго произвола. По поводу другого частнаго проявленія такого произвола онъ взываетъ къ «одной формулѣ», отъ которой пали бы «всѣ разомъ» всевозможные заставы, загородки и шлагбаумы «очистивъ проѣзжія дороги для свободнаго обращенія внутри великой страны отечественной мысли и отечественнаго слова»&lt;ref&gt;«Заставы», «Рус. Вѣд.», 1904 г., № 360.&lt;/ref&gt;.

«Если бы эта свобода (печатнаго слова) была въ нашемъ отечествѣ», говоритъ онъ въ рѣчи на своемъ процессѣ, въ маѣ 1906 года, «то у насъ не было бы ни Ляояна, ни Цусимы».

Выступая вездѣ, гдѣ только можно, въ защиту свободы слова и личности, В. Г. въ «Полтавщинѣ» написалъ цѣлый рядъ политическихъ статей; онъ сказалъ бы свое слово и въ Гос. Думѣ, если бы избирательный законъ 3 Іюня не лишилъ его мѣста, которое онъ занялъ бы по праву, мѣста полтавскаго депутата.

В. Г. Короленко — политическій дѣятель особаго типа. Онъ политикъ — безъ программы-максимумъ и програмы-минимумъ, политикъ, поскольку политика — «реальная борьба лицъ и явленій».

Живое, непосредственно задѣвающее отдѣльныхъ людей, не можетъ не захватывать его въ политикѣ, какъ и вездѣ. Зато онъ стоитъ совершенно въ сторонѣ отъ теоретическихъ соображеній, отъ борьбы идей, въ которую выливается для другихъ совокупность отдѣльныхъ фактовъ и явленій.

Онъ идетъ всегда отъ отдѣльнаго случая, и этотъ отдѣльный случай для него слишкомъ значителенъ въ своей наглядной убѣдительности, чтобы служить только матеріаломъ для отвлеченной идеи.

Говоря о политическихъ вопросахъ, онъ говоритъ всегда объ извѣстныхъ ему людяхъ, фактахъ, событіяхъ и только о нихъ, — въ этомъ особенность его отношенія къ политикѣ. Когда ему приходится затрагивать, напримѣръ, актъ о вѣротерпимости 17 апрѣля 1905 года, его не занимаетъ оцѣнка его общихъ положеній, но онъ пытается представить себѣ этотъ актъ въ живомъ дѣйствіи, «угадать, какъ онъ отразится на взаимныхъ отношеніяхъ» урядника и крестьянъ-сектантовъ, ему «случайно извѣстныхъ».

Эта особенность В. Г., сводя для него политическую жизнь къ ея основнымъ, элементарнымъ явленіямъ, даетъ ему возможность чувствовать политическіе вопросы во всей ихъ живой остротѣ, сложности и глубинѣ. Не дѣлаясь никогда схемой, отвлеченнымъ положеніемъ, они никогда не теряютъ и своей животрепещущей важности.

В. Г. не занималъ никакого мѣста въ опредѣленныхъ сложившихся рамкахъ политической борьбы, но, стоя внѣ этихъ рамокъ, съ тѣмъ большей силой ведетъ одинъ свою собственную борьбу, своимъ привычнымъ оружіемъ — перомъ. За послѣдніе годы эта борьба направлена на одинъ опредѣленный кругъ явленій, на самые страшные вопросы русской дѣйствительности.

==== 4. ====

Еще въ 90-хъ годахъ вниманіе В. Г. привлекаютъ убійства невинныхъ, случаи самовольной расправы безъ суда. Съ этого времени онъ привыкъ, по его словамъ, «обращать вниманіе на дѣла этого рода», и въ его распоряженіи «скоро оказался ужасающій мартирологъ». Потомъ онъ много разъ возвращался къ случаямъ дикой расправы военныхъ надъ штатскими. Въ 1907 году въ маленькой замѣткѣ «Любители пыточной археологіи» онъ дѣлится съ читателями собранными свѣдѣніями о примѣненіи пытокъ въ русскихъ тюрьмахъ. Всѣ послѣдніе годы онъ слѣдитъ за дѣятельностью военныхъ судовъ, чтобы въ 1910 году напечатать свои «Замѣтки публициста о смертной казни» — «Бытовое явленіе» и «Черты военнаго правосудія». Въ началѣ 1911 года въ «Русскихъ Вѣдомостяхъ» печатается потрясающій разсказъ объ истязаніяхъ крестьянъ.

Всѣ эти произведенія такъ сильны и такъ страшны потому, что въ нихъ нѣтъ ни одного слова неправды. Это только разсказъ о дѣйствительныхъ явленіяхъ русской жизни. И этимъ разсказомъ В. Г. борется съ самымъ страшнымъ, что нашелъ онъ въ окружающей жизни.

Иногда онъ преслѣдуетъ опредѣленныя цѣли и добивается непосредственныхъ, конкретныхъ результатовъ. Такъ было съ дѣломъ Юсупова въ 1899 году. В. Г. «какъ столичнаго жителя и писателя просили найти какіе-нибудь „ходы“, чтобы предотвратить очевидное для всѣхъ, всѣмъ ясное, несомнѣнное судебное убійство». И онъ почувствовалъ на себѣ всю тяжесть отвѣтственности за жизнь человѣка. «Найду я ходы — Юсуповъ можетъ спастись. Не найду — его повѣсятъ… А у него — жена, старикъ отецъ и ребенокъ».

В. Г. удалось найти ходы, въ главномъ военномъ судѣ вняли его голосу, Юсуповъ былъ спасенъ.

Но и въ другихъ случаяхъ, когда судьба невинно осужденныхъ ни въ какой степени не зависитъ отъ него — онъ несетъ на себѣ такую же страшную тяжесть «круговой отвѣтственности».

«Нѣтъ, не оглашеніе такихъ фактовъ», писалъ онъ въ 1906 г. по поводу своего письма къ Филонову, «а самые факты мучатъ, терзаютъ, доводятъ до отчаянія, обезцѣниваютъ жизнь».

«Жгучая оргія казней продолжается», пишетъ онъ въ мартовской книжкѣ «Рус. Богатства» 1911 года. «Не проходитъ недѣли безъ мрачныхъ извѣстій, вызывающихъ тупую боль сомнѣній. Притупляются нервы, растетъ отупѣніе, клокочетъ глухое отчаяніе. Когда же, наконецъ, кончится этотъ кошмаръ?».

Это не отчаяніе политическаго дѣятеля въ дни правительственной реакціи. Въ началѣ 1906 года, въ разгаръ общественныхъ надеждъ, онъ яснѣе всего слышалъ среди шумной политической борьбы стоны и жалобы истязуемыхъ крестьянъ. Еще раньше, въ январѣ 1905 года, для него всѣ впечатлѣнія нашего «общественнаго дня» застилаются воспоминаніемъ о страшномъ 9 января, «и надъ всѣмъ — надъ отставками и перемѣнами министровъ, надъ извѣстіями съ театра войны, надъ „предначертаніями“ комитета министровъ высится этотъ угрюмый фонъ… И можно ли вѣрить въ будущее и можно ли повторять недавнія еще радостныя формулы?»

В. Г. Короленка считаютъ не безъ основанія однимъ изъ самыхъ жизнерадостныхъ и добродушныхъ писателей. И именно ему, этому жизнерадостному писателю смертная казнь явилась какъ самое страшное изъ окружающихъ золъ, повисла надъ нимъ кровавымъ кошмаромъ, лишила его спокойствія и душевнаго равновѣсія.

Случилось это не вопреки его «жизнерадостности», но именно благодаря ей.

''Религіозное утвержденіе жизни'' въ ея элементарныхъ и разнообразныхъ проявленіяхъ, неустанное исканіе цѣнности въ отдѣльныхъ моментахъ, въ отдѣльныхъ отрѣзкахъ дѣйствительности — такова основа душевной дѣятельности В. Г. Короленка.

Смерть сама по себѣ, насильственная, противоестественная смерть въ особенности — то, примиреніе съ чѣмъ для него особенно трудно. Самый фактъ жизни въ самыхъ простыхъ, примитивныхъ ея формахъ вызываетъ въ немъ радость, лишеніе жизни человѣкомъ человѣка — самое страшное, что представляется его воображенію.

Но это еще не все. Преданность идеѣ справедливости составляетъ одну изъ важныхъ особенностей В. Г. Короленко. И теперь, въ эти послѣдніе годы, онъ столкнулся съ самымъ грубымъ и откровеннымъ издѣвательствомъ надъ этой идеей. Для Толстого не имѣло значенія, казнятъ ли виновныхъ или невинныхъ людей, В. Г. Короленка особенно мучитъ мысль, что {{дробь|1|3}} казненныхъ — невинные люди. «Казнь невиннаго», пишетъ онъ, «сама по себѣ есть такая вопіющая дисгармонія, такая незабываемая несообразность, такое неизгладимое общественное преступленіе, что ничѣмъ ее уравновѣсить нельзя».&lt;ref&gt;«Рус. Бог.» 1910 г. № 7. Дѣло Глускера.&lt;/ref&gt;

Самая страшная несправедливость, какая только можетъ быть, ведущая къ самому ужасному, что можетъ случиться съ человѣкомъ, къ лишенію жизни — эти два чудовищныхъ для В. Г. преступленія, соединившись въ русской жизни въ томъ, что извѣстно подъ именемъ военнаго правосудія, приковали къ себѣ надолго его вниманіе, отнявъ у него возможность спокойной работы.

==== ГЛАВА XIV. ====
&lt;center&gt;Заключеніе.&lt;/center&gt;

==== 1. ====

Нельзя подводить итоги дѣятельности не закончившейся, отъ которой общество вправѣ еще многаго ждать. Но можно отмѣтить теперь же основныя черты дарованія и личности В. Г. Короленка, чтобы этимъ приблизиться къ пониманію его жизни и творчества въ ихъ единствѣ. Повторяя отчасти уже высказанное мной раньше, я хочу здѣсь подчеркнуть двѣ особенности его художественнаго таланта.

Это — во-первыхъ — сила и яркость изображенія, глубокое чувство гармоніи и красоты, изящество и картинность слога, — всѣми признанная ''поэтичность и художественность.''

Во-вторыхъ — правдивость, близость къ дѣйствительности и индивидуальности, отсутствіе сложныхъ положеній и анализа душевной жизни, простота фабулы — свойства, совокупность которыхъ я назвала бы ''описательностью.'' Эта черта сказывается и въ самомъ процессѣ творчества.

Чеховъ говорилъ о себѣ: «мнѣ нужно, чтобы память моя процѣдила сюжетъ и чтобы на ней, какъ на фильтрѣ, осталось только то, что важно и типично», онъ пишетъ «по воспоминаніямъ», и его произведенія до нѣкоторой степени плодъ художественнаго отвлеченія.

В. Г. Короленко не «процѣживаетъ» своего сюжета, ему не нужно, чтобы осталось только то, что важно, для него важно все, ''цѣлое'', какъ оно есть, картина, которая исчезнетъ, если отнять у нея даже ея мелочи. А потому онъ часто записываетъ свои дѣйствительныя впечатлѣнія, чего, вѣроятно, никогда не дѣлалъ Чеховъ, а подъ многими изъ его лучшихъ вещей стоитъ подзаголовокъ «изъ дневника», «изъ записной книжки». Записная книжка — предметъ, которымъ лучше всего можно было бы символизировать одну изъ существеннѣйшихъ чертъ таланта В. Г. Короленка.

Поэтичность и художественность изображенія нисколько не мѣшаютъ той особенности, которую я назвала «описательностью». Наоборотъ.

Если образы В. Г. Короленка картинны и ярки, то это отчасти обусловливается тѣмъ, что они ''не типы'' въ смыслѣ художественныхъ обобщеній. Чтобы быть типами, въ нихъ слишкомъ много случайнаго, они слишкомъ неотдѣлимы отъ окружающей обстановки. Что такое очаровательный перевозчикъ Тюлинъ, если отнять всю картину, на фонѣ которой онъ рисуется — ласково плещущуюся Ветлугу, лодку съ паромомъ, все настроеніе лѣнивой и задумчивой окружающей природы? Что бы сталось съ «ямщиками», если бы перенести ихъ въ другое мѣсто, гдѣ они не караулили бы «пеструю столбу»? И развѣ «Соколинецъ» или Maкаръ не связаны неразрывно съ дикой сибирской тайгой? Только ''въ общей картинѣ'', только, изъ отношенія ко всему окружающему понятны эти образы, ихъ нельзя выдѣлить и разсматривать внѣ этой картины.

В. Г. Короленко — слабый психологъ, когда нужно найти въ человѣческой душѣ общее, типичное, или когда нужно понять душевное состояніе ''въ процессѣ его развитія'', который по существу — уже нѣкоторое отвлеченіе отъ дѣйствительности. Но онъ положительно не имѣетъ себѣ равныхъ въ умѣньѣ нѣсколькими словами, мимолетными штрихами изобразить ярко и исчерпывающе-полно отдѣльное положеніе, единичное душевное состояніе во всей его живости и своеобразности. Онъ видитъ цѣлое, улавливая его именно какъ законченное художественное цѣлое, и такимъ рисуетъ, не расчленяя и не обобщая. Дорога, которую проходитъ его художественное впечатлѣніе, чтобы претвориться въ художественное произведеніе, — очень коротка, поэтому оно не теряетъ своей яркости, силы, красочности и не пріобрѣтаетъ цѣнности вѣчныхъ образовъ, значительныхъ независимо отъ обстановки, пространства и времени.

Я не хочу называть это ни недостаткомъ, ни достоинствомъ, это — ''особенность'' таланта.

==== 2. ====

Особенность эта, выливаясь въ способность ''художественнаго описанія дѣйствительности'', не позволяетъ отличить, гдѣ кончается художникъ и начинается публицистъ. Публицистъ въ искусствѣ, В. Г. Короленко — художникъ въ публицистикѣ.

Его особое положеніе въ этой области создается соединеніемъ человѣчности съ общественностью. Въ сложной путаницѣ современной жизни, не программа, не теорія, не общественная или политическая идея, но ''событіе'' и лежащее въ глубинѣ его или связанное съ нимъ ''состояніе человѣческой души'', человѣческое страданіе, радость, вѣрованіе, вообще непосредственное ''человѣческое чувство'' привлекаютъ единственно его вниманіе. Пишетъ ли онъ о смертной казни или о школьныхъ экзаменахъ, о религіозной терпимости или о самоуправствѣ военныхъ — его темой ''всегда'' остается изображеніе живого человѣческаго чувства. Но съ однимъ этимъ исключительнымъ интересомъ В. Г. Короленко вообще не былъ бы публицистомъ.

Человѣчность Чехова вела его прочь не только отъ политики, но и отъ всякаго общественнаго дѣла. Принимая участіе въ организаціи помощи голодающимъ въ 92 году, онъ не могъ написать статьи объ этомъ: «двадцать разъ принимался, но выходило фальшиво и бросалъ». А у В. Г. Короленка выходило не фальшиво, а просто, горячо и убѣдительно. Чехову дорога человѣческая личность въ ея сложныхъ, тонкихъ и интимныхъ переживаніяхъ; его интересъ къ человѣческому чувству — художественный, отвлекающій отъ дѣйствительности интересъ. Человѣчность В. Г. Короленка — простая и элементарная, лишенная всякой отвлеченности, перенесенная на почву реальной жизни — превращается въ любовь къ своему народу, къ окружающему обществу, сливается съ общественностью, а не противорѣчитъ ей.

Человѣчность Толстого вела къ отрицанію всего окружающаго, всѣхъ установившихся формъ жизни, и привычныя человѣческія потребности приносила въ жертву единому закону любви. В. Г. Короленко протестуетъ противъ теорій Толстого во имя той же любви къ людямъ, потому что ''его'' любовь толкаетъ на путь работы и борьбы въ сложившихся уже рамкахъ жизни.

Въ публицистической дѣятельности, какъ въ художественномъ творчествѣ, онъ видитъ всякое отдѣльное событіе, всякое отношеніе, какъ ''цѣлое'', во всей разносторонности его внѣшняго положенія, а потому каждое человѣческое чувство умѣетъ понять въ связи со всей совокупностью общественныхъ отношеній, его обусловливающихъ и отъ него зависящихъ. Не сосредоточиваясь на внутренней цѣнности и значительности человѣческой личности и ея отдѣльныхъ проявленій, онъ зато улавливаетъ всѣ нити, которыми эта личность связывается съ окружающими условіями и обстановкой. Изъ неожиданно услышаннаго на улицѣ восклицанія маленькаго гимназиста рождается критика системы Шварца. Съ неправильными буквами случайно видѣнной подписи сербскаго королевича связываются серьезныя размышленія о сущности сербскаго переворота.

Самыя значительныя, потрясающія статьи В. Г. Короленка обязаны силой своего впечатлѣнія этой способности — понимать всѣ общественные и политическіе вопросы прямо и непосредственно изъ человѣческаго чувства и потому — къ такому же чувству аппелировать. Эта близость къ чувству, близость къ человѣческой душѣ, даетъ ему громадную силу и неотразимую убѣдительность. Необходимость брать каждое положеніе только въ его одинъ разъ данной, конкретной, живой индивидуальности, — го самое, откуда эта сила вытекаетъ, — привязываетъ его зато къ одной опредѣленной точкѣ, лишая значительности, свойственной вѣчнымъ идеямъ.

==== 3. ====

Еще съ большей силой и ясностью сказываются тѣ же самыя черты въ области общественной дѣятельности, стремящейся къ достиженію непосредственныхъ, немедленныхъ результатовъ, въ области прямого, личнаго воздѣйствія на жизнь, — области, которая неотдѣлима отъ общаго склада личности В. Г. Koроленка, отъ всей совокупности его взглядовъ, вкусовъ и направленія душевной энергіи. Всегда и во всемъ онъ, минуя внѣшнее, ищетъ самое важное, основное, вѣчное. Наблюдая народную религію, выдѣляетъ въ ней основное зерно, истинное религіозное чувство, заложенное въ каждой человѣческой душѣ, изъ всего формальнаго, случайнаго и измѣнчиваго.

Интересуется постоянно основными, а потому иногда простыми и элементарными, но всегда значительными движеніями человѣческой души.

Сходясь съ людьми разныхъ направленій и взглядовъ, ищетъ въ нихъ то, что глубже убѣжденій, настоящую, внутреннюю цѣнность.

Все, что кажется ему такую цѣнность имѣющимъ, онъ готовъ признать и привѣтствовать вездѣ, независимо отъ формъ и условій ея проявленія.

Между тѣмъ — чувство, согрѣвающее всю его дѣятельность, трепещущее въ каждой написанной имъ строчкѣ, въ его радости и скорби, въ его воодушевленіи и горечи, — это особенное чувство — чувство ''русскаго гражданина'', для котораго интересами русской жизни заслоняются интересы всего остального человѣчества. И этого мало. Живя въ Нижнемъ Новгородѣ, онъ былъ не только русскимъ, но нижегородскимъ гражданиномъ. Переѣхавъ въ Полтаву — онъ сдѣлался истиннымъ гражданиномъ полтавскимъ.

Изученіе своего края, служеніе мѣстнымъ интересамъ — на это идутъ его лучшія силы.

''Любовь къ близкому'' — такъ можно было бы коротко назвать это неустанное вниманіе къ окружающей жизни и людямъ.

Находить большое только въ маленькомъ, улавливать общее только въ частномъ и индивидуальномъ, вѣчное и значительное только во временномъ и измѣнчивомъ — вотъ самая важная изъ особенностей В. Г. Короленка, какъ писателя и дѣятеля.

==== 4. ====

Въ критикѣ и въ публикѣ иногда высказывается сожалѣніе, что В. Г. Короленко пренебрегаетъ своимъ художественнымъ даромъ для дѣлъ текущей жизни&lt;ref&gt;«Такой граціозный, такой изящный художникъ, можетъ быть, даже слишкомъ изящный», писалъ Чуковскій, «онъ десятки разъ пренебрегалъ своимъ даромъ, ради кого? Ради Отрешки Ковтуна, ради Дарьи Кальмаевой, не задумывался ради данной минуты и данныхъ людей вышвырнуть въ дальній уголъ вѣчныя цѣнности и вѣчныя задачи». («Рѣчь». 1910 г. № 229.) Ивановъ считалъ, что у В. Г. Короленка «искры художественности гаснутъ подъ моралью и публицистикой» (Поэзія и правда міровой любви), а друзья В. Г. въ Нижнемъ боялись для него газетной работы.&lt;/ref&gt;.

Быть можетъ, дѣятельность В. Г. Короленка вся основана на одномъ противорѣчіи, но тогда — это противорѣчіе, мнѣ думается, глубже, чѣмъ кажущаяся противоположность между его художественной и его публицистической работой. Если есть это противорѣчіе, то оно и въ художественной, и въ общественной его дѣятельности, во всемъ его творчествѣ, потому что оно — въ его натурѣ.

Источникъ же этого противорѣчія въ томъ, что только единичное и индивидуальное — ''живо'', дѣйствительно, только общее и отвлеченное можетъ быть носителемъ ''«вѣчныхъ'' цѣнностей» и предметомъ ''«вѣчныхъ'' задачъ».

У всякаго таланта своя трагедія. Не въ томъ ли трагедія В. Г. Короленка, что всѣ его склонности и стремленія вели къ участію въ непосредственной жизни, къ проявленію себя во внѣшней дѣятельности, къ близкому и конкретному, а крупное литературное дарованіе, открывая путь къ истинному творчеству, неизбѣжно уводило отъ жизни? Вѣдь, онъ все же пытался, въ своей петербургской жизни, дать обще-русскимъ интересамъ первенство надъ мѣстными, а «борьбой идей» замѣнить для себя «реальную борьбу лицъ и явленій». Вѣдь, онъ все же выступалъ за послѣднее время, какъ защитникъ опредѣленныхъ общихъ политическихъ идей, и ему даже приходилось писать передовыя статьи. А въ своей наиболѣе близкой и дорогой области — въ беллетристикѣ онъ ставилъ себѣ иногда очень общія и очень отвлеченныя задачи, создавалъ образы для воплощенія и выраженія опредѣленныхъ идей, работалъ надъ анализомъ душевной жизни и даже покушался на «художественно-психологическій экспериментъ»&lt;ref&gt;«Сказаніе о Флорѣ», «Необходимость», «Съ двухъ сторонъ», «Слѣпой музыкантъ».&lt;/ref&gt;.

Если въ талантѣ В. Г. Короленка была трагедія — она не въ уходѣ отъ беллетристической дѣятельности къ публицистикѣ. Если бы у него была возможность выбора — то не между этими двумя областями литературной работы.

Въ беллетристикѣ и въ публицистикѣ, въ общественной дѣятельности и во всей жизни могла быть только борьба между живымъ переживаніемъ и отвлеченіемъ, между двумя возможными и по существу противоположными формами творческаго воздѣйствія на жизнь.

Только одна изъ нихъ оказалась соотвѣтствующей складу таланта В. Г. Короленка. Любовью къ живому и индивидуальному, къ конкретному и къ близкому опредѣлился оригинальный характеръ его творчества. Употребляя свой художественный талантъ на службу дѣламъ жизни, онъ самую жизнь дѣлалъ предметомъ искусства.

==== 5. ====

Короленко — художникъ, публицистъ, дѣятель — все одинъ и тотъ же человѣкъ. Еще глубже, чѣмъ всѣ указанныя его особенности, и ихъ обусловливая, заложено въ немъ своеобразное и очень опредѣленное отношеніе къ жизни.

Два начала, слитыя въ немъ удивительно прочно и цѣлостно, заставляютъ его соединять трезвость съ мечтательностью, поэзію съ точностью, человѣчность съ общественностью, политику съ нравственностью. Эти два начала — ''романтизмъ и чувство дѣйствительности.''

«Главныхъ сторонъ человѣческаго духа только двѣ», писалъ Бѣлинскій, «сторона внутренняя, задушевная, сторона сердца, словомъ — романтика и сторона сознающаго себя разума, сторона ''общаго'', разумѣя подъ этимъ словомъ сочетаніе интересовъ, выходящихъ изъ сферы индивидуальности и личности». «Въ тѣснѣйшемъ и существеннѣйшемъ своемъ значеніи романтизмъ есть не что иное, какъ внутренній міръ души человѣка, сокровенная жизнь его сердца»&lt;ref&gt;Статьи о Пушкинѣ. Юбилейное изд. 1911 г., т. III, стр. 81 и 95.&lt;/ref&gt;.

Можно считать слишкомъ общимъ это опредѣленіе, но В. Г. Короленко — романтикъ и въ другомъ, болѣе опредѣленномъ значеніи слова.

Если противополагать романтизмъ раціонализму, то здѣсь найдетъ свое мѣсто постоянное стремленіе его къ непосредственному переживанію, къ ирраціональному корню, на которомъ выростаютъ теоріи и убѣжденія.

Если видѣть въ романтизмѣ, какъ направленіи искусства, преобладаніе внутренняго человѣческаго міра, красоты индивидуальнаго чувства и настроенія, (въ то время, какъ въ классическомъ искусствѣ находитъ свое выраженіе красота, какъ типичное) — то В. Г. Короленко — представитель романтическаго искусства въ своемъ исключительномъ вниманіи къ отдѣльному человѣческому чувству, въ своей художественности, не знающей типовъ и обобщеній. Наконецъ, если считать, что романтическое настроеніе исходитъ изъ вѣры въ непостижимую и прекрасную сущность жизни, а романтическое искусство призвано изображать безконечное, то В. Г. Короленко — истинный романтикъ, когда онъ съ юношескихъ лѣтъ мечтаетъ о жизни, далекой, безпредѣльной, таинственной и заманчивой, когда онъ во всей своей дѣятельности ищетъ за внѣшностью и случайностью глубокій и значительный смыслъ.

Но романтизмъ противополагается также ''реализму'', такъ какъ, въ этомъ стремленіи къ внутреннему и вѣчному, онъ переходитъ въ отрицаніе дѣйствительности, въ ненависть ко всему обыденному, въ превознесеніе всего чудеснаго, непонятнаго, доступнаго только воображенію.

Мистицизмъ и фантастика являются поэтому обычными спутниками романтизма. Между-тѣмъ В. Г. Короленко совершенно чуждъ и мистицизму и фантастикѣ. Его міръ — міръ самой реальной дѣйствительности, его образы такъ близки къ жизни, какъ только могутъ быть художественные образы, его взгляды всегда обращены на факты и, вмѣстѣ съ фактами, — цифры иногда бываютъ для него особенно важны и убѣдительны. Его задачи опредѣленны, его цѣли достижимы, его поэзія не ведетъ въ другой міръ, а его художественное творчество постоянно переплетается съ самымъ непосредственнымъ воздѣйствіемъ на жизнь, имъ обусловливается и его движетъ. Романтизмъ В. Г. Короленка неразрывно связанъ съ его реализмомъ, его стремленіе къ ирраціональному не ведетъ за собой мистицизма.

''Романтика дѣйствительности'' — таково, по моему, наиболѣе вѣрное опредѣленіе для самой глубокой и оригинальной основы его общаго отношенія къ міру.

А въ его міросозерцаніи — оптимизмъ, утвержденіе жизни въ ея цѣломъ и частностяхъ, преклоненіе передъ тайной міра и любовное отношеніе къ человѣку выростаетъ на подлинномъ религіозномъ чувствѣ. Но онъ въ то же время былъ позитивистомъ, 20 лѣтъ работалъ рука объ руку и почти въ полномъ согласіи съ Михайловскимъ, и жизнь, красивая, свободная, но земная, человѣческая жизнь была всегда предметомъ его послѣднихъ грезъ, а полная и разносторонняя человѣческая личность — его послѣднимъ идеаломъ.

Если религіозность В. Г. Короленка можетъ быть названа религіей, то это была своеобразная религія — религія позитивизма. А потому, когда онъ ищетъ своего «града взыскуемаго», то онъ отрицаетъ существованіе двухъ міровъ и свой «Китежъ» мечтаетъ построить «изъ того же лѣса».

==== 6. ====

Любовь къ жизни — одна изъ коренныхъ чертъ В. Г. Короленка. Онъ любитъ жизнь прежде всего въ ея элементарныхъ, осязаемыхъ, матеріальныхъ обнаруженіяхъ, любитъ жизнь, какъ противоположность смерти, вѣритъ въ абсолютную и необъяснимую цѣнность человѣческаго земного существованіи и потому такъ страстно, съ такой потрясающей силой умѣетъ говорить о человѣческихъ страданіяхъ и смерти.

«Дорогъ человѣкъ, дорога его свобода, его возможное на землѣ счастье, развитіе, усложненіе и удовлетвореніе человѣческихъ потребностей»&lt;ref&gt;«О сложности жизни» «Рус. Бог.» 1899 годъ., № 8.&lt;/ref&gt;, — этими его словами не выражается ли направленіе самой искренней любви, самаго истиннаго паѳоса души В. Г. Короленка и не его одного? Развѣ они не были удѣломъ цѣлаго громаднаго теченія лучшихъ силъ прошлыхъ десятилѣтій, захватывающаго иногда нѣсколько поколѣній и сильнаго еще въ наши дни? Если признаніе видимой дѣйствительности было основой міросозерцанія этого теченія, а любовь къ человѣчеству — его религіей, то В. Г. Короленко былъ по-истинѣ однимъ изъ жрецовъ этой религіи, однимъ изъ ея благоговѣйныхъ и молитвенныхъ пророковъ. Потому, несмотря на коренное различіе формъ дѣятельности, онъ служилъ одному дѣлу съ Михайловскимъ.

Но онъ, кромѣ того, былъ причастенъ еще къ другому теченію, для котораго въ 80-хъ годахъ имя Чехова — самое дорогое имя, которое, тоже не отрицая дѣйствительности, вело борьбу со внѣшностью и опредѣленностью во имя внутренней свободы и красоты, внутренней интимной жизни.

В. Г. Короленко не былъ чуждъ этой борьбѣ и потому призывалъ, чтобы «ни одна капля энтузіазма и преклоненія, довлѣющаго „человѣческому благу“, не расточалась на ''условія и обстановку»''&lt;ref&gt;Тамъ же. Курсивъ мой.&lt;/ref&gt;, потому онъ всегда напоминалъ о человѣкѣ, а когда сознаніе реальныхъ задачъ толкнуло его на путь политической борьбы, — онъ остался истиннымъ романтикомъ общественно-политической дѣйствительности, не раздѣляя ни съ кѣмъ этого мѣста: въ политику онъ внесъ ''личное чувство'', чувство личнаго достоинства, личной отвѣтственности и личной нравственности; въ судѣ онъ всегда видитъ передъ собой идеалъ справедливости, не давая неподвижнымъ формамъ и формуламъ его заслонить; въ экономическихъ вопросахъ онъ борется съ понятіемъ о непреложныхъ историческихъ законахъ, защищая интересы живыхъ, реальныхъ людей.

Такъ случилось, что дѣлая одно дѣло съ «Русскимъ Богатствомъ», съ Михайловскимъ и Успенскимъ, а потомъ даже съ Пѣшехоновымъ и Мякотинымъ, онъ до нѣкоторой степени дѣлалъ также одно дѣло съ Чеховымъ.

Новое поколѣніе въ литературѣ и въ жизни принесло съ собой, среди своихъ теченій, отрицаніе дѣйствительности, стремленіе къ тому, чего не бываетъ и, прежде всего, страхъ передъ жизнью и любовь къ смерти. Оно принесло въ своемъ дѣломъ новые вопросы и новыя задачи, выходящіе изъ круга вопросовъ и задачъ «дѣйствительной жизни».

В. Г. Короленко до нѣкоторой степени сталъ прошлымъ для русской литературы и мысли, онъ можетъ занять свое мѣсто въ ея исторіи.

Но его мѣсто въ русской жизни и въ жизни вообще опредѣляется въ конечномъ счетѣ не фактомъ принадлежности его къ опредѣленнымъ поколѣніямъ и направленіямъ, а всѣмъ своеобразіемъ его таланта и личности, которое, не объясняясь цѣликомъ изъ общественныхъ условій и общественныхъ теченій, не можетъ въ своемъ окончательномъ значеніи быть связаннымъ съ эпохой и зависѣть отъ ея задачъ.

==== 7. ====

Если бы подводить итоги его дѣятельности, то окажется, что В. Г. Короленко не внесъ никакого вклада въ запасъ теоретическихъ идей и идеаловъ своего времени, что онъ всегда вращался въ области простыхъ и элементарныхъ понятій и мыслей.

Окажется, что его художественный талантъ, красивый и оригинальный, остался въ области миніатюры и былъ слишкомъ связанъ съ отдѣльной картиной и опредѣленной минутой, чтобы создать великія произведенія искусства.

Но каждая изъ этихъ отдѣльныхъ картинъ совершенна по яркости и художественной цѣлости, а каждая изъ отдѣльныхъ минутъ жизни своей полнотой и интенсивностью искупаетъ свою краткость.

''Сила чувства'', по которой В. Г. Короленко не имѣетъ себѣ равныхъ, поднимаетъ его на высоту историческаго значенія одновременно въ искусствѣ и въ жизни, та самая сила чувства, которая дѣлаетъ для него текущій моментъ, данное мѣсто, отдѣльнаго человѣка — самыми важными, единственно-значительными.

«Короленко не вѣченъ» — писалъ о немъ Айхенвальдъ. Но вѣчность въ смыслѣ Айхенвальда, — земная, человѣческая, значитъ — условная и относительная вѣчность. Это только большая или меньшая продолжительность дѣйствія на людей.

В. Г. Короленко писалъ Гольцеву, развивая свои взгляды на искусство: «Живая сила измѣряется массой, приведенной въ движеніе, все равно, въ какое время»&lt;ref&gt;Сборникъ памяти Гольцева. Москва, 1910 г.&lt;/ref&gt;.

Эти слова какъ нельзя болѣе приложимы къ нему самому. Его сила, какъ сила всякаго чувства — не въ продолжительности.

Можетъ быть, черезъ 100 лѣтъ имя его будетъ говорить мало. Можетъ быть, о немъ когда-нибудь забудутъ совсѣмъ. Тѣмъ больше основаній современникамъ цѣнить и любить его своеобразный талантъ, современникамъ, съ которыми онъ — весь и всегда, не оставляя текущей жизни для этой относительной вѣчности.

=== I. Указатель печатныхъ работъ В. Г. Короленка. ===
Цѣль этого указателя — дать сравнительно легко обозримый хронологическій сводъ писательской дѣятельности В. Г. Короленка. Не включать въ него вовсе корреспонденцій и разнаго рода журнальныхъ и газетныхъ статей — казалось мнѣ невозможнымъ, имѣя въ виду эту, не столько библіографическую, сколько біографическую цѣль. Тѣмъ не менѣе, хотя за годы 1905 и 1906, напримѣръ, число указаній доходитъ до 45 и 22, — помѣщенный здѣсь перечень далеко не полонъ. Загромождать его массой мелкихъ замѣтокъ, иногда даже въ формѣ телеграфныхъ сообщеній, казалось излишнимъ для его непосредственной цѣли, тѣмъ болѣе, что ручаться за полноту, (въ особенности, для конца 80-ыхъ годовъ), при всемъ обиліи оказавшагося въ моемъ распоряженіи матеріала, было бы все же невозможно. Поэтому въ «Указатель» не включены: 1) телеграфныя сообщенія въ разныя газеты; 2) мелкія корреспонденціи безъ подписи, подъ рубрикой «отъ нашего корреспондента»; нѣкоторыя статьи редакціоннаго характера въ «Русскомъ Богатствѣ», въ тѣхъ случаяхъ, когда онѣ не подписаны ни полнымъ именемъ, ни иниціалами Владиміра Галактіоновича; сюда относятся: 3) замѣтки въ «хроникѣ» за 1904, 1905 и 1907 г.г. и 4) нѣсколько десятковъ рецензій на новыя книги за годы 1896—1908. Наконецъ 5) въ «Указатель» не вошли статьи въ заграничномъ «Освобожденіи» 1903—1905 годовъ и, возможно, другія статьи, принадлежность которыхъ Вл. Гал. не раскрыта.

Составленіе «Указателя» и въ этихъ ограниченныхъ предѣлахъ, въ частности — возможность включить въ него многія статьи безъ подписи, оказались, однако, выполнимыми лишь благодаря содѣйствію самого Вл. Г. Короленка; не могу не выразить ему моей искренней благодарности за это содѣйствіе, благодаря которому «Указатель» обогатился нѣсколькими десятками статей, принадлежность которыхъ перу Вл. Гал. не была мнѣ извѣстна.

Хронологическій порядокъ «Указателя» соотвѣтствуетъ, конечно, только времени появленія произведеній В. Г. въ печати.

=== 1879 годъ. ===
1. Эпизоды изъ жизни искателя, «Слово», 1879 г. № 7.

=== 1880 годъ. ===
1. Пермь (письмо въ редакцію). «Молва», 1880 годъ, № 282.

2. Ненастоящій городъ. «Слово», 1850 г., № 11.

=== 1881 годъ. ===
1. Временные обитатели подслѣдственнаго отдѣленія. «Слово», 1881 г., № 2. (Очерки и разсказы, кн. I).

=== 1885 годъ. ===
1. Отголоски войны въ судебномъ залѣ (Дѣло Зарембо). «Волжскій Вѣстн.», 1885 г., № 58 и 59.

2. Въ ночь подъ свѣтлый праздникъ. «Волж. Вѣстн.», № 70. (Очер. и разск., кн. I).

3. Сонъ Макара. «Рус. Мысль», 1885 г.. № 3. (Очер. и разск. кн. I).

4. Старый звонарь. «Волж. Вѣстн.». 1885 г., № 118. (Оч . и разск., кн. I).

5. Глушь. «Волжскій Вѣстн.», 1885 г., №№ 151, 158, 167, 179.

6. Очерки сибирскаго туриста. «Сѣв. Вѣстн.», 1885 г., № 1 (сентябрь). (Очер. и разск., кн. I).

7. На станкѣ. «Волжскій Вѣстн.», 1885 г., №№ 289, 291, 295.

8. Соколинецъ, «Сѣв. Вѣстн.», 1885 г., № 4 (декабрь). (Очер. и раз., кн. I).

=== 1886 годъ. ===
1. Слѣпой музыкантъ. «Рус. Вѣд.», 1886 г., №№ 32, 34, 44, 46, 73, 76, 82, 92, 100, 101. («Рус. Мысль», 1886, № 7. Отд. изд. 87 г.).

2. H. Астыревъ: «Въ волостныхъ писаряхъ» (фельетонъ), «Волж. Вѣстн.», 1886 г., № 201.

3. Сказаніе о Флорѣ Римлянинѣ и объ Агриппѣ «Сѣв. Вѣстн.», 1886 г., № 10.

4. Лѣсъ шумитъ. «Рус. Мысль», 1886 г., № 11. (и разск., кн. I).

5. Содержающая. Сибирскіе очерки съ натуры. «Вѣд.», 1886 г., №№ 290, 298, 299, 305, 312, 318, 325, 331.

6. Очерки и разсказы. кн. I. М. 1886 г.&lt;ref&gt;Всѣ отдѣльныя изданія произведеній В. Г. Короленка указаны мной только подъ годомъ перваго изданія.&lt;/ref&gt;.

=== 1887 годъ. ===
1. Прохоръ и студенты, «Рус. Мысль», 1887. № 1 и 2.

2. Двѣ картины. «Рус. Вѣд.», 1887 г., № 102.

3. За иконой. «Сѣв. Вѣстн.», 1887 г., № 9. (Сб. разск. кн. 2).

=== 1888 годъ. ===
1. На пути. «Сѣв. Вѣстн.», 1888 г., № 2.

2. Изъ Нижняго. «Волж. Вѣстн.», 1888 г., № 199.

3. Г. Осиповъ въ двухъ маскахъ. «Волж. Вѣстн.», 1888 годъ, № 244.

4. Литературная замѣтка. «Волж. Вѣстн.», 1888 № 255.

5. Литературно общественная замѣтка.&quot;Волж. В.&quot;, 1888 г., № 275.

6. Съ двухъ сторонъ. «Русская Мысль», 1888 № 11 и 12.

7. Ночью. «Сѣв. Вѣстн.», 1888 годъ. № 12. (Очерки и разск., кн. 2).

=== 1889 годъ. ===
1. На Волгѣ. Сборникъ памяти В. М. Гаршина, СПБ., 1889 г., (сборникъ «Доброе дѣло», М., 1894 г.).

2. Картинка нашихъ нравовъ (письмо изъ Нижняго). «Волж. Вѣстн.», 1889 г., № 32.

3. Непутный Путеводитель. «Волж. Вѣстн.», 1889 r., № 113.

4. Путеводитель по Волгѣ. «Саратов. Дневникъ», 1889 годъ, № 155.

5. Птицы небесныя. «Рус. Вѣд.» 1889 г., №№ 224, 229, 233, 236.

6. Нѣчто объ учетѣ, «Волж. Вѣстн.», 1889 г., № 290.

7. Нижегородское уѣздное земское собраніе. «Волжск. Вѣстн.», 1889 г., №№ 294 и 295.

=== 1890 годъ. ===
1. Темныя деньги. «Волж. Вѣстн.», 1890 г., № 22.

2. Въ пустынныхъ мѣстахъ. (Изъ поѣздки по Ветлугѣ и Керженцу). «Рус. Вѣд.», 1890 г., №№ 211, 223, 234, 253, 255, 262, 269, 297, 335. 353.

3. Павловскіе очерки. «Рус. Мысль», 1890 г., №№ 9, 10 и 11.

4. По поводу замѣтки А. Б. о московскомъ статистическомъ атласѣ. «Волж. Вѣстн.», 1890 г., № 24J.

5. Плагіатъ. «Волж. Вѣстн.», 1890 г., № 243.

6. О крахѣ общества «Дружина». «Волж. Вѣстн», 1890 г. №№ 257, 258, 260.

7. Еще о «Дружинѣ». «Волж. Вѣстн.», 1890 г., № 269.

8. «Дружина» и г. Жуковъ. «Волж. Вѣстн.», 1890 годъ, № 271.

9. Дѣло Фиргана и Зарубина. «Волж. Вѣстн.», 1890 г., № 282.

10. Недѣля объ Андреевѣ. «Волж. Вѣстн.», 1890 г., № 286.

11. Нижегородскіе экономы. «Волж. Вѣстн.», 1890 г., № 289.

12. Послѣднія черты къ исторіи «Дружины». «Волж. Вѣстн.», 1890 г., № 296.

13. Два слова «Астраханск. Вѣстнику». «Волж. Вѣстн.», 1890 г., № 303.

14. Къ дворянскому собранію. «Волж. Вѣстн..», 1890 г., № 309.

15. Итоги городскихъ выборовъ. «Волж. Вѣстн.», 1890 г. № 314.

16. Судебная хроника. (Дѣло Фиргана). «Рус. Вѣд.», 1890 г., № 318.

=== 1891 годъ. ===
1. Объ Александровскомъ дворянскомъ банкѣ. «Волж. Вѣстн.», 1891 г., №№ 11, 13, 14, 15, 18, 20, 22, 23.

2. Іомъ-Кипуръ. «Рус. Вѣд.», 1891 г., №№ 43, 47, 48, 58, 61, 69, 77 (Очерки и разск., кн. II. «Судный день»),

3. Дворянское собраніе. «Волж. Вѣстн», 1891 г., №№ 69, 71, 72, 75.

4. Статьи въ отдѣлѣ «Нижегородскія извѣстія».&quot;Волж. Вѣстн.&quot;, 1891 г., №№ 78, 94, 95, 180, 189, 200, 203, 204, 212, .218, 247, 259.

5. Образчикъ нижегородской полемики. «Волж. Вѣст.», 1891 г., № 88.

6. Библіографическія замѣтки. «Волж. Вѣстн.», 1891 г., №№ 90, 207.

7. Два вопроса. «Волж. Вѣстн.», 1891 г., № 196.

8. Думскій инцидентъ. «Рус. Вѣд.», 1891 г., № 204.

9. Къ вопросу о помощи переселенцамъ. «Волж. В.», 1891 г., № 228.

10. Некрологъ Жукова. «Рус. Вѣд.», 7 сентября 1891 г.

11. Нижегородскія завоеванія въ Афганистанѣ. «Рус. Вѣд.», 1891 г., № 243.

12. О прошлой ярмаркѣ, «Рус. Вѣд.», 1891 г., № 251.

13. Камера судебно-полицейскихъ разбирательствъ. «Рус. Вѣд.», 1891 г., № 272.

14. Тѣни. «Рус. Мысль», 1891 г., № 12. (Очерки и разск., кн. II).

=== 1892 годъ. ===
1. Дѣло о словѣ и дѣлѣ государевомъ въ г. Балахнѣ. (Конспектъ доложенъ былъ въ засѣданіи комиссіи 11 апр. 1887 г.). Дѣйствія Нижегород. архив. комиссіи, т. I, стр. 98. H. Н., 1892 г.

2. Рѣка играетъ. Сборникъ «Помощь голодающимъ», изд. «Рус. Вѣд.», М., 1892 г. (Очерки и разсказы, кн. II).

3. Черкесъ. Сборникъ «Въ пользу голодающихъ», изд. «Рус. Мысли», М., 1892 г. (Очерки и разсказы, кн. II).

4. «Щось буде». Кіевскій сборникъ въ пользу пострадавшихъ отъ неурожая, Кіевъ, 1892 г.

5. Поѣздка въ Лукояновскій уѣздъ, Ниж. губерніи. (Докладъ читанный въ засѣданіи продовольста. комиссіи 2 aпp. 1892 г.). «Рус. Вѣд.», 1892 г., №№ 93, 97.

6. По Нижегородскому краю. &quot;Рус. Вѣд, «, 1892 г.. №№ 116, 124, 131, 145, 156, 169, 183, 206, 246, 259, 319, 340.

7. Атъ-Дованъ (изъ сибирской жизни). „Рус. Бог.“, 1892 г., № 10. (Очерки и разсказы, кн. II).

8. Текущая жизнь. „Рус. Мысль“, 1892 г., №№ 10, 12.

9. По поводу письма Берга. „Волж. Вѣстн.“, 1892 г., № 228.

=== 1893 годъ. ===
1. По Нижегородскому краю. „Рус. Вѣд.“, 1893 г. № 9.

2. Судебная драма въ Арзамасѣ. „Рус. Вѣд.“, 1893 г., № 31.

3. Будничныя исторіи въ Лукояновскомъ уѣздѣ. „Рус. Жизнь“, 1893 г., № 33.

4. Въ голодный годъ. „Рус. Бог.“, 1893 г., №№ 2, 3, 5, 7. (Отд. изд. 1894 г.).

5. Очерки и разсказы, кн. II. Изд. „Рус. Бог.“, Спб., 1893 г.

=== 1894 годъ. ===
1. О будущей выставкѣ. „Рус. Вѣд.“, 1894 г., №№ 16 и 69.

2. Англійская путешественница въ русской деревнѣ. „Рус. Жизнь“, 1894 г., № 44.

3. По поводу одного петербургскаго процесса (письмо въ ред.), „Рус. Вѣд.“. 1894 г., № 46.

4. Расходованье городскихъ суммъ (отъ имени редакціи», «Рус. Жизнь», 1894 г., № 82.

5. Парадоксъ. «Рус. Бог.», 1894 г., № 5. (Очерки и разск., кн. III).

6. Божій городокъ (эскизъ изъ дорожнаго альбома). «Рус. Вѣд.», 1894 г., № 215. (Нижегородскій сборникъ, изд. «Знаніе», 1905 г.).

7. Драка въ домѣ. (Очерки изъ заграничной поѣздки). «Рус. Бог.», 1894 г., № 11.

8. Очеркъ литературной дѣятельности А. С. Гацисскаго и его значеніе для мѣстной печати. Доложено въ XXV засѣданіи Ниж. арх. комиссіи.

9. Изъ исторіи областной печати (памяти А C. Гацисскаго). «Рус. Вѣд.», 1894 г., NoNo&quot;ъ 319, 327, 339. (Сборн. въ память Гацисскаго, Н.-Нов., 1897 г.).

10. Два слова по адресу «Рус. Жизни». «Нижегород. Лист.», 1894 г., № 350.

11. Телеграмма и реклама. «Ниж. Лист.», 1894 г., № 353.

=== 1895 годъ. ===
1. Матеріалы къ біографіи Кулибина. Дѣйствія Ниж. арх. комиссіи. Сборникъ статей, сообщеній, описей и документовъ, т. II, Н.-Нов. 1895 г.

2. Безъ языка. «Рус. Бог.», 1895 г., №№ 1, 2, 3, 4 и отд. изд.

3. Движеніе открыто (съ натуры). «Рус. Вѣдом.», 1895 г., №№ 36 и 42.

4. Дѣло объ описаніи прежнихъ лѣтъ, архивы сто лѣтъ назадъ и въ наше время. (Записка, доложенная въ XXX засѣданіи Ниж. арх. комиссіи). Отдѣльн. изд. арх. ком., 1895 г.

5. Въ борьбѣ съ дьяволомъ (эскизъ изъ дорожнаго альбома). «Рус. Вѣд.», 1895 г., № 145.

6. Въ Васильевскомъ уѣздѣ. «Самар. газ.», 1895 г., № 162.

7. Библіографическія замѣтки. «Рус. Бог.», 1895 г. №№ 6 и 8.

8. Два слова о нумераціи домовъ. «Нижегор. Лист.», 1895 г., № 194.

9. Новости идутъ (фельетонъ). «Нижегор. Лист.», 1896 г., № 203.

10. О купеческой думѣ и Дельвигѣ. «Рус. Вѣдом.», 1895 г., № 206.

11. Два слова о нижегородской Помпеѣ. «Нижегор. Лисъ», 1895 г., № 208.

12. Къ предложенію г. Морокина. «Нижегор. Лист.», 1895 г., № 217.

13. Свѣтъ и тѣни (нѣсколько историч. справокъ). «Н. Лист.», 1895 г., № 254.

14. Удивительная философія. «Нижег. Лист.», 1895 г., № 263.

15. Отголоски политическихъ переворотовъ въ уѣздномъ городѣ XVIII в. «Ниж. Лист.». 1895 г., № 303. Переработано изъ доклада Нижегородской архивной комиссіи «Дѣла о словѣ и дѣлѣ государевомъ въ Балахнѣ».

16. Мултанское жертвоприношеніе. «Рус. Богатство». 1895 г., № 11.

17. Мой отвѣтъ д-ру Крылову. «Рус. Вѣд.», 1895 г.. № 340.

=== 1896 годъ. ===
1. Дѣло мултанскихъ вотяковъ, (составлено А. Н. Барановымъ, В. Г. Короленко и В. И. Суходоевымъ, подъ редакціей и съ примѣчаніями В. Г. Короленко). Москва, 1896 г.

2. Рѣшеніе сената по Мултанскому дѣлу. «Рус. Бог.», 1896 г., № 1.

3. Рѣчь на прощальномъ обѣдѣ въ Нижнемъ 4 янв. 1896 г «Нижегород. Листокъ», 1896 г., № 5. «Волж. В.», 1896 г., № 10.

4. Приносятся ли вотяками человѣческія жертвы? (Письмо въ редакцію). «Новое Время», 1896 г., № 7149.

5. Въ облачный день. «Рус. Бог.», 1896 г., № 2.

6. Колечко (изъ архивныхъ дѣлъ). «Ниж. Лист.», 1896 г., № 63.

7. Современная самозванщина. «Рус. Бог.», 1896 г., №№ 5 и 8.

8. Н. В. Водовозовъ (некрологъ). «Рус. Бог.», 1896 г., № 7.

=== 1897 годъ. ===
1. Русская дуэль въ послѣдніе годы. «Рус. Бог.», 1897 г., № 2.

2. Надъ лиманомъ (изъ записной книжки путешественника). «Русск. Бог.», 1897 г., № 11.

=== 1898 годъ. ===
1. Опись дѣлъ балахнинскаго городового магистрата (съ предварительными замѣчаніями). Дѣйствія Ниж. арх. комиссіи. Сборникъ статей, сообщеній, описей и документовъ, т. III, Н.-Нов., 1898 г.

2. Слѣпой музыкантъ, V-е дополненное изданіе. «Рус. Бог.», Спб., 1898 г.

3. Съ нижегородской ярмарки. «Рус. Вѣд.», 1898 г., №№ 140, 147, 173, 176, 183, 189.

4. Памяти Бѣлинскаго. «Рус. Бог.», 1898 г, № 5.

5. Къ докладу свящ. Блинова. «Рус. Бог.», 1898 г., № 9.

6. Изъ Вятскаго края. «Рус. Бог.», 1898 г., № 10.

7. Необходимость. «Рус. Бог.», 1898 г., № 11.

8. Знаменитость конца вѣка. «Рус. Бог.», 1898 г., № 11.

9. Странныя превращенія. «Ниж. Лист.», 1898 г., № 339. 10. Къ вопросу о павловской артели. «Ниж. Лист.» 1898 г., № 353.

=== 1899 годъ. ===
1. Маруся. Сборникъ журн. «Рус. Бог.», Спб., 1899 г. (Очерки и разск., кн. III, Марусина заимка).

2. Смиренные, «Рус. Бог.». 1899 г., № 1, 8. Переселеніе духоборовъ въ Америку. «Рус. Бог.», 1899 г., № 2.

4. Къ пушкинскимъ днямъ въ Петербургѣ. «Рус. Вѣд.», 1899 г., № 149.

5. Два убійства. &quot;Рус. Бог, &quot;, 1899 г., № 7 (10).

6. Судъ надъ убійцей Сморгундера. «Русск. Бог.», 1899 г., № 8 (11).

7. О «сложности жизни». «Рус. Бог.», 1899 г, № 8 (11).

8. Казанская драма (страничка изъ жизни учительницъ). «Рус. Бог.», 1899 г., № 8 (11)

=== 1900 годъ. ===
1. Мгновенье. Сборникъ «На славномъ посту», СПБ., 1900 г. (Очерки и разск., кн. 3.).

=== 1901 годъ. ===
1. Сибирскіе разсказы: 1 Морозъ. 2 Послѣдній лучъ, «Рус. Бог.», 1901 г., № 1. (Очерк, и разск., кн. 3.).

2. О нижегородской неблагонадежности, «Рус. Вѣд.», 1901 г., № 3.

3. Исторія о безвѣстно пропавшей больной. «Южн. Обозр.», 1901 г., № 1385,

4. Сибирскіе разсказы: Государевы ямщики. «Русск. Бог.», № 2. (Очерки и разск., кн. 3.).

5. Послѣ экзаменовъ (письмо изъ Полтавы). «Русск. Вѣд.»,1901 г., № 163.

6. Къ концу учебнаго года, «Рус. Вѣд.», 1901 г., № 183.

7. Интересный проектъ (письмо въ ред.). «Рус. Вѣд.», 1901 г., № 252.

8. Юбилей В. М. Остроградскаго въ Полтавѣ. «Рус. Вѣд.», 1901 г., № 259.

9 У казаковъ (изъ лѣтней поѣздки на Уралъ). «Рус. Бог.», 1901 г., №№ 10, 11 и 12.

=== 1902 годъ. ===
1. Къ гоголевскимъ днямъ въ Полтавѣ. «Рус. Вѣд.», 1902 г., № 52.

2. Изъ провинціальныхъ мотивовъ. «Рус. Вѣд.», 1902 г., № 78.

3. Отвѣтъ г. Панаженку. «Полт. Губ. Вѣд.», 1902 г., № 78.

4. По поводу одного фельетона. «Рус. Вѣд.», 1902 г., № 93.

5. О Г. И. Успенскомъ (Черты изъ личныхъ воспоминаній). «Рус. Бог.», 1902 г., № 5. (Отошедшіе. Изд. «Рус. Бог.», Спб., 1905 г.).

=== 1903 годъ. ===
1. Очерки и разсказы, кн. III. Изд. «Рус. Богатства», Спб., 1903 г.

2. Не страшное (изъ записокъ репортера). «Рус. Бог.», 1903 г., № 2.

3. Къ исторіи одного адреса (письмо изъ Полтавы). «Рус. Вѣд.», 1903 г., № 153.

4. Объ одной подписи. «Рус. Вѣд.», 1903 г., № 174.

5. М. А. Плотниковъ (памяти честнаго работника). «Рус. Бог.», 1903 г., № 11.

6. Русскіе скопцы въ Румыніи. «Рус. Вѣд.», 1903 г., № 264.

=== 1904 годъ. ===
1. «Феодалы» (изъ записной книжки). Юбилейный сборникъ Об-ва дост. средствъ В. Ж. Курсамъ, Спб.. 1904 г.

2. Николай Константиновичъ Михайловскій. «Рус. Бог.», 1904 г., № 2.

3. Памяти А. П. Чехова. «Рус. Бог.», 1904 г., № 7. (Отошедшіе).

4. О сборникахъ «Знанія». «Рус. Бог.», 1904 г. № 8.

5. Воспоминанія о Н. Г. Чернышевскомъ. «Рус. Бог.», 1904 г. (Отошедшіе).

6. «Заставы» (письмо изъ провинціи). «Рус. Вѣд.», 1904 г., № 360.

=== 1905 годъ. ===
1. О свободѣ печати (разговоръ). Сборникъ «Въ защиту слова», Спб., 1905 г.

2. Новая «Ковалевщина» въ Костромѣ. «Рус. Бог.», 1905 г., № 1.

3. Гомельская судебная драма. «Рус. Бог.», 1905 г., № 1.

4. 9 января въ Петербургѣ. «Рус. Бог.», 1905 г., № 1.

5. Объ изданіи сочиненій Герцена. «Кіевскіе Откл.», 1905 г., № 12.

6. Педагогическая политика (письмо изъ Полтавы. «Рус. Вѣд.», 1905 г., № 51.

7. Современное положеніе и печать. «Право», 1905 г., 1063—1070.

8. Отвѣтъ г.г. протестантамъ (отъ редакціи). «Полт.» 1905 г., № 55.

9. Нѣкоторыя проявленія полицейскаго могущества. «Р. Б..», 1905 г., № 3.

10. Поэзія и проза Д. Ѳ. Кобеко. «Р. Б..», 1905 г., № 3.

11. Телеграфное недоразумѣніе. «Р. Б..», 1905 г., № 3.

12. Націонализмъ, гуманность, нагайка, война. «Рус. Бог.», 1905 г., № 4.

13. Холерный карантинъ на девяти-футов. рейдѣ (страничка недавняго прошлаго). «Рус. Бог.», 1905 г., № 5.

14. Изъ воспоминаній о Чернышевскомъ. «Рус. Бог.» 1905 г., № 6. (Отошедшіе).

15. Трагедія Ковалева и нравы военной среды. «Рус. Вѣд.», 1905 г., №№ 204, 211.

16. Командировка. «Рус. Бог.», 1905 г., № 9. (Подъ заглавіемъ «Чудная», раньше, въ 1893 году издано въ Лондонѣ),

17. О дѣловитости и о партіяхъ. «Полтавщина», 1905 г., № 224.

18. Нѣчто о смѣлости. «Полтавщ.», 1905 г., № 231.

19. Не изволятъ обращать вниманія. «Полтав.», 1905 г., № 236.

20. Къ вопросу объ участіи въ Госуд. Думѣ. «Полт.», 1905 г., № 246.

21. С. Ю. Витте и Мещерскій. «Полтавщ.», 1905 г., № 251.

22. Случайная замѣтка. «Полтав.» 1905 г., № 253.

23. Передовыя статьи въ «Полтавщинѣ». 1905 г., №№ 255, 257, 258, 267.

24. «Залежи». «Полтавщ.», 1905 г., № 261.

25. Петербургскій день. «Полтав.», 1905 г., № 262.

26. «Полтавскому Вѣстнику». «Полтавщ.», 1905 г., № 263.

27. Событія съ 18 октября въ Полтавѣ. «Полтавщ.» 1905 г., № 264.

28. Признаки умиротворенія. «Полтавщина», 1905 г., № 265.

29. Бѣглыя замѣтки (изъ дневника). «Полтавщина», 1905 г., № 265.

30. Бѣглыя замѣтки. II. Слушатель извозчикъ. «Полтавщина», 1905 г.,№ 266.

31. Два юриста. «Полтавщ.», 1905 г., № 267.

32. Первое мимистерство. «Полтавщ.», 1905 г., № 268.

33. Что у насъ было и что должно быть? «Полтав.» 1905 г., №№ 269 и 270.

34. Новый невѣрный слухъ. Выпущено отдѣльно въ октябрьск. дни.

35. Призывъ В. Г. Короленка. Выпущено отдѣльно въ октябрьск. дни.

36. Христіанамъ и евреямъ г. Полтавы. Выпущено отдѣльно въ октябрьск. дни.

37. Бѣглыя замѣтки: Письма къ жителю городской окранны. &quot;Полтавщ., «, 1905 г., №№ 272, 276, 280, 289, 290, (Отд. изд., Спб., 1906 г.).

38. Запоздалая поправка. „Полтав.“, 1905 г., № 279.

39. Серьезный отвѣтъ „Полтав. Вѣстнику“. „Полтав.“, 1905 г., № 281.

40. В. В. Лессевичъ. „Полтав.“, 1905 г., № 283.

41. Резолюціи нѣкоторыхъ крестьянскихъ собраній. „Полт.“, 1905 г., № 284.

42. Щемиловка. „Полтав.“, 1905 г., № 284.

43. Бюрократія (фельетонъ). „Полтав.“, 1905 г., № 287.

44. Къ обществу (отъ редакціи) „Полт.“, 1905 г. № 288.

45. Современныя картинки. „Рус. Бог.“, 1905 г., № 11. („Полтав.“, 1906 г., № 5).

=== 1906 годъ. ===
1. Петербургъ смѣется. „Полт.“, 1906 г., № 1,

2. Открытое письмо къ съ сов. Филонову. „Полтав.“, 1906 г., № 8.

3. Исторія моего современника. „Соврем. Записки“ (вмѣсто „Рус. Бог.“), 1906 г., № 1, „Современность“ (тоже), №№ 3, 4, „Рус. Бог.“, № 6.

4. Наши „государственные люди“ и новый гулльскій инцидентъ „Совр. Зап.“, 1906 г., № 1.

5. Къ полтавской трагедіи. „Совр. Зап.“, 1906 г., № 1.

6. Бѣдовый г. Иваненко. „Полтав.“, 1906 г., № 29.

7. Письма изъ Петербурга. „Полтавщ..“, 1906 г., NoМ» 34, 39, 40, 44, 47, 49, 50.

8. Къ убійству Филонова. «Полтав.», 1906 г., № 44.

9. Лживые извѣты, «Полтав.», 1906 г., № 53,

10. Замѣчательная политическая рѣчь. «Кіев. Вѣсти», 1906 г., № 53.

11. Единство кабинета или «Соврем.», тайны мин. вн. дѣлъ. «Соврем.», («Рус. Бог.»), 1906, Мартъ.

12. Г. Грингмутъ и его друзья. «Соврем.», («Рус. Бог.»), 1906, Мартъ.

13. Возвр. ген. Куропаткина. «Соврем.», («Рус. Бог.»), 1906, Мартъ.

14. Историческая справка. «Соврем.», («Рус. Бог.»), 1906, Апрѣль.

15. Забота добраго пастыря о грѣшной паствѣ. «Соврем.», («Рус. Бог.»), 1906, Апрѣль.

16. Дознаніе. «Полтавщ.», 1906 г., № 109.

17. Разговоръ двухъ чиновниковъ. «Полтавщ.», 1906 г., № 115,

18. Судебная рѣчь В. Г. Короленко, «Рус. Бог.», 1906 г., № 5.

19. Вмѣсто хроники (впечатлѣнія изъ трибуны журналистовъ). «Рус. Бог.», 1906 г., № 5.

20. Признаки украинской колонизаціи на Уралѣ. «Кіевск. Старина», 1906 г., Іюль.

21. Слова министра, Дѣла губернаторовъ. «Рус. Вѣд.», 1906 г., № 265.

22. Викторъ Александровичъ Гольцевъ. «Рус. Бог.», 1906 г., № 12. (Сборн. памяти Гольцева, М., 1910 г.).

=== 1907 годъ. ===
1. Исторія моего современника. «Рус. Бог.», 1907 г. № 1.

2. Дѣло Гау (письмо изъ Германіи). «Кіевск. Вѣсти», 1907 г., № 61.

3. К. Побѣдоносцевъ и В. И. Аскоченскій. «Рус. Бог.», 1907 г., № 3.

4. Любители пыточной археологіи. «Рус. Бог.», 1907 г., № 3.

5. Г. Б. Іоллосъ. «Рус. Бог.», 1907 г., № 3.

6. А. И. Богдановичъ. «Рус. Бог.», 1907 г., № 3.

7. Сорочинская трагедія. «Рус. Бог.», 1907 г., № 4 и отдѣльн. изданіе.

8. Съ экзаменами… безъ экзаменовъ… «Рус. Бог.», 1907 г., № 4.

9. Господа дуэлянты. «Рус. Б.», 1907 г., № 5.

10. Интересное завѣщаніе. «Кіевскія Вѣсти», 1907 г., № 142.

11. Изъ разсказовъ о встрѣчныхъ людяхъ: I) Садовникъ Емельянъ. II) Рыбакъ Ничипоръ. «Русск. Бог.», 1907 г., № 11.

=== 1908 годъ. ===
1. А. И. Богдановичъ (черты изъ личныхъ воспоминаній). «Годы перелома», сборникъ статей Богдановича, СПБ., 1908.

2. Старый знакомый. «Рус. Бог.», 1908 годъ, № 1.

3. Исторія моего современника. «Русск. Богатство», 1908 годъ, №№ 2, 3, 8, 10. (Отд. изд., СПБ., 1910 г.).

4. О латинской благонадежности. «Русскія Вѣдом.», 1908 г. № 137.

5. Покушеніе на ген. Баранова въ 1890 году. «Минувшіе годы», 1908 годъ, № 8.

6. Л. Н. Толстой. «Рус. Бог.», 1908 г., № 8.

7. Л. Н. Толстой. «Рус. Вѣд.». 1908 г., № 199.

8. Памяти В. Н. Снѣжневскаго. Дѣйствія имп. арх. комиссіи. Сборникъ статей, сообщеній, описей и документовъ, т. VII, Н.-Н. 1908 г. стр. 17.

=== 1909 годъ. ===
1. На Свѣтлоярѣ. Юбилейный сборн. лит. фонда, СПБ. 1909 г.

2. Стереотипное въ жизни русскаго писателя. «Кіев. Вѣсти», 1909 годъ, № 6.

3. Декларація В. С. Соловьева. «Рус. Вѣд.», 1909 г., № 20.

4. Къ исторіи провокаціи. «Рус. Вѣд.», 1909 г., № 20.

5. Губернаторское благодушіе. «Русск. Вѣд.» 1909 г., № 74.

6. Газета, администрація и судъ. «Русскія Вѣдом.», 1909 г., № 83.

7. Трагедія писателя (нѣсколько мыслей о Гоголѣ)&quot; «Рус. Бог.», 1909 г., №№ 4 и 5.

8. Смерть К. Н. Леонтьева. «Кіев. Вѣсти», 1909 г., № 94.

9. Административная услуга памяти Гоголя. «Русск. Вѣд.», 1909 г. № 95.

10. Адвентисты въ Полтавѣ. «Кіев. Вѣсти», 1909 г., № 275.

11. Обида маленькихъ людей. «Кіев. Вѣсти», 1909 г., № 288.

12. Къ пятидесятилѣтію литературнаго фонда. «Рус. Бог.», 1909 г., № 11.

13. Два памятника Гл. Успенскому. «Русск. Бог.», 1909 г., № 11.

14. Наши на Дунаѣ. «Рус. Бог.», 1909 г., № 12.

=== 1910 годъ. ===
1. Всеволодъ Михайловичъ Гаршинъ, Исторія русск. литературы 19 в., подъ редакціей Овсянико-Куликовскаго, М. 1910 г., т. IV, стр. 335—361.

2. Исторія моего современника. «Рус. Бог.», 1910 г.,№№ 1 и 2.

3. Курьеры педагогической канцелярщины. «Русск. Вѣд.» 1910 г., № 13.

4. Еще о педагогическихъ курьезахъ. «Кіев. Вѣсти», 1910 г., № 28.

5. Благонадежный плагіатъ. «Кіев. Вѣсти», 1910 г., № 40.

6. Бытовое явленіе. «Рус. Бог.», 1910 г., №№ 3 и 4. (Отд. изд. Спб., 1910 г.).

7. Дѣло Глускера. «Рус. Бог.», 1910 г., № 7. 6. Черты военнаго правосудія. «Рус. Бог.», 1910 г., № 10.

9. 9 ноября 1910 г. «Рус. Вѣд.», 1910 г., № 263. 10. С. Н. Южаковъ. «Рус. Бог.», 1910 г., № 12.

=== 1911 годъ. ===
1. Въ успокоенной деревнѣ. «Русск. Вѣд.», 1911 г., № 27.

2. Изъ дорожныхъ разговоровъ. «Рус. Вѣд.», 1911 г.,№ 28.

3. Легенда о царѣ и декабристѣ. «Рус Бог.», 1910 г., № 2.

4. Къ чертамъ военнаго правосудія. «Русск. Бог.», 1911 г., №№ 3 и 7.

5. Одинъ случай. «Рѣчь», 10 апрѣля 1911 г.

6. Церковный кризисъ (письмо изъ Румыніи). «Рус. Вѣд.», 1911 г., № 156.

7. Даръ Толстовскому музею. «Рус. Вѣд.», 1911 г., № 198.

8. Памяти замѣчательнаго русскаго человѣка. «Рус. Вѣд.», 1911 г., № 199.

9. И. Н. Присецкій (некрологъ). «Рус. Вѣд.», 1911 г., № 202.

10. По поводу кроваваго извѣта (письма въ редакцію). «Рѣчь», 1911, №№ 332 и 340.

11. Къ вопросу о ритуальныхъ убійствахъ. «Рус. Бог.», 1911 г., № 12.

12. Истязательская оргія. «Рѣчь», 1911 г.. № 347.

13. Ликвидація псковской забастовки. «Рѣчь», 1911 г., № 351.

14. О «Россіи» и о революціи. «Рѣчь», 1911 г., № 353.

=== II. Указатель литературы и политическая дѣятельность В. Г. Короленко. ===
'''1. Арсеньевъ К. К.''' Владиміръ Короленко. «Вѣстникъ Евр.», 1887 г., кн. 3. (Критическіе этюды о рус. литер., М., 1888 г., т. II),

'''2. Айхенвальдъ Ю.''' Замѣтка о В. Г. Короленко (за подписью Ю. Айльдъ). «Рус. Мысль», 1903 г., № 7. (Силуэты русскихъ писателей, вып. I),

'''3—9. А. Б. (Богдановичъ).''' Критическія замѣтки. «Міръ Божій», 1897 г., № 6. 1889 г., № 12, 1901 г., № 3, 1902 г., № 10, 1903 г., №№ 4 и 8. Очерки и разсказы В. Г. Короленко, т. III. «Міръ Божій», 1903 г., № 3. (Въ годы перелома. Сборникъ статей. 1908 г.),

'''10. Батюшковъ Ѳ.''' По поводу новаго изданія «Слѣпого музыканта». «Вѣстн. Европы», 1898 г, № 5.

'''11. Батюшковъ Ѳ.''' Критическіе очерки и замѣтки. Спб., 1900 годъ.

'''12. Батюшковъ Ѳ.''' В. Г. Короленко. Исторія русской литературы 19 в., подъ ред. Овс.-Куликовскаго, М., 1910 г., вып. 24.

'''13.''' Большая энциклопедія, т. XI.

'''14. Введенскій А. И.''' В. Г. Короленко. «Историческій Вѣстн.», 1892 г., № 11.

'''15. Венгеровъ С. А.''' Статья въ энциклопедическомъ словарѣ Брокгауза, т. 31.

'''16. Волжскій.''' Замѣтка о В. Г. Короленко. «Міръ Божій», 1903 г., № 7.

'''17. Вѣтринскій Ч. В.''' Г. Короленко въ Нижнемъ. «Нижегородскій сборникъ», изд. тов. «Знаніе», 1905 г. («Нижегородскій Листокъ», 1903 г., №№ 140 и 141).

'''18. Гаршинъ Евгеній.''' Критическіе опыты. Спб., 1888 г., стр. 115, 134, 170, 203.

'''19. Головинъ.''' Русскій романъ и русское общество, IV, стр, 413—223.

'''20. Гольцевъ B. А.''' В. Г. Короленко. «Артистъ», 1895 г. № 45.

'''21. Ивановъ И. И.''' Поэзія и правда міровой любви. «Міръ Божій», 1899 годъ, №№ 7 и 8 (и отдѣльное изданіе).

'''22. Игнатовъ И. Н.''' В. Г. Короленко. «Русскія Вѣдом.», 1903 г. № 163.

'''23. Л. О. (Оболенскій).''' Сочиненія Вл. Короленко. «Рус. Бог.», 1887 г. № 1.

'''24. Мережковскій Д. С.''' Разсказы В. Г. Короленко. «Сѣв. Вѣстн.», 1889, № 5.

'''25. Надсонъ С. Я.''' Литературные очерки. Спб., 1887 г., гл. XII.

'''26. Николаевъ Ю. (Говоруха-Отрокъ).''' В. Г. Короленко. Критическій этюдъ. «Русское Обозрѣніе», 1893 г., (отд, изд. М. 1893).

'''27. Новополинъ.''' Въ сумеркахъ литературы и жизни.

'''28. Овсянико-Куликовскій Д. Н.''' В. Г. Короленко. «Вѣстн. Евр.», 1910 г., № 9.

'''29. Овсянико-Куликовскій Д. Н.''' Исторія русской интеллигенціи, ч. III (собр. соч, т. IX).

'''30. Плотниковъ М.''' Владиміръ Короленко. «Образованіе», 1898 г., № 10.

'''31. Протопоповъ С.''' Замѣтки о В. Г. Короленко. «Нижегородскій Сборникъ», изд. тов. «Знаніе», 1905 г.

'''32. Пругавинъ А.''' Административныя мытарства В. Г. Короленко. «Рус. Вѣд.», 1910 г., №№ 99, 102, 104.

'''33. Савельевъ А. А.''' В. Г. Короленко. (По поводу оставленія Нижн. Новгорода). Докладъ въ XXXV засѣданіи имп. арх. комиссіи.

'''34. Скабичевскій А. М.''' Исторія новой русской литературы.

'''35. Сѣдовъ Л.''' Дѣти въ произведеніяхъ В. Г. Короленко. «Вѣстн. Воспит.», 1898 г., № 3.

'''36. Треплевъ.''' Молодое сознаніе. Москва, 1904 г.

'''37. Уманьскій А. В.''' Г. Короленко. «Нижегор. Лист.», 1903 г., № 130.

'''38. Чуковскій К.''' О Владимірѣ Короленкѣ. «Русская Мысль», 1908 г., № 9.

'''39. Чуковскій К.''' Вл. Короленко, какъ художникъ. Критическіе разсказы.

'''40. Чуковскій К.''' Послѣднія произведенія В. Г. Короленко. «Рѣчь», 1910 г., № 229.

{{примечания|title=}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-заголовками]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Очерки]]
[[Категория:Наталия Дмитриевна Шаховская-Шик]]
[[Категория:Литература 1912 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Наталия Дмитриевна Шаховская-Шик]]
[[Категория:Литература о Владимире Галактионовиче Короленко]]</text>
      <sha1>af9dqdx5sru1e9f89ukk2p4hujusrjt</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Пушкин и Н. М. Рылеева (Щеголев)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1039066</id>
    <revision>
      <id>5743359</id>
      <parentid>5594917</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:31Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Пушкин и H. M. Рылеева (Щеголев)]] в [[Пушкин и Н. М. Рылеева (Щеголев)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5594917</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="25811" sha1="5ouw8zp77f8oe68vswvamwk98bnwaol" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Павел Елисеевич Щеголев
| НАЗВАНИЕ              = Пушкин и Н. М. Рылеева
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1906
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/s/shegolew_p_e/text_0150.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = (Письмо бар&amp;lt;она&amp;gt; А. А. Дельвига к А. С. Пушкину)
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;Пушкин и Н. М. Рылеева&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;(Письмо бар&lt;она&gt; А. А. Дельвига к А. С. Пушкину) {*}&lt;/center&gt;

Щеголев П. Е. Первенцы русской свободы / Вступит. статья и коммент. Ю. Н. Емельянова. — М.: Современник, 1987. — (Б-ка «Любителям российской словесности. Из литературного наследия»).

&lt;center&gt;{* Впервые напечатано в «Былом», 1906, № 5, с. 139—140 под заглавием «Письмо А. А. Дельвига к А. С. Пушкину» [XIII, 317—318. — ''Ред.].''}&lt;/center&gt;

В 1904 году С. Н. Шубинский передал в мое распоряжение&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; неизданное письмо барона А. А. Дельвига к Пушкину. Письмо это, переданное мной в Пушкинский Дом, следующего содержания:

«Здравия желаю Александру милому и поздравляю с Новым годом. „Цыганы“ твои пропущены цензурою дочиста&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; и мною доставлены Бенкендорфу. Выйдут от него и будут печататься&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;. Рылеевой я из своего долга заплатил 600 рублей. В остатке у меня осталось 1600 р., которые при появлении Цветов сполна заплатятся. За 19-е Октября благодарю тебя с Лицейскими скотами и братцами вместе. Пиши ради бога ко мне, ты ни на одно письмо мое не отвечаешь. Странно для меня, как ты не отвечал на последнее. Оно заключало другое письмо, которое, если не тронуло тебя, то ты не поэт, а камень&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Осипова тебе кланяется, я с ней часто говорю о тебе и вместе грустим. Нынче буду обедать у ваших, провожать Льва&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;. Увижу твою нянюшку и Анну Петровну Керн, которая (между нами) вскружила совершенно голову твоему брату Льву&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. Ты, слышу, хочешь жениться&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;, благословляю — только привози сюда жену, познакомиться с моею. Прощай. Дельвиг».

Дельвиг представил «Цыган» вместе с четырьмя другими пьесами Пушкина графу Бенкендорфу 23 февраля 1827 г. «А. С. Пушкин, — писал Дельвиг Бенкендорфу, — убедительно просит Ваше превосходительство скорее решить, достойны ли они и могут ли быть пропущены». Так говорил Дельвиг о «Цыганах», уже пропущенных 4 марта. Бенкендорф возвратил рукописи Дельвигу при следующем письме: «Возвращая при сем доставленные Вами ко мне сочинения А. С. Пушкина, долгом считаю присовокупить, что я ответ мой отправил прямо к Александру Сергеевичу. Сколько меня ни удивило посредничество Ваше в сем деле, но мне приятно Вас уверить в чувствах почтения, с коими имею честь быть» и т. д.&lt;ref&gt;«Дела III Отделения с. е. в. канцелярии о А. С. Пушкине», изд. С. Сухониным. СПб., 1906, с. 44 [XIII, 319].&lt;/ref&gt;

Эти данные позволяют датировать письмо Дельвига. Оно написано в 1827 году, не раньше 23 февраля и не позже 4 марта&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;.

П. А. Плетнев, заведовавший изданием «Стихотворений Александра Пушкина» (вышли из цензуры 9 октября 1825 года), сообщал 21 января 1826 года своему доверителю о том, что из имевшихся в его распоряжении денег поэта Дельвиг выпросил на некоторое время 2000 рублей (XIII, 255).

Около 15 февраля 1826 года Пушкин писал Дельвигу: «Ты взял 2000 у меня и хорошо сделал, но сделай так, чтоб прежде вел&lt;икого&gt; поста они находились опять у Плетнева» (XIII, 260)&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;. А 7—8 марта того же года Пушкин наказывал Плетневу: &quot;Деньги мои держи крепко, никому не давай. Они мне нужны. — Сдери долг и с &lt;Дельвига&gt; (XIII, 266). Дельвиг 7 апреля отвечал Пушкину: «Деньги твои я взял, как хороший министр финансов, т. е. назначил Плетневу источник уплаты: я купил у Баратынского Эду и его Сочинения, и Эда, продаваясь, в скором времени, погасит совершенно мой долг» (XIII, 271)&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;. А в письме кн. Вяземского к Пушкину от 12 июня 1826 года Дельвиг сделал приписку 14 июня и относительно денег сообщал своему другу: «От Эды деньги скоро накопятся. Отдам их Плетневу или кому велишь» (XIII, 285).

Но деньги накопились не так скоро. 18 января 1827 года Плетнев, давая Пушкину хозяйственный отчет по его делам, указывал, что от Дельвига он не получил еще данных ему в долг из денег поэта 2200 рублей (XIII, 318). Значит, кроме 2000, Дельвиг успел взять или взял раньше еще 200 рублей.

Но Пушкин уже придумал назначение части своих денег. 13 июля 1826 года был казнен Кондратий Федорович Рылеев, и Пушкин пожелал помочь его жене. В н_е д_о_ш_е_д_ш_е_м д_о н_а_с и н_е по_л_у_ч_е_н_н_о_м П_л_е_т_н_е_в_ы_м п_и_с_ь_м_е Пушкин просил его выдать вдове Рылеева 600 руб.; потом он напомнил об этом в п_и_с_ь_м_е, н_е д_о_ш_е_д_ш_е_м д_о н_а_с. 2 января 1827 года Плетнев писал Пушкину: «о выдаче 600 руб. вдове Кондрат&lt;ия&gt; никогда ты мне не писал и только в первый раз я это вижу в последнем твоем письме. След&lt;овательно&gt;, эта статья не числится у меня ни в расходе, ни в долгу» (XIII, 316). Когда Плетнев отправил Пушкину это письмо, он получил от него новое послание, о_п_я_т_ь-т_а_к_и д_о н_а_с н_е д_о_ш_е_д_ш_е_е, в котором поэт запрашивал его, почему не вручены деньги Н. М. Рылеевой. 18 января 1827 года Плетнев должен был сообщить Пушкину: «В последнем к тебе письме своем от 2 января 1827 года (которого, кажется, еще ты не получил) я объяснил, почему не мог ни во Псков послать 2000 рублей, ни доставить 600 руб. вдове Кондр&lt;атия&gt;» (XIII, 318). В этом письме Плетнев сделал подсчет всех сумм Пушкина и выслал ему все бывшие у него на руках деньги. Тогда Пушкин, в письме, до нас не дошедшем, просил Дельвига вручить 600 рублей Н. М. Рылеевой. Дельвиг исполнил просьбу поэта, или, вернее, поручил ее выполнение О. М. Сомову&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;. Сомов выплатил 300 рублей Прасковье Михайловне Бестужевой, матери А. А. Бестужева, и 300 рублей Анне Федоровне Федоровой, побочной сестре Рылеева&lt;ref&gt;См.: Измайлов Н. В. Из бумаг К. Ф. Рылеева. — Памяти декабристов. Сб. материалов. Л., Академия наук СССР, 1926, т. I, с. 146—147. [Письмо О. М. Сомова Н. М. Рылеевой от 18 марта 1827 г.].&lt;/ref&gt;. Какие деньги выплачивались по настойчивому требованию Пушкина, ясно видно из той расписки, которую должна была дать О. М. Сомову Н. М. Рылева: «Я, нижеподписавшаяся, дала сию расписку О. М. Сомову в том, что получила я чрез него от Александра Сергеевича Пушкина денег шесть сот рублей, возвращенные им за взятые обратно его стихотворения, кои должны были помещены быть в Альманахе ''Звездочка.'' Из сих денег г. Сомов по поручению моему доставил триста рублей Прасковье Михайловне Бестужевой, следовавших на часть сына ее Александра Александровича; а другую половину, по моему же назначению, г. Сомов доставил девице Анне Федоровне Федоровой. В чем и подписуюсь»&lt;ref&gt;Там же, с. 147. [Расписка от 4 августа 1827 г.]&lt;/ref&gt;.

Альманах «Звездочка» должен был продолжать «Полярную звезду», по мысли ее редакторов и издателей К. Ф. Рылеева и А. А. Бестужева, но после событий декабрьской революции 1825 года альманах «Звездочка» уже не мог увидеть света.

&lt;center&gt;КОММЕНТАРИИ&lt;/center&gt;

Сборник избранных работ П. Е. Щеголева характеризует его исторические и литературные взгляды, общественную позицию. В подобном составе работы исследователя публикуются впервые. Составитель стремился представить особенность творческого метода Щеголева, как синтез литературного и исторического поисков, становление в его творчестве исследовательской проблемы — «Русская литература и освободительное движение». Весь материал представлен по двум разделам: в первом разделе помещены статьи, посвященные «первому революционеру» А. Н. Радищеву, «первому декабристу» В. Ф. Раевскому, А. С. Грибоедову и его роли в движении декабристов, А. А. Дельвигу, и воспоминания о Л. Н. Толстом. Во втором разделе — статьи, посвященные А. С. Пушкину и его роли в освободительном движении. Следует сразу же оговориться, что этот состав статей отнюдь не исчерпывает всего творческого наследия П. Е. Щеголева по данным вопросам. В этот сборник не вошли работы исследователя, посвященные Н. В. Гоголю, В. Г. Белинскому, И. С. Тургеневу и т. д. При включении в книгу статьи «Возвращение декабриста» удалось воспользоваться лишь публикацией из нее «Воспоминаний В. Ф. Раевского», бывших в распоряжении П. Е. Щеголева, и местонахождение которых сейчас не установлено.

Все статьи печатаются по тексту последних прижизненных публикаций исследователя (за исключением статей «Зеленая лампа» и «К истории пушкинской масонской ложи») и основными источниками являются сочинения П. Е. Щеголева («Исторические этюды». Спб., 1913; «Декабристы». М. —Л., 1926; «Из жизни и творчества Пушкина». 3-е изд., испр. и доп. М. —Л., 1931). С целью приближения библиографического описания к современным издательским требованиям и в то же время стараясь сохранить авторскую манеру подачи материала, решено было, в ряде случаев, вводить редакторские и авторские уточнения, заключая их при этом в квадратные скобки. Во всех остальных случаях современное библиографическое описание дано в тексте комментариев. При публикации без оговорок исправлены явные описки, опечатки. Слова и заголовки, дополняющие текст, заключены в угловые скобки.

Орфография и пунктуация приведены в соответствие с современными нормами; исключение составляют тексты публикуемых документов. Купюры, сделанные в свое время П. Е. Щеголевым, чаще всего по цензурным и редакторским соображениям, восстановлены в угловых скобках.

Все цитаты из сочинений и писем Пушкина приводятся по изданию: А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений (Академия наук СССР). Т. I—XVI, 1937—1949, и т. XVII (справочный), 1959; т. II, III, VIII, IX — каждый в двух книгах — 1, 2; при отсылках в тексте даются том (римская цифра) и страница (арабская).

Впервые сделан перевод иноязычных текстов; при переводе пушкинских текстов было использовано академическое издание сочинений поэта.

&lt;center&gt;ПУШКИН И H. M. РЫЛЕЕВА&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;(Письмо бар&lt;она&gt; А. А. Дельвига к А. С. Пушкину)&lt;/center&gt;

Впервые, под заглавием «Письмо А. А. Дельвига к А. С. Пушкину» — Былое, 1906, № 5, с. 139—140; ''перепеч.:'' Щеголев П. Е. Пушкин. Исследования, статьи и материалы. Т. 2. Из жизни и творчества Пушкина. М. —Л., 1931, с. 297—299.

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В 1903—1904 годах П. Е. Щеголев был заместителем С. Н. Шубинского, бывшего с 1880 года редактором журнала «Исторический вестник».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Рукопись «Цыган» была представлена Дельвигом в Главный цензурный комитет 7 декабря 1826 года. В сопроводительном «прошении» он указывал, что право на издание поэмы было ему поручено А. С. Пушкиным. 10 декабря комитет разрешил поэму к публикации (см.: Оксман Ю. Г. Новое о Пушкине. — Изв. Одесского губисполкома, лит.-худ. прилож. к № 1084 от 15 июля 1923 г., с. 3).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Рукопись «Цыган», вместе со стихами «19 октября», «К***» &lt;А. П. Керн&gt; и отрывками из 3-й песни «Онегина» для альманаха А. А. Дельвига «Северные цветы» (на 1828 год) были переданы последним Бенкендорфу лишь 23 февраля 1827 года. Таким образом, утверждение Дельвига в письме от 7 декабря 1826 года, что эти произведения «будут печататься», явно предвосхищает события. Письмо было написано в начале января 1827 года, когда в столице были и Арина Родионовна (XIII, 318), и Л. С. Пушкин, упоминавшиеся в письме. 4 марта Бенкендорф известил аналогичными письмами и Пушкина, и Дельвига о разрешении публиковать названные произведения, оговорив предложением снять в «19 октября» инициалы Пущина и Кюхельбекера (Дела III Отделения…, с. 43—44).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Эти письма не сохранились.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Брат Пушкина, Лев Сергеевич, поступил на службу в Нижегородский драгунский полк и 31 января 1826 г. заходил проститься с Дельвигами (см.: Модзалевский Б. Л. Пушкин. Л., 1929, с. 203; Дельвиг А. И. Полвека русской жизни. М. —Л., 1930, т. 1, с. 74).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Намеки на это увлечение есть и в записках самой А. П. Керн и, в частности, посвященном ей мадригале Л. С. Пушкина (см.: Керн А. П. Воспоминания. Дневники. Переписка. М., 1974, с. 41).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; По-видимому, до Дельвига дошел слух о сватовстве Пушкина к своей дальней родственнице Пушкиной Софье Федоровне (1806—1862).

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Посылая Бенкендорфу произведения Пушкина 23 февраля 1827 года, Дельвиг в сопроводительном письме извиняется болезнью, помешавшей ему лично доставить пакет шефу жандармов. Дело в том, что Дельвиг был болен с середины декабря, и улучшение, наступившее в первых числах января, в середине месяца сменилось вновь обострившейся болезнью, а в конце января ему было совсем плохо. (Модзалевский Б. Л. Пушкин, с. 202—205). Вероятно, письмо и было написано в период временного улучшения здоровья, когда Дельвиг смог выходить из дома. В это время в столице были и Арина Родионовна, и Л. С. Пушкин, упоминавшиеся в письме.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Данное письмо датируется началом февраля 1826 года (XIII, 260).

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Плетнев был издателем «Эды» Баратынского, о чем Дельвиг и сообщил весной 1826 года автору, информируя его о своих, Жуковского и Плетнева цензурных хлопотах о поэме. 3 декабря он писал Баратынскому, что книжка его стихотворений в цензуре и в феврале 1827 года должна выйти в свет. 8 февраля он уже сообщал автору, что «Эда» выходит в ближайшие дни. 25 ноября 1827 года Баратынский просил Плетнева выслать 600 экз. книги Дельвигу, с которым у него «особые счеты и отношения» (см.: Дельвиг А. А. Соч. Спб., 1893, с. 157—158; Баратынский Е. А. Стихотворения. Поэмы. Проза. Письма. М., 1951, с. 488).

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Дельвиг не сразу смог выплатить деньги Н. М. Рылеевой, ибо она в это время уехала в деревню к своей матери, поэтому деньги и были переданы ближайшему помощнику издателей «Звездочки», поэту и журналисту Сомову Оресту Михайловичу. Сомов, уплатив 300 руб. П. М. Бестужевой, матери А. А. Бестужева, вступил в переписку с вдовой Рылеевой. Н. М. Рылеева, несмотря на свое тяжелое материальное положение, отказалась от этих денег в пользу побочной сестры своего мужа — Рылеевой Анны Федоровны.

{{примечания|title=}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Публицистика 1906 года]]
[[Категория:Павел Елисеевич Щёголев]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Павел Елисеевич Щеголев]]
[[Категория:Пушкин]]</text>
      <sha1>5ouw8zp77f8oe68vswvamwk98bnwaol</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Из воспоминаний о Н. А. Белоголовом (Крылов)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1039374</id>
    <revision>
      <id>5743272</id>
      <parentid>5506935</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:00Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Из воспоминаний о H. А. Белоголовом (Крылов)/ДО]] в [[Из воспоминаний о Н. А. Белоголовом (Крылов)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5506935</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="34804" sha1="a1uklwmzq6vjjkjkbx67nn66bccsuwk" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Виктор Александрович Крылов
| НАЗВАНИЕ              = Из воспоминаний о Н. А. Белоголовом
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1901
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/k/krylow_w_a/text_1901_belogolovy_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
[[Файл:krylow w a text 1901 belogolovy oldorfo text 1901 belogolovy oldorfo-1.jpg|302px|center]]

&lt;center&gt;&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;) Снимокъ съ горельефа, хранящагося у С. П. Бѣлоголовой.&lt;/center&gt;

=== Изъ воспоминаній о [http://az.lib.ru/b/belogolowyj_n_a/ Н. А. Бѣлоголовомъ]. ===
''Н. А. Белоголовый. Воспоминанія и другія статьи ''

''Изданіе Литературнаго фонда. СПб, 1901 ''


Вотъ человѣкъ, про котораго самые злые и длинные языки не могли бы сказать ничего дурного. У Николая Андреевича Бѣлоголоваго не было вовсе личныхъ враговъ — не потому, чтобы онъ, какъ иныя «атласистыя души», по выраженію Салтыкова, доходилъ, вслѣдствіе безхарактерности и нравственной лѣни, до безразличной елейности въ сношеніяхъ со всѣми. Нѣтъ! Бѣлоголовый, какъ человѣкъ твердыхъ нравственныхъ принциповъ и стойкихъ политическихъ убѣжденій, сильно дорожилъ ими. Изъ-за политическаго разномыслія ему приходилось не разъ расходиться съ людьми близкими какъ въ молодости, что было съ Г. А. Захарьинымъ, впослѣдствіи знаменитымъ врачемъ, такъ въ особенности въ послѣдніе годы жизни его, когда политическое линяніе и своекорыстная измѣна убѣжденіямъ сдѣлались явленіемъ зауряднымъ. Но благодаря своей врожденной мягкости и рѣдкому самообладанію, онъ умѣлъ расходиться съ былыми союзниками съ такою простотою и достоинствомъ, что сами противники, при всей своей досадѣ и гнѣвѣ, вынуждены были отдать справедливость и чистотѣ мотивовъ H. А., и безупречности его образа дѣйствій…

Знакомствомъ съ Бѣлоголовымъ я обязанъ пріятелю своему, бывшему профессору московскаго университета, М. М. Коваленскому. Находясь въ 1889 г. въ Болье на Ривьерѣ, я заболѣлъ инфлуэнціею и обратился за помощью къ Бѣлоголовому, жившему по близости, въ гор. Ментонѣ. Онъ стоялъ въ Hôtel Métropole, оказывая послѣднюю услугу своему великому другу С. П. Боткину.

По правдѣ сказать, не безъ внутренней тревоги ѣхалъ я на свиданье къ медицинскому свѣтилу. Хорошо помня тяжелую, театральную и подчасъ оскорбительную обстановку пріема медицинскихъ знаменитостей chez dous, я ждалъ и тутъ встрѣтиться съ болѣе или менѣе замаскированнымъ допросомъ швейцара «свѣтила» о средствахъ платежа и т. п. Съ первыхъ же минутъ всѣ моя опасенія разсѣялись. Бѣлоголовый жилъ въ скромной гостиницѣ, занимая въ ней съ женою двѣ комнаты.

Первая моя попытка видѣть Бѣлоголоваго оказалась неудачною.

Утомленный уходомъ за Боткинымъ, самъ больной, едва оправившійся отъ воспаленія легкаго, Б. А. не могъ меня принять. Неизмѣнная спутница и вѣрный стражъ Бѣлоголоваго, жена его Софья Петровна, вѣжливо, но твердо заявила, что H. А. никого, абсолютно никого не можетъ принять.

Въ слѣдующій разъ, въ назначенное время — минута въ минуту — принялъ меня Бѣлоголовый въ своеѵъ маленькомъ кабинетѣ, служившемъ ему и спальнею и выходящемъ окномъ на сверкающее подъ яркимъ солнцемъ синее море. Высокая, худощавая фигура H. А. сразу произвела впечатлѣніе, но особенно бросался въ глаза красивый широкій, высокій лобъ. Въ общемъ обликъ былъ таковъ, что не пройдешь мимо его, не замѣтивъ. Но первое впечатлѣніе было скорѣе суровое, серьезное, чѣмъ мягкое: Н. А. напоминалъ типъ худощавыхъ, энергичныхъ, молчаливыхъ сибиряковъ съ землистымъ цвѣтомъ кожи и крупными, рельефно выведенными чертами лица. Стоило однако украдкой бросить взглядъ на близорукіе глаза Бѣлоголоваго, полные безконечной доброты и душевной чистоты, чтобы прошла первая оторопь, навѣянная частью крупною фигурою H. А., частью ореоломъ медицинской извѣстности его. А когда заговорилъ онъ своимъ мягкимъ, симпатичнымъ голосомъ, прошли послѣдніе остатки замѣшательства. Осмотръ и распросъ продолжался долго, и, несмотря на утомленный видъ Н. А., онъ съ чрезвычайнымъ вниманіемъ вникалъ во всѣ мелочи жизненной обстановки паціента. Въ концѣ сеанса у меня не осталось уже никакого смущенія, инстинктивно складывалось убѣжденіе, что я имѣю дѣло не только съ первокласснымъ врачемъ, но и гуманнѣйшимъ человѣкомъ.

Собираясь уходить, я положилъ на столъ гонораръ. H. А. молча возвратилъ его назадъ. Я былъ крайне сконфуженъ. Оказалось, что съ пишущей братьи, по старымъ традиціямъ, Н. А. ничего не бралъ. Да и съ другихъ Н. А. бралъ то, что они добровольно предлагали. Впослѣдствіи, когда мы ближе познакомились съ нимъ, мнѣ однажды стоило большого труда уговорить его принять хотя скромную сумму въ пользу вдовы Фрея, въ которой онъ принималъ живое участіе.

Послѣ медицинскаго осмотра H. А. познакомилъ меня съ своею женой, Софьей Петровной. За русскимъ чаемъ завязалась, въ виду лазореваго моря и апельсинныхъ рощъ, бесѣда о далекой Россіи, покрытой въ это время снѣгомъ и скованной декабрьскими морозами. Какъ потомъ я убѣдился, Н. А. былъ интересный собесѣдникъ, умѣющій слушать, и превосходный разсказчикъ, живо воспроизводившій черты многочисленныхъ своихъ знакомыхъ изъ русскаго литературнаго, ученаго, политическаго міра. Его крайне занимательные расказы были всегда живою лѣтописью, рисовавшею жизнь людей и кружковъ, такъ или иначе игравшихъ видную роль въ исторіи русской общественной жизни. Имѣя многочисленныя знакомства и связи и въ прошломъ и въ настоящемъ съ выдающимися людьми различныхъ сферъ, начиная отъ литературныхъ кружковъ и оканчивая видными государственными дѣятелями, обладая при этомъ завидною памятью и способностью въ простомъ, правдивомъ разсказѣ живо изображать все, видѣнное имъ, Н. А. Бѣлоголовый былъ въ высшей степени пріятнымъ и поучительнымъ собесѣдникомъ. Но при этомъ первомъ нашемъ свиданіи онъ довольствовался распросами, изъ коихъ я могъ убѣдиться, что онъ чрезвычайно внимательно слѣдилъ и по газетамъ, и по частной корреспонденціи за внутренними дѣлами Россіи.

Уходя отъ Н. А. Бѣлоголоваго, я уносилъ испытанное, вѣроятно, и многими другими впечатлѣніе: своимъ простымъ, задушевнымъ обращеніемъ, своимъ отзывчивымъ участіемъ ко всѣмъ прогрессивнымъ стремленіямъ вѣка этотъ типичный шестидесятникъ сразу завоевывалъ симпатію, и послѣ первой же встрѣчи казалось, какъ будто вы съ нимъ давно знакомы и встрѣчаетесь послѣ долгой разлуки.

Въ концѣ декабря, послѣ похоронъ Боткина, мы видѣлись съ H. А. нѣсколько разъ. Какъ ни дивны были окружающія насъ красоты природы, какъ ни увлекательны интересы науки и какъ ни разнообразны умственно нравственные вопросы Европы, за которыми H. А. всегда внимательно слѣдилъ, разговоръ все-таки въ концѣ-концовъ сворачивалъ на кровные интересы отдаленной родины. Бѣлоголовый, среди роскошной южной природы, тосковалъ о Россіи.

Знакомство наше, завязавшееся въ Ментонѣ, поддерживалось въ теченіе пяти лѣтъ пребыванія H. А. за границей перепискою, которую онъ былъ мастеръ поддерживать какъ задушевностью тона своихъ писемъ, такъ и аккуратностью. Осень 1890 г. я проводилъ въ Турціи и Греціи, а H. А. въ это время успѣлъ переѣхать изъ захолустья маленькаго городишка Веве въ сравнительно большой городъ Лозанну, гдѣ обыкновенно живутъ нѣсколько русскихъ семействъ, въ томъ числѣ А. А. Герценъ. Какъ ни далекъ былъ крюкъ изъ Аѳинъ въ Лозанну, но желаніе видѣть Н. А., къ которому я по письмамъ успѣлъ еще больше привязаться, было такъ сильно, что я рѣшился даже въ суровомъ декабрѣ ввѣриться Адріатическому морю. Въ Лозаннѣ я засталъ чисто русскую зиму съ морозомъ, со снѣгомъ и санями. Н. А. жилъ съ женою и двумя племянниками-сиротами за городомъ на Avenue des Alpes, среди безконечныхъ виноградныхъ садовъ. Н. А. принялъ меня какъ родного. Видно было, что отсутствіе общества сильно тяготило этого истинно общественнаго человѣка. Суррогатомъ общества служили ему русскія газеты (московская, петербургская, сибирская) и журналы, которые онъ прочитывалъ съ чрезвычайною аккуратностью и вниманіемъ отъ доски до доски, кромѣ, впрочемъ, беллетристики. Благодаря этому, всякаго пріѣзжаго изъ Россіи онъ поражалъ детальнымъ знакомствомъ съ русскими дѣлами, въ особенности со всѣмъ, что касалось народнаго просвѣщенія, земской медицины и вообще дѣятельности преобразованныхъ учрежденій.

До конца 1892 г. мы не видались съ Н. А., но продолжавшаяся между нами переписка давала возможность обмѣниваться мыслями. Отъ этого времени у меня сохранилась большая пачка писемъ H. А., могущихъ служить матеріаломъ какъ для характеристики его личности вообще, такъ и тогдашняго его настроенія. Письма большею частью съ оттѣнкомъ грусти, и всѣ отличаются необыкновенною отзывчивостью на текущіе русскіе общественные интересы. О чемъ бы ни заговорилъ Н. А., образъ далекой и пламенной любимой родины неизмѣнно являлся передъ нимъ. Такъ, въ началѣ 1892 г.,по поводу открытія лозанскаго университета въ полномъ составѣ всѣхъ факультетовъ, Бѣлоголовый писалъ мнѣ въ письмѣ отъ 25-го мая: «Этотъ разъ хворьба Юзи (малолѣтняго племянника-сироты, взятаго имъ на воспитаніе) пришлась особенно некстати, совпавши съ лозанскими праздниками. Университетскіе праздники удались какъ нельзя лучше; однихъ профессоровъ-гостей наѣхало около 200, да студентовъ гостей болѣе 600; оффиціальности никакой, полиціи еще того меньше, и этотъ наплывъ ничѣмъ не стѣсняемой молодежи, свѣжей и свободной, какъ-то необыкновенно оживилъ и помолодилъ все населеніе города, даже самаго почтеннаго возраста; какое-то молодое, задорное увлеченіе носилось въ воздухѣ — и при этомъ никакого скандала, ни малѣйшаго нарушенія общественнаго благоприличія за эти 4 дня… Профессора тоже держали себя крайне мило и хотя, именно французскіе, выступили въ своихъ средневѣковыхъ тогахъ, но запросто смѣшивались съ молодежью и со всѣми говорили хорошія рѣчи о хорошихъ вещахъ, и всѣ національности такъ смѣшались между собой, что не было „ни іудея, ни эллина“, ни даже нѣмцевъ и французовъ, а были представителя всѣхъ національностей, весело пировавшихъ на крестинахъ новаго университета. Да, изъ европейскихъ націй всѣ были тутъ, и только наша родная совершенно отсутствовала, словно она не существуетъ на бѣломъ свѣтѣ».

Когда къ осени 1891 г. стали все грознѣе и грознѣе обрисовываться размѣры надвигающагося народнаго бѣдствія, Н. А. весь ушелъ въ него и въ каждомъ письмѣ онъ возвращался къ нему. «Да, пути божіи неисповѣдимы, — писалъ онъ 5-го декабря 1891 г. — Приходило ли намъ въ голову, когда мы съ вами встрѣчали новый годъ, что Россію ждетъ голодъ, хотя въ сущности такую бѣду всегда болѣе или менѣе можно было предвидѣть, и въ предупрежденіяхъ недостатка не было. При этомъ нельзя не воздать хвалы ''Русс. Вѣд.'' за то, что онѣ цѣликомъ отдались выясненію размѣровъ голода и организаціи помощи, а безъ нихъ, только читая… „Новостей“ пришлось бы остаться въ совершенномъ невѣдѣніи обо всемъ, что происходить въ дѣйствительности… Мы, слѣдя издали, ждемъ теперь съ большою тревогою, какъ у васъ пойдетъ съ января и чѣмъ это кончится? Да, это не война, но во сто разъ похуже ея, уже хотя бы по одному тому, что жертвами будутъ легче всего дѣлаться кто послабѣе — женщины и особенно малолѣтнія дѣти. А что, не слышно ли у васъ, чтобы примѣръ гр. Л. Толстого увлекъ за собою кого нибудь, кто поѣхалъ бы помогать на мѣстахъ голодовки? или не позволяютъ?… А вѣдь на самомъ дѣлѣ это чуть ли не единственный способъ-быть истинно полезнымъ въ настоящую годину». — Когда возникла мысль объ изданіи ''Русскими Вѣдомостями'' сборника въ пользу голодающихъ, H. А. желалъ обработать для него свою переписку съ М. Е. Салтыковымъ, но не могъ выполнить своего намѣренія, такъ какъ все свое время отдавалъ неотложной срочной работѣ: составленію біографіи Боткина. За всѣми сборниками, выходящими въ пользу голодающихъ, онъ слѣдилъ съ большимъ вниманіемъ, выписывая всѣ безъ исключенія и дѣлясь въ письмахъ впечатлѣніями о прочитанномъ.

Зиму 1892—1893 гг. Н. А. провелъ въ Ниццѣ, въ извѣстномъ «русскомъ пансіонѣ» на окраинѣ города, въ rue Gounod. Въ этомъ пансіонѣ живали Герценъ, Салтыковъ, Елисѣевъ, Семевскій и другіе литтераторы. Съ водвореніемъ въ пансіонѣ Н. А. онъ сдѣлался какъ бы центромъ для русскихъ литераторовъ. Н. А. завелъ обѣды по средамъ, на которыхъ постоянными посѣтителями бывали почти всѣ, какъ постоянно жившіе, такъ и пріѣзжавшіе въ Ниццу представители русской интеллигенціи. Пансіонъ славился русскими блюдами, приготовляемыми бывшею крѣпостною, вышедшею замужъ за негра. Само собою разумѣется, что за обѣдомъ завязывалась бесѣда о Россіи и русскихъ дѣлахъ, заканчиваемая за самоваромъ.

Во время голода H. А. взялъ на себя тяжелую обузу сбора пожертвованій среди зажиточной русской колоніи въ Ниццѣ. Подписка шла очень туго, но все-таки H. А. удалось собрать порядочную сумму въ пользу голодающихъ, которымъ и изъ своихъ средствъ онъ немало пожертвовалъ. Пожертвованія шли чрезъ мои руки, причемъ H. А. всегда убѣдительно просилъ не оглашать его имени и свято уважалъ его волю, помня единственную размолвку нашу, обязанную своимъ происхожденіемъ крайней скромности Н. А. Дѣло было такъ. Въ Лозаинѣ съ H. А случилось несчастіе: возвращаясь черезъ садъ отъ знакомыхъ темною ночью, онъ оступился въ яму, упалъ и сильно расшибся. Болѣзнь его очень безпокоила друзей его, и, когда онъ выздоровѣлъ, я помѣстилъ объ этомъ краткую замѣтку въ ''Русск. Вѣд.'' Она сильно огорчила Н. А., который мнѣ писалъ по этому поводу: «За какія ''провинности'' вы меня наказали? Во 1-хъ, самый фактъ въ виду его быстрой и благополучной развязки — такъ ничтоженъ, что не заслужилъ оглашенія; во 2-хъ, я человѣкъ ''дикій'' и по своему характеру чувствую себя всегда крайне неловко, когда общественное вниманіе обращено на меня; оно гораздо больше меня стѣсняетъ и конфузитъ, чѣмъ льститъ самолюбію А въ довершеніе всего кое-кто изъ знакомыхъ, встревожившись газетнымъ извѣстіемъ, обратились во мнѣ съ запросами, и на эти письма приходится отвѣчать, что при моемъ больномъ пальцѣ составляетъ для меня чувствительное физическое наказаніе, въ нѣкоторомъ родѣ розгу».

Все мое почти шестилѣтнее знакомство съ H. А было для меня источникомъ высокаго нравственнаго наслажденія. Идеалистъ, оптимистъ, но безъ слащавой маниловщины, горячій патріотъ безъ человѣконенавистничества, H. А. горячо вѣрилъ въ русскій прогрессъ и, какъ главный факторъ его — въ просвѣщеніе русскаго народа. Въ минуты сомнѣнія, унынія, у этого испытаннаго друга свободы и просвѣщенія всегда находилось искреннее слово ободренія и утѣшенія. Сравнивая современныя условія дѣятельности съ временемъ освободительной эпохи, Н. А. писалъ въ одномъ изъ своихъ писемъ: «Современные дѣятели прессы имѣютъ нѣкоторое преимущество предъ дѣятелями болѣе близкой мнѣ эпохи; нынѣшніе хоть и мельче плаваютъ, но зато настойчивѣе стремятся и знаютъ ту синицу, которую хотятъ поймать не мечтая о далекихъ журавляхъ, а въ наше время совсѣмъ забывали мудрое французское изреченіе: qui trop embrasse — etreint mal»… Основной пунктъ profession de foi H. А. была непоколебимая вѣра въ прогрессъ и въ русскій народъ, и она давала ему твердую точку опоры при современномъ шатаніи мысли. «Тамъ въ пороховомъ дыму, — писалъ онъ въ 1892 году, — вамъ не такъ замѣтно, какъ мнѣ съ высоты птичьяго полета, что борьба со зломъ не совсѣмъ безрезультатна. Правда и то, что въ болѣе молодые годы естественна и большая страстность и меньшая терпѣливость, чѣмъ въ мой годы, когда увѣренность въ торжествѣ прогресса ''не уменьшилась'', а только больше миришься съ мыслью, что торжество это отодвинулось въ такую даль, что лично присутствовать на немъ не придется. Вотъ, напр., завтра (19 февраля ст. ст.) можно спорить, пожалуй, что экономическое положеніе мужика за эти 30 лѣтъ не улучшилось, но что это далеко ужъ не та „святая скотина“ и что онъ сильно шагнулъ къ подобію человѣка — это неоспоримо, а потому» и пр.

Съ осени 1894 г. Н. А. переѣхалъ въ Москву, частью для воспитанія двухъ своихъ племянниковъ сиротъ, частью побуждаемый тою «тоскою по родинѣ», которая все время мучила за границею этого невольнаго абсентеиста. Опредѣливъ племянниковъ въ Лазаревскій институтъ, H. А. поселился по сосѣдству на Маросейкѣ, въ домѣ Боткиныхъ. Немилосердный климатъ родины далъ себя скоро знать. Уже въ началѣ 1895 года Н. А. слетъ въ постель и съ тѣхъ поръ онъ болѣе не поправлялся, и даже благопріятное лѣто того года, проведенное Н. А. подъ Москвою, въ имѣніи П. П. Боткина, Поповкѣ, не возвратило ему здоровья.

Пока были еще кое-какія силы, H. А. продолжалъ свою регулярную жизнь: днемъ чтеніе газетъ, вечеромъ журналовъ, а также продолжалъ свою довольно обширную корреспонденцію. Послѣднее письмо, полученное мною отъ Н. А. изъ Поповки, помѣчено 14-мъ іюля. Въ немъ онъ, между прочимъ, пишетъ: «Вообще же это жаркое солнышко послѣднихъ дней сдѣлало то, что если я не обратился въ настоящаго человѣка съ даромъ слова и свободы передвиженія (о, до этого еще очень далеко!), то все же по крайней мѣрѣ меньше мучился своими удушьями и спазмами. Улучшеніе ничтожное, но оно оправдываетъ мою смѣлость ожидать скораго свиданія. Не откладывайте только пріѣзда, а то опять могутъ задуть аквилоны, нагрянетъ атмосфера сѣвернаго полюса, и я снова обращусь въ ни на что негодное существо. Племянникъ-врачъ теперь у насъ и хоть до нѣкоторой степени облегчаетъ Сонѣ (женѣ H. А., Софьѣ Петровнѣ) уходъ за мною, а то она доухаживалась до того, что дня три тому назадъ упала ночью отъ дурноты…» Далѣе говорится объ общихъ знакомыхъ и о новостяхъ литературныхъ.

Такъ и въ другихъ письмахъ: о болѣзни нѣсколько словъ, и все письмо посвящается интересамъ близкихъ и интересамъ ближняго, интересамъ общественнымъ. Ими Н. А. жилъ, можно сказать, до послѣднихъ минутъ своей жизни, послѣднюю радость коей составило извѣстіе о предстоящемъ открытіи женскаго медицинскаго института и нѣкоторое оживленіе интереса къ народному образованію.

Вступивъ на поприще общественной жизни на зарѣ освободительной эпохи, этотъ стойкій гражданинъ, не желавшій ничего болѣе лично для себя, жаждалъ только одного — чтобъ на закатѣ дней дано было ему видѣть достойныхъ «преемниковъ», продолжающихъ начатое дѣло свободы и просвѣщенія народа. На смертномъ одрѣ своемъ Я. А. не разъ мечталъ объ этомъ:

О, пусть придутъ они, чтобъ намъ хоть мигъ единый

Взглянуть на ихъ борьбу, на ихъ побѣдный слѣдъ,

Чтобъ солнце новое увидѣть предъ кончиной,

Сказать: «оно идетъ» и пѣснью лебединой

Изъ тьмы привѣтствовать пылающій разсвѣтъ.
{{right|'''Г. Д.'''}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с внешними ссылками]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Мемуары]]
[[Категория:Виктор Александрович Крылов]]
[[Категория:Литература 1901 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Виктор Александрович Крылов]]</text>
      <sha1>a1uklwmzq6vjjkjkbx67nn66bccsuwk</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>В. А. Крылов, как писатель/1908 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1039376</id>
    <revision>
      <id>5743245</id>
      <parentid>5516215</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:31Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[B. А. Крылов, как писатель (Крылов)/ДО]] в [[В. А. Крылов, как писатель (Крылов)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5516215</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="198856" sha1="51xe1oumui9gd9g86mkmr93g7uq0b6n" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Виктор Александрович Крылов
| НАЗВАНИЕ              = В. А. Крылов, как писатель
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1908
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/k/krylow_w_a/text_1908_bio_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = Текст издания: В. А. Крыловъ. (Александровъ.). Прозаическія сочиненія въ двухъ томахъ. Томъ первый. С.-Петербургъ. 1908.
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== В. А. Крыловъ, какъ писатель. ===

В. А. Крыловъ. (Александровъ.). Прозаическія сочиненія въ двухъ томахъ. Томъ первый. С.-Петербургъ. 1908.


==== I. ====
Знаменитый авторъ «Донъ-Кихота» въ предисловіи къ своему роману говоритъ, между прочимъ слѣдующее:

«Постарайтесь, чтобы читая вашу исторію, меланхоликъ разсмѣялся, смѣшливый человѣкъ еще болѣе развеселился; чтобы простой человѣкъ не соскучился, а развитой удивлялся-бы вашей изобрѣтательности; чтобы серьезный не презиралъ ея, а осторожный похвалилъ-бы».

Эти слова могутъ быть съ большою справедливостью отнесены къ творчеству В. А. Крылова.

Мы далеки отъ того, чтобы сравнивать его произведенія съ безсмертнымъ твореніемъ Сервантеса: В. А. Крыловъ — употребляемъ ходячее выраженіе — «пилъ изъ маленькаго стакана», и не можетъ конечно, считаться геніальнымъ писателемъ. Но тѣмъ не менѣе, нельзя не замѣтить, что въ его творчествѣ соединены почти всѣ условія, о которыхъ говоритъ великій испанецъ.

Въ самомъ дѣлѣ, стоитъ ознакомиться съ двумя — тремя пьесами В. А. Крылова, чтобы замѣтить въ нихъ то усиленное вниманіе къ публикѣ, которое сквозитъ въ совѣтѣ Сервантеса. Подобно геніальному автору «Донъ-Кихота» (который, конечно, прежде всего самъ выполнялъ свои совѣты) и В. А. Крыловъ не замыкался въ собственной поэтической неприступности, не былъ самодовлѣющимъ творцомъ, не относился съ презрѣніемъ къ «черни» и толпѣ, но всегда имѣлъ ее въ виду и велъ ее, если не за собой, то къ себѣ.

Въ немъ не было ни тѣни того писательскаго эгоизма, который свойствененъ такъ называемымъ парнасцамъ. Плоть отъ плоти своего ближняго, В. А. писалъ и работалъ прежде всего для него, не помышляя о какихъ-либо особоизбранныхъ натурахъ, или о будущихъ поклонникахъ. Онъ не льстилъ толпѣ, не потакалъ ея вкусамъ, (противъ этого онъ яро возставалъ всегда и въ своихъ статьяхъ и на дѣлѣ), но онъ считалъ нелишнимъ «забавлять» ее, т. е. заинтересовывать ее и дѣлать ей пріятное въ тѣхъ видахъ, чтобы привлечь въ театръ новаго зрителя пребывавшаго дотолѣ въ сторонѣ отъ какой-либо культуры. Культивирующее-же значеніе театра Крыловъ ставилъ очень высоко. И если мы вспомнимъ, въ какое глухое время ему пришлось дѣйствовать въ качествѣ драматурга, то мы придемъ къ заключенію, что онъ былъ глубоко правъ, ставя театръ на такую высоту. Въ тѣ времена глухой реакціи и повсемѣстной сонной одури (послѣ недолгаго подъема 60-хъ годовъ) театръ былъ единственной аудиторіей воспитательнаго воздѣйствія на массы и единственной ареной для широкаго общественнаго единенія. Значеніе русскаго театра въ тѣ времена было, дѣйствительно, громадно, и поэтому вполнѣ понятно то уваженіе, которое питалъ къ нему Крыловъ, и то стараніе, съ которымъ онъ искалъ для театра возможно большаго числа зрителей. И ради этой цѣли ему, конечно, приходилось относиться къ публикѣ съ особой внимательностью.

Для такого живаго и, можно сказать, боеваго призванія, какъ дѣятельность романиста-сатирика, или драматурга, парнасскій эгоизмъ и пренебреженіе толпою совершенно немыслимы. Имъ поневолѣ приходится влагать свои мысли въ формы наиболѣе доступныя толпѣ и наиболѣе способныя заинтересовать и привлечь толпу.

И въ этомъ отношеніи В. А. Крыловъ, какъ драматургъ, вполнѣ достигалъ цѣли. Его пьесы были всегда привлекательны. А такъ-какъ смѣхъ всего болѣе привлекаетъ зрителя, то В. А. умѣлъ писать такъ, что слушая очень многія изъ его пьесъ, «меланхоликъ смѣялся, а смѣшливый человѣкъ еще болѣе развеселялся».

Далѣе, пьесы В. А. были всегда доступны пониманію средняго зрителя. Онъ не гнался за новыми — непонятными толпѣ — словами и формами, но предпочиталъ давать формы и положенія простыя и, такъ сказать, общедоступныя и общеупотребительныя, такъ чтобы «простой человѣкъ не соскучился». И, простой человѣкъ, никогда не скучалъ на пьесахъ Крылова: онъ находилъ въ нихъ достаточное количество того, что было и интересно и понятно для него. Вмѣстѣ съ тѣмъ Крыловъ былъ достаточно остроуменъ, находчивъ и богатъ дѣйствіемъ и движеніемъ въ своихъ фабулахъ, такъ что «и развитой человѣкъ» могъ сплошь и рядомъ «удивляться его изобрѣтательности». И, конечно, никто изъ серьезныхъ (т. е. истинно серьезныхъ, а не притворяющихся таковыми) людей и не думалъ «презирать» В. А… Это дѣлали (да и то лишь по отношенію къ извѣстному разряду его произведеній) лишь тупые педанты, не умѣвшіе взглянуть на творчество Крылова съ надлежащею широтою взгляда, или же люди такъ или иначе озлобленные на него и недоброжелательствующіе ему…

И даже самые «осторожные» критики имѣли полное основаніе «похвалить» большинство произведеній Крылова, такъ какъ въ нихъ, несомнѣнно, было хоть что либо, достойное одобренія.

Какъ писатель, В. А. Крыловъ отгородилъ для себя довольно рѣзкою чертою почти исключительно область драматургіи. Онъ не чуждался повѣствовательнаго рода литературы; онъ писалъ и статьи по разнымъ отдѣльнымъ вопросамъ (преимущественно, театральнымъ) и мемуары и даже чисто-беллетристическія произведенія (разсказы «Качалинъ», «Ненависть»). Въ настоящей книгѣ читатели найдутъ цѣлый рядъ такихъ произведеній Крылова. Но все это для него не характерно и нѣсколько необычно для него. И съ его именемъ, какъ литератора, неразрывно связано представленіе объ авторѣ пьесъ, а не повѣствовательныхъ произведеній. Поэтому первое и главное наше слово сейчасъ будетъ о В. А. Крыловѣ — драматургѣ.

{{---|width=6em}}

Въ своемъ творчествѣ В. А. Крыловъ довольно строго слѣдовалъ своимъ взглядамъ на театральный репертуаръ.

Мы уже знакомы съ его подраздѣленіемъ и оцѣнкою репертуара. Крыловъ, какъ извѣстно, дѣлилъ его на двѣ категоріи — 1) пьесы классическія и 2) пьесы современныя. Изъ числа классическихъ пьесъ онъ отдавалъ особое предпочтеніе тѣмъ пьесамъ міровыхъ писателей, которыя сохранили до сихъ поръ свое художественное и общечеловѣческое культурное значеніе — и ставилъ ихъ во главу репертуара. Онъ считалъ ихъ идеалами драматической литературы, вѣчносіяющими лампадами въ храмѣ искусства и говорилъ, что безъ нихъ не мыслимъ ни одинъ хоть сколько нибудь серьезный драматическій театръ.

Пьесы современнаго репертуара Крыловъ считалъ важными и нужными лишь постольку, поскольку онѣ отражаютъ современную жизнь, и поскольку онѣ художественны и не тенденціозны. При этомъ онъ придавалъ огромное значеніе смѣху и веселью въ пьесѣ и въ высшей степени цѣнилъ пьесы веселыя. Но допуская добродушный комизмъ, веселую наивность сюжета и даже шаржъ, т. е. каррикатурность, Крыловъ требовалъ, чтобы «все это было все-таки характерно» и «было хоть маленькимъ правдивымъ откликомъ жизни».

Затѣмъ онъ снисходительно относился и къ заимствованіямъ и передѣлкамъ съ иностраннаго, считая, что «недостатокъ интересныхъ оригинальныхъ новинокъ можетъ быть замѣненъ переводами и заимствованіями». При этомъ Крыловъ предпочиталъ именно, передѣлки и заимствованія, а не переводы — и мы будемъ ниже имѣть случай увидѣть, на какомъ основаніи онъ предпочиталъ это.

Резюмируя свои взгляды на репертуаръ Крыловъ полагалъ, что «пьесы должны быть художественны, но все таки онѣ должны быть интересны и заманчивы для публики, и что авторы должны найти равновѣсіе: угождая публикѣ и увлекая ее, они не должны потакать ея дурнымъ наклонностямъ, а, напротивъ, пробуждать въ ней всѣ лучшія стороны ума и чувства».

И, вотъ, самъ онъ, повторяемъ, усердно придерживался всѣхъ этихъ директивъ въ своемъ творчествѣ:

Отдавая особое предпочтеніе геніальнымъ пьесамъ классическаго репертуара, В. А. первый расцвѣтъ своего творчества принесъ въ даръ классическому репертуару. Свою литературную карьеру онъ началъ (если не считать первой его драмы «Противъ теченія») превосходнымъ переводомъ «Натана Мудраго» и этою работою какъ бы испросилъ благословенія у отца современной драматургіи, Лессинга, на дальнѣйшую художественную дѣятельность. Позднѣе Крыловъ началъ переводить «Уріэль Акосту» и лишь по случайнымъ соображеніямъ прервалъ эту работу… Затѣмъ онъ перевелъ «Эгмонта» — все такія, именно, пьесы, которыя нельзя не причислить къ пьесамъ мірового репертуара, и которыя самъ онъ считалъ необходимѣйшими для каждаго серьезнаго театра.

Упомянутымъ директивамъ В. А. подчинялъ и бытовыя свои пьесы, число которыхъ у него, поистинѣ, громадно. Въ нихъ онъ культивировалъ веселье и смѣхъ и старался (хотя и не всегда удачно), сочетать литературность и серьезность намѣреній съ «заманчивостью». Во всякомъ случаѣ пьесы его — даже самыя мелкія буффонады — всегда были жизненны и затрогивали какую-либо житейскую, бытовую черту.

Наконецъ, въ своихъ обращеніяхъ къ пьесамъ иностранныхъ авторовъ Крыловъ всегда старался дать не простой переводъ, въ которомъ многое было-бы чуждо и непонятно «среднему» русскому зрителю, но передѣлку, примѣнительно къ русскимъ нравамъ и порядкамъ. Нужно, однако оговориться, что передѣлывалъ онъ преимущественно лишь такъ называемыя легкія пьесы. Пьесы-же серьезныя, извѣстныхъ авторовъ, (напримѣръ, «Честь» Зудермана), не говоря уже о пьесахъ классическихъ, В. А. Крыловъ переводилъ, не измѣняя ни ноты въ оригиналѣ и при этомъ давалъ, въ полномъ смыслѣ этого слова, переводъ художественный. Впрочемъ, такихъ чистыхъ переводовъ у него все-таки мало. И, вотъ почему:

«Люди, неимѣющіе достаточно дарованія», — объяснялъ Крыловъ свою склонность къ передѣлкамъ: — &quot;чтобы чужую мысль, чужую сцену освѣтить колоритомъ своей національности, очень возстаютъ противъ передѣлокъ, предпочитая имъ простые переводы; это доказываетъ большое незнаніе театральнаго дѣла. Сцена — не книга, которую можно читать, останавливаясь, когда вздумаешь. Сцена — живое дѣло… Тутъ все должно быть приноровлено такъ, чтобы зритель получалъ впечатлѣніе непосредственно, чтобы, по возможности, ему не нужно было отвлекаться постороннимъ мышленіемъ. Вы говорите русскому зрителю слово «префектъ» — и зритель долженъ на нѣсколько секундъ отвлечься, чтобы сообразить дѣятельность префекта. А между тѣмъ дѣйствіе идетъ дальше, и что-нибудь утрачивается. Но вы скажете: «губернаторъ» — и дѣятельность лица ясна сразу…

Можно, конечно, спорить съ положеніями Крылова. Можно указать, что такая приспособляемость къ русскому пониманію сплошь и рядомъ должна вредить художественности пьесы. Но во всякомъ случаѣ, объясненіямъ В. А. нельзя отказать въ извѣстной философской продуманности, всецѣло вытекающей изъ его великаго знанія сцены… Къ тому-же, передѣланныя имъ пьесы всегда имѣли успѣхъ, и, стало быть, свой raison d'être… И было ихъ создано такъ много, что этотъ разрядъ произведеній Крылова тоже характеренъ для его творчества.

Такимъ образомъ, резюмируя все, только что сказанное нами, мы можемъ распредѣлить всѣ произведенія В. А. Крылова на три главныя категоріи:

Переводы классическихъ пьесъ.

Пьесы оригинальныя.

Передѣлки (и отчасти переводы) иностранныхъ, бытовыхъ — преимущественно легкихъ — пьесъ.

==== II. ====

О пьесахъ первой категоріи много говорить не приходится Переведены онѣ (особенно, «Натанъ Мудрый») прекрасными стихами — очень близко къ подлиннику — и изъ нихъ «Натанъ Мудрый» кромѣ того снабженъ хорошими комментаріями. Такъ что, если драма Лессинга сама по себѣ — классическое произведеніе, то и переводъ ея, сдѣланный В. А. Крыловымъ, слѣдуетъ считать классическимъ образцомъ русской переводной литературы.

Но во всякомъ случаѣ, эти переводы не являются характерными для творчества В. А. Крылова.

Характерными же его произведеніями должны считаться, главнымъ образомъ, его оригинальныя бытовыя пьесы. Въ нихъ наиболѣе полно развернулся его, быть можетъ, и не особенно долговѣчный и не очень яркій, но, во всякомъ случаѣ, живой и теплый талантъ.

И развернулся онъ преимущественно въ комедіяхъ, т. е. пьесахъ болѣе веселаго жанра, чѣмъ драмы. Комедія была любимѣйшей формой литературныхъ произведеній Крылова. «Мнѣ какъ-то симпатичнѣе» — говорилъ онъ: — «эта веселая форма, не оставляющая въ зрителѣ томящаго впечатлѣнія, производимаго драмой, но все-таки наводящая на мысль, что и въ смѣхѣ онъ близокъ къ плачу». «Смѣхъ — великая сила на сценѣ» — говорилъ онъ въ другомъ случаѣ: — «Смѣхъ и веселье — великіе двигатели въ театрѣ»…

Оригинальныя пьесы В. А. Крылова, въ свою очередь могутъ быть раздѣлены на два отдѣла:

Пьесы съ серьезнымъ замысломъ, съ крупною темой, съ широкимъ психологическимъ и бытовымъ захватомъ и пьесы легкаго содержанія: небольшія комедійки и даже фарсы, разработывающіе какую-нибудь мелочь общественной и семейной жизни.

{{---|width=6em}}

Въ первую рубрику входитъ, во первыхъ, юношеское произведеніе Крылова — «Противъ теченія», а затѣмъ цѣлый рядъ драмъ и комедій, изъ которыхъ однѣ воспроизводятъ какой-либо бытъ и посвящены боевымъ вопросамъ современности, другія-же разработываютъ какую-нибудь заранѣе постановленную буржуазно-философскую тему (piéces à thèse) — таковы: драмы — «Горе-злосчастье», «Дѣло Плеянова», «Семья», «Разладъ», «Земцы», «Не ко двору» и комедіи: «Къ мировому!», «По духовному завѣщанію», «Въ духѣ времени», «Радости жизни», «Поэзія любви», «Баловень», «Городъ упраздняется», «Лѣтнія грезы», «Кому весело живется»…

О первой изъ этихъ пьесъ («Противъ теченія») мы имѣемъ мало свѣдѣній, такъ-какъ она не вошла въ собраніе сочиненій В. А. Крылова. Въ свое время эта драма имѣла крупный сценическій успѣхъ, однако не вслѣдствіе литературныхъ качествъ, которыя были очень несовершенны, но исключительно благодаря своей благородной идеѣ и эффектному мелодраматизму содержанія. Вотъ какъ отзывается о ней и характеризуетъ ее извѣстный писатель, Ор. Миллеръ:

«Первое крупное произведеніе нашего автора остается въ сторонѣ отъ сцены и не входитъ въ собраніе его сочиненій. Мы знакомы съ этимъ произведеніемъ и думаемъ, что, найдя себѣ со временемъ мѣсто въ какомъ-нибудь журналѣ, подобномъ, „Русской Старинѣ“, оно останется однимъ изъ благородныхъ литературныхъ отголосковъ той знаменательной поры 60-хъ годовъ, которая не только со своею лицевою стороною, но даже и со своей изнанкою навсегда пребудетъ великою историческою эпохою.

Произведеніе это очень молодое, несовершенное по выполненію, по самому языку, не чуждое даже мелодраматизма. Но въ немъ есть тотъ пылъ, то увлеченіе могучей струею новой жизни, которыми ознаменовались у насъ радостныя похороны крѣпостнаго права»…

Драма «Противъ теченія» имѣетъ, такимъ образомъ, самую тѣсную связь со «Столбами». И тамъ и тутъ В. А. Крыловъ отдался живому и наболѣвшему въ то время вопросу крѣпостнаго права и насилія надъ крестьянскою личностью. Драма эта, какъ мы уже знаемъ въ репертуарѣ не удержалась по причинамъ чисто внѣшнимъ и притомъ случайнымъ.

Идеи и порывы 60-хъ годовъ сказались и въ слѣдующихъ по времени пьесахъ Крылова: «Къ мировому!», «Земцы», «Не ко двору» и «Дѣло Плеянова».

«Къ мировому!» — блестящій, остроумный этюдъ нравовъ, изображающій одну изъ тѣхъ коллизій, которыя были пораждаемы столкновеніями новыхъ понятій и реформъ со старыми взглядами и порядками. Эта пьеса увѣковѣчиваетъ впечатлѣнія, испытанныя современниками отъ первыхъ шаговъ только-что введенной тогда мировой юстиціи. Цѣлый рядъ сценъ и діалоговъ рисуетъ взгляды тогдашняго общества на эту новинку нашей общественности, — и въ этомъ отношеніи комедія Крылова имѣетъ значеніе исторической иллюстраціи быта.

«Туда очень вѣжливо приглашаютъ!» — говоритъ одно изъ дѣйствующихъ лицъ о мировомъ арестномъ домѣ. — «Въ тюрьму-то?» — спрашиваетъ другое лицо. — «Что-жъ тюрьма? это какая тюрьма… Тамъ все прилично!» — «А я думалъ, васъ тамъ на цѣпи держатъ!» — &quot;Что вы, Павелъ Ивановичъ, право-съ!… Тамъ вѣдь все для господъ, и обращеніе этакое… Съ почтеніемъ. Тамъ даже одинъ коллежскій совѣтникъ сидѣли!…

«Только, вотъ, что, Павелъ Ивановичъ, обидно»: — говоритъ, далѣе, тоже лицо: — «Когда этотъ мировой отъ какого-нибудь извозчика жалобу на чиновника, на служащаго принимаетъ… И слушаетъ — что мужика показанье, что мое — все равно… Вотъ что обидно!».

— «Нѣтъ! Это прежде господамъ все съ рукъ сходило» — отзывается о новомъ судѣ другой персонажъ комедіи: — «А теперь озорничать никому не позволено… На всѣхъ судъ есть!»…

Въ то время мировые судьи были, прямо-таки, въ модѣ. На засѣданія къ мировому публика ходила какъ на любопытное зрѣлище. Равноправіе всѣхъ — и слуги и господина — предъ судьею, справедливость приговора, невозможность богатому и вліятельному человѣку отдѣлаться отъ наказанія, и, наконецъ, гласность суда — все это казалось тогдашней публикѣ чѣмъ-то фееричнымъ и приковало къ себѣ всеобщее вниманіе. Крыловъ попалъ своей комедіей, что называется въ точку. Она явилась однимъ изъ тѣхъ, удачныхъ, по своей своевременности, литературныхъ откликовъ, которые, въ свою очередь, родятъ самый живой откликъ среди читателей и публики.

Успѣху комедіи «Къ мировому» кромѣ ея злободневнаго отклика на мировой судъ способствовало также и то, что Крыловъ коснулся въ ней еще и другихъ, не менѣе злободневныхъ вопросовъ — о женскомъ образованіи и объ отношеніяхъ родителей къ взрослымъ дѣтямъ. Съ новыми культурными взглядами «дѣтей» въ комедіи сталкиваются заскорузлые взгляды «отцовъ», поражающіе своимъ тупымъ буржуйствомъ. Взрослая дѣвушка, Лена Колечкина, хочетъ читать, учиться, развиваться, но тупой родитель третируетъ ее, какъ маленькую дѣвченку, и негодуетъ по поводу того, что молодой человѣкъ, ея родственникъ Николай Рубановъ, носитъ ей книги.

— «Благодарю покорно! — говоритъ онъ женѣ: — онъ (т. е. Рубановъ) сегодня ей далъ „Революцію“, завтра дастъ акушерство, а мы все ничего!». &quot;Послушай ихъ, такъ они тебѣ наговорятъ про разные эти гражданскіе браки, да про назначеніе женщины… А ужъ вы меня извините, для меня правила чести прежде всего. Я не допущу, чтобы моя дочь со всякими штопаными-трепаными водилась, да отъ нихъ-бы всякому шалопутству научалась! Взгляды дѣтей однако торжествуютъ: Лена все-таки рѣшается поступить на женскіе курсы, а строгій родитель, приговоренный при всѣхъ своихъ «правилахъ чести» къ высидкѣ за приставанье на улицѣ къ порядочной дѣвушкѣ, скромно пасуетъ предъ дѣтьми и уныло отправляется въ арестный домъ… И читатель живо чувствуетъ, что вмѣстѣ съ Павломъ Ивановичемъ Колечкинымъ отправляются, по волѣ автора, въ арестный домъ и всѣ закоснѣлыя убѣжденія. И становится вполнѣ понятнымъ тотъ взрывъ общественныхъ симпатій, которымъ былъ награжденъ Крыловъ за этотъ своевременный художественный приговоръ отживающему дореформенному старью. И при всей, избалованности нынѣшняго читателя и зрителя, эта милая пьеска и теперь читается и смотрится съ огромнымъ удовольствіемъ, несмотря даже на проскальзывающую въ ней кое-гдѣ наивность и неяркость нѣкоторыхъ діалоговъ. И оцѣнивая творчество В. А. Крылова, необходимо поставить ее во главу угла: этою пьесой онъ создалъ себѣ имя и вмѣстѣ съ тѣмъ положилъ первый, самый главный камень въ фундаментъ своего художественнаго сочинительства.

Живымъ отголоскомъ судебной реформы 60-хъ годовъ является также и драма «Дѣло Плеянова». Въ ней авторъ отводитъ очень много мѣста изображенію и характеристикѣ суда присяжныхъ и заполняетъ значительную часть пьесы своеобразнымъ дидактизмомъ: поученіемъ публики на тему, что такое окружный судъ, въ чемъ его свойства и задачи?

Такъ-какъ судебные уставы 1874-го года въ то время были новинкою, и понятія и принципы новаго суда еще не всѣмъ были извѣстны и понятны, то Крыловъ въ «Дѣлѣ Плеянова» поставилъ своей задачей популяризированіе этихъ принциповъ. (Какъ увидимъ ниже, въ другой пьесѣ — «Земцы» — онъ популяризируетъ точно такимъ-же образомъ принципы земскаго самоуправленія). И надо отдать ему справедливость: на фонѣ этой, въ общемъ, довольно скучноватой и растянутой драмы онъ со знаніемъ и любовью къ дѣлу трактуетъ о судейскомъ дѣлѣ: о взаимоотношеніяхъ между обвиненіемъ и защитой, о значеніи защиты, о психологіи защиты. Онъ критикуетъ адвокатское и прокурорское судоговореніе и углубляется далѣе въ психологію присяжныхъ засѣдателей, причемъ чрезвычайно живо изображаетъ извѣстный типъ присяжнаго засѣдателя (помѣщикъ Отрубановъ), поглощеннаго «своими собственными дѣлами» и норовящаго всѣми силами улизнуть отъ исполненія своихъ обязанностей. Далѣе В. А. Крыловъ распространяется относительно оцѣнки судебныхъ доказательствъ и знакомитъ читателя съ разборомъ уликъ. И читатель (зритель) выноситъ изъ этой драмы довольно серьезное знакомство съ многими существенными чертами суда присяжныхъ…

Вмѣстѣ съ тѣмъ въ этой пьесѣ В. А. Крыловъ чрезвычайно ярко изображаетъ тотъ интересъ къ новому суду — скажемъ болѣе, то любопытство, — которымъ было тогда охвачено все общество. Многія черты «Дѣла Плеянова», въ этомъ отношеніи, впрочемъ, являются живою иллюстраціей и нынѣшняго времени: вѣдь и теперь, если судъ присяжныхъ наѣзжаетъ въ глухой провинціальный городъ, да еще по сенсаціонному процессу, то подобный выѣздъ составляетъ цѣлую эпоху въ городской жизни. Въ тѣ-же времена интересъ къ выѣзднымъ сессіямъ суда еще болѣе обострялся, городскіе обыватели еще болѣе взбудораживались, и въ счастливый городъ, гдѣ возникало такое занимательное зрѣлище, какъ уголовный судъ, дѣйствительно, съѣзжались (какъ это изображено въ пьесѣ Крылова) всѣ окрестные помѣщики, словно на ярмарку, или храмовой праздникъ.

Все это оживленіе и взбудораженіе мирной жизни маленькаго городка изображено у Крылова поистинѣ превосходно: ярко и картинно. Вся эта ярмарка празднаго любопытства къ человѣческому горю и въ тоже время серьезнаго интереса къ новому культурному учрежденію нарисована у него истинно художественными чертами. И среди многочисленныхъ живыхъ и яркихъ персонажей у него здѣсь выведенъ, едва-ли не впервые въ русской литературѣ, любопытный и еще новый тогда типъ судебной психопатки (m-lle Лущанина).

И такимъ образомъ, подобно тому, какъ въ комедіи «Къ мировому!» мы имѣемъ живую иллюстрацію тѣхъ пертурбацій, которыя внесла въ общество мировая юстиція, въ «Дѣлѣ Плеянова» мы встрѣчаемъ исторически-вѣрную картину отношенія того-же общества къ суду присяжныхъ. И какъ въ первой комедіи, такъ и здѣсь эта черта дѣлаетъ пьесу В. А. Крылова весьма цѣнною, въ качествѣ бытовой иллюстраціи одной изъ сторонъ эпохи 60-хъ годовъ.

То же самое можно сказать и о слѣдующей крупной пьесѣ В. А. Крылова «Земцы» («Змѣй Горынычъ»). Здѣсь мы находимъ столь-же яркое отраженіе другой стороны эпохи 60-хъ годовъ — изображеніе земскаго самоуправленія и отношенія къ нему современниковъ. И какъ и въ предыдущей пьесѣ, В. А. Крыловъ отдаетъ здѣсь дань необходимому для того времени дидактизму, т. е. объясняетъ, что такое земство, каково его устройство цѣли и задачи. Огромная сцена посвящена этой дидактической лекціи, — сцена, которая въ позднѣйшее время уже выкидывалась, безъ всякаго ущерба для пьесы. Въ этомъ дидактизмѣ ярко сквозитъ горячее желаніе автора популяризировать и поскорѣе провести въ жизнь тѣ идеи и принципы, которые дороги ему, какъ убѣжденному шестидесятнику.

Въ «Земцахъ» Крыловъ рисуетъ первые шаги земства въ Россіи. Авторъ вводитъ насъ въ кругъ земскихъ дѣятелей и знакомитъ насъ съ производствомъ земскихъ выборовъ, съ административными посягательствами на свободу этихъ выборовъ, съ больничнымъ дѣломъ въ земствѣ и даже съ земскими интригами (выживаніе врача). Мало того, онъ выводитъ на сцену цѣликомъ засѣданіе земскаго собранія. Это была новость, впервые выдвинутая Крыловымъ на подмостки сцены, — новость, изъ-за которой цензура долгое время не разрѣшала «Земцевъ» къ постановкѣ. Предъ зрителями воочію появлялась на сценѣ живая общественная организація — маленькое подобіе парламента, отъ котораго Россія была тогда еще такъ далека… В. А. Крыловъ схватилъ съ чрезвычайной мѣткостью и жизненностью типы земскихъ избранниковъ, ихъ языкъ, ихъ рѣчи съ общественной трибуны… Имъ было подмѣчено и вѣрно передано неумѣніе русскаго человѣка говорить въ обществѣ, и въ тоже время его охота говорить, говорить, говорить… Въ рѣчахъ Крыловскихъ земцевъ такъ и льется родное наше многословіе, водянистость, книжность, путанность… Не менѣе ярко схвачено и оттѣнено и стѣсненное положеніе гласныхъ — крестьянъ — вопросъ, не утратившій своего остраго значенія и донынѣ.

Изображая земцевъ, Крыловъ изображаетъ и общество, которое окружаетъ ихъ, или, иначе говоря, онъ рисуетъ намъ взгляды современнаго общества на земство и отношеніе общества къ этому новому для того времени учрежденію. Въ пьесѣ появляются защитники и апологеты земства (докторъ Причаловъ) и враги земства (Варенцовъ, Жаровина). Причаловъ читаетъ цѣлую лекцію объ устройствѣ земства и пользѣ его и всякими мѣрами — и словомъ и дѣломъ — доказываетъ продуктивность работы въ земствѣ… И когда Варенцовъ говоритъ ему: — «Ахъ, Глѣбъ Степановичъ, намъ-ли съ вами говорить о земствѣ? Пускай ждутъ отъ него толку неразумные гимназисты, а мы съ вами знаемъ что такое земство». — Причаловъ возражаетъ: — «О! въ этомъ отношеніи я тоже неразумный гимназистъ!» — «Нѣтъ! Вы ошибаетесь!» — говоритъ онъ далѣе: — «И одному человѣку можно много сдѣлать въ земствѣ, только-бы искренно любилъ онъ дѣло!..» Варенцовъ увѣряетъ что отъ земства никакого проку не можетъ быть, потому что въ земство идутъ лишь «промотавшійся баринъ, который ничего, кромѣ мошенничества, дѣлать не умѣетъ, купецъ — кулакъ и пройдоха, смекнувшій, что тутъ грабить ловчѣй можно; недоучившійся офицеръ, выгнанный со службы чиновникъ…» Жаровина выражается еще рѣзче: «Я всегда скажу прямо: два бѣдствія было у насъ на Руси — иго монгольское, да вотъ теперь это земство… Для чего оно заведено?.. Чтобы деньги брать съ помѣщиковъ! Только!».

Эти разговоры ярко рисуютъ ту среду, въ которой работало и развивалось молодое земство въ Россіи — и опять-таки за Крыловымъ и въ этой пьесѣ остается заслуга созданія исторически-вѣрной бытовой картины.

Середину между этими тремя «пьесами 60-хъ годовъ» и другими пьесами, не носящими отраженія эпохи великихъ реформъ, занимаетъ «Надя Муранова» («Не ко двору») — эта изящная и правдивая исторія мятущейся и дѣятельной молодой женской души. Шестидесятые годы и здѣсь проскальзываютъ довольно ярко, но ихъ отраженію отведено уже гораздо менѣе мѣста. Центральное мѣсто въ пьесѣ, кромѣ исторіи самой Нади Мурановой, занимаетъ вопросъ о женскомъ образованіи въ провинціи — вопросъ о серьезныхъ и важныхъ задачахъ, попадающихъ въ руки чванныхъ свѣтскихъ барынь и тупыхъ толстосумовъ. Колоритомъ «великой эпохи» здѣсь вѣетъ лишь отъ главной идеи пьесы — о необходимости для интеллигентнаго человѣка живой общественной дѣятельности. Дыханіе 60-хъ годовъ, впрочемъ, живо чувствуется въ центральномъ лицѣ пьесы, т. е. въ Надѣ Мурановой, въ ея дѣловитости, въ ея стремленіи къ тому, чтобы выдвинуть и индивидуализировать свою женскую личность, въ ея пробуждающемся и еще смутномъ требованіи женскаго равноправія. Все это, конечно, прямой откликъ 60-хъ годовъ съ ихъ примитивнымъ и робкимъ, но уже чувствующимся феминизмомъ. Эпоха эта, наконецъ, чувствуется въ общемъ тонѣ пьесы и въ ея настроеніи: въ томъ, что въ ней, какъ и въ предыдущихъ пьесахъ Крылова, дѣйствуютъ и живутъ не одни только «дѣйствующія лица», но громко заявляетъ о своемъ существованіи цѣлое общество. Въ этихъ пьесахъ замѣчается не только выступленіе отдѣльныхъ личностей, но и движеніе цѣлой общественной массы, которая живо ощущается за спинами отдѣльныхъ персонажей. Это уже несомнѣнное наслѣдіе эпохи 60-хъ годовъ, которые впервые выдвинули на общее лицезрѣніе не только индивидуальную личность, но и сложный индивидуумъ — общество.

Въ «Надѣ Мурановой» эта общественная масса чувствуется и въ тѣхъ сценахъ, гдѣ такъ, или иначе фигурируетъ женская гимназія (особенно, въ сценѣ засѣданія педагогическаго совѣта) и въ словахъ Нади о театрѣ и его значеніи. Кстати, эти слова являются настоящимъ credo самого В. А. Крылова — и недаромъ онъ привелъ ихъ въ одномъ изъ своихъ автографовъ.

Въ общемъ, однако, эта яркая и красивая пьеса съ хорошо очерченными типами, является уже не столько воспѣваніемъ и откликомъ «освободительной эпохи», сколько простою бытовою пьесою, пьесою характеровъ, бытовыхъ коллизій и бытовой обстановки.

Такими-же чисто-бытовыми пьесами являются комедіи «По духовному завѣщанію», «Въ духѣ времени», «Городъ упраздняется», и «Лѣтнія грезы» и драма «Горе-злосчастье». Послѣдняя пьеса, по серьезности замысла и выполненія, по обилію дѣйствующихъ лицъ и сценъ, должна быть отнесена къ тяжелой артиллеріи В. А. Крылова — къ его немногочисленнымъ драмамъ. Мѣстами она подходитъ даже къ понятію пьесы à grand spectacle — такъ напримѣръ, въ сценѣ свадебнаго бала… Въ драмѣ этой характерны не только бытъ (обстановка, обычаи, и вообще житье мелкаго канцелярскаго чиновничества и мѣщанства) но и кое-какіе взгляды этихъ людей на бюрократію. («Какъ твердь небесная звѣздами держится, такъ отечество чиновниками»… «Начальникъ глядитъ на право — и ты гляди. Начальникъ дрыгнулъ головой — и ты дрыгай…»).

{{---|width=6em}}

Къ числу серьезныхъ оригинальныхъ пьесъ В. А. Крылова слѣдуетъ затѣмъ отнести цѣлый рядъ комедій, разработывающихъ какое-либо особое, заранѣе постановленное психологическое, или философское положеніе. По большей части, это сравнительно небольшія, изящныя пьесы, содержащія небольшой кругъ дѣйствующихъ лицъ и легко написанныя. Бытъ въ нихъ тоже воспроизводится достаточно ярко, но главную задачу этихъ pièces à thèse составляетъ все-таки не изображеніе быта… Центръ тяжести въ нихъ — опредѣленное тематическое положеніе, которое авторъ и пытается рѣшить ни своему убѣжденію и взгляду. Таковы: «Баловень», «Поэзія любви», &quot;Кому весело живется**, «Радости жизни». Главное-же мѣсто среди нихъ занимаютъ двѣ серьезныя драмы «Разладъ» и «Семья». Въ обѣихъ этихъ пьесахъ содержится рѣзко-подчеркнутое — и чрезвычайно притомъ характерное для В. А. Крылова положеніе: «Въ единеніи — сила, въ разъединеніи — гибель».

О «Семьѣ» необходимо сказать нѣсколько словъ особо. Эта драма появилась на свѣтъ сравнительно уже поздно, въ эпоху расцвѣта таланта и славы Крылова (1-е представленіе ея готовилось къ 25-лѣтнему юбилею драматурга). И въ ней проявилось новое — неожиданное для многихъ критиковъ В. А. Крылова теченіе… «Новая нотка», какъ выразился одинъ изъ нихъ — И. Ф. Василевскій. И, вотъ, что говоритъ этотъ критикъ по поводу «Семьи».

«Я назвалъ эту нотку „новою“, потому что идеи этого порядка встрѣчаются очень рѣдко въ нашей современной драмѣ. Послѣдняя давно уже получила холодно-резонерствующій, уличающій и карающій характеръ. Огромное большинство пьесъ исключительно касается отрицательныхъ сторонъ жизненнаго склада, тѣней и пятенъ, нравственныхъ уродовъ и зашибленныхъ жертвъ. Предъ нами на сценѣ постоянно фигурируютъ всевозможныя слабости, недостатки, проступки. Изъ десяти дѣйствующихъ лицъ девять внушаютъ или полное равнодушіе, или чувство гадливости.

Г. Александровъ очень ловко подмѣтилъ этотъ недостатокъ въ общемъ направленіи нынѣшней нашей драматургіи и рѣшилъ выступить съ такой пьесой, въ которой вся интрига, все освѣщеніе, весь внѣшній интересъ и все вниманіе театра сосредоточены на драматической коллизіи изъ повседневнаго быта безусловно честныхъ, безусловно хорошихъ и безусловно порядочныхъ людей. Въ этой общей идеѣ „Семьи“ и заключается, главнымъ образомъ, я думаю, секретъ ея большаго успѣха и обаянія».

Нужно замѣтить, что эти слова (равно какъ и пьеса В. А.) были написаны еще до появленія пьесъ А. П. Чехова съ ихъ мягкими тонами и съ ихъ средою хорошихъ и порядочныхъ людей. Поэтому Крыловъ явился въ «Семьѣ» какъ-бы предтечею Чехова, и «Семья» внесла такимъ образомъ въ русскую литературу нѣчто, дѣйствительно, новое и свѣжее.

Къ числу пьесъ à thèse слѣдовало-бы причислить также и двѣ комедіи: «На хлѣбахъ изъ милости» и ,,Въ осадномъ положеніи&quot;… Послѣдняя пьеса сверхъ того очень интересна и въ бытовомъ отношеніи (особенно, ея первый актъ, рисующій въ очень живыхъ краскахъ деревенскую помѣщичью жизнь). Но обѣ эти пьесы, при всѣхъ добрыхъ намѣреніяхъ автора, при всей жизненности и оригинальности своихъ темъ, при всей, наконецъ, своей литературности имѣютъ, къ сожалѣнію, весьма сильный наклонъ къ шаржу и буффонадѣ, и это обстоятельство затрудняетъ насъ отвести ихъ къ категоріи серьезныхъ пьесъ Крылова.

Комедіи ,,Въ осадномъ положеніи&quot; очень посчастливилось въ смыслѣ сценическаго успѣха. Она обошла, рѣшительно, всѣ сцены въ Россіи и сдѣлалась одною изъ самыхъ заигранныхъ пьесъ. Большой публикѣ она всегда очень нравилась, благодаря своей сценичности и смѣхотворнымъ положеніямъ. Но намъ, когда мы читали, или смотрѣли на сценѣ эту комедію, всегда было немножко досадно: зачѣмъ талантливый драматургъ, именно, такъ трактовалъ великолѣпную идею пьесы (терзанія любовью)? Прекрасное по жизненности и колоритности 1-е дѣйствіе, превосходно очерченные уже съ перваго-же акта характеры значительно обезцѣниваются утрировкой и какою-то неподобающей легкомысленностью сценъ и положеній въ слѣдующихъ актахъ. Естественная завязка пьесы приводитъ къ неестественнымъ нагроможденіямъ и коллизіямъ, и культурному зрителю въ концѣ концовъ становится даже скучно. Многія сцены вызывали въ театрѣ гомерческій хохотъ, но это былъ смѣхъ болѣе мелкій и менѣе цѣнный, чѣмъ смѣхъ, вызывавшійся другими комедіями Крылова.

Въ данномъ случаѣ Крыловъ (припомнимъ его разговоръ съ Сарсэ) гораздо болѣе послужилъ принципъ «amuser», чѣмъ принципу «вести публику». Тоже самое — и притомъ еще въ большей мѣрѣ — приходится сказать и о комедіи «На хлѣбахъ изъ милости». Эта пьеса — опять — таки обладающая прекрасною буржуазно-философской темой — очень шаржирована и, къ тому-же безцвѣтна въ бытовомъ отношеніи. Крыловъ передѣлалъ ее съ французскаго въ самомъ началѣ своей карьеры — и, по его собственному признанію, учился на ней драматургической техникѣ. И, несомнѣнно, по этой причинѣ въ пьесѣ очень мало оригинальнаго: и даже языкъ ея не русскій, а «переводный съ французскаго».

Утрировка-же положеній и легкомысленность нѣкоторыхъ сценъ такова, что развитому зрителю опять-таки дѣлается скучно, а зритель-простецъ смѣется грубымъ смѣхомъ.

Мы однако отнюдь не хотимъ кинуть Крылову упрека за этотъ смѣхъ. Какъ мы уже знаемъ онъ имѣлъ весьма солидныя основанія служить принципу «amuser». Благодаря ему, онъ привлекъ въ театръ множество новыхъ зрителей, которые, иначе, могли остаться совершенно въ сторонѣ отъ какого-либо культивирующаго воздѣйствія. Для такого зрителя — неофита шаржъ и утрировка были, пожалуй, даже необходимы, чтобы «пронять» его, и чтобы онъ смогъ почуять и отыскать культурное и доброе зерно пьесы. Такимъ образомъ, мы ничуть не обвиняемъ Крылова… Мы говоримъ только (съ чисто-художественной точки зрѣнія), что жаль, что такія прекрасныя темы были разработаны примѣнительно къ низшему, а не высшему зрителю… И мы говоримъ также, что въ силу этого обстоятельства, обѣ упомянутыя пьесы (и въ особенности «На хлѣбахъ изъ милости») необходимо, по нашему мнѣнію, отнести уже къ слѣдующей категоріи пьесъ В. А. Крылова — къ числу его легкихъ комедій и буффонадъ, въ которыхъ принципъ «забавленія публики», рѣшительно, преобладаетъ…

==== III. ====

Этихъ пьесъ и пьесокъ, если къ нимъ причислить различныя передѣлки и заимствованія — великое множество. Въ ихъ число входятъ и болѣе серьезныя, 2—3 актныя пьесы и легкомысленные фарсы и водевили съ пѣніемъ. Къ нимъ-же слѣдуетъ отнести и либретто оперетокъ.

Общій характеръ пьесъ этой категоріи — то, именно, что соединяетъ веселаго, но сравнительно благовоспитаннаго «Сорванца» и «Секретное предписаніе» съ безшабашнымъ фарсомъ «Въ погоню за прекрасной Еленой» и съ либретто «Птичекъ пѣвчихъ» — заключается, какъ мы уже говорили, въ «amuser» — т. е. преобладающемъ стремленіи привлечь публику въ театръ, потѣшить ее забавными qui pro quo, остроумнымъ діалогомъ, иногда сверхъ того пѣніемъ и музыкой и заставить ее принять подъ этимъ сладкимъ соусомъ какое-нибудь маленькое поученіе. Или-же, наконецъ, просто отвлечь ее отъ другихъ, болѣе пустыхъ и некультурныхъ развлеченій.

Это одна цѣль.

Другая-же цѣль, которую Крыловъ преслѣдовалъ своими маленькими пьесами — это дать порядочный и удобный для исполненія репертуаръ мелкому (чаще всего любительскому) театру.

До В. А. Крылова мелкіе — преимущественно провинціальные театры (клубные, любительскіе), не обладающіе ни порядочной сценой, ни декораціями, ни артистическими силами, сплошь и рядомъ, не знали, что имъ ставить? Немыслимо-же было, въ самомъ дѣлѣ ставить «Грозу», или «Ревизора» любителямъ, располагающимъ жалкою сценической обстановкой и… никакими талантами.

Правда, ставили иной разъ, но получалось, конечно, одно лишь недоразумѣніе, а не спектакль… Репертуаръ-же мелкихъ салонныхъ пьесъ, посильныхъ для даннаго персонала и сцены, былъ невѣроятно скуденъ и не художествененъ и состоялъ изъ устарѣвшихъ водевилей, нестерпимыхъ для всякаго мало-мальски развитаго вкуса. Но кромѣ любителей въ такихъ пьесахъ нуждались и профессіональные провинціальные актеры, кочующіе изъ одного городка въ другой. «Силы» у нихъ иной разъ были, пожалуй, и достаточныя для серьезной пьесы, но нельзя было найти сценической обстановки — и опять-таки нечего было играть, кромѣ устарѣвшей прѣсной дребедени…

А между тѣмъ всякое театральное зрѣлище, хотя-бы даже и состоящее изъ пустенькой комедійки, или водевиля — безусловно, желательное и полезное явленіе въ жизни какого-нибудь захудалаго городка, гдѣ только тѣмъ и развлекаются, что спятъ, пьютъ и играютъ въ карты, или-же бѣгутъ всѣмъ городомъ «топить кобеля»…

Такъ, именно, полагалъ В. А. Крыловъ, особенно ненавидѣвшій картежную игру, которая, по его словамъ, отнимала у культуры великое множество русскихъ людей. И, вотъ этихъ-то «отнимаемыхъ», эту погибающую въ праздномъ отупѣніи обывательщину онъ и хотѣлъ хоть немного пріобщить къ культурѣ своимъ легкимъ и общедоступнымъ театромъ…

Можетъ быть, онъ и переоцѣнивалъ культивирующее вліяніе театра, но, во всякомъ случаѣ, нельзя-же не согласиться, что лучше хоть что-нибудь, чѣмъ ничего. Лучше послушать остроумную, литературно-скомпанованную оперетку, или веселую комедійку, чѣмъ поступать такъ, какъ поступали обыватели Растеряевой улицы, воспѣтые Глѣбомъ Успенскимъ:

— Опять спать?

Да что-жъ другое дѣлать-то?…

Въ такихъ «острыхъ» случаяхъ, дѣйствительно, всякій театръ, хотя-бы и самый легкій, является уже серьезнымъ культивирующимъ двигателемъ. И, вотъ, для такихъ-то случаевъ, для маленькихъ сценъ, для маленькихъ актеровъ, для маленькаго нетребовательнаго зрителя Крыловъ и создалъ самъ и передѣлалъ съ иностраннаго множество легкихъ пьесокъ. Можно съ полнымъ правомъ сказать, что онъ создалъ въ Россіи «легкій театръ».

Въ этой категоріи пьесъ такъ-же, какъ и въ предыдущей, имѣется свой верхъ и низъ.

Верхній рангъ занимаютъ пьесы болѣе сложныя и расчитанныя на болѣе культурнаго зрителя и болѣе сильнаго актера. Нѣкоторыя изъ нихъ близко соприкасаются съ предыдущей категоріей и отличаются отъ нея или отсутствіемъ «поученія» (thèse), или безразличіемъ въ бытовомъ отношеніи. Другія пытаются воспроизвести бытъ («Секретное предписаніе»), но общее, свойственное этимъ пьесамъ легкомысліе, налагаетъ, на эту попытку поверхностный, шутливый характеръ…

Нижній рангъ обнимаетъ собою немудреные водевили, фарсы и оперетки.

Эта вторая категорія произведеній В. А. Крылова («легкій театръ») является очень характерною для его творчества. Можно, не обинуясь, сказать, что преимущественно имъ Крыловъ былъ обязанъ своей громкою извѣстностью — особенно въ провинціи. Тамъ преимущественно и игрались эти легкія веселыя пьески…

И если мы взглянемъ на длинный рядъ всѣхъ этихъ «Внучекъ», «Дивидендовъ», «Дядя Беккеръ подшутилъ» и т. д. и спросимъ, какая-же изъ нихъ должна имѣть главенствующее значеніе и стоять впереди ихъ длиннаго списка, то наше вниманіе невольно остановится на «Сорванцѣ».

Вотъ, пьеса, которая создала своего рода эпоху въ театральной литературѣ! Пьеса, которую по всей справедливости слѣдуетъ считать симптоматическою и характеристической для произведеній даннаго ряда…

«Сорванецъ»!…

Авторъ этихъ строкъ, проѣзжая минувшимъ лѣтомъ въ дачной мѣстности, случайно замѣтилъ на заборѣ афишу о любительскомъ спектаклѣ…

Афиша была, какъ афиша… Въ другое время я не обратилъ-бы на нее никакого вниманія… Но было въ ней что-то особенное, что заставило меня невольно взглянуть на нее еще разъ — и вдругъ въ тайникахъ души словно пріоткрылась какая-то дверка, чрезъ которую выглянули забытыя хорошія воспоминанія…

На афишѣ стояло: «Сорванецъ». И я сразу вспомнилъ маленькій, глухой городокъ, святочное время и веселый любительскій спектакль, на которомъ мы, дружная и тѣсная компанія молодежи, разыгрывали, кто во что гораздъ эту нашумѣвшую въ то время комедію. Я вспомнилъ даже начальныя слова I-го дѣйствія:

«Закрутинъ: Ужъ извините, княгиня, что мы вамъ все куръ да куръ подаемъ. Въ деревнѣ, вѣдь, что достанешь!

Княгиня: Ахъ, любезный другъ, завтракъ безподобный. Вы думаете, мы въ Петербургѣ куръ не ѣдимъ?»

Вспомнилъ я это — и невольно разсмѣялся. Эти слова можно было-бы, съ полнымъ правомъ перефразировать такъ: — «Ужъ извините, что мы на любительскихъ спектакляхъ все В. А. Крылова, да В. А. Крылова подаемъ! Въ провинціи, вѣдь, что достанешь!…» И какая-нибудь «Княгиня» тоже могла-бы съ полнымъ основаніемъ, отвѣтить:

— «Ахъ, любезный другъ, спектакль превосходный! Вы думаете, въ Петербургѣ куръ не ѣдятъ — не ставятъ пьесъ В. А. Крылова?… Да еще какъ!»…

Въ дни моей юности В. А. Крылова («Виктора Александрова») «подавали» чаще частаго, и мы уже успѣли привыкнуть къ этому имени и полюбить его. Но «Сорванецъ», появившись однажды у насъ чуть-ли не въ рукописномъ воспроизведеніи, такъ плѣнилъ насъ, что затмилъ всѣ остальныя, прежнія пьесы Александрова. И я помню, что мы, просто, дождаться не могли, когда, наконецъ, состоится наша первая репетиція… Ролей мы почти не учили: онѣ какъ-то сразу сами засѣли намъ въ головы. Недаромъ-же теперь, на разстояніи добрыхъ двухъ десятковъ лѣтъ я вспомнилъ даже начальныя слова пьесы!

И, право, за всю почти свою жизнь я не могу припомнить другихъ болѣе живыхъ, забавныхъ и увлекательныхъ минутъ, чѣмъ тѣ, которыя были проведены на репетиціяхъ и на спектаклѣ этой милой пьесы. Ни мнѣ, ни всѣмъ другимъ участникамъ нашего спектакля не довелось стать актерами; никакихъ сценическихъ талантовъ у насъ не было, но играя «Сорванца», мы чувствовали себя настоящими артистами, и намъ казалось, что мы играемъ прекрасно. Да, кажется, и зрители были убѣждены, что мы играемъ превосходно… Таково вліяніе этой пьесы (какъ и многихъ другихъ пьесъ Крылова): авторъ «Сорванца» обладалъ талантомъ сообщать свою любовь къ театру всѣмъ, кто игралъ въ его пьесахъ, и превращать неактеровъ въ актеровъ, никуда негодныхъ исполнителей въ сносныхъ артистовъ. Въ данномъ случаѣ дѣло упрощалось еще и тѣмъ, что «Сорванецъ», какъ и другія подобныя пьесы, былъ просто по плечу актерамъ. Никакихъ мудреныхъ положеній онъ не давалъ, никакихъ сложныхъ типовъ не выставлялъ. Положенія въ немъ были просты и жизненны, типы обыкновенны и, такъ сказать, обыденны. Самое содержаніе было настолько живо и остроумно, что уже въ простомъ чтеніи производило пріятное впечатлѣніе.

«Сорванецъ» самъ по себѣ долженъ имѣть свою собственную біографію и исторію, уже по одному тому, что онъ создалъ цѣлую эпоху. Къ сожалѣнію, мы не знаемъ при какихъ счастливыхъ обстоятельствахъ и въ какомъ счастливомъ вдохновеніи Крыловъ написалъ эту пьесу.

Другія пьесы «Виктора Александрова» публика любила за ихъ сценичность, остроуміе, оригинальность положеній… Но «Сорванецъ» далъ ей образчикъ, типъ, которому подражали, подъ который поддѣлывались. Въ описываемое время трудно было найти провинціальную барышню — изъ бойкихъ — которая не прилагала-бы всѣхъ, зависящихъ отъ нея мѣръ къ тому, чтобы быть, или, по крайней мѣрѣ, казаться сорванцемъ. Это была, своего рода, эпидемія. Дѣвицы и говорили и дѣйствовали въ жизни, какъ говорилъ и дѣйствовалъ крыловскій «Сорванецъ» на сценѣ. Въ большомъ количествѣ и для свѣжаго человѣка это было немного нестерпимо, но намъ тогда нравилось…

«Сорванца» нельзя считать ни бытовой пьесой (помѣщичій бытъ разработанъ въ ней шаблонно), ни пьесой à thèse. Но въ тоже время это и не фарсъ и не буффонада, которыхъ не мало имѣется въ нижнемъ ряду той-же семьи Крыловскихъ пьесъ. Въ «Сорванцѣ» нѣтъ шаржа, если развѣ не считать, легкимъ элементомъ шаржа шутливое злоупотребленіе (довольно, впрочемъ, неудачное) юридическими понятіями и терминами, практикуемое авторомъ, для большей смѣхотворности, въ 2—3 мѣстахъ пьесы. Во всемъ остальномъ «Сорванецъ» абсолютно лишенъ утрировки; его положенія, сцены и діалоги вполнѣ естественны, живы, и вся пьеса производитъ впечатлѣніе легкой и изящной жанровой картинки, отъ которой такъ и брызжетъ самымъ опьяняющимъ весельемъ.

По своей основной темѣ «Сорванецъ» сближается съ другой комедіей В. А. Крылова, «Баловень», но отличается отъ нея совершеннымъ отсутствіемъ всякой тематической предвзятости и большей живостью. Необычайно проста и остроумна и самая структура «Сорванца». Въ сущности, это ничто иное, какъ извѣстная сказка о трехъ сыновьяхъ: («Старшій умный былъ дѣтина… Младшій вовсе былъ дуракъ»…) На этой «сказочной» темѣ легко и свободно зиждется вся пьеса съ ея немудреной интригой, и какъ въ сказкѣ, счастье въ ней выпадаетъ младшему члену семьи, который однако оказывается вовсе не изъ дураковъ. Заносчивое самомнѣніе «старшихъ разбивается въ прахъ предъ непризнанными, но дѣйствительными талантами младшаго…

Въ томъ-же духѣ и родѣ и одноактная комедія „Секретное порученіе“. Это — жанровая картинка изъ военной жизни, трактованная съ большимъ знаніемъ быта. В. А. Крыловъ сознается, что ему не мало труда стоила эта маленькая комедія, такъ-какъ ему пришлось довольно долго изучать военную жизнь. Трудъ этотъ однако незамѣтенъ ни при чтеніи, ни при смотрѣніи пьесы и не повліялъ на ея живость и веселость: она, подобно „Сорванцу“, кажется написанною съ одного маху, въ счастливую минуту вдохновенія, и отъ нея брызжетъ такимъ-же захватывающимъ весельемъ. При всей вѣрности изображаемаго въ ней быта ее, однако, нельзя причислить къ чисто бытовымъ пьесамъ Крылова, въ виду того, что не изображеніе быта играетъ въ ней главную роль, а стремленіе позабавить зрителя. Наблюдательность В. А. и его добросовѣстность въ изученіи изображаемаго быта сказались здѣсь, впрочемъ, въ кое-какихъ довольно яркихъ мелочахъ: можетъ быть, нечаянно самъ для себя, онъ отмѣчаетъ въ своихъ военныхъ герояхъ такія комическія черты, которыя потомъ, во время японской войны, привели къ трагическимъ результатамъ: полковникъ Леонтьевъ, напримѣръ блистаетъ точнымъ знаніемъ того… сколько тысячъ плѣнныхъ, орудій и зарядныхъ ящиковъ достались въ нѣкоемъ сраженіи французамъ. Онъ-же старательно заботится о томъ, чтобы въ его батальонѣ хлѣбъ пекли съ припекомъ, и садитъ подчиненнаго офицера подъ арестъ за то, что тотъ не доглядѣлъ за хлѣбомъ… Схоластическія науки и увлеченіе „хозяйственностью“ — развѣ не оказались эти двѣ черты потомъ роковыми для нашей арміи?… Эти черточки могли-бы быть подвергнуты серьезной обработкѣ, но Крыловъ скользнулъ мимо нихъ и набросилъ на всю пьеску легкомысленный, шаловливый характеръ. Въ тѣ времена, впрочемъ, и нельзя было иначе… Во всякомъ случаѣ, обѣ только-что разсмотрѣнныя пьески Крылова — „Сорванецъ“ и „Секретное предписаніе“ принадлежатъ къ числу наиболѣе удачныхъ и наиболѣе характерныхъ для Крылова произведеній.

Нѣсколько слабѣе по замыслу и по выполненію третья веселая пьеска ,,Чудовище».

Совсѣмъ особый характеръ носитъ еще одна пьеса, которую, по нашему мнѣнію, слѣдуетъ тоже присоединить къ числу веселыхъ, небольшихъ пьесъ, въ жанрѣ «Сорванца». Мы говоримъ о трехъ актной комедіи «Шалость». Это изящная, слегка комическая, слегка идиллическая картинка въ художественной рамкѣ итальянской жизни… Красивая пьеска, въ которой, пожалуй, больше отведено мѣста поэзіи, чѣмъ смѣху и шуткѣ. Но характеръ ея тоже легкій и незатѣйливый, шаржа и буффонады нѣтъ ни малѣйшихъ…

Этими пьесами, собственно, и кончается верхній рангъ. Далѣе идетъ безчисленное множество маленькихъ пьесокъ, спеціально написанныхъ для маленькой сцены: и оригинальныхъ и передѣланныхъ съ иностраннаго. Всѣ эти «Вокругъ огня не летай», «По кривой дорогѣ впередъ не видать», ,,Дядя Беккеръ подшутилъ&quot;, «Домовой шалитъ» и т. д. въ свое время не сходили съ репертуара маленькихъ сценъ. Пьески эти иногда очень живы и остроумны («Въ погоню за Прекрасной Еленой»), иногда довольно блѣдны, наивны и малосодержательны, иногда рѣзко-шаржированы, но всѣ онѣ отличаются безупречной литературностью, хорошимъ языкомъ, сценичностью и хоть какой-нибудь внѣшней занимательностью, что и обезпечиваетъ за ними право существованія на сценѣ и до сихъ поръ.

Нельзя не упомянуть также особо о крыловскомъ фарсѣ и о переводимыхъ имъ опереточныхъ либретто.

Фарсъ Крылова въ отличіе отъ нынѣшнихъ фарсовъ, безусловно чистоплотенъ и не содержитъ даже тѣни какихъ-либо сальныхъ намековъ. Даже немного рискованный по темѣ фарсъ «Toto chez Tata» переданъ такъ чистоплотно, что зритель, пожалуй, даже не сразу догадается, къ какой-такой Tata попалъ мальчуганъ Toto. Въ этомъ отношеніи всѣ пьесы Крылова доступны всѣмъ возрастамъ, и ни объ одной изъ нихъ не приходится анонсировать «только для взрослыхъ»… Главное свойство крыловскаго фарса составляетъ безшабашная, безудержная шаржированность положеній и отчаянно быстрая смѣна всякихъ необыкновенныхъ qui pro quo («Въ погоню за прекрасной Еленой»). Содержательности въ этихъ шуткахъ искать, конечно, не приходится, но, какъ этого всегда добивался Крыловъ, въ нихъ хоть въ чемъ-либо, хоть какъ-нибудь — все-таки отражается дѣйствительная жизнь.

Теперь по поводу оперетокъ.

Вотъ пунктъ, за который, кажется всего болѣе, доставалось Крылову отъ современниковъ. — Развѣ можно — говорили они: — серьезному драматургу опускаться до перевода опереточныхъ либретто?

Но почему-же нельзя?

Почему драматургу не приложить свою руку къ этому дѣлу, если оперетка жива, остроумна, литературна и лишена сальности, и если драматургъ — подобно В. А. Крылову — исповѣдуетъ взглядъ о необходимости, при извѣстныхъ условіяхъ, позабавить публику, чтобы привлечь ее въ театръ.

В. А. Крыловъ занимался переводами оперетокъ въ то время, когда въ Россіи этотъ жанръ только-что появился, и когда оперетку возвели на своего рода пьедесталъ и увлекались ею всѣ поголовно. Вспомнимъ къ тому-же, что оперетка 60-хъ годовъ отличается отъ современной оперетки, какъ небо отъ земли. Это не пищеварительное пустословіе, не безвкусный фарсъ, преисполненный «пикантностей», но рѣзкая сатира на все, незаслуженно забравшееся на верхъ… Въ старой опереткѣ живое бѣшеное остроуміе бьетъ черезъ край, захватываетъ зрителя и, не удовлетворяясь обыденными мотивами для смѣха, смѣло захватываетъ мотивы общественной и политической жизни. Это — серьезная каррикатура въ пѣніи, музыкѣ и сценической иллюзіи, и въ то время, когда все на Руси было задавлено цензурой, опереткѣ удавалось иной разъ вторгаться въ заповѣдныя области… Съ опереткой было тоже самое, что со старинными придворными шутами: серьезный человѣкъ не имѣлъ возможности сказать правду, а шуту это разрѣшалось невозбранно… Такъ что-же удивительнаго въ томъ, что такой отзывчивый къ явленіямъ общественной жизни и къ требованіямъ публики писатель, какъ Крыловъ, отдалъ дань общему увлеченію опереткой? Это было вполнѣ естественно и резонно, и упрекать его за это нѣтъ, рѣшительно, никакого смысла…

«Я всегда смотрѣлъ на оперетту, какъ на сатиру и каррикатуру, — говорилъ по этому поводу самъ Крыловъ: — «и оттого этотъ характеръ носятъ всѣ переведенныя мною оперетты („Орфей въ аду“, .Птички пѣвчія», «Чайный цвѣтокъ»). Но когда актеръ С. просилъ меня перевести «Маленькаго Фауста» и «Зеленый островъ», я отказался, хотя и зналъ, какія выгоды дастъ этотъ переводъ&quot;.

«Если Крыловъ писалъ всякаго рода произведенія» — говоритъ одинъ изъ его критиковъ: — «отъ серьезной драмы до фарса, отъ перевода „Натана Мудраго“ до перевода какой-либо оперетки, то это потому только, что въ публикѣ есть спросъ и на драму и на фарсъ. Крыловъ никогда не брался за вещь, какъ-бы эффектна сценически она ни была, если ея содержаніе не отвѣчало его взглядамъ, или если ока направленіемъ своимъ оскорбляла его эстетическій вкусъ»…

{{---|width=6em}}

Теперь остается сказать нѣсколько словъ о пьесахъ, писанныхъ В. А. Крыловымъ совмѣстно съ другими лицами, и объ его переводахъ — передѣлкахъ крупныхъ иностранныхъ пьесъ. А также и объ его собственныхъ (немногихъ) историческихъ пьесахъ.

О первыхъ, собственно говоря, трудно сказать что-либо опредѣленное, такъ-какъ трудно установить, что въ нихъ принадлежитъ Крылову, и что его сотрудникамъ. Такихъ пьесъ довольно много, и участіе въ нихъ Крылова самое разнообразное; нѣкоторыя изъ нихъ онъ лишь подвергалъ редакціонному просмотру и приспосабливалъ къ сценѣ. Въ другихъ онъ работалъ наравнѣ съ соавторомъ. Въ третьихъ онъ, наконецъ, былъ хозяиномъ, но «для большей успѣшности» (по его словамъ) «бралъ помощника — спеціалиста по тому, или другому вопросу» («Правительница Софья»). И о всѣхъ почти этихъ пьесахъ приходится сказать, что онѣ, равно какъ и переработки серьезныхъ иностранныхъ пьесъ («Дитя несчастья», и «Донна Діана») — далеко не обладаютъ тѣми качествами, которыя присущи оригинальнымъ пьесамъ Крылова; онѣ какъ-то жиже, блѣднѣе и, вообще, слабѣе. Изъ нихъ только «Правительница Софья» и «Первая муха» имѣли солидный успѣхъ. Другія-же держались на сценѣ или, благодаря игрѣ отдѣльной актрисы («Генеральша Матрена»), или-же случайнымъ обстоятельствамъ («Контрабандисты»).

Почти то же самое нужно, къ сожалѣнію, сказать и объ историческихъ пьесахъ Крылова. За исключеніемъ «Дѣвичьяго переполоха», онѣ не удачны. И тѣмъ неудачнѣе, чѣмъ серьезнѣе были замыслы автора.

Наименѣе серьезная изъ нихъ — «Дѣвичій переполохъ» — наиболѣе удачна. При исполненіи на сценѣ эта пьеса имѣла довольно слабый успѣхъ, но, по нашему мнѣнію, она безусловно заслуживала успѣха гораздо большаго. Въ ней, во-первыхъ, интересенъ уже самъ по себѣ старинный русскій бытъ, живо воспроизведенный Крыловымъ. Затѣмъ оригинальна и интересна тема пьесы — конкурсъ дѣвичьей красоты и всѣ вытекающія отсюда смѣшныя положенія. И, наконецъ, Крыловъ вывелъ въ ней любопытный типъ русскаго гаера и гистріона XVII вѣка (Бѣсомыка) — типъ, въ общемъ, яркій и выдержанный. Кромѣ того «Дѣвичій переполохъ» блещетъ великолѣпнымъ языкомъ, строго выдержаннымъ въ духѣ того времени. Въ общемъ, это красивая, интересная, хотя и несерьезная, жанровая картинка XVII вѣка, нарисованная рукою мастера.

Остальныя пьесы — «Петръ Великій» и «12-й годъ» — уже совсѣмъ не то.

На «Петра Великаго» В. А. Крыловъ особенно уповалъ. Онъ усердно подготовлялся къ писанію этой пьесы, обстоятельно и съ любовью изучалъ матеріалы и любовно писалъ ее. Но на этотъ разъ вдохновеніе покинуло его. Несмотря на массу затраченнаго труда, на основательное изученіе характеровъ, языка и внѣшнихъ событій изображаемой эпохи, получилось вялое и безцвѣтное «представленіе», парадный «grand spectacle», какъ разъ подстать пустопорожнимъ и напыщеннымъ «патріотическимъ» постановкамъ «Народнаго Дома», который и пріютилъ у себя «Петра Великаго». Интересъ къ этой пьесѣ былъ возбужденъ и поддерживался только тѣмъ обстоятельствомъ, что въ ней впервые выводилось на сценѣ лицо царствующей династіи, вопреки дотолѣ существовавшимъ запрещеніямъ. Привлекала публику и обстановка спектакля, и публика охотно посѣщала это зрѣлище, но литературу оно не обогатило.

Въ письмахъ В. А. Крылова имѣется любопытное повѣствованіе о томъ, какъ онъ читалъ эту пьесу бывшему министру Сипягину и его приснымъ… И, право, грустно читать эти страницы, рисующія всю жалкую фальшь того положенія, въ которое попалъ В. А., читая &quot;Петра Великаго* въ этомъ кругу, гдѣ одинаково презирали и автора и пьесу и, вообще, всю русскую литературу и прикрывали свои зѣвки учтивыми похваливаніями и любезными рукопожатіями… И странно, что такой чуткій человѣкъ, какъ В. А., принималъ всѣ эти учтивости и похваливанія въ серьезъ!..

Нѣсколько лучшее впечатлѣніе производитъ «12-й годъ». По крайней мѣрѣ, эта пьеса сценически интересна; ея фабула привлекаетъ вниманіе своими драматическими коллизіями, и средній зритель на представленіи «12-го года» не скучаетъ. Но и здѣсь мало-мальски развитаго зрителя удручаетъ прѣсный патріотизмъ въ стилѣ Народнаго Дома — и въ особенности, крайне неудачная сцена, гдѣ появляется «пѣвецъ въ станѣ русскихъ воиновъ» — фальшивая, непріятная своею натянутостью сцена, отъ которой невольно коробитъ художественно-воспріимчиваго зрителя…

==== IV. ====

Если мы попытаемся прослѣдить, какихъ темъ касался В. А. Крыловъ въ своихъ пьесахъ, и какіе сюжеты въ нихъ разработывалъ, то придемъ къ слѣдующимъ выводамъ.

В. А. Крыловъ широко наблюдалъ жизнь и охотно откликался на ея запросы и вопросы. Особенно отзывчивъ въ этомъ отношеніи онъ былъ въ первое время своей литературной дѣятельности, когда его захватила эпоха реформъ и общественнаго пробужденія. Мы уже видѣли, какъ живо онъ интересовался новымъ судомъ, земствомъ, крѣпостнымъ правомъ — и уже говорили о цѣломъ рядѣ пьесъ, въ которыхъ разработываются вопросы и темы, вытекающія изъ требованій и настроеній 60-годовъ. Фальшивое и смѣшное положеніе буржуя-чиновника, неосмотрительно подвернувшагося подъ равный, скорый и милостивый судъ мировой юстиціи и старающагося скрыть свою бѣду отъ домашнихъ — даетъ тему для комедіи &quot;Къ мировому!*. Та-же пьеса разработываетъ кромѣ того и другой мотивъ: стремленіе женщины къ высшему образованію и эмансипацію дѣтей отъ отцовскаго гнета. Первые шаги земства въ Россіи и связанныя съ этимъ интриги разныхъ дрянныхъ людей, которые кладутъ ему палки въ колеса и ради мести и личныхъ выгодъ выживаютъ хорошихъ и дѣльныхъ работниковъ — эти черты изъ жизни русскаго земства дали Крылову тему для «Змѣя Горыныча». Романическая исторія, соединенная съ изображеніемъ судебной ошибки въ уголовномъ дѣлѣ, разбирающемся на судѣ присяжныхъ, послужила сюжетомъ для драмы «Дѣло Плеянова». Вопросы школьнаго образованія въ провинціи — создали сюжетъ «Нади Мурановой».

Въ «Горѣ-злосчастьѣ» В. А. Крыловъ касается вѣчно юнаго мотива измывательства людей власть имущихъ надъ мелкою сошкой, причемъ попутно разработываетъ и вопросъ о трагизмѣ людскаго равнодушія. Въ комедіи «По духовному завѣщанію» онъ разработываетъ вопросы и недоразумѣнія завѣщательнаго права и тѣ треволненія, надежды и разочарованія, которыя возникаютъ при открытіи наслѣдства. Пьеса «Въ духѣ времени» изображаетъ примитивное мошенничество — ту эмбріональную форму его, которая граничитъ съ безразличнымъ въ уголовномъ отношеніи «ловкимъ дѣломъ». Въ этой пьесѣ Крыловъ изслѣдуетъ ту степень житейской нравственности, при которой люди способны дѣлать нечестныя вещи, въ полной наивной увѣренности, что они безусловно чисты. «Вся Москва такъ дѣлаетъ», говорятъ такіе люди, т. е. всякій человѣкъ не затруднится нажиться на невѣденіи ближняго, въ явный ущербъ ему…

Въ «Семьѣ» и «Разладѣ» трактуются вопросы семейнаго единенія, безъ котораго ячейка семьи распадается и гибнетъ. Въ «Поззіи любви» затронутъ (едва-ли не впервые на русской сценѣ) вопросъ о бракѣ и разводѣ. Въ «Лѣтнихъ грезахъ» мы встрѣчаемъ зачатки того, что зовется теперь «аграрнымъ вопросомъ». «Радости жизни» трактуютъ о тѣхъ радостяхъ труда и увлеченія любимымъ дѣломъ, которыя были всегда такъ близки и дороги самому В. А. Крылову. «Кому весело живется» противупоставляетъ озабоченность и унылость обезпеченнаго и вялаго человѣка веселью и благодушію необезпеченнаго, но энергичнаго и изобрѣтательнаго. «Городъ упраздняется» изображаетъ забавную суматоху и переполохъ въ маленькомъ городкѣ, который якобы рѣшено упразднить. «Въ осадномъ положеніи» имѣетъ темою извѣстное стихотвореніе Гейне: «Sie haben mich geguаlet… die eine mit ihrem Liebe» — «Они измучили меня своей любовью»… «Баловень и „Сорванецъ“ имѣютъ своимъ сюжетомъ матримоніальные визиты жениховъ въ помѣстья къ предполагаемымъ невѣстамъ… и т. д.

Въ болѣе легкихъ пьесахъ темы и сюжеты еще болѣе разнообразны. Тутъ мы встрѣчаемъ и насмѣшку надъ ажіотажемъ („Дивидендъ“) и ловкость влюбленной женщины, которая старается вернуть ушедшаго отъ нея возлюбленнаго („Шалость“) и проказы шаловливой дѣвушки („Внучка“) и комическое происшествіе въ семейной жизни военнаго человѣка („Секретное предписаніе“) и т. д.

Такимъ образомъ В. А. Крыловъ посвящаетъ свое вниманіе преимущественно общественнымъ и семейнымъ вопросамъ и вопросамъ практической житейской философіи. И, какъ уже мы видѣли, кое-что взято имъ въ качествѣ сюжетовъ и изъ исторіи и притомъ исторіи исключительно русской.

При всемъ разнообразіи темъ и сюжетовъ въ пьесахъ В. А. Крылова, существуетъ однако нѣкая общая идея, соединяющая большинство ихъ. Идея эта выражается извѣстнымъ изреченіемъ: „Concordia parvae res crescunt“ — „Въ единеніи сила“. Во* имя этой идеи Крыловъ ратовалъ всю свою жизнь. Онъ проводилъ ее не только на словахъ и въ своихъ драмахъ, но и въ статьяхъ о театрѣ, и въ проектѣ нормальнаго устава тружениковъ сцены, и въ своихъ дѣйствіяхъ по управленію труппой александринскаго театра, и, наконецъ, въ своихъ житейскихъ дѣлахъ и поступкахъ. Эта идея перешла къ нему по наслѣдству отъ его отца, отъ его дружной и тѣсной семьи, и В. А. Крыловъ какъ-бы избралъ ее своимъ девизомъ на всю жизнь.

Изъ пьесъ его она ярче всего выражена въ „Семьѣ“ и „Разладѣ“. Затѣмъ (въ положительномъ и отрицательномъ видѣ) эту идею единенія можно прослѣдить въ „Горѣ-злосчастьѣ“ (отсутствіе единенія въ средѣ близкихъ и знакомыхъ другъ другу людей, которые — въ силу разъединенія и равнодушія — допускаютъ гибель одного изъ своихъ сочленовъ), затѣмъ въ „Земцахъ“, въ „Надѣ Мурановой“, въ комедіи ,,Городъ упраздняется» (вражда городскихъ властей) въ драмѣ ,,Дѣло Плеянова&quot; и во многихъ другихъ.

Затѣмъ есть и еще нѣчто общее для всѣхъ пьесъ В. А. Крылова:

«Прослѣдивъ его сочиненія», говоритъ анонимный авторъ одной изъ газетныхъ статей по случаю 25-лѣтія литературной дѣятельности Крылова: — «вы всюду увидите болѣе печали, чѣмъ злобы, и всѣ они проникнуты той теплой любовью къ человѣчеству, которая составляетъ основу характера самого автора»…

{{---|width=6em}}

Какихъ общественныхъ и соціальныхъ сферъ касается В. А. Крыловъ въ своихъ пьесахъ? Какой бытъ и обстановку онъ изображаетъ? Какихъ ранговъ люди выводятся имъ въ качествѣ дѣйствующихъ лицъ?

Въ этомъ отношеніи надо отмѣтить демократизмъ Крылова. Характерно, что онъ почти не выводитъ въ своихъ пьесахъ такъ называемый высшій кругъ. Представители этого послѣдняго если и фигурируютъ то лишь въ качествѣ, такъ сказать гастролеровъ (по крайней мѣрѣ, въ большихъ пьесахъ. Цѣликомъ-же бытъ и жизнь людей этого круга В. А. не изображаетъ. Въ тѣхъ-же пьесахъ, гдѣ они появляются («Первая муха», «Сорванецъ», «Дивидендъ», «Въ духѣ времени») авторъ ставитъ ихъ на второе мѣсто, подтруниваетъ надъ ними и, вообще, относится къ нимъ свысока.

Огромное мѣсто въ творчествѣ В. А. Крылова занимаетъ помѣщичій кругъ. Безъ помѣщиковъ и помѣщицъ у него не обходится почти ни одна пьеса.

Въ большинствѣ пьесъ помѣщики играютъ доминирующую роль («По духовному завѣщанію», «Въ духѣ времени», «Сорванецъ», «Баловень», «Лѣтнія грезы», «Въ осадномъ положеніи»). Въ другихъ пьесахъ они являются лишь въ видѣ вводныхъ лицъ («Земцы», «Дѣло Плеянова», «Кому весело живется», «На хлѣбахъ изъ милости»). Но почти всюду Крыловъ изображаетъ ихъ съ достаточной рельефностью и картинностью.

Выводя помѣщиковъ въ качествѣ дѣйствующихъ лицъ, Крыловъ въ большинствѣ пьесъ, гдѣ они являются, воспроизводитъ и помѣщичій бытъ и дѣлаетъ это съ большимъ художественнымъ вкусомъ. Таково, напримѣръ, 1-е дѣйствіе комедіи «Въ осадномъ положеніи», которое все цѣликомъ представляетъ прелестную картину лѣтняго вечера въ помѣщичьей усадьбѣ. Тоже самое въ «Лѣтнихъ грезахъ», въ «Въ духѣ времени» и нѣкоторыхъ другихъ.

Такое богатство помѣщичьихъ типовъ и помѣщичьяго быта станетъ вполнѣ понятно, если мы вспомнимъ, что В. А. Крылову приходилось очень часто имѣть близкія сношенія съ этимъ міромъ. Не менѣе часто приходилось ему сталкиваться съ міромъ чиновно-бюрократическимъ, — и, вотъ, мы встрѣчаемъ рядъ пьесъ, гдѣ отведено очень много мѣста представителямъ и этого міра. В. А. изображаетъ съ одинаковой яркостью и высшихъ чиновниковъ, и чиновную мелкоту, и мы знаемъ, что у него есть даже цѣлая драма, взятая изъ міра мелкой и крупной бюрократіи — «Горе-злосчастье». Въ драмѣ этой воспроизводится цѣликомъ засѣданіе канцеляріи одного изъ присутственныхъ учрежденій.

Чиновный міръ выведенъ также и въ другихъ пьесахъ: «Къ мировому! (главный герой пьесы — чиновникъ). „Земцы“ (судебный слѣдователь; цѣлый актъ, изображающій сцену предварительнаго слѣдствія), „Контрабандисты“ (тоже), „Дѣло Плеянова“ (прокуратура) „Разладъ“ (высшее чиновничество). Эпизодически — и притомъ безъ изображенія быта — чиновники появляются въ пьесахъ: „Городъ упраздняется“, „Лѣтнія грезы“, „Баловень“ (нѣмецъ Фрезе) и нѣк. другихъ.

Учителя и профессора, составляющіе какъ-бы переходную ступень между чиновенствомъ и свободными профессіями, встрѣчаются въ „Надѣ Мурановой“, „Въ духѣ времени“, „Медвѣдь сосваталъ“ и пр. Земскіе дѣятели въ большомъ количествѣ выступаютъ въ „Земцахъ“…

Немалую роль въ пьесахъ В. А. Крылова играютъ и представители свободныхъ профессій. Мы встрѣчаемъ ихъ въ „Шалости“ (художническая богема), ,,Дѣлѣ Плеянова» (адвокатъ), «На хлѣбахъ изъ милости» (адвокатъ), въ «Радостяхъ жизни» (пѣвцы художники) и, главнымъ образомъ, въ «Семьѣ», гдѣ наиболѣе характерно воспроизведенъ бытъ мелкой интеллигентной богемы (художникъ, литераторша, студентъ).

Гораздо менѣе мѣста отведено представителямъ купечества и крестьянства. Въ изображеніи быта и типовъ этихъ сословій В. А. Крыловъ былъ вообще, слабоватъ, и его купцы и крестьяне (въ «Земцахъ», «Надѣ Мурановой», «Дѣлѣ Плеянова», «Лѣтнихъ грезахъ» и пр.) мало характерны и, пожалуй, даже шаблонны. Гораздо рельефнѣе обрисованы представители мѣщанства («Городъ упраздняется», «Горе-злосчастье»).

Что касается военныхъ, то мы имѣемъ прекрасную бытовую картинку изъ этого міра — «Секретное предписаніе». Отдѣльно-же — и безъ изображенія быта — военные встрѣчаются во многихъ пьесахъ, но тамъ они недостаточно типичны.

Встрѣчаются въ одной пьесѣ («Радости жизни»), и представительницы столичнаго «demi monde’а» (понимая подъ этимъ выраженіемъ веселящійся столичный людъ, который тянется за «grand munde’омъ» не имѣя однако ни родовитости, ни средствъ этого послѣдняго). Наконецъ, среди всѣхъ перечисленныхъ персонажей В. А. Крылова попадается и единственный представитель босячества (Ѳаддеевъ въ «Разладѣ»), нарисованный однако далеко не съ такою экспрессіей и восторгомъ, какъ рисовалъ ихъ потомъ Горькій…

Въ территоріальномъ отношеніи, бытъ и дѣйствующія лица въ пьесахъ В. А. Крылова распредѣляются, преимущественно, по помѣстьямъ и провинціальнымъ городкамъ. Столица у него фигурируетъ сравнительно рѣдко (преимущественно въ мелкихъ пьесахъ). Заграница лишь въ одной «Шалости». Съ особенной любовью Крыловъ живописуетъ бытъ помѣстій и маленькаго города («Дѣло Плеянова», «Земцы», «Надя Муранова'', „Городъ упраздняется“).

По національностямъ, бытъ и дѣйствующія лица распредѣляются у Крылова болѣе, чѣмъ скудно. Въ своихъ пьесахъ онъ выводитъ почти исключительно русскій бытъ и русскихъ людей, и исключеніе составляетъ лишь нѣмецъ — Фрезе въ „Баловнѣ“ (нѣмецъ, впрочемъ, обрусѣвшій), да „Контрабандисты“ съ ихъ евреями.

Въ заключеніе, упомянемъ объ историческихъ лицахъ и бытѣ: ихъ тоже немного: Царь Петръ и Царевна Софья съ ихъ приближенными, и персонажи 1812-го года. Историческій бытъ имѣемъ въ „Дѣвичьемъ переполохѣ“.

Итакъ, преимущество въ своихъ пьесахъ В. А. Крыловъ отдаетъ быту и лицамъ помѣщичьяго и чиновнаго міра. Охотно изображаетъ онъ затѣмъ представителей свободныхъ профессій и, вообще, интеллигенціи 3-го сословія. Остальныя сословія — начиная отъ крестьянства и до высшаго свѣта, у него не въ авантажѣ. И изъ огромнаго количества его бытовыхъ пьесъ мы имѣемъ всего лишь одну пьесу, изображающую бытъ инородческій и одну исторически-бытовую — съ боярами, скоморохами и т. п.

==== V. ====

Одинъ изъ самыхъ главныхъ и „больныхъ“ вопросовъ, предъявляемыхъ каждому писателю-художнику критикой и исторіей литературы — это вопросъ о томъ: создалъ-ли онъ какіе-нибудь типы?

Мы считаемъ излишнимъ говорить сейчасъ о томъ, что такое типъ въ художественныхъ произведеніяхъ… Понятіе это, конечно, слѣдуетъ строго отдѣлять отъ понятія „дѣйствующаго лица“. Бываютъ романы, драмы, повѣсти, въ которыхъ фигурируетъ множество дѣйствующихъ лицъ, но нѣтъ ни одного типа… Создалъ-ли типы Крыловъ? Имѣетъ-ли онъ этотъ знакъ отличія, которымъ бываетъ отмѣченъ всякій настоящій художникъ, и которымъ истинный художникъ отличается отъ разныхъ литературныхъ борзописцевъ?

Отрицательная критика (которая, вообще, по отношенію къ В. А. Крылову преобладала) выражается на этотъ счетъ довольно строго. Вотъ, напримѣръ, что говоритъ анонимный авторъ статьи въ газетѣ „Новое Время“ по случаю 25-лѣтняго юбилея Крылова:

,,Крыловъ не создалъ ни одного типа, ни одного яркаго лица, которое могло-бы оставаться въ исторіи русской литературы. Онъ не создалъ и особаго языка: но можно сказать, что лица его комедій, какъ и языкъ, ходячіе.

Если собрать отдѣльныя черты этихъ лицъ, то можетъ быть, получится средній человѣкъ, не добрый и не злой, съ несильными и совсѣмъ не упорными стремленіями къ добру, обыкновенно, легкопобиваемый въ жизни. Получится такая-же средняя женщина, съ внѣшнимъ обликомъ тоже чего-то стремящагося къ добру. Это однообразіе лицъ, ихъ сѣроватость и обыденность пришлись очень по плечу артистамъ, а искусная компановка пьесъ, движеніе ихъ, и несомнѣнно взятыя изъ жизни фразы и намеки пришлись по вкусу публикѣ»…

«В. А. Крыловъ, несомнѣнно, наблюдалъ жизнь»: — говоритъ далѣе тотъ-же критикъ: — «но талантъ его таковъ, что эти наблюденія укладываются у него, по большей части, въ готовыя лица, или, яснѣе сказать, въ готовыя театральныя амплуа. Характеровъ онъ не могъ создавать; онъ не могъ творить, а только, такъ сказать, обозрѣвалъ характеры.

Дарованье В. А. Крылова не изъ тѣхъ, которыя прокладываютъ новые пути, создаютъ живые и выпуклые характеры въ области драматической литературы. Это — среднее дарованіе, весьма усердное, при помощи упорнаго труда и настойчивости завоевавшее себѣ извѣстное положеніе на сценѣ. Это одно изъ тѣхъ дарованій, положительныя стороны которыхъ какъ-то ускользаютъ, ибо онѣ совсѣмъ не ярки, а отрицательныя стороны стушевываются исполненіемъ, тщательной постановкой и внѣшнимъ движеніемъ»…

Другой критикъ (И. А. въ «Новостяхъ» — тоже по случаю 25-лѣтняго юбилея) наоборотъ, признаетъ у Крылова не только «лица», но и типы, и даже замѣчаетъ, что «В. К. лучше удаются мужскіе отрицательные типы и женскіе положительные», и лишь оговаривается, что у Крылова «очень обыкновенны лица съ ускользающей, мало характерной физіономіей», и что «въ общемъ, мотивы пьесъ Крылова бываютъ интересны и серьезны, но часто изображеніе въ нихъ недостаточно типично и выполняетъ свои художественные пробѣлы сценичностью».

Въ этихъ отзывахъ двухъ критиковъ — рѣзкомъ и полурѣзкомъ, есть безусловная и большая доля правды. Но первый изъ критиковъ, несомнѣнно, упустилъ изъ вида цѣлый рядъ серьезныхъ пьесъ Крылова и руководствовался въ своемъ отзывѣ пьесами болѣе легкомысленными. А затѣмъ онъ, очевидно, позабылъ, что В. А. не геній и не великій міровой писатель.

Нужно сказать, что у насъ на Руси г.г. критики, вообще, почему-то всегда требуютъ у каждаго писателя, чтобы онъ былъ звѣздою самой первой величины, и если онъ оказывается лишь deus minor, то корятъ его этимъ… И не хотятъ подходить къ нему съ какою-либо иною мѣркою, чѣмъ та, которая заведена у нихъ для Шекспира, Пушкина, Гоголя…

Конечно, В. А. Крыловъ не создалъ такихъ типовъ, которые остались-бы въ исторіи литературы. Исторія литературы отмѣтитъ его самого, но говорить въ отдѣльности о его типахъ, вѣроятно, не будетъ. Онъ не оставилъ намъ такихъ образцовъ, которые пребывали-бы вѣчными, отлитыми изъ бронзы, вытесанными изъ гранита памятниками. Онъ не далъ такихъ типовъ, какъ Гамлетъ, Фаустъ, Чацкій, Чичиковъ… Но В. А. Крыловъ и не былъ геніемъ… Онъ не могъ дать типовъ особенно-яркихъ, типовъ 1-й величины. И, вотъ, за это его и укорялъ первый изъ цитированныхъ нами критиковъ, забывая, или намѣренно упуская изъ вида, что бываютъ художественные типы и 2-го порядка, быть можетъ, недостаточно яркіе, но тѣмъ не менѣе, живые и характерные. Это — типы, употребляемъ выраженіе перваго критика, «ходячіе», болѣе, или менѣе ординарные, но при всемъ томъ они остаются типами постольку, поскольку въ нихъ собраны и воспроизведены характерныя черты извѣстнаго разряда людей.

Такіе, именно, типы и создавалъ Крыловъ. Созданные имъ типы, быть можетъ, иногда недостаточно ярки, но они, во всякомъ случаѣ, жизненны, и говорить, что Крыловъ «укладывалъ свои наблюденія въ готовыя амплуа», и что у него нѣтъ типовъ, а есть только «лица», можно лишь при поверхностномъ знакомствѣ съ его творчествомъ. Нововременскій критикъ — употребляемъ его собственное выраженіе — повидимому, самъ лишь «обозрѣвалъ» произведенія Крылова, сваливая все вмѣстѣ — и серьезныя его произведенія, которыя только и должны быть принимаемы въ данномъ случаѣ во вниманіе, и мелкія пьески «малаго театра», не имѣющія никакихъ серьезныхъ художественныхъ задачъ.

Такіе персонажи, какъ Надя Муранова, Настя Кружалова («Земцы»), Причаловъ («Земцы»), герои «Горе-Злосчастья», герои «Семьи» и «Разлада», нельзя не назвать типичными: они рельефны и пластичны, они стоятъ въ глазахъ даже при простомъ чтеніи пьесы. Каждый изъ нихъ концентируетъ въ своемъ обликѣ всѣ существенныя черты другихъ себѣ подобныхъ лицъ — и это, именно, и есть признакъ типичности.

Но съ другой стороны, нельзя не замѣтить, что собственно, типовъ, т. е. характерныхъ, рѣзко отчеканенныхъ лицъ, у Крылова (даже и въ серьезныхъ его пьесахъ) не такъ-то много — и во всякомъ случаѣ, меньше, чѣмъ, дѣйствующихъ лицъ. Немалое количество выводимыхъ имъ персонажей являются, дѣйствительно, довольно безразличными, или, какъ выражается второй критикъ (И. А.) «у Крылова очень обыкновенны лица съ ускользающей, мало характерной физіономіей», т. е. тѣ изъ его дѣйствующихъ лицъ, которыя бываютъ нужны автору не какъ выразители извѣстной среды, или извѣстныхъ убѣжденій, но какъ вспомогательныя средства въ ходѣ пьесы. И такихъ «вспомогательныхъ средствъ» въ комедіяхъ Крылова очень много (напримѣръ, второстепенныя лица въ «Земцахъ», офицеръ Семиратовъ въ «Надѣ Мурановой» и т. п.). У геніевъ драматической литературы даже такія лица являются характерными. Крыловъ-же сплошь и рядомъ не заботился о скульптурной лѣпкѣ ихъ. Но кромѣ того у него есть безразличные персонажи и среди главныхъ дѣйствующихъ лицъ — и это преимущественно въ пьесахъ легкаго содержанія («Чудовище», «Шалость»). Объ этихъ пьесахъ, дѣйствительно, приходится сказать, что тутъ уже не типы, а, скорѣе, амплуа, и что ,,изображеніе въ нихъ недостаточно типично и выполняетъ свои художественные пробѣлы сценичностью&quot; и внѣшней занимательностью содержанія.

Нельзя затѣмъ также не упомянуть и о томъ невыгодномъ положеніи, въ которомъ Крыловъ очутился со своимъ творчествомъ, попавъ какъ-разъ въ промежутокъ между такими крупными талантами, какъ Островскій и Чеховъ. Многіе типы Крылова, наблюденные имъ прямо и непосредственно въ жизни, казались повтореніями другихъ, болѣе яркихъ типовъ Островскаго и были оттѣснены на задній планъ типами Чехова. О Крыловѣ, говорили: — Его купцы взяты у Островскаго! — и говорятъ теперь: — У Чехова это гораздо ярче! — и, въ самомъ дѣлѣ, у Крылова есть многое, какъ-бы предваряющее другихъ, позднѣйшихъ писателей. Напримѣръ, его Надя въ «Радостяхъ жизни» является прототипомъ чеховской Сони въ «Дядѣ Ванѣ». Его босякъ Ѳадеевъ въ «Разладѣ», созданъ задолго до босяковъ Горькаго и служитъ имъ восходящимъ родственникомъ. Дѣти, къ сожалѣнію для Крылова, затмили родителей. Но упрекать Крылова въ томъ что онъ якобы только «обозрѣвалъ» характеры и не создалъ ни одного типа, все-таки невозможно…

{{---|width=6em}}

,,В. А. Крылову лучше удаются мужскіе отрицательные типы и женскіе положительные&quot; — говоритъ И. А. Съ этимъ заключеніемъ, однако нельзя согласиться въ полной мѣрѣ. Крылову, дѣйствительно, очень удавались женскіе положительные типы, и онъ, повидимому, какъ-то особенно симпатизировалъ типу умной, энергической и бойкой на языкъ дѣвушки («Сорванецъ») Настя Кружалова, Анна Охрименко въ ,,Первой Мухѣ&quot;). Но удавались ему въ такой-же мѣрѣ и мужскіе положительные типы, причемъ онъ опять-таки явно симпатизировалъ типу умнаго, немного грубоватаго и мѣшковатаго, энергическаго и честнаго интеллигента — работника (Причаловъ въ «Земцахъ», Крузовъ въ «Баловнѣ».) И еще очень большой вопросъ, какіе изъ его типовъ ярче: его симпатія — Причаловъ, или-же, дѣйствительно, очень ярко нарисованныя антипатичныя фигуры нѣмца-бюрократа Фрезе («Баловень»), богача помѣщика, Силантьева («Горе-злосчастье»), важнаго чиновника Караваева (тамъ-же) и другіе отрицательные типы бюрократическаго и крѣпостническаго ранговъ.

«Есть типъ общественный, несимпатичный Крылову», — говоритъ И. А. — «типъ земледѣльческій дворянскій». И несомнѣнно что эта антипатія есть осадокъ отъ его ненависти къ крѣпостному праву и крѣпостникамъ, ненависти, которую Крыловъ, какъ либеральный дѣятель 60-хъ годовъ особенно рѣзко испытывалъ втеченіе всей своей жизни. Естественно, что она отражалась почти во всѣхъ его произведеніяхъ. В. А. Крыловъ и карьеру свою литературную началъ съ рѣзкаго проявленія этой ненависти: ею проникнуты два первыхъ его произведенія: драма «Противъ теченія и повѣсть „Столбы“ — два обвинительныхъ акта противъ крѣпостниковъ-помѣщиковъ. Отозвалась эта ненависть и на позднѣйшихъ произведеніяхъ, и такимъ образомъ, между „Столбами“ и, напримѣръ „Земцами“, имѣется въ этомъ отношеніи самая тѣсная связь; и тутъ и тамъ Крыловъ выводитъ и обличаетъ непріятный ему сортъ людей. Осадокъ старой горечи сказывался въ многихъ его пьесахъ даже безсознательно. (Напримѣръ, глупый трутень-помѣщикъ Виницынъ въ пьесѣ „На хлѣбахъ изъ милости“, предсѣдатель земскаго собранія, Безанецъ, въ „Земцахъ“ лѣнивый присяжный засѣдатель — помѣщикъ Отрубановъ въ „Дѣлѣ Плеянова“ и т. п.).

Въ этой-же антипатіи къ крѣпостникамъ дворянамъ сказался и коренной демократизмъ міровоззрѣнія Крылова, чувствующійся почти во всѣхъ его пьесахъ. Крыловъ симпатизируетъ только простымъ неродовитымъ людямъ — трудящейся интеллигенціи изъ 3-го сословія. Симпатичные типы въ его пьесахъ почти сплошь состоятъ изъ разночинцевъ. Наиболѣе любимая и яркая пьеса В. А. Крылова, „Семья“, вся зиждется на жизни мелкой работящей интеллигенціи, полубогемы, полубуржуазіи. Любимыя его героини — дѣти той-же интеллигентной среды 3-го сословія, или-же выбивающіяся въ эту среду изъ среды иной (Настя Кружалова въ „Земцахъ“). Крыловъ бичуетъ однако и не однихъ землевладѣльцевъ-крѣпостниковъ и бюрократовъ. Ему глубоко противенъ нравственный обликъ всякаго „человѣчишки“, такъ, или иначе портящаго доброе общественное дѣло, или благосостояніе семьи.

Таковъ, напримѣръ, ,,3мѣй Горынычъ», купецъ Кружаловъ, который мѣшаетъ земскому дѣлу, пользуясь имъ для личныхъ выгодъ. Таковъ Варенцовъ — одинъ изъ героевъ той-же драмы — пользующійся земскою службою лишь для дальнѣйшей, казенной службы, и отряхающій земство, словно прахъ со своихъ ногъ, да еще и клевещущій на него, когда ему удается получить должность вице-губернатора, Таковъ, наконецъ, Метельниковъ въ пьесѣ «Въ духѣ времени» — эта язва всякаго общества, тормазъ всякаго прогресса, сильный своимъ безразличіемъ во взглядахъ на честность и мошенничество, умѣющій «на законномъ основаніи» снять съ ближняго послѣднюю рубаху…

Но, вотъ, имѣется и противовѣсъ этимъ ,,человѣчишкамъ&quot;: это герой и любимецъ Крылова, докторъ Причаловъ въ ,,Земцахъ&quot;. Это грубоватый, рѣзкій — иногда даже непріятно рѣзкій господинъ. Попавъ на сговоръ дочери «Змѣя Горыныча» (Кружалова), онъ, не стѣсняясь ни мѣстомъ, ни временемъ, объявляетъ Настѣ Кружаловой, что ея отецъ — дурной человѣкъ… Подобнымъ-же манеромъ онъ разговариваетъ и съ всесильнымъ «Горынычемъ», и доводитъ его своими рѣзкостями до того, что тотъ выживаетъ Причалова съ должности земскаго врача…

Но несмотря на грубость Причалова, читатель сразу чувствуетъ, что этотъ человѣкъ «не выдастъ» и своего любимаго дѣла изъ рукъ не упуститъ. Причаловъ не только рѣзкій говорунъ, рѣжущій всѣмъ въ глаза правду матку; это и дѣлецъ, который на своихъ плечахъ несетъ всю реальную работу земства. Въ противоположность Варенцову, этому плоть отъ плоти бюрократіи — Причаловъ считаетъ свою работу не службой, которую онъ взялся справлять, но необходимою потребностью счастья. «И одному человѣку можно много сдѣлать въ земствѣ» — говоритъ онъ Варенцову: — «Лишь-бы искренно любилъ онъ свое дѣло!».

Такою-же радостью труда, счастьемъ любимаго дѣла вѣетъ и отъ Нади Бабаевой («Радости жизни»). Въ семьѣ Бабаевыхъ только она одна счастлива по настоящему, ибо цѣлью своихъ радостей ставитъ здоровое творчество и разумный трудъ. Даже встрѣчая непріятности, она (такъ-же, какъ и Причаловъ) остается счастливою, потому что непріятности исходятъ не отъ дѣла, а отъ лицъ, дѣло-же, которое она избрала, не измѣнитъ, въ немъ нельзя разочароваться…

Другими, столь-же удачными положительными типами Крылова являются Надя Муранова и Настя Кружалова. Это два родственныхъ женскихъ облика, изъ которыхъ одинъ служитъ какъ-бы продолженіемъ другаго. Настя Кружалова — дочь «Змѣя Горыныча» — съ ея смутными стремленіями къ справедливости и культурѣ и съ ея еще не перебродившей закваской отцовской грубости, съ ея разочарованіями и томленіемъ мятущагося духа — является своего рода зерномъ, изъ котораго выростаетъ Надя Муранова — уже установившаяся личность, съ ясными идеалами и стремленіями. Надя Муранова — символъ тѣхъ стремленій и качествъ, которыя В. А. Крыловъ особенно цѣнилъ въ русской женщинѣ. Онъ вложилъ въ этотъ дорогой для него обликъ все то, что онъ хотѣлъ видѣть въ русской дѣвушкѣ: искренность, стойкость и честность убѣжденій, нежеланіе мириться съ окружающей средой и въ тоже время дѣловитость и практичность въ житейскихъ отношеніяхъ и любовь къ труду, доходящую до самоотверженія. Мало того, онъ вдохнулъ въ Надю Муранову тотъ даръ, который такъ часто бываетъ свойственъ русской женщинѣ: художественное творчество. Надя Муранова артистка, будущая знаменитость; она выступила на любительской сценѣ и покорила всѣхъ своею игрой. И когда разозленные ея самостоятельностью мѣстные воротилы лишаютъ ее учительской должности, она уѣзжаетъ въ Москву, чтобы начать тамъ новую жизнь — въ мірѣ искусства и театра. Въ уста Нади Мурановой В. А. Крыловъ вложилъ горячую реплику въ защиту и похвалу театральнаго дѣла: «Развѣ театръ не серьезное дѣло? — говоритъ она: — „Развѣ не высокое наслажденіе знать, что, вотъ, собралась ради тебя цѣлая толпа народу и слушаетъ тебя… все живые люди: каждый принесъ съ собой въ душѣ свое горе и свои радости, а ты въ самую жизнь ихъ врываешься! Ты имъ даешь хорошія мысли, хорошія чувства… Они смѣются съ тобой вмѣстѣ, они съ тобой вмѣстѣ плачутъ… Они расходятся обновленные, успокоенные отъ ежедневныхъ тревогъ… Нѣтъ! Театръ серьезное дѣло, и не мало счастья въ немъ можно найти!“ — эти слова, конечно, слова самого В. А. Крылова, такъ-же какъ и радости Причалова и Нади Бабаевой — его личныя радости, его личное счастье наслажденія любимой работой.

„Несмотря на нѣсколько идеализированный характеръ этихъ двухъ, только что разсмотрѣнныхъ нами типовъ (Мурановой и Кружаловой)“ — говоритъ И. А.: „въ нихъ много жизненнаго и справедливаго. Исторія послѣднихъ поколѣній русскихъ дѣвушекъ дала намъ массу примѣровъ такихъ цѣльныхъ, страстно-энергическихъ натуръ, съ тѣми-же чистыми, идеальными стремленіями и горькими разочарованіями“…

Очень характерны и нѣкоторые отрицательные женскіе типы, выведенные Крыловымъ. Таковы, напримѣръ, меценатка Бѣлоярская („Не ко двору“). мать и дочь Бабаевы въ „Радостяхъ жизни“, кисейная дама, Мисинька, („Поэзія любви“) боящаяся, что цыплята разстроятъ себѣ желудокъ, помѣщица Прогалинова („По духовному завѣщанію“), судебная психопатка, m-lle Лущанина („Дѣло Плеянова“) и т. д. Нельзя, наконецъ, не упомянуть и о миломъ „Сорванцѣ“. Хотя этотъ образъ и мало характеренъ, если судить его со всею строгостью законовъ теоріи словесности, но, какъ мы уже говорили, онъ сдѣлался образцомъ для подражанія въ дѣйствительной жизни, и, стало быть, въ немъ оказались жизненныя черты, встрѣченныя въ обществѣ какъ нѣчто свое, родное… И, значитъ, въ концѣ-концовъ и „Сорванецъ“ тоже типиченъ!

==== VI. ====

Теперь нѣсколько словъ объ остальныхъ элементахъ драматическаго творчества В. А. Крылова: настроеніи его пьесъ, ихъ языкѣ, ихъ построеніи.

Какъ мы уже не разъ говорили, Крыловъ предпочиталъ драмѣ комедію. Поэтому настроеніе огромнаго большинства его пьесъ — настроеніе веселое, не оставляющее въ зрителѣ тягостнаго впечатлѣнія какого-либо страданія. Драмъ у него очень мало: „Противъ теченія“, „Горе-злосчастье“, „Дѣло Плеянова“ и, пожалуй, „Земцы“ и „Не ко двору“. Остальное безчисленное количество пьесъ Крылова (мы имѣемъ въ виду лишь оригинальныя и притомъ не компанейскія пьесы) — сплошь, комедіи, водевили, фарсы.

Основной элементъ всякой комедіи — юморъ. Безъ этого драгоцѣннаго свойства комедія утрачиваетъ веселость. Юморъ — это тотъ ферментъ, который заставляетъ бродить мысль и чувство зрителя и доводитъ ихъ до кипучаго, брызжущаго искрами веселья, настроенія. Юморъ придаетъ комедіи особый блескъ и жизнь и игру: онъ — истинная душа комедіи.

Обладалъ-ли В. А. Крыловъ этимъ драгоцѣннымъ свойствомъ?

Да, конечно, обладалъ! Обладалъ въ высокой степени. У него нѣтъ ни одной пьесы, включая сюда и драмы, гдѣ не сверкали-бы перлы истиннаго, яркаго юмора. И что всего важнѣе, юморъ Крылова былъ естествененъ, какъ сама жизнь: онъ лился свободной волной съ его творческаго пера, какъ всплески и пѣна его личнаго внутренняго настроенія, какъ продуктъ довольства и наслажденія его любимымъ дѣломъ, т. е. писательствомъ.

Въ юморѣ Крылова нѣтъ злобствующихъ нотокъ сатиры: онъ добродушенъ и мягокъ. Однако въ этомъ добродушіи слышится нота серьезнаго протеста противъ всего того, съ чѣмъ воевалъ нашъ драматургъ: противъ тупой косности, враждующаго разъединенія, семейнаго деспотизма, кичливаго лицемѣрія, противъ буржуазной безчестности, глупости, жестокости. Юморъ Крылова беретъ своимъ объектомъ исключительно жизненныя явленія, и поэтому онъ ярокъ и живучъ. Онъ подмѣчаетъ и крупныя явленія общественности и мелкія черты повседневной будничной глупости и пошлости. И тамъ, гдѣ другой прошелъ-бы мимо, ничего не увидѣвъ, Крыловъ останавливается и подбираетъ цѣнный матеріалъ для своего смѣха и заставляетъ смѣяться вмѣстѣ съ собой и зрителя. Такія мѣста въ его пьесахъ, какъ, напримѣръ 1-й актъ „Дѣла Плеянова“ съ психопаткою Лущаниной и безсловеснымъ попугаемъ papa — Лущанинымъ, такія страницы, какъ 1-е дѣйствіе комедіи „Городъ упраздняется“ съ крылатыми народными словечками, или, наконецъ, такія фигуры, какъ капризничающій „ближній бояринъ“, въ „Дѣвичьемъ переполохѣ“ — заставляютъ смѣяться самымъ искреннимъ, хорошимъ смѣхомъ…

Юморъ Крылова не есть внѣшній юморъ каррикатурныхъ выкрутасовъ, но юморъ глубокій, внутренній, коренящійся въ самомъ существѣ даннаго лица, или положенія, въ какомъ-либо курьезномъ внутреннемъ противорѣчіи, въ какой-либо забавной внезапности, цѣликомъ взятой съ натуры и логически вытекающей изъ хода вещей. Это настоящія искры, отлетающія отъ рабочаго молота В. А. Крылова, въ то время, какъ онъ куетъ свои типы и сцены — независимо даже отъ того, смѣшныя онѣ, или серьезныя. Въ юморѣ Крылова, за исключеніемъ развѣ лишь самыхъ легкомысленныхъ его фарсовъ (преимущественно, заимствованныхъ), нѣтъ предумышленности. Онъ внезапенъ, какъ вспышка магнія, и какъ вспышка магнія, онъ помогаетъ Крылову фотографировать и запечатлѣвать черты, достойныя смѣха.

У Крылова нельзя найти ни профессіональнаго, ни національнаго юмора. Онъ не выводитъ никогда никакихъ комическихъ иностранцевъ, никогда не подсмѣивается надъ ихъ языкомъ и обычаями. Въ „Шалости“, правда, появляются чуть-чуть забавные нѣмцы-туристы, но безъ рѣчей. Единственный комическій національный типъ — это Фрезё („Баловень“) но Фрезе комиченъ вовсе не тѣмъ, что онъ нѣмецъ: говоритъ онъ правильнымъ русскимъ языкомъ, шутовскаго и каррикатурнаго въ немъ нѣтъ ничего, и смѣшонъ онъ не внѣшними чертами, но своей черствой пунктуальностью, своимъ буржуазнымъ, мелочнымъ ригоризмомъ, своей сентиментальностью (трогательное сочетаніе канцелярскаго регистраторскаго порядка съ… Бетховеномъ)!

{{---|width=6em}}

Языкъ В. А. Крылова въ пьесахъ — гибкій, точный и живой… Только въ очень немногихъ комедіяхъ („На хлѣбахъ изъ милости“, „Поэзія любви“ и др.) мѣстами въ діалогѣ чувствуется нѣкоторая книжность; въ огромномъ-же большинствѣ крыловскихъ произведеній діалогъ поражаетъ своей непосредственной живостью. Діалогъ, вообще, сильное мѣсто Крылова: онъ блестящъ, остроуменъ, отчетливъ и дышетъ жизнью. Въ этомъ отношеніи сказалось французское воспитаніе В. А. Крылова — вліяніе тѣхъ французскихъ семействъ, съ которыми онъ — въ дни своего дѣтства — разыгрывалъ „charades en action“…

Крыловъ признавался, что онъ любитъ „выглаживать стиль“. Но его выглаживаніе никогда не доходило до обезличенной щеголеватости формой, до вылизанности… Форма у Крылова была всегда литературна, но литературность никогда не приносилась имъ въ жертву характерности и живости рѣчи. Всѣ его персонажи говорятъ свойственнымъ каждому изъ нихъ языкомъ, подслушаннымъ авторомъ у живыхъ людей. Стоитъ вспомнить, напримѣръ, великолѣпные діалоги 1-го акта комедіи „Городъ упраздняется“: разговоры о томъ, что „начальство на городъ разсердилось“, или что „холеру выжигать станутъ“… „Ну, ужъ у нашаго попа украдешь“!.. — говоритъ одно изъ дѣйствующихъ лицъ въ той-же комедіи, и предъ читателемъ сразу встаютъ живыя лица: и тотъ, кто говоритъ, и тотъ, про кого говорятъ… Этихъ словъ и реченій не придумаешь, трафарета для нихъ не подыщешь: они прямо взяты изъ жизни.

Нельзя также, говоря о языкѣ комедій Крылова, не отмѣтить историческаго его языка, языка персонажей, выступающихъ въ его историческихъ пьесахъ.

Если „Петръ Великій“ и не представляетъ особой цѣнности, какъ драматическое произведеніе, то невозможно пройти мимо прекраснаго, исторически-вѣрнаго и характернаго языка его сценъ. Недаромъ Крыловъ писалъ по этому поводу: — „стараюсь быть близкимъ къ исторіи чрезвычайно и все выписываю подлинныя слова“… То же самое можно сказать и о „Правительницѣ Софьѣ“.

Очень интересенъ, въ смыслѣ стильности, языкъ „Дѣвичьяго переполоха“ — и въ особенности присказки и прибаутки Бѣсоныки. Эта пьеса выказываетъ хорошее знакомство Крылова съ старорусскою живою рѣчью.

{{---|width=6em}}

В. А. Крыловъ, какъ извѣстно, славился глубочайшимъ знаніемъ сцены.

Онъ „окрылялъ“ пьесы постороннихъ лицъ, не имѣвшія успѣха, и онѣ имѣли послѣ этой операціи шумный успѣхъ. Онъ давалъ жизнь и блескъ такимъ пьескамъ, которыя ни по содержанію, ни по языку не представляли ничего характернаго и интереснаго. И пьески эти входили въ репертуаръ и прочно держались въ немъ, исключительно, благодаря своей сценичности.

Свойство это выражалось въ особомъ построеніи пьесы, въ особомъ распредѣленіи ея эффектовъ, въ особой экономіи всѣхъ ея красокъ, тоновъ и оттѣнковъ. Для достиженія всего этого Крыловымъ принимались во вниманіе и психологія зрителя и свойства актеровъ и всякія техническія мелкія подробности, во многомъ составляющія секретъ автора. „Г. Александровъ превосходно изучилъ сцену“ — говоритъ И. Ф. Василевскій: — „Онъ чувствуетъ себя на ней, какъ Рубинштейнъ за фортепьяно“.

Но помимо знанія сцены и техническихъ ея условій, Крыловъ достигалъ сценичности въ своихъ пьесахъ еще и тѣмъ, что строго обдумывалъ и налаживалъ свою пьесу заранѣе. Онъ планировалъ пьесу всегда заблаговременно; опредѣлялъ, сколько лицъ въ каждомъ дѣйствіи, какія сцены, сколько ихъ и т. п., и приступалъ къ писанію самой пьесы только тогда, когда уже былъ созданъ весь ея каркасъ. Это обстоятельство и придавало его пьесамъ удивительную послѣдовательность и опредѣленность. Онъ умѣлой рукой заранѣе разставлялъ всѣ свои персонажи на сценѣ, какъ на шахматной доскѣ, давая каждому изъ нихъ строго опредѣленное время и мѣсто.

Памятуя всегда о зрителѣ, о его зрительскихъ нуждахъ и его психологіи, Крыловъ ловко подзадоривалъ его вниманіе, когда оно ослабѣвало, какой-либо неожиданной сценой, и умѣлъ поддерживать его интересъ къ сценѣ до самаго послѣдняго момента. Въ пьесахъ Крылова иногда чувствовалась выкройка, сдѣланная закройщикомъ, но закройщикомъ опытнымъ и талантливымъ… Не даромъ его изобразили на одной каррикатурѣ въ видѣ портного, костюмы котораго очень хорошо сидятъ на его кліентахъ…

Однако при всемъ огромномъ знаніи сцены (а можетъ быть, даже и вслѣдствіе этого знанія!) при всей блестящей техникѣ драматургическаго искусства, при всей стройности своихъ пьесъ, Крыловъ не могъ избѣгнуть и нѣкоторыхъ дефектовъ въ самой ихъ постройкѣ.

Прежде всего, почти во всѣхъ его крупныхъ пьесахъ чувствуется нѣкоторая неровность художественной работы. Почти всегда 1-й актъ живѣе, интереснѣе и художественнѣе другихъ актовъ. Крыловъ начинаетъ тѣмъ, что даетъ прекрасныя живыя сцены, заинтересовываетъ художественнымъ изображеніемъ быта, или характера, и намѣчаетъ интересную завязку. А затѣмъ онъ начинаетъ загромождать интригу пьесы разными вводными сценами, вводными интригами и всякими уклоненіями — и впечатлѣніе (по крайней мѣрѣ, читателя) разжижается. Правда, всѣ эти вводныя интриги и хитросплетенія никогда не запутываются въ безнадежный узелъ и не нарушаютъ единства идеи и стройности фабулы; они расплетаются и исчезаютъ; но уже самимъ появленіемъ своимъ, и своимъ обиліемъ они нѣсколько охлаждаютъ читателя. Мы намѣренно говоримъ: читателя, такъ-какъ зритель обращаетъ свое вниманіе не только на текстъ пьесы, но и на актеровъ и на сценическую обстановку, и при хорошей игрѣ и интересной обстановкѣ его вниманіе продолжаетъ подогрѣваться, и кумуляція вводныхъ интригъ его не утомляетъ. (При этомъ, мы имѣемъ въ виду зрителя средняго, на котораго Крыловъ, обыкновенно, и разсчитывалъ). Но при чтеніи — съ чисто литературной точки зрѣнія — такое нагроможденіе, повторяемъ, служитъ далеко не въ пользу пьесамъ Крылова. Чувствуется-же оно какъ въ маленькихъ, непритязательныхъ пьесахъ, такъ и въ большихъ. И свободны отъ этого недостатка лишь весьма немногія драматическія произведенія Крылова: „Сорванецъ“, „Первая муха“, „Къ мировому“», «По духовному завѣщанію» и двѣ-три остальныхъ. Запутанностью отличается даже такая прекрасная во всемъ остальномъ пьеса, какъ «Семья». Тоже самое приходится сказать о «Дѣлѣ Плеянова»: 1-й актъ этой драмы — великолѣпная бытовая картина, полная жизни и творческой энергіи. Далѣе творческій подъемъ ослабѣваетъ; возникаютъ нововведенія, появляются длинноты, и интересъ читателя падаетъ.

Но, вотъ, и все, что можно въ данномъ случаѣ сказать contra. Во всемъ-же остальномъ, В. А. Крыловъ оставался великолѣпнымъ мастеромъ своего дѣла и умѣлъ придавать своимъ произведеніямъ пропорціональность, законченность и устойчивость. И правъ былъ г. Василевскій, говоря, что пьесы Крылова «въ сценическомъ отношеніи блестящи. Въ нихъ не видно авторской работы. Онѣ проходятъ плавно и легко»…

{{---|width=6em}}

Для полноты характеристики В. А. Крылова, какъ писателя, необходимо сказать нѣсколько словъ о его повѣствовательныхъ произведеніяхъ и его стихотвореніяхъ.

Крыловъ не былъ ни романистомъ, ни беллетристомъ. (Подъ конецъ своей жизни онъ сожалѣлъ, что ни использовалъ своихъ силъ и на этомъ поприщѣ) его разсказы («Ненависть», «Качалинъ») носятъ случайный характеръ. Крупное повѣствовательное произведеніе, имѣющее беллетристическую внѣшность — «Столбы», носитъ характеръ обвинительнаго акта, и мы уже знаемъ, что чисто-художественныхъ чертъ въ этомъ боевомъ памфлетѣ искать не приходится.

Остальныя повѣствовательныя произведенія В. А. Крылова сводятся къ автобіографическимъ очеркамъ и къ статьямъ по разнымъ отдѣльнымъ вопросамъ («Святыня Лурда», «Сестры Самойловы» «Эпизодъ на конгрессѣ» и пр). Въ нихъ чувствуется живой и жизненный талантъ автора, его остроуміе, наблюдательность и основательное изученіе вопроса. Написаны они блестящимъ языкомъ и читаются съ безусловнымъ интересомъ. Нѣсколько слабѣе В. А. Крыловъ въ своихъ разсказахъ, гдѣ встрѣчаются досадныя длинноты и скучныя мѣста.

Нельзя затѣмъ не упомянуть и о критическихъ произведеніяхъ Крылова, хотя они, собственно, не могутъ относиться къ разряду чисто-повѣстновательныхъ его произведеній. Крыловъ, какъ извѣстно, началъ свою литературную дѣятельность театральною критикой: статьею по поводу «Горе отъ ума» и длиннымъ рядомъ статей и очерковъ въ театральномъ отдѣлѣ газеты «С.-Петербургскія Вѣдомости».

Писалъ онъ критическія статьи и въ позднѣйшія времена, нерѣдко корреспондируя въ петербургскія газеты изъ-за границы. Изъ числа этихъ статей наибольшій интересъ представляютъ печатавшіеся въ «Русской мысли» «Очерки театральнаго дѣла въ Европѣ».

Какъ эти очерки, такъ и болѣе раннія критическія статьи Крылова, отличаются глубокой продуманностью и чисто-философскимъ обобщеніемъ взглядовъ автора на драматическую литературу и на техническія условія и требованія сцены. Объ этихъ взглядахъ мы въ свое время уже говорили.

{{---|width=6em}}

Что касается стихотвореній В. А. Крылова, то слѣдуетъ прежде всего оговориться, что, собственно, поэтомъ онъ никогда не былъ, хотя и началъ — въ дни отрочества — свои литературныя упражненія, именно, со стиховъ.

«Сочиненіе стиховъ» — признается онъ: — «было для меня всегда дѣломъ случайности. Ихъ вызывало или особаго рода настроеніе, мысль, которую хотѣлось высказать въ болѣе сжатой и яркой формѣ, или какое нибудь событіе, или желаніе передать русскимъ языкомъ понравившееся мнѣ иностранное стихотвореніе. Наконецъ, иные стихи являлись прямо какъ-бы маленькими пьесами, отвѣчающими запросамъ сцены».

Стихотворная форма была нужна Крылову, прежде всего, лишь какъ вспомогательное средство. Умѣнье слагать стихи, способность къ музыкальной ритмической стихотворной фразѣ были нужны ему для переводовъ «Натана», «Эгмонта», для «Петра Великаго», для перевода опереттъ и для безчисленныхъ куплетовъ въ водевиляхъ и фарсахъ. Въ сущности, каждый писатель долженъ умѣть владѣть стихомъ, потому что всякій писатель долженъ быть, вообще, господиномъ своего языка. И Крыловъ былъ, именно, такимъ господиномъ своего языка. Но отъ умѣнья слагать стихи до поэтическаго дарованія — разстояніе, конечно, огромное, и о Крыловѣ-стихотворцѣ приходится сказать, что онъ былъ безусловнымъ прозаикомъ въ своихъ стихотвореніяхъ — но прозаикомъ остроумнымъ и одареннымъ чувствомъ.

Стихи Крылова тяжеловаты по формѣ. Въ нихъ есть грація мысли, легкость остроумія и изящество языка, но форма ихъ далеко не всегда граціозна. Въ декламаціи (особенно если ихъ декламируетъ хорошій чтецъ), когда внѣшняя форма сглаживается, а содержаніе подчеркивается хорошимъ чтеніемъ, стихотворенія Крылова производятъ лучшее впечатлѣніе, чѣмъ при простомъ чтеніи.

Крыловъ очень много переводилъ изъ иностранныхъ поэтовъ; среди его стихотвореній, то и дѣло, встрѣчаются переводы изъ Гете, Гейне, Уланда, Шубарта, Беранже, Гренэ-Данкуръ, Г. Надо, Мицкевича, Витвицкаго и др. Переводилъ онъ, надо отдать ему справедливость, хорошо: соблюдалъ въ точности форму подлинника и былъ очень вѣренъ оригинальному тексту. Но выборъ переводимыхъ пьесъ у него не всегда удаченъ, и нѣкоторыя пьесы, (напримѣръ, Шубарта) прямо скучны.

Изъ числа оригинальныхъ стихотвореній Крылова слѣдуетъ отдать пальму первенства стихотворнымъ повѣстушкамъ и монологамъ — «маленькимъ пьесамъ», какъ онъ называетъ ихъ самъ. Эти монологи («Конечно», «Въ защиту маленькихъ», «Сны», «Языкъ цвѣтовъ») отличаются милымъ остроуміемъ и, будучи произносимы съ эстрады, всегда имѣютъ успѣхъ.

Главное-же и лучшее изъ стихотворныхъ произведеній В. А. Крылова — это, безспорно, его шуточная поэма, «Недовольные». Она была написана очень давно — еще въ 60-хъ годахъ, но не только не утратила своей свѣжести и донынѣ, но, наоборотъ, теперь-то и является наиболѣе современною. Намъ уже приходилось говорить объ этой поэмѣ въ біографическомъ очеркѣ В. А. Крылова; къ тому-же читатели найдутъ ее въ одной изъ настоящихъ книгъ, и поэтому мы не будемъ сейчасъ распространяться о ней. «Недовольные» представляютъ собою, во всякомъ случаѣ, одну изъ самыхъ яркихъ сатиръ на реакціонное задопятство въ Россіи, смѣнившее реформы 60-хъ годовъ. Эта поэма — рѣдкій — и чуть-ли не единственный политическій откликъ въ творчествѣ В. А. Крылова.

Мы сказали, что она, именно, теперь является наиболѣе современною, хотя была написана на злобу дня болѣе 40 лѣтъ тому назадъ. И вотъ, почему: тѣ «недовольные», которыхъ воспѣваетъ въ ней Крыловъ, та кучка реакціонеровъ и крѣпостниковъ, которые были недовольны реформами 60-хъ годовъ, не только не исчезли въ послѣдующую эпоху, но, наоборотъ, возъимѣли серьезную силу и превратились въ сильный оплотъ реакціи. Изъ ихъ среды вышли гр. Д. Толстой, Катковъ, Муравьевъ (бывшій министръ юстиціи), Плеве — и они создали то, именно, положеніе въ Россіи, о которомъ пророчествовалъ въ «Недовольныхъ» Крыловъ:

«Юстицію-же гласную

Заставятъ быть согласною»…

и далѣе:

«Съ тѣхъ поръ вся Русь въ объятіи

Всесильной бюрократіи»…

Эти «Недовольные» создали пресловутое «классическое» образованіе, урѣзали судъ присяжныхъ, приструнили земство, и мы съ особенною болѣзненностью переживаемъ результаты ихъ дѣяній, именно, теперь… Именно, теперь-то и исполнились крыловскія пророчества, и поэтому его юношеская поэма особенно интересна для насъ и болѣе, чѣмъ когда-либо своевременна…

Съ внѣшней стороны «Недовольные» не могутъ вызвать никакихъ придирчивыхъ замѣчаній. Эта поэма написана очень легко, стихъ ея изященъ, музыкаленъ и красивъ, и вся она брызжетъ неподдѣльнымъ яркимъ остроуміемъ. Повторяемъ, это — лучшее произведеніе В. А. Крылова среди его стихотвореній.

{{---|width=6em}}

Но душа его, какъ писателя, все-таки лежитъ не въ этихъ повѣствовательныхъ и стихотворныхъ произведеніяхъ, но исключительно лишь въ драматическихъ. Внѣ этихъ послѣднихъ Крыловъ былъ-бы немыслимъ. Имъ онъ посвятилъ главнѣйшую и огромнѣйшую часть своего творчества. Крыловъ и театръ — почти синонимы.

И, какъ мы видѣли, онъ сдѣлалъ для русскаго театра и русской драматической литературы очень многое. Крыловъ создалъ цѣлый репертуаръ и цѣлую школу. Въ комедіяхъ же своихъ онъ отразилъ почти всю общественную и семейную жизнь цѣлой эпохи русской жизни… «Городское дѣло, земское, банковое, учебное, высшіе слои, средніе круги, буржуазія, разные виды человѣческихъ отношеній, движеній и положеній» — говоритъ И. Ф. Василевскій: — &quot;все это вы найдете въ огромномъ комплектѣ пьесъ г. Александрова, служащихъ въ своей совокупности очень любопытною и живою сценичною лѣтописью русской жизни за многіе годы…

«Умѣнье отличать мишуру отъ золота», говоритъ о Крыловѣ другой его критикъ, Ор. Миллеръ: — «чистоту принципа отъ той грязи, въ которую втаптываетъ его дѣйствительность; умѣнье чувствовать необходимость нравственной силы, личнаго самоотверженнаго подвига для служенія принципу — вотъ, что характеризуетъ творчество В. А. Крылова.

Такіе образы, какъ Настя Кружалова и Надя Муранова, хотя-бы и выставленные не во всю глубину и ширь, но выставленные безъ аффектаціи, безъ приподнятости, а просто, должны производить вполнѣ воспитательное дѣйствіе на зрителей и читателей, и спасибо тому, кто задумалъ ихъ, уже за самый замыселъ».

Къ этимъ словамъ извѣстнаго критика — гуманиста трудно прибавить что-либо для характеристики В. А. Крылова какъ писателя.

— Но какое значеніе онъ можетъ имѣть для настоящаго времени? — быть можетъ, спросятъ насъ: — отошелъ-ли уже онъ въ область исторіи литературы, или еще служитъ современности? —

Вотъ, вопросъ, на который намъ очень хотѣлось-бы отвѣтить во второмъ смыслѣ… Но жизнь идетъ такими гигантскими шагами, новые интересы, новыя вѣянія такъ властно вторгаются въ область художественной и общественной мысли, что поневолѣ приходится объ очень многихъ пьесахъ Крылова сказать: — это было очень хорошо въ свое время, но изъ этого мы уже выросли… И, не только мы, но и наши дѣти.

Въ прекрасныхъ по тенденціи и идеямъ пьесахъ В. А. Крылова изъ эпохи 60-хъ годовъ — многое представляется уже наивнымъ и примитивнымъ. Читая ихъ, вспоминаешь собственную юность, искренніе порывы къ «добру», страстное осужденіе «зла», восторженное стремленіе приносить «пользу» — и нѣсколько наивное и смутное представленіе и о добрѣ, и о злѣ, и о пользѣ. Отъ этихъ пьесъ вѣетъ милою угловатостью только-что начинающаго жить юноши-идеалиста, который, спустя десять-пятнадцать лѣтъ, уже самъ будетъ немножко подсмѣиваться надъ былою восторженной наивностью…

Сценичность и теплый юморъ скрашиваютъ и оживляютъ эти пьесы и, несомнѣнно, онѣ и теперь могутъ слушаться съ изрядною долею интереса (напримѣръ, «Къ мировому!»). Но, конечно «репертуарными» онѣ уже не могутъ быть.

Свое дѣло всѣ онѣ сдѣлали — и сдѣлали хорошо: онѣ будили общественную мысль, привлекали въ театръ сѣрую обывательскую массу и учили ее всѣмъ новизнамъ и откровеніямъ тогдашней знаменательной эпохи. Онѣ сыграли серьезную популяризаторскую роль въ дѣлѣ пріобщенія массы къ идеямъ 60-хъ годовъ — и въ этомъ ихъ заслуга безусловно огромна.

Чисто-литературное значеніе ихъ нѣсколько слабѣе, но въ смыслѣ развитія драматической техники онѣ сдѣлали огромный шагъ впередъ, и до Крылова почти не являлось пьесъ, которыя были-бы такъ закончены, такъ отдѣланы и такъ продуманно-планомѣрны въ этомъ отношеніи. Крыловъ, какъ драматургъ, первый среди русскихъ драматурговъ обратилъ вниманіе на психологію зрителя и сталъ считаться съ нею, какъ съ серьезнымъ факторомъ при созданіи пьесы. Онъ первый также попытался создать спеціальную философію драматургіи въ связи съ философіей сцены, положенія которой и осуществлялъ всегда на практикѣ.

Таково, по нашему мнѣнію, значеніе серьезныхъ пьесъ Крылова; онѣ сдѣлали свое дѣли и отошли изъ современнаго репертуара.

Но о пьесахъ другой категоріи — пьесахъ легкихъ — можно съ полной увѣренностью сказать, что онѣ еще долго не сойдутъ съ репертуара. Ихъ остроуміе, ихъ удобоисполнимость, ихъ независимость отъ идей и принциповъ какой-бы то ни было эпохи, обезпечиваютъ для нихъ видное мѣсто и въ современномъ театрѣ. «Сорванецъ», и «Секретное предписаніе» напримѣръ, ничуть не утратили своей прелести и для новыхъ поколѣній, и пьески эти слушаются и теперь съ такимъ-же удовольствіемъ, какъ и прежде… И слушая ихъ, «меланхоликъ» по прежнему «смѣется», «смѣтливый человѣкъ еще болѣе развеселяется», «простой человѣкъ не скучаетъ», а «развитой» «удивляется изобрѣтательности» автора…

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-заголовками]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Длина текста в параметре ДРУГОЕ более 100]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Виктор Александрович Крылов]]
[[Категория:Литература 1908 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Виктор Александрович Крылов]]</text>
      <sha1>51xe1oumui9gd9g86mkmr93g7uq0b6n</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5743368</id>
      <parentid>5743245</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:41Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[В. А. Крылов, как писатель (Крылов)/ДО]] в [[В. А. Крылов, как писатель/1908 (ДО)]] без оставления перенаправления</comment>
      <origin>5516215</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="198856" sha1="51xe1oumui9gd9g86mkmr93g7uq0b6n" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Виктор Александрович Крылов
| НАЗВАНИЕ              = В. А. Крылов, как писатель
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1908
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/k/krylow_w_a/text_1908_bio_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = Текст издания: В. А. Крыловъ. (Александровъ.). Прозаическія сочиненія въ двухъ томахъ. Томъ первый. С.-Петербургъ. 1908.
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== В. А. Крыловъ, какъ писатель. ===

В. А. Крыловъ. (Александровъ.). Прозаическія сочиненія въ двухъ томахъ. Томъ первый. С.-Петербургъ. 1908.


==== I. ====
Знаменитый авторъ «Донъ-Кихота» въ предисловіи къ своему роману говоритъ, между прочимъ слѣдующее:

«Постарайтесь, чтобы читая вашу исторію, меланхоликъ разсмѣялся, смѣшливый человѣкъ еще болѣе развеселился; чтобы простой человѣкъ не соскучился, а развитой удивлялся-бы вашей изобрѣтательности; чтобы серьезный не презиралъ ея, а осторожный похвалилъ-бы».

Эти слова могутъ быть съ большою справедливостью отнесены къ творчеству В. А. Крылова.

Мы далеки отъ того, чтобы сравнивать его произведенія съ безсмертнымъ твореніемъ Сервантеса: В. А. Крыловъ — употребляемъ ходячее выраженіе — «пилъ изъ маленькаго стакана», и не можетъ конечно, считаться геніальнымъ писателемъ. Но тѣмъ не менѣе, нельзя не замѣтить, что въ его творчествѣ соединены почти всѣ условія, о которыхъ говоритъ великій испанецъ.

Въ самомъ дѣлѣ, стоитъ ознакомиться съ двумя — тремя пьесами В. А. Крылова, чтобы замѣтить въ нихъ то усиленное вниманіе къ публикѣ, которое сквозитъ въ совѣтѣ Сервантеса. Подобно геніальному автору «Донъ-Кихота» (который, конечно, прежде всего самъ выполнялъ свои совѣты) и В. А. Крыловъ не замыкался въ собственной поэтической неприступности, не былъ самодовлѣющимъ творцомъ, не относился съ презрѣніемъ къ «черни» и толпѣ, но всегда имѣлъ ее въ виду и велъ ее, если не за собой, то къ себѣ.

Въ немъ не было ни тѣни того писательскаго эгоизма, который свойствененъ такъ называемымъ парнасцамъ. Плоть отъ плоти своего ближняго, В. А. писалъ и работалъ прежде всего для него, не помышляя о какихъ-либо особоизбранныхъ натурахъ, или о будущихъ поклонникахъ. Онъ не льстилъ толпѣ, не потакалъ ея вкусамъ, (противъ этого онъ яро возставалъ всегда и въ своихъ статьяхъ и на дѣлѣ), но онъ считалъ нелишнимъ «забавлять» ее, т. е. заинтересовывать ее и дѣлать ей пріятное въ тѣхъ видахъ, чтобы привлечь въ театръ новаго зрителя пребывавшаго дотолѣ въ сторонѣ отъ какой-либо культуры. Культивирующее-же значеніе театра Крыловъ ставилъ очень высоко. И если мы вспомнимъ, въ какое глухое время ему пришлось дѣйствовать въ качествѣ драматурга, то мы придемъ къ заключенію, что онъ былъ глубоко правъ, ставя театръ на такую высоту. Въ тѣ времена глухой реакціи и повсемѣстной сонной одури (послѣ недолгаго подъема 60-хъ годовъ) театръ былъ единственной аудиторіей воспитательнаго воздѣйствія на массы и единственной ареной для широкаго общественнаго единенія. Значеніе русскаго театра въ тѣ времена было, дѣйствительно, громадно, и поэтому вполнѣ понятно то уваженіе, которое питалъ къ нему Крыловъ, и то стараніе, съ которымъ онъ искалъ для театра возможно большаго числа зрителей. И ради этой цѣли ему, конечно, приходилось относиться къ публикѣ съ особой внимательностью.

Для такого живаго и, можно сказать, боеваго призванія, какъ дѣятельность романиста-сатирика, или драматурга, парнасскій эгоизмъ и пренебреженіе толпою совершенно немыслимы. Имъ поневолѣ приходится влагать свои мысли въ формы наиболѣе доступныя толпѣ и наиболѣе способныя заинтересовать и привлечь толпу.

И въ этомъ отношеніи В. А. Крыловъ, какъ драматургъ, вполнѣ достигалъ цѣли. Его пьесы были всегда привлекательны. А такъ-какъ смѣхъ всего болѣе привлекаетъ зрителя, то В. А. умѣлъ писать такъ, что слушая очень многія изъ его пьесъ, «меланхоликъ смѣялся, а смѣшливый человѣкъ еще болѣе развеселялся».

Далѣе, пьесы В. А. были всегда доступны пониманію средняго зрителя. Онъ не гнался за новыми — непонятными толпѣ — словами и формами, но предпочиталъ давать формы и положенія простыя и, такъ сказать, общедоступныя и общеупотребительныя, такъ чтобы «простой человѣкъ не соскучился». И, простой человѣкъ, никогда не скучалъ на пьесахъ Крылова: онъ находилъ въ нихъ достаточное количество того, что было и интересно и понятно для него. Вмѣстѣ съ тѣмъ Крыловъ былъ достаточно остроуменъ, находчивъ и богатъ дѣйствіемъ и движеніемъ въ своихъ фабулахъ, такъ что «и развитой человѣкъ» могъ сплошь и рядомъ «удивляться его изобрѣтательности». И, конечно, никто изъ серьезныхъ (т. е. истинно серьезныхъ, а не притворяющихся таковыми) людей и не думалъ «презирать» В. А… Это дѣлали (да и то лишь по отношенію къ извѣстному разряду его произведеній) лишь тупые педанты, не умѣвшіе взглянуть на творчество Крылова съ надлежащею широтою взгляда, или же люди такъ или иначе озлобленные на него и недоброжелательствующіе ему…

И даже самые «осторожные» критики имѣли полное основаніе «похвалить» большинство произведеній Крылова, такъ какъ въ нихъ, несомнѣнно, было хоть что либо, достойное одобренія.

Какъ писатель, В. А. Крыловъ отгородилъ для себя довольно рѣзкою чертою почти исключительно область драматургіи. Онъ не чуждался повѣствовательнаго рода литературы; онъ писалъ и статьи по разнымъ отдѣльнымъ вопросамъ (преимущественно, театральнымъ) и мемуары и даже чисто-беллетристическія произведенія (разсказы «Качалинъ», «Ненависть»). Въ настоящей книгѣ читатели найдутъ цѣлый рядъ такихъ произведеній Крылова. Но все это для него не характерно и нѣсколько необычно для него. И съ его именемъ, какъ литератора, неразрывно связано представленіе объ авторѣ пьесъ, а не повѣствовательныхъ произведеній. Поэтому первое и главное наше слово сейчасъ будетъ о В. А. Крыловѣ — драматургѣ.

{{---|width=6em}}

Въ своемъ творчествѣ В. А. Крыловъ довольно строго слѣдовалъ своимъ взглядамъ на театральный репертуаръ.

Мы уже знакомы съ его подраздѣленіемъ и оцѣнкою репертуара. Крыловъ, какъ извѣстно, дѣлилъ его на двѣ категоріи — 1) пьесы классическія и 2) пьесы современныя. Изъ числа классическихъ пьесъ онъ отдавалъ особое предпочтеніе тѣмъ пьесамъ міровыхъ писателей, которыя сохранили до сихъ поръ свое художественное и общечеловѣческое культурное значеніе — и ставилъ ихъ во главу репертуара. Онъ считалъ ихъ идеалами драматической литературы, вѣчносіяющими лампадами въ храмѣ искусства и говорилъ, что безъ нихъ не мыслимъ ни одинъ хоть сколько нибудь серьезный драматическій театръ.

Пьесы современнаго репертуара Крыловъ считалъ важными и нужными лишь постольку, поскольку онѣ отражаютъ современную жизнь, и поскольку онѣ художественны и не тенденціозны. При этомъ онъ придавалъ огромное значеніе смѣху и веселью въ пьесѣ и въ высшей степени цѣнилъ пьесы веселыя. Но допуская добродушный комизмъ, веселую наивность сюжета и даже шаржъ, т. е. каррикатурность, Крыловъ требовалъ, чтобы «все это было все-таки характерно» и «было хоть маленькимъ правдивымъ откликомъ жизни».

Затѣмъ онъ снисходительно относился и къ заимствованіямъ и передѣлкамъ съ иностраннаго, считая, что «недостатокъ интересныхъ оригинальныхъ новинокъ можетъ быть замѣненъ переводами и заимствованіями». При этомъ Крыловъ предпочиталъ именно, передѣлки и заимствованія, а не переводы — и мы будемъ ниже имѣть случай увидѣть, на какомъ основаніи онъ предпочиталъ это.

Резюмируя свои взгляды на репертуаръ Крыловъ полагалъ, что «пьесы должны быть художественны, но все таки онѣ должны быть интересны и заманчивы для публики, и что авторы должны найти равновѣсіе: угождая публикѣ и увлекая ее, они не должны потакать ея дурнымъ наклонностямъ, а, напротивъ, пробуждать въ ней всѣ лучшія стороны ума и чувства».

И, вотъ, самъ онъ, повторяемъ, усердно придерживался всѣхъ этихъ директивъ въ своемъ творчествѣ:

Отдавая особое предпочтеніе геніальнымъ пьесамъ классическаго репертуара, В. А. первый расцвѣтъ своего творчества принесъ въ даръ классическому репертуару. Свою литературную карьеру онъ началъ (если не считать первой его драмы «Противъ теченія») превосходнымъ переводомъ «Натана Мудраго» и этою работою какъ бы испросилъ благословенія у отца современной драматургіи, Лессинга, на дальнѣйшую художественную дѣятельность. Позднѣе Крыловъ началъ переводить «Уріэль Акосту» и лишь по случайнымъ соображеніямъ прервалъ эту работу… Затѣмъ онъ перевелъ «Эгмонта» — все такія, именно, пьесы, которыя нельзя не причислить къ пьесамъ мірового репертуара, и которыя самъ онъ считалъ необходимѣйшими для каждаго серьезнаго театра.

Упомянутымъ директивамъ В. А. подчинялъ и бытовыя свои пьесы, число которыхъ у него, поистинѣ, громадно. Въ нихъ онъ культивировалъ веселье и смѣхъ и старался (хотя и не всегда удачно), сочетать литературность и серьезность намѣреній съ «заманчивостью». Во всякомъ случаѣ пьесы его — даже самыя мелкія буффонады — всегда были жизненны и затрогивали какую-либо житейскую, бытовую черту.

Наконецъ, въ своихъ обращеніяхъ къ пьесамъ иностранныхъ авторовъ Крыловъ всегда старался дать не простой переводъ, въ которомъ многое было-бы чуждо и непонятно «среднему» русскому зрителю, но передѣлку, примѣнительно къ русскимъ нравамъ и порядкамъ. Нужно, однако оговориться, что передѣлывалъ онъ преимущественно лишь такъ называемыя легкія пьесы. Пьесы-же серьезныя, извѣстныхъ авторовъ, (напримѣръ, «Честь» Зудермана), не говоря уже о пьесахъ классическихъ, В. А. Крыловъ переводилъ, не измѣняя ни ноты въ оригиналѣ и при этомъ давалъ, въ полномъ смыслѣ этого слова, переводъ художественный. Впрочемъ, такихъ чистыхъ переводовъ у него все-таки мало. И, вотъ почему:

«Люди, неимѣющіе достаточно дарованія», — объяснялъ Крыловъ свою склонность къ передѣлкамъ: — &quot;чтобы чужую мысль, чужую сцену освѣтить колоритомъ своей національности, очень возстаютъ противъ передѣлокъ, предпочитая имъ простые переводы; это доказываетъ большое незнаніе театральнаго дѣла. Сцена — не книга, которую можно читать, останавливаясь, когда вздумаешь. Сцена — живое дѣло… Тутъ все должно быть приноровлено такъ, чтобы зритель получалъ впечатлѣніе непосредственно, чтобы, по возможности, ему не нужно было отвлекаться постороннимъ мышленіемъ. Вы говорите русскому зрителю слово «префектъ» — и зритель долженъ на нѣсколько секундъ отвлечься, чтобы сообразить дѣятельность префекта. А между тѣмъ дѣйствіе идетъ дальше, и что-нибудь утрачивается. Но вы скажете: «губернаторъ» — и дѣятельность лица ясна сразу…

Можно, конечно, спорить съ положеніями Крылова. Можно указать, что такая приспособляемость къ русскому пониманію сплошь и рядомъ должна вредить художественности пьесы. Но во всякомъ случаѣ, объясненіямъ В. А. нельзя отказать въ извѣстной философской продуманности, всецѣло вытекающей изъ его великаго знанія сцены… Къ тому-же, передѣланныя имъ пьесы всегда имѣли успѣхъ, и, стало быть, свой raison d'être… И было ихъ создано такъ много, что этотъ разрядъ произведеній Крылова тоже характеренъ для его творчества.

Такимъ образомъ, резюмируя все, только что сказанное нами, мы можемъ распредѣлить всѣ произведенія В. А. Крылова на три главныя категоріи:

Переводы классическихъ пьесъ.

Пьесы оригинальныя.

Передѣлки (и отчасти переводы) иностранныхъ, бытовыхъ — преимущественно легкихъ — пьесъ.

==== II. ====

О пьесахъ первой категоріи много говорить не приходится Переведены онѣ (особенно, «Натанъ Мудрый») прекрасными стихами — очень близко къ подлиннику — и изъ нихъ «Натанъ Мудрый» кромѣ того снабженъ хорошими комментаріями. Такъ что, если драма Лессинга сама по себѣ — классическое произведеніе, то и переводъ ея, сдѣланный В. А. Крыловымъ, слѣдуетъ считать классическимъ образцомъ русской переводной литературы.

Но во всякомъ случаѣ, эти переводы не являются характерными для творчества В. А. Крылова.

Характерными же его произведеніями должны считаться, главнымъ образомъ, его оригинальныя бытовыя пьесы. Въ нихъ наиболѣе полно развернулся его, быть можетъ, и не особенно долговѣчный и не очень яркій, но, во всякомъ случаѣ, живой и теплый талантъ.

И развернулся онъ преимущественно въ комедіяхъ, т. е. пьесахъ болѣе веселаго жанра, чѣмъ драмы. Комедія была любимѣйшей формой литературныхъ произведеній Крылова. «Мнѣ какъ-то симпатичнѣе» — говорилъ онъ: — «эта веселая форма, не оставляющая въ зрителѣ томящаго впечатлѣнія, производимаго драмой, но все-таки наводящая на мысль, что и въ смѣхѣ онъ близокъ къ плачу». «Смѣхъ — великая сила на сценѣ» — говорилъ онъ въ другомъ случаѣ: — «Смѣхъ и веселье — великіе двигатели въ театрѣ»…

Оригинальныя пьесы В. А. Крылова, въ свою очередь могутъ быть раздѣлены на два отдѣла:

Пьесы съ серьезнымъ замысломъ, съ крупною темой, съ широкимъ психологическимъ и бытовымъ захватомъ и пьесы легкаго содержанія: небольшія комедійки и даже фарсы, разработывающіе какую-нибудь мелочь общественной и семейной жизни.

{{---|width=6em}}

Въ первую рубрику входитъ, во первыхъ, юношеское произведеніе Крылова — «Противъ теченія», а затѣмъ цѣлый рядъ драмъ и комедій, изъ которыхъ однѣ воспроизводятъ какой-либо бытъ и посвящены боевымъ вопросамъ современности, другія-же разработываютъ какую-нибудь заранѣе постановленную буржуазно-философскую тему (piéces à thèse) — таковы: драмы — «Горе-злосчастье», «Дѣло Плеянова», «Семья», «Разладъ», «Земцы», «Не ко двору» и комедіи: «Къ мировому!», «По духовному завѣщанію», «Въ духѣ времени», «Радости жизни», «Поэзія любви», «Баловень», «Городъ упраздняется», «Лѣтнія грезы», «Кому весело живется»…

О первой изъ этихъ пьесъ («Противъ теченія») мы имѣемъ мало свѣдѣній, такъ-какъ она не вошла въ собраніе сочиненій В. А. Крылова. Въ свое время эта драма имѣла крупный сценическій успѣхъ, однако не вслѣдствіе литературныхъ качествъ, которыя были очень несовершенны, но исключительно благодаря своей благородной идеѣ и эффектному мелодраматизму содержанія. Вотъ какъ отзывается о ней и характеризуетъ ее извѣстный писатель, Ор. Миллеръ:

«Первое крупное произведеніе нашего автора остается въ сторонѣ отъ сцены и не входитъ въ собраніе его сочиненій. Мы знакомы съ этимъ произведеніемъ и думаемъ, что, найдя себѣ со временемъ мѣсто въ какомъ-нибудь журналѣ, подобномъ, „Русской Старинѣ“, оно останется однимъ изъ благородныхъ литературныхъ отголосковъ той знаменательной поры 60-хъ годовъ, которая не только со своею лицевою стороною, но даже и со своей изнанкою навсегда пребудетъ великою историческою эпохою.

Произведеніе это очень молодое, несовершенное по выполненію, по самому языку, не чуждое даже мелодраматизма. Но въ немъ есть тотъ пылъ, то увлеченіе могучей струею новой жизни, которыми ознаменовались у насъ радостныя похороны крѣпостнаго права»…

Драма «Противъ теченія» имѣетъ, такимъ образомъ, самую тѣсную связь со «Столбами». И тамъ и тутъ В. А. Крыловъ отдался живому и наболѣвшему въ то время вопросу крѣпостнаго права и насилія надъ крестьянскою личностью. Драма эта, какъ мы уже знаемъ въ репертуарѣ не удержалась по причинамъ чисто внѣшнимъ и притомъ случайнымъ.

Идеи и порывы 60-хъ годовъ сказались и въ слѣдующихъ по времени пьесахъ Крылова: «Къ мировому!», «Земцы», «Не ко двору» и «Дѣло Плеянова».

«Къ мировому!» — блестящій, остроумный этюдъ нравовъ, изображающій одну изъ тѣхъ коллизій, которыя были пораждаемы столкновеніями новыхъ понятій и реформъ со старыми взглядами и порядками. Эта пьеса увѣковѣчиваетъ впечатлѣнія, испытанныя современниками отъ первыхъ шаговъ только-что введенной тогда мировой юстиціи. Цѣлый рядъ сценъ и діалоговъ рисуетъ взгляды тогдашняго общества на эту новинку нашей общественности, — и въ этомъ отношеніи комедія Крылова имѣетъ значеніе исторической иллюстраціи быта.

«Туда очень вѣжливо приглашаютъ!» — говоритъ одно изъ дѣйствующихъ лицъ о мировомъ арестномъ домѣ. — «Въ тюрьму-то?» — спрашиваетъ другое лицо. — «Что-жъ тюрьма? это какая тюрьма… Тамъ все прилично!» — «А я думалъ, васъ тамъ на цѣпи держатъ!» — &quot;Что вы, Павелъ Ивановичъ, право-съ!… Тамъ вѣдь все для господъ, и обращеніе этакое… Съ почтеніемъ. Тамъ даже одинъ коллежскій совѣтникъ сидѣли!…

«Только, вотъ, что, Павелъ Ивановичъ, обидно»: — говоритъ, далѣе, тоже лицо: — «Когда этотъ мировой отъ какого-нибудь извозчика жалобу на чиновника, на служащаго принимаетъ… И слушаетъ — что мужика показанье, что мое — все равно… Вотъ что обидно!».

— «Нѣтъ! Это прежде господамъ все съ рукъ сходило» — отзывается о новомъ судѣ другой персонажъ комедіи: — «А теперь озорничать никому не позволено… На всѣхъ судъ есть!»…

Въ то время мировые судьи были, прямо-таки, въ модѣ. На засѣданія къ мировому публика ходила какъ на любопытное зрѣлище. Равноправіе всѣхъ — и слуги и господина — предъ судьею, справедливость приговора, невозможность богатому и вліятельному человѣку отдѣлаться отъ наказанія, и, наконецъ, гласность суда — все это казалось тогдашней публикѣ чѣмъ-то фееричнымъ и приковало къ себѣ всеобщее вниманіе. Крыловъ попалъ своей комедіей, что называется въ точку. Она явилась однимъ изъ тѣхъ, удачныхъ, по своей своевременности, литературныхъ откликовъ, которые, въ свою очередь, родятъ самый живой откликъ среди читателей и публики.

Успѣху комедіи «Къ мировому» кромѣ ея злободневнаго отклика на мировой судъ способствовало также и то, что Крыловъ коснулся въ ней еще и другихъ, не менѣе злободневныхъ вопросовъ — о женскомъ образованіи и объ отношеніяхъ родителей къ взрослымъ дѣтямъ. Съ новыми культурными взглядами «дѣтей» въ комедіи сталкиваются заскорузлые взгляды «отцовъ», поражающіе своимъ тупымъ буржуйствомъ. Взрослая дѣвушка, Лена Колечкина, хочетъ читать, учиться, развиваться, но тупой родитель третируетъ ее, какъ маленькую дѣвченку, и негодуетъ по поводу того, что молодой человѣкъ, ея родственникъ Николай Рубановъ, носитъ ей книги.

— «Благодарю покорно! — говоритъ онъ женѣ: — онъ (т. е. Рубановъ) сегодня ей далъ „Революцію“, завтра дастъ акушерство, а мы все ничего!». &quot;Послушай ихъ, такъ они тебѣ наговорятъ про разные эти гражданскіе браки, да про назначеніе женщины… А ужъ вы меня извините, для меня правила чести прежде всего. Я не допущу, чтобы моя дочь со всякими штопаными-трепаными водилась, да отъ нихъ-бы всякому шалопутству научалась! Взгляды дѣтей однако торжествуютъ: Лена все-таки рѣшается поступить на женскіе курсы, а строгій родитель, приговоренный при всѣхъ своихъ «правилахъ чести» къ высидкѣ за приставанье на улицѣ къ порядочной дѣвушкѣ, скромно пасуетъ предъ дѣтьми и уныло отправляется въ арестный домъ… И читатель живо чувствуетъ, что вмѣстѣ съ Павломъ Ивановичемъ Колечкинымъ отправляются, по волѣ автора, въ арестный домъ и всѣ закоснѣлыя убѣжденія. И становится вполнѣ понятнымъ тотъ взрывъ общественныхъ симпатій, которымъ былъ награжденъ Крыловъ за этотъ своевременный художественный приговоръ отживающему дореформенному старью. И при всей, избалованности нынѣшняго читателя и зрителя, эта милая пьеска и теперь читается и смотрится съ огромнымъ удовольствіемъ, несмотря даже на проскальзывающую въ ней кое-гдѣ наивность и неяркость нѣкоторыхъ діалоговъ. И оцѣнивая творчество В. А. Крылова, необходимо поставить ее во главу угла: этою пьесой онъ создалъ себѣ имя и вмѣстѣ съ тѣмъ положилъ первый, самый главный камень въ фундаментъ своего художественнаго сочинительства.

Живымъ отголоскомъ судебной реформы 60-хъ годовъ является также и драма «Дѣло Плеянова». Въ ней авторъ отводитъ очень много мѣста изображенію и характеристикѣ суда присяжныхъ и заполняетъ значительную часть пьесы своеобразнымъ дидактизмомъ: поученіемъ публики на тему, что такое окружный судъ, въ чемъ его свойства и задачи?

Такъ-какъ судебные уставы 1874-го года въ то время были новинкою, и понятія и принципы новаго суда еще не всѣмъ были извѣстны и понятны, то Крыловъ въ «Дѣлѣ Плеянова» поставилъ своей задачей популяризированіе этихъ принциповъ. (Какъ увидимъ ниже, въ другой пьесѣ — «Земцы» — онъ популяризируетъ точно такимъ-же образомъ принципы земскаго самоуправленія). И надо отдать ему справедливость: на фонѣ этой, въ общемъ, довольно скучноватой и растянутой драмы онъ со знаніемъ и любовью къ дѣлу трактуетъ о судейскомъ дѣлѣ: о взаимоотношеніяхъ между обвиненіемъ и защитой, о значеніи защиты, о психологіи защиты. Онъ критикуетъ адвокатское и прокурорское судоговореніе и углубляется далѣе въ психологію присяжныхъ засѣдателей, причемъ чрезвычайно живо изображаетъ извѣстный типъ присяжнаго засѣдателя (помѣщикъ Отрубановъ), поглощеннаго «своими собственными дѣлами» и норовящаго всѣми силами улизнуть отъ исполненія своихъ обязанностей. Далѣе В. А. Крыловъ распространяется относительно оцѣнки судебныхъ доказательствъ и знакомитъ читателя съ разборомъ уликъ. И читатель (зритель) выноситъ изъ этой драмы довольно серьезное знакомство съ многими существенными чертами суда присяжныхъ…

Вмѣстѣ съ тѣмъ въ этой пьесѣ В. А. Крыловъ чрезвычайно ярко изображаетъ тотъ интересъ къ новому суду — скажемъ болѣе, то любопытство, — которымъ было тогда охвачено все общество. Многія черты «Дѣла Плеянова», въ этомъ отношеніи, впрочемъ, являются живою иллюстраціей и нынѣшняго времени: вѣдь и теперь, если судъ присяжныхъ наѣзжаетъ въ глухой провинціальный городъ, да еще по сенсаціонному процессу, то подобный выѣздъ составляетъ цѣлую эпоху въ городской жизни. Въ тѣ-же времена интересъ къ выѣзднымъ сессіямъ суда еще болѣе обострялся, городскіе обыватели еще болѣе взбудораживались, и въ счастливый городъ, гдѣ возникало такое занимательное зрѣлище, какъ уголовный судъ, дѣйствительно, съѣзжались (какъ это изображено въ пьесѣ Крылова) всѣ окрестные помѣщики, словно на ярмарку, или храмовой праздникъ.

Все это оживленіе и взбудораженіе мирной жизни маленькаго городка изображено у Крылова поистинѣ превосходно: ярко и картинно. Вся эта ярмарка празднаго любопытства къ человѣческому горю и въ тоже время серьезнаго интереса къ новому культурному учрежденію нарисована у него истинно художественными чертами. И среди многочисленныхъ живыхъ и яркихъ персонажей у него здѣсь выведенъ, едва-ли не впервые въ русской литературѣ, любопытный и еще новый тогда типъ судебной психопатки (m-lle Лущанина).

И такимъ образомъ, подобно тому, какъ въ комедіи «Къ мировому!» мы имѣемъ живую иллюстрацію тѣхъ пертурбацій, которыя внесла въ общество мировая юстиція, въ «Дѣлѣ Плеянова» мы встрѣчаемъ исторически-вѣрную картину отношенія того-же общества къ суду присяжныхъ. И какъ въ первой комедіи, такъ и здѣсь эта черта дѣлаетъ пьесу В. А. Крылова весьма цѣнною, въ качествѣ бытовой иллюстраціи одной изъ сторонъ эпохи 60-хъ годовъ.

То же самое можно сказать и о слѣдующей крупной пьесѣ В. А. Крылова «Земцы» («Змѣй Горынычъ»). Здѣсь мы находимъ столь-же яркое отраженіе другой стороны эпохи 60-хъ годовъ — изображеніе земскаго самоуправленія и отношенія къ нему современниковъ. И какъ и въ предыдущей пьесѣ, В. А. Крыловъ отдаетъ здѣсь дань необходимому для того времени дидактизму, т. е. объясняетъ, что такое земство, каково его устройство цѣли и задачи. Огромная сцена посвящена этой дидактической лекціи, — сцена, которая въ позднѣйшее время уже выкидывалась, безъ всякаго ущерба для пьесы. Въ этомъ дидактизмѣ ярко сквозитъ горячее желаніе автора популяризировать и поскорѣе провести въ жизнь тѣ идеи и принципы, которые дороги ему, какъ убѣжденному шестидесятнику.

Въ «Земцахъ» Крыловъ рисуетъ первые шаги земства въ Россіи. Авторъ вводитъ насъ въ кругъ земскихъ дѣятелей и знакомитъ насъ съ производствомъ земскихъ выборовъ, съ административными посягательствами на свободу этихъ выборовъ, съ больничнымъ дѣломъ въ земствѣ и даже съ земскими интригами (выживаніе врача). Мало того, онъ выводитъ на сцену цѣликомъ засѣданіе земскаго собранія. Это была новость, впервые выдвинутая Крыловымъ на подмостки сцены, — новость, изъ-за которой цензура долгое время не разрѣшала «Земцевъ» къ постановкѣ. Предъ зрителями воочію появлялась на сценѣ живая общественная организація — маленькое подобіе парламента, отъ котораго Россія была тогда еще такъ далека… В. А. Крыловъ схватилъ съ чрезвычайной мѣткостью и жизненностью типы земскихъ избранниковъ, ихъ языкъ, ихъ рѣчи съ общественной трибуны… Имъ было подмѣчено и вѣрно передано неумѣніе русскаго человѣка говорить въ обществѣ, и въ тоже время его охота говорить, говорить, говорить… Въ рѣчахъ Крыловскихъ земцевъ такъ и льется родное наше многословіе, водянистость, книжность, путанность… Не менѣе ярко схвачено и оттѣнено и стѣсненное положеніе гласныхъ — крестьянъ — вопросъ, не утратившій своего остраго значенія и донынѣ.

Изображая земцевъ, Крыловъ изображаетъ и общество, которое окружаетъ ихъ, или, иначе говоря, онъ рисуетъ намъ взгляды современнаго общества на земство и отношеніе общества къ этому новому для того времени учрежденію. Въ пьесѣ появляются защитники и апологеты земства (докторъ Причаловъ) и враги земства (Варенцовъ, Жаровина). Причаловъ читаетъ цѣлую лекцію объ устройствѣ земства и пользѣ его и всякими мѣрами — и словомъ и дѣломъ — доказываетъ продуктивность работы въ земствѣ… И когда Варенцовъ говоритъ ему: — «Ахъ, Глѣбъ Степановичъ, намъ-ли съ вами говорить о земствѣ? Пускай ждутъ отъ него толку неразумные гимназисты, а мы съ вами знаемъ что такое земство». — Причаловъ возражаетъ: — «О! въ этомъ отношеніи я тоже неразумный гимназистъ!» — «Нѣтъ! Вы ошибаетесь!» — говоритъ онъ далѣе: — «И одному человѣку можно много сдѣлать въ земствѣ, только-бы искренно любилъ онъ дѣло!..» Варенцовъ увѣряетъ что отъ земства никакого проку не можетъ быть, потому что въ земство идутъ лишь «промотавшійся баринъ, который ничего, кромѣ мошенничества, дѣлать не умѣетъ, купецъ — кулакъ и пройдоха, смекнувшій, что тутъ грабить ловчѣй можно; недоучившійся офицеръ, выгнанный со службы чиновникъ…» Жаровина выражается еще рѣзче: «Я всегда скажу прямо: два бѣдствія было у насъ на Руси — иго монгольское, да вотъ теперь это земство… Для чего оно заведено?.. Чтобы деньги брать съ помѣщиковъ! Только!».

Эти разговоры ярко рисуютъ ту среду, въ которой работало и развивалось молодое земство въ Россіи — и опять-таки за Крыловымъ и въ этой пьесѣ остается заслуга созданія исторически-вѣрной бытовой картины.

Середину между этими тремя «пьесами 60-хъ годовъ» и другими пьесами, не носящими отраженія эпохи великихъ реформъ, занимаетъ «Надя Муранова» («Не ко двору») — эта изящная и правдивая исторія мятущейся и дѣятельной молодой женской души. Шестидесятые годы и здѣсь проскальзываютъ довольно ярко, но ихъ отраженію отведено уже гораздо менѣе мѣста. Центральное мѣсто въ пьесѣ, кромѣ исторіи самой Нади Мурановой, занимаетъ вопросъ о женскомъ образованіи въ провинціи — вопросъ о серьезныхъ и важныхъ задачахъ, попадающихъ въ руки чванныхъ свѣтскихъ барынь и тупыхъ толстосумовъ. Колоритомъ «великой эпохи» здѣсь вѣетъ лишь отъ главной идеи пьесы — о необходимости для интеллигентнаго человѣка живой общественной дѣятельности. Дыханіе 60-хъ годовъ, впрочемъ, живо чувствуется въ центральномъ лицѣ пьесы, т. е. въ Надѣ Мурановой, въ ея дѣловитости, въ ея стремленіи къ тому, чтобы выдвинуть и индивидуализировать свою женскую личность, въ ея пробуждающемся и еще смутномъ требованіи женскаго равноправія. Все это, конечно, прямой откликъ 60-хъ годовъ съ ихъ примитивнымъ и робкимъ, но уже чувствующимся феминизмомъ. Эпоха эта, наконецъ, чувствуется въ общемъ тонѣ пьесы и въ ея настроеніи: въ томъ, что въ ней, какъ и въ предыдущихъ пьесахъ Крылова, дѣйствуютъ и живутъ не одни только «дѣйствующія лица», но громко заявляетъ о своемъ существованіи цѣлое общество. Въ этихъ пьесахъ замѣчается не только выступленіе отдѣльныхъ личностей, но и движеніе цѣлой общественной массы, которая живо ощущается за спинами отдѣльныхъ персонажей. Это уже несомнѣнное наслѣдіе эпохи 60-хъ годовъ, которые впервые выдвинули на общее лицезрѣніе не только индивидуальную личность, но и сложный индивидуумъ — общество.

Въ «Надѣ Мурановой» эта общественная масса чувствуется и въ тѣхъ сценахъ, гдѣ такъ, или иначе фигурируетъ женская гимназія (особенно, въ сценѣ засѣданія педагогическаго совѣта) и въ словахъ Нади о театрѣ и его значеніи. Кстати, эти слова являются настоящимъ credo самого В. А. Крылова — и недаромъ онъ привелъ ихъ въ одномъ изъ своихъ автографовъ.

Въ общемъ, однако, эта яркая и красивая пьеса съ хорошо очерченными типами, является уже не столько воспѣваніемъ и откликомъ «освободительной эпохи», сколько простою бытовою пьесою, пьесою характеровъ, бытовыхъ коллизій и бытовой обстановки.

Такими-же чисто-бытовыми пьесами являются комедіи «По духовному завѣщанію», «Въ духѣ времени», «Городъ упраздняется», и «Лѣтнія грезы» и драма «Горе-злосчастье». Послѣдняя пьеса, по серьезности замысла и выполненія, по обилію дѣйствующихъ лицъ и сценъ, должна быть отнесена къ тяжелой артиллеріи В. А. Крылова — къ его немногочисленнымъ драмамъ. Мѣстами она подходитъ даже къ понятію пьесы à grand spectacle — такъ напримѣръ, въ сценѣ свадебнаго бала… Въ драмѣ этой характерны не только бытъ (обстановка, обычаи, и вообще житье мелкаго канцелярскаго чиновничества и мѣщанства) но и кое-какіе взгляды этихъ людей на бюрократію. («Какъ твердь небесная звѣздами держится, такъ отечество чиновниками»… «Начальникъ глядитъ на право — и ты гляди. Начальникъ дрыгнулъ головой — и ты дрыгай…»).

{{---|width=6em}}

Къ числу серьезныхъ оригинальныхъ пьесъ В. А. Крылова слѣдуетъ затѣмъ отнести цѣлый рядъ комедій, разработывающихъ какое-либо особое, заранѣе постановленное психологическое, или философское положеніе. По большей части, это сравнительно небольшія, изящныя пьесы, содержащія небольшой кругъ дѣйствующихъ лицъ и легко написанныя. Бытъ въ нихъ тоже воспроизводится достаточно ярко, но главную задачу этихъ pièces à thèse составляетъ все-таки не изображеніе быта… Центръ тяжести въ нихъ — опредѣленное тематическое положеніе, которое авторъ и пытается рѣшить ни своему убѣжденію и взгляду. Таковы: «Баловень», «Поэзія любви», &quot;Кому весело живется**, «Радости жизни». Главное-же мѣсто среди нихъ занимаютъ двѣ серьезныя драмы «Разладъ» и «Семья». Въ обѣихъ этихъ пьесахъ содержится рѣзко-подчеркнутое — и чрезвычайно притомъ характерное для В. А. Крылова положеніе: «Въ единеніи — сила, въ разъединеніи — гибель».

О «Семьѣ» необходимо сказать нѣсколько словъ особо. Эта драма появилась на свѣтъ сравнительно уже поздно, въ эпоху расцвѣта таланта и славы Крылова (1-е представленіе ея готовилось къ 25-лѣтнему юбилею драматурга). И въ ней проявилось новое — неожиданное для многихъ критиковъ В. А. Крылова теченіе… «Новая нотка», какъ выразился одинъ изъ нихъ — И. Ф. Василевскій. И, вотъ, что говоритъ этотъ критикъ по поводу «Семьи».

«Я назвалъ эту нотку „новою“, потому что идеи этого порядка встрѣчаются очень рѣдко въ нашей современной драмѣ. Послѣдняя давно уже получила холодно-резонерствующій, уличающій и карающій характеръ. Огромное большинство пьесъ исключительно касается отрицательныхъ сторонъ жизненнаго склада, тѣней и пятенъ, нравственныхъ уродовъ и зашибленныхъ жертвъ. Предъ нами на сценѣ постоянно фигурируютъ всевозможныя слабости, недостатки, проступки. Изъ десяти дѣйствующихъ лицъ девять внушаютъ или полное равнодушіе, или чувство гадливости.

Г. Александровъ очень ловко подмѣтилъ этотъ недостатокъ въ общемъ направленіи нынѣшней нашей драматургіи и рѣшилъ выступить съ такой пьесой, въ которой вся интрига, все освѣщеніе, весь внѣшній интересъ и все вниманіе театра сосредоточены на драматической коллизіи изъ повседневнаго быта безусловно честныхъ, безусловно хорошихъ и безусловно порядочныхъ людей. Въ этой общей идеѣ „Семьи“ и заключается, главнымъ образомъ, я думаю, секретъ ея большаго успѣха и обаянія».

Нужно замѣтить, что эти слова (равно какъ и пьеса В. А.) были написаны еще до появленія пьесъ А. П. Чехова съ ихъ мягкими тонами и съ ихъ средою хорошихъ и порядочныхъ людей. Поэтому Крыловъ явился въ «Семьѣ» какъ-бы предтечею Чехова, и «Семья» внесла такимъ образомъ въ русскую литературу нѣчто, дѣйствительно, новое и свѣжее.

Къ числу пьесъ à thèse слѣдовало-бы причислить также и двѣ комедіи: «На хлѣбахъ изъ милости» и ,,Въ осадномъ положеніи&quot;… Послѣдняя пьеса сверхъ того очень интересна и въ бытовомъ отношеніи (особенно, ея первый актъ, рисующій въ очень живыхъ краскахъ деревенскую помѣщичью жизнь). Но обѣ эти пьесы, при всѣхъ добрыхъ намѣреніяхъ автора, при всей жизненности и оригинальности своихъ темъ, при всей, наконецъ, своей литературности имѣютъ, къ сожалѣнію, весьма сильный наклонъ къ шаржу и буффонадѣ, и это обстоятельство затрудняетъ насъ отвести ихъ къ категоріи серьезныхъ пьесъ Крылова.

Комедіи ,,Въ осадномъ положеніи&quot; очень посчастливилось въ смыслѣ сценическаго успѣха. Она обошла, рѣшительно, всѣ сцены въ Россіи и сдѣлалась одною изъ самыхъ заигранныхъ пьесъ. Большой публикѣ она всегда очень нравилась, благодаря своей сценичности и смѣхотворнымъ положеніямъ. Но намъ, когда мы читали, или смотрѣли на сценѣ эту комедію, всегда было немножко досадно: зачѣмъ талантливый драматургъ, именно, такъ трактовалъ великолѣпную идею пьесы (терзанія любовью)? Прекрасное по жизненности и колоритности 1-е дѣйствіе, превосходно очерченные уже съ перваго-же акта характеры значительно обезцѣниваются утрировкой и какою-то неподобающей легкомысленностью сценъ и положеній въ слѣдующихъ актахъ. Естественная завязка пьесы приводитъ къ неестественнымъ нагроможденіямъ и коллизіямъ, и культурному зрителю въ концѣ концовъ становится даже скучно. Многія сцены вызывали въ театрѣ гомерческій хохотъ, но это былъ смѣхъ болѣе мелкій и менѣе цѣнный, чѣмъ смѣхъ, вызывавшійся другими комедіями Крылова.

Въ данномъ случаѣ Крыловъ (припомнимъ его разговоръ съ Сарсэ) гораздо болѣе послужилъ принципъ «amuser», чѣмъ принципу «вести публику». Тоже самое — и притомъ еще въ большей мѣрѣ — приходится сказать и о комедіи «На хлѣбахъ изъ милости». Эта пьеса — опять — таки обладающая прекрасною буржуазно-философской темой — очень шаржирована и, къ тому-же безцвѣтна въ бытовомъ отношеніи. Крыловъ передѣлалъ ее съ французскаго въ самомъ началѣ своей карьеры — и, по его собственному признанію, учился на ней драматургической техникѣ. И, несомнѣнно, по этой причинѣ въ пьесѣ очень мало оригинальнаго: и даже языкъ ея не русскій, а «переводный съ французскаго».

Утрировка-же положеній и легкомысленность нѣкоторыхъ сценъ такова, что развитому зрителю опять-таки дѣлается скучно, а зритель-простецъ смѣется грубымъ смѣхомъ.

Мы однако отнюдь не хотимъ кинуть Крылову упрека за этотъ смѣхъ. Какъ мы уже знаемъ онъ имѣлъ весьма солидныя основанія служить принципу «amuser». Благодаря ему, онъ привлекъ въ театръ множество новыхъ зрителей, которые, иначе, могли остаться совершенно въ сторонѣ отъ какого-либо культивирующаго воздѣйствія. Для такого зрителя — неофита шаржъ и утрировка были, пожалуй, даже необходимы, чтобы «пронять» его, и чтобы онъ смогъ почуять и отыскать культурное и доброе зерно пьесы. Такимъ образомъ, мы ничуть не обвиняемъ Крылова… Мы говоримъ только (съ чисто-художественной точки зрѣнія), что жаль, что такія прекрасныя темы были разработаны примѣнительно къ низшему, а не высшему зрителю… И мы говоримъ также, что въ силу этого обстоятельства, обѣ упомянутыя пьесы (и въ особенности «На хлѣбахъ изъ милости») необходимо, по нашему мнѣнію, отнести уже къ слѣдующей категоріи пьесъ В. А. Крылова — къ числу его легкихъ комедій и буффонадъ, въ которыхъ принципъ «забавленія публики», рѣшительно, преобладаетъ…

==== III. ====

Этихъ пьесъ и пьесокъ, если къ нимъ причислить различныя передѣлки и заимствованія — великое множество. Въ ихъ число входятъ и болѣе серьезныя, 2—3 актныя пьесы и легкомысленные фарсы и водевили съ пѣніемъ. Къ нимъ-же слѣдуетъ отнести и либретто оперетокъ.

Общій характеръ пьесъ этой категоріи — то, именно, что соединяетъ веселаго, но сравнительно благовоспитаннаго «Сорванца» и «Секретное предписаніе» съ безшабашнымъ фарсомъ «Въ погоню за прекрасной Еленой» и съ либретто «Птичекъ пѣвчихъ» — заключается, какъ мы уже говорили, въ «amuser» — т. е. преобладающемъ стремленіи привлечь публику въ театръ, потѣшить ее забавными qui pro quo, остроумнымъ діалогомъ, иногда сверхъ того пѣніемъ и музыкой и заставить ее принять подъ этимъ сладкимъ соусомъ какое-нибудь маленькое поученіе. Или-же, наконецъ, просто отвлечь ее отъ другихъ, болѣе пустыхъ и некультурныхъ развлеченій.

Это одна цѣль.

Другая-же цѣль, которую Крыловъ преслѣдовалъ своими маленькими пьесами — это дать порядочный и удобный для исполненія репертуаръ мелкому (чаще всего любительскому) театру.

До В. А. Крылова мелкіе — преимущественно провинціальные театры (клубные, любительскіе), не обладающіе ни порядочной сценой, ни декораціями, ни артистическими силами, сплошь и рядомъ, не знали, что имъ ставить? Немыслимо-же было, въ самомъ дѣлѣ ставить «Грозу», или «Ревизора» любителямъ, располагающимъ жалкою сценической обстановкой и… никакими талантами.

Правда, ставили иной разъ, но получалось, конечно, одно лишь недоразумѣніе, а не спектакль… Репертуаръ-же мелкихъ салонныхъ пьесъ, посильныхъ для даннаго персонала и сцены, былъ невѣроятно скуденъ и не художествененъ и состоялъ изъ устарѣвшихъ водевилей, нестерпимыхъ для всякаго мало-мальски развитаго вкуса. Но кромѣ любителей въ такихъ пьесахъ нуждались и профессіональные провинціальные актеры, кочующіе изъ одного городка въ другой. «Силы» у нихъ иной разъ были, пожалуй, и достаточныя для серьезной пьесы, но нельзя было найти сценической обстановки — и опять-таки нечего было играть, кромѣ устарѣвшей прѣсной дребедени…

А между тѣмъ всякое театральное зрѣлище, хотя-бы даже и состоящее изъ пустенькой комедійки, или водевиля — безусловно, желательное и полезное явленіе въ жизни какого-нибудь захудалаго городка, гдѣ только тѣмъ и развлекаются, что спятъ, пьютъ и играютъ въ карты, или-же бѣгутъ всѣмъ городомъ «топить кобеля»…

Такъ, именно, полагалъ В. А. Крыловъ, особенно ненавидѣвшій картежную игру, которая, по его словамъ, отнимала у культуры великое множество русскихъ людей. И, вотъ этихъ-то «отнимаемыхъ», эту погибающую въ праздномъ отупѣніи обывательщину онъ и хотѣлъ хоть немного пріобщить къ культурѣ своимъ легкимъ и общедоступнымъ театромъ…

Можетъ быть, онъ и переоцѣнивалъ культивирующее вліяніе театра, но, во всякомъ случаѣ, нельзя-же не согласиться, что лучше хоть что-нибудь, чѣмъ ничего. Лучше послушать остроумную, литературно-скомпанованную оперетку, или веселую комедійку, чѣмъ поступать такъ, какъ поступали обыватели Растеряевой улицы, воспѣтые Глѣбомъ Успенскимъ:

— Опять спать?

Да что-жъ другое дѣлать-то?…

Въ такихъ «острыхъ» случаяхъ, дѣйствительно, всякій театръ, хотя-бы и самый легкій, является уже серьезнымъ культивирующимъ двигателемъ. И, вотъ, для такихъ-то случаевъ, для маленькихъ сценъ, для маленькихъ актеровъ, для маленькаго нетребовательнаго зрителя Крыловъ и создалъ самъ и передѣлалъ съ иностраннаго множество легкихъ пьесокъ. Можно съ полнымъ правомъ сказать, что онъ создалъ въ Россіи «легкій театръ».

Въ этой категоріи пьесъ такъ-же, какъ и въ предыдущей, имѣется свой верхъ и низъ.

Верхній рангъ занимаютъ пьесы болѣе сложныя и расчитанныя на болѣе культурнаго зрителя и болѣе сильнаго актера. Нѣкоторыя изъ нихъ близко соприкасаются съ предыдущей категоріей и отличаются отъ нея или отсутствіемъ «поученія» (thèse), или безразличіемъ въ бытовомъ отношеніи. Другія пытаются воспроизвести бытъ («Секретное предписаніе»), но общее, свойственное этимъ пьесамъ легкомысліе, налагаетъ, на эту попытку поверхностный, шутливый характеръ…

Нижній рангъ обнимаетъ собою немудреные водевили, фарсы и оперетки.

Эта вторая категорія произведеній В. А. Крылова («легкій театръ») является очень характерною для его творчества. Можно, не обинуясь, сказать, что преимущественно имъ Крыловъ былъ обязанъ своей громкою извѣстностью — особенно въ провинціи. Тамъ преимущественно и игрались эти легкія веселыя пьески…

И если мы взглянемъ на длинный рядъ всѣхъ этихъ «Внучекъ», «Дивидендовъ», «Дядя Беккеръ подшутилъ» и т. д. и спросимъ, какая-же изъ нихъ должна имѣть главенствующее значеніе и стоять впереди ихъ длиннаго списка, то наше вниманіе невольно остановится на «Сорванцѣ».

Вотъ, пьеса, которая создала своего рода эпоху въ театральной литературѣ! Пьеса, которую по всей справедливости слѣдуетъ считать симптоматическою и характеристической для произведеній даннаго ряда…

«Сорванецъ»!…

Авторъ этихъ строкъ, проѣзжая минувшимъ лѣтомъ въ дачной мѣстности, случайно замѣтилъ на заборѣ афишу о любительскомъ спектаклѣ…

Афиша была, какъ афиша… Въ другое время я не обратилъ-бы на нее никакого вниманія… Но было въ ней что-то особенное, что заставило меня невольно взглянуть на нее еще разъ — и вдругъ въ тайникахъ души словно пріоткрылась какая-то дверка, чрезъ которую выглянули забытыя хорошія воспоминанія…

На афишѣ стояло: «Сорванецъ». И я сразу вспомнилъ маленькій, глухой городокъ, святочное время и веселый любительскій спектакль, на которомъ мы, дружная и тѣсная компанія молодежи, разыгрывали, кто во что гораздъ эту нашумѣвшую въ то время комедію. Я вспомнилъ даже начальныя слова I-го дѣйствія:

«Закрутинъ: Ужъ извините, княгиня, что мы вамъ все куръ да куръ подаемъ. Въ деревнѣ, вѣдь, что достанешь!

Княгиня: Ахъ, любезный другъ, завтракъ безподобный. Вы думаете, мы въ Петербургѣ куръ не ѣдимъ?»

Вспомнилъ я это — и невольно разсмѣялся. Эти слова можно было-бы, съ полнымъ правомъ перефразировать такъ: — «Ужъ извините, что мы на любительскихъ спектакляхъ все В. А. Крылова, да В. А. Крылова подаемъ! Въ провинціи, вѣдь, что достанешь!…» И какая-нибудь «Княгиня» тоже могла-бы съ полнымъ основаніемъ, отвѣтить:

— «Ахъ, любезный другъ, спектакль превосходный! Вы думаете, въ Петербургѣ куръ не ѣдятъ — не ставятъ пьесъ В. А. Крылова?… Да еще какъ!»…

Въ дни моей юности В. А. Крылова («Виктора Александрова») «подавали» чаще частаго, и мы уже успѣли привыкнуть къ этому имени и полюбить его. Но «Сорванецъ», появившись однажды у насъ чуть-ли не въ рукописномъ воспроизведеніи, такъ плѣнилъ насъ, что затмилъ всѣ остальныя, прежнія пьесы Александрова. И я помню, что мы, просто, дождаться не могли, когда, наконецъ, состоится наша первая репетиція… Ролей мы почти не учили: онѣ какъ-то сразу сами засѣли намъ въ головы. Недаромъ-же теперь, на разстояніи добрыхъ двухъ десятковъ лѣтъ я вспомнилъ даже начальныя слова пьесы!

И, право, за всю почти свою жизнь я не могу припомнить другихъ болѣе живыхъ, забавныхъ и увлекательныхъ минутъ, чѣмъ тѣ, которыя были проведены на репетиціяхъ и на спектаклѣ этой милой пьесы. Ни мнѣ, ни всѣмъ другимъ участникамъ нашего спектакля не довелось стать актерами; никакихъ сценическихъ талантовъ у насъ не было, но играя «Сорванца», мы чувствовали себя настоящими артистами, и намъ казалось, что мы играемъ прекрасно. Да, кажется, и зрители были убѣждены, что мы играемъ превосходно… Таково вліяніе этой пьесы (какъ и многихъ другихъ пьесъ Крылова): авторъ «Сорванца» обладалъ талантомъ сообщать свою любовь къ театру всѣмъ, кто игралъ въ его пьесахъ, и превращать неактеровъ въ актеровъ, никуда негодныхъ исполнителей въ сносныхъ артистовъ. Въ данномъ случаѣ дѣло упрощалось еще и тѣмъ, что «Сорванецъ», какъ и другія подобныя пьесы, былъ просто по плечу актерамъ. Никакихъ мудреныхъ положеній онъ не давалъ, никакихъ сложныхъ типовъ не выставлялъ. Положенія въ немъ были просты и жизненны, типы обыкновенны и, такъ сказать, обыденны. Самое содержаніе было настолько живо и остроумно, что уже въ простомъ чтеніи производило пріятное впечатлѣніе.

«Сорванецъ» самъ по себѣ долженъ имѣть свою собственную біографію и исторію, уже по одному тому, что онъ создалъ цѣлую эпоху. Къ сожалѣнію, мы не знаемъ при какихъ счастливыхъ обстоятельствахъ и въ какомъ счастливомъ вдохновеніи Крыловъ написалъ эту пьесу.

Другія пьесы «Виктора Александрова» публика любила за ихъ сценичность, остроуміе, оригинальность положеній… Но «Сорванецъ» далъ ей образчикъ, типъ, которому подражали, подъ который поддѣлывались. Въ описываемое время трудно было найти провинціальную барышню — изъ бойкихъ — которая не прилагала-бы всѣхъ, зависящихъ отъ нея мѣръ къ тому, чтобы быть, или, по крайней мѣрѣ, казаться сорванцемъ. Это была, своего рода, эпидемія. Дѣвицы и говорили и дѣйствовали въ жизни, какъ говорилъ и дѣйствовалъ крыловскій «Сорванецъ» на сценѣ. Въ большомъ количествѣ и для свѣжаго человѣка это было немного нестерпимо, но намъ тогда нравилось…

«Сорванца» нельзя считать ни бытовой пьесой (помѣщичій бытъ разработанъ въ ней шаблонно), ни пьесой à thèse. Но въ тоже время это и не фарсъ и не буффонада, которыхъ не мало имѣется въ нижнемъ ряду той-же семьи Крыловскихъ пьесъ. Въ «Сорванцѣ» нѣтъ шаржа, если развѣ не считать, легкимъ элементомъ шаржа шутливое злоупотребленіе (довольно, впрочемъ, неудачное) юридическими понятіями и терминами, практикуемое авторомъ, для большей смѣхотворности, въ 2—3 мѣстахъ пьесы. Во всемъ остальномъ «Сорванецъ» абсолютно лишенъ утрировки; его положенія, сцены и діалоги вполнѣ естественны, живы, и вся пьеса производитъ впечатлѣніе легкой и изящной жанровой картинки, отъ которой такъ и брызжетъ самымъ опьяняющимъ весельемъ.

По своей основной темѣ «Сорванецъ» сближается съ другой комедіей В. А. Крылова, «Баловень», но отличается отъ нея совершеннымъ отсутствіемъ всякой тематической предвзятости и большей живостью. Необычайно проста и остроумна и самая структура «Сорванца». Въ сущности, это ничто иное, какъ извѣстная сказка о трехъ сыновьяхъ: («Старшій умный былъ дѣтина… Младшій вовсе былъ дуракъ»…) На этой «сказочной» темѣ легко и свободно зиждется вся пьеса съ ея немудреной интригой, и какъ въ сказкѣ, счастье въ ней выпадаетъ младшему члену семьи, который однако оказывается вовсе не изъ дураковъ. Заносчивое самомнѣніе «старшихъ разбивается въ прахъ предъ непризнанными, но дѣйствительными талантами младшаго…

Въ томъ-же духѣ и родѣ и одноактная комедія „Секретное порученіе“. Это — жанровая картинка изъ военной жизни, трактованная съ большимъ знаніемъ быта. В. А. Крыловъ сознается, что ему не мало труда стоила эта маленькая комедія, такъ-какъ ему пришлось довольно долго изучать военную жизнь. Трудъ этотъ однако незамѣтенъ ни при чтеніи, ни при смотрѣніи пьесы и не повліялъ на ея живость и веселость: она, подобно „Сорванцу“, кажется написанною съ одного маху, въ счастливую минуту вдохновенія, и отъ нея брызжетъ такимъ-же захватывающимъ весельемъ. При всей вѣрности изображаемаго въ ней быта ее, однако, нельзя причислить къ чисто бытовымъ пьесамъ Крылова, въ виду того, что не изображеніе быта играетъ въ ней главную роль, а стремленіе позабавить зрителя. Наблюдательность В. А. и его добросовѣстность въ изученіи изображаемаго быта сказались здѣсь, впрочемъ, въ кое-какихъ довольно яркихъ мелочахъ: можетъ быть, нечаянно самъ для себя, онъ отмѣчаетъ въ своихъ военныхъ герояхъ такія комическія черты, которыя потомъ, во время японской войны, привели къ трагическимъ результатамъ: полковникъ Леонтьевъ, напримѣръ блистаетъ точнымъ знаніемъ того… сколько тысячъ плѣнныхъ, орудій и зарядныхъ ящиковъ достались въ нѣкоемъ сраженіи французамъ. Онъ-же старательно заботится о томъ, чтобы въ его батальонѣ хлѣбъ пекли съ припекомъ, и садитъ подчиненнаго офицера подъ арестъ за то, что тотъ не доглядѣлъ за хлѣбомъ… Схоластическія науки и увлеченіе „хозяйственностью“ — развѣ не оказались эти двѣ черты потомъ роковыми для нашей арміи?… Эти черточки могли-бы быть подвергнуты серьезной обработкѣ, но Крыловъ скользнулъ мимо нихъ и набросилъ на всю пьеску легкомысленный, шаловливый характеръ. Въ тѣ времена, впрочемъ, и нельзя было иначе… Во всякомъ случаѣ, обѣ только-что разсмотрѣнныя пьески Крылова — „Сорванецъ“ и „Секретное предписаніе“ принадлежатъ къ числу наиболѣе удачныхъ и наиболѣе характерныхъ для Крылова произведеній.

Нѣсколько слабѣе по замыслу и по выполненію третья веселая пьеска ,,Чудовище».

Совсѣмъ особый характеръ носитъ еще одна пьеса, которую, по нашему мнѣнію, слѣдуетъ тоже присоединить къ числу веселыхъ, небольшихъ пьесъ, въ жанрѣ «Сорванца». Мы говоримъ о трехъ актной комедіи «Шалость». Это изящная, слегка комическая, слегка идиллическая картинка въ художественной рамкѣ итальянской жизни… Красивая пьеска, въ которой, пожалуй, больше отведено мѣста поэзіи, чѣмъ смѣху и шуткѣ. Но характеръ ея тоже легкій и незатѣйливый, шаржа и буффонады нѣтъ ни малѣйшихъ…

Этими пьесами, собственно, и кончается верхній рангъ. Далѣе идетъ безчисленное множество маленькихъ пьесокъ, спеціально написанныхъ для маленькой сцены: и оригинальныхъ и передѣланныхъ съ иностраннаго. Всѣ эти «Вокругъ огня не летай», «По кривой дорогѣ впередъ не видать», ,,Дядя Беккеръ подшутилъ&quot;, «Домовой шалитъ» и т. д. въ свое время не сходили съ репертуара маленькихъ сценъ. Пьески эти иногда очень живы и остроумны («Въ погоню за Прекрасной Еленой»), иногда довольно блѣдны, наивны и малосодержательны, иногда рѣзко-шаржированы, но всѣ онѣ отличаются безупречной литературностью, хорошимъ языкомъ, сценичностью и хоть какой-нибудь внѣшней занимательностью, что и обезпечиваетъ за ними право существованія на сценѣ и до сихъ поръ.

Нельзя не упомянуть также особо о крыловскомъ фарсѣ и о переводимыхъ имъ опереточныхъ либретто.

Фарсъ Крылова въ отличіе отъ нынѣшнихъ фарсовъ, безусловно чистоплотенъ и не содержитъ даже тѣни какихъ-либо сальныхъ намековъ. Даже немного рискованный по темѣ фарсъ «Toto chez Tata» переданъ такъ чистоплотно, что зритель, пожалуй, даже не сразу догадается, къ какой-такой Tata попалъ мальчуганъ Toto. Въ этомъ отношеніи всѣ пьесы Крылова доступны всѣмъ возрастамъ, и ни объ одной изъ нихъ не приходится анонсировать «только для взрослыхъ»… Главное свойство крыловскаго фарса составляетъ безшабашная, безудержная шаржированность положеній и отчаянно быстрая смѣна всякихъ необыкновенныхъ qui pro quo («Въ погоню за прекрасной Еленой»). Содержательности въ этихъ шуткахъ искать, конечно, не приходится, но, какъ этого всегда добивался Крыловъ, въ нихъ хоть въ чемъ-либо, хоть какъ-нибудь — все-таки отражается дѣйствительная жизнь.

Теперь по поводу оперетокъ.

Вотъ пунктъ, за который, кажется всего болѣе, доставалось Крылову отъ современниковъ. — Развѣ можно — говорили они: — серьезному драматургу опускаться до перевода опереточныхъ либретто?

Но почему-же нельзя?

Почему драматургу не приложить свою руку къ этому дѣлу, если оперетка жива, остроумна, литературна и лишена сальности, и если драматургъ — подобно В. А. Крылову — исповѣдуетъ взглядъ о необходимости, при извѣстныхъ условіяхъ, позабавить публику, чтобы привлечь ее въ театръ.

В. А. Крыловъ занимался переводами оперетокъ въ то время, когда въ Россіи этотъ жанръ только-что появился, и когда оперетку возвели на своего рода пьедесталъ и увлекались ею всѣ поголовно. Вспомнимъ къ тому-же, что оперетка 60-хъ годовъ отличается отъ современной оперетки, какъ небо отъ земли. Это не пищеварительное пустословіе, не безвкусный фарсъ, преисполненный «пикантностей», но рѣзкая сатира на все, незаслуженно забравшееся на верхъ… Въ старой опереткѣ живое бѣшеное остроуміе бьетъ черезъ край, захватываетъ зрителя и, не удовлетворяясь обыденными мотивами для смѣха, смѣло захватываетъ мотивы общественной и политической жизни. Это — серьезная каррикатура въ пѣніи, музыкѣ и сценической иллюзіи, и въ то время, когда все на Руси было задавлено цензурой, опереткѣ удавалось иной разъ вторгаться въ заповѣдныя области… Съ опереткой было тоже самое, что со старинными придворными шутами: серьезный человѣкъ не имѣлъ возможности сказать правду, а шуту это разрѣшалось невозбранно… Такъ что-же удивительнаго въ томъ, что такой отзывчивый къ явленіямъ общественной жизни и къ требованіямъ публики писатель, какъ Крыловъ, отдалъ дань общему увлеченію опереткой? Это было вполнѣ естественно и резонно, и упрекать его за это нѣтъ, рѣшительно, никакого смысла…

«Я всегда смотрѣлъ на оперетту, какъ на сатиру и каррикатуру, — говорилъ по этому поводу самъ Крыловъ: — «и оттого этотъ характеръ носятъ всѣ переведенныя мною оперетты („Орфей въ аду“, .Птички пѣвчія», «Чайный цвѣтокъ»). Но когда актеръ С. просилъ меня перевести «Маленькаго Фауста» и «Зеленый островъ», я отказался, хотя и зналъ, какія выгоды дастъ этотъ переводъ&quot;.

«Если Крыловъ писалъ всякаго рода произведенія» — говоритъ одинъ изъ его критиковъ: — «отъ серьезной драмы до фарса, отъ перевода „Натана Мудраго“ до перевода какой-либо оперетки, то это потому только, что въ публикѣ есть спросъ и на драму и на фарсъ. Крыловъ никогда не брался за вещь, какъ-бы эффектна сценически она ни была, если ея содержаніе не отвѣчало его взглядамъ, или если ока направленіемъ своимъ оскорбляла его эстетическій вкусъ»…

{{---|width=6em}}

Теперь остается сказать нѣсколько словъ о пьесахъ, писанныхъ В. А. Крыловымъ совмѣстно съ другими лицами, и объ его переводахъ — передѣлкахъ крупныхъ иностранныхъ пьесъ. А также и объ его собственныхъ (немногихъ) историческихъ пьесахъ.

О первыхъ, собственно говоря, трудно сказать что-либо опредѣленное, такъ-какъ трудно установить, что въ нихъ принадлежитъ Крылову, и что его сотрудникамъ. Такихъ пьесъ довольно много, и участіе въ нихъ Крылова самое разнообразное; нѣкоторыя изъ нихъ онъ лишь подвергалъ редакціонному просмотру и приспосабливалъ къ сценѣ. Въ другихъ онъ работалъ наравнѣ съ соавторомъ. Въ третьихъ онъ, наконецъ, былъ хозяиномъ, но «для большей успѣшности» (по его словамъ) «бралъ помощника — спеціалиста по тому, или другому вопросу» («Правительница Софья»). И о всѣхъ почти этихъ пьесахъ приходится сказать, что онѣ, равно какъ и переработки серьезныхъ иностранныхъ пьесъ («Дитя несчастья», и «Донна Діана») — далеко не обладаютъ тѣми качествами, которыя присущи оригинальнымъ пьесамъ Крылова; онѣ какъ-то жиже, блѣднѣе и, вообще, слабѣе. Изъ нихъ только «Правительница Софья» и «Первая муха» имѣли солидный успѣхъ. Другія-же держались на сценѣ или, благодаря игрѣ отдѣльной актрисы («Генеральша Матрена»), или-же случайнымъ обстоятельствамъ («Контрабандисты»).

Почти то же самое нужно, къ сожалѣнію, сказать и объ историческихъ пьесахъ Крылова. За исключеніемъ «Дѣвичьяго переполоха», онѣ не удачны. И тѣмъ неудачнѣе, чѣмъ серьезнѣе были замыслы автора.

Наименѣе серьезная изъ нихъ — «Дѣвичій переполохъ» — наиболѣе удачна. При исполненіи на сценѣ эта пьеса имѣла довольно слабый успѣхъ, но, по нашему мнѣнію, она безусловно заслуживала успѣха гораздо большаго. Въ ней, во-первыхъ, интересенъ уже самъ по себѣ старинный русскій бытъ, живо воспроизведенный Крыловымъ. Затѣмъ оригинальна и интересна тема пьесы — конкурсъ дѣвичьей красоты и всѣ вытекающія отсюда смѣшныя положенія. И, наконецъ, Крыловъ вывелъ въ ней любопытный типъ русскаго гаера и гистріона XVII вѣка (Бѣсомыка) — типъ, въ общемъ, яркій и выдержанный. Кромѣ того «Дѣвичій переполохъ» блещетъ великолѣпнымъ языкомъ, строго выдержаннымъ въ духѣ того времени. Въ общемъ, это красивая, интересная, хотя и несерьезная, жанровая картинка XVII вѣка, нарисованная рукою мастера.

Остальныя пьесы — «Петръ Великій» и «12-й годъ» — уже совсѣмъ не то.

На «Петра Великаго» В. А. Крыловъ особенно уповалъ. Онъ усердно подготовлялся къ писанію этой пьесы, обстоятельно и съ любовью изучалъ матеріалы и любовно писалъ ее. Но на этотъ разъ вдохновеніе покинуло его. Несмотря на массу затраченнаго труда, на основательное изученіе характеровъ, языка и внѣшнихъ событій изображаемой эпохи, получилось вялое и безцвѣтное «представленіе», парадный «grand spectacle», какъ разъ подстать пустопорожнимъ и напыщеннымъ «патріотическимъ» постановкамъ «Народнаго Дома», который и пріютилъ у себя «Петра Великаго». Интересъ къ этой пьесѣ былъ возбужденъ и поддерживался только тѣмъ обстоятельствомъ, что въ ней впервые выводилось на сценѣ лицо царствующей династіи, вопреки дотолѣ существовавшимъ запрещеніямъ. Привлекала публику и обстановка спектакля, и публика охотно посѣщала это зрѣлище, но литературу оно не обогатило.

Въ письмахъ В. А. Крылова имѣется любопытное повѣствованіе о томъ, какъ онъ читалъ эту пьесу бывшему министру Сипягину и его приснымъ… И, право, грустно читать эти страницы, рисующія всю жалкую фальшь того положенія, въ которое попалъ В. А., читая &quot;Петра Великаго* въ этомъ кругу, гдѣ одинаково презирали и автора и пьесу и, вообще, всю русскую литературу и прикрывали свои зѣвки учтивыми похваливаніями и любезными рукопожатіями… И странно, что такой чуткій человѣкъ, какъ В. А., принималъ всѣ эти учтивости и похваливанія въ серьезъ!..

Нѣсколько лучшее впечатлѣніе производитъ «12-й годъ». По крайней мѣрѣ, эта пьеса сценически интересна; ея фабула привлекаетъ вниманіе своими драматическими коллизіями, и средній зритель на представленіи «12-го года» не скучаетъ. Но и здѣсь мало-мальски развитаго зрителя удручаетъ прѣсный патріотизмъ въ стилѣ Народнаго Дома — и въ особенности, крайне неудачная сцена, гдѣ появляется «пѣвецъ въ станѣ русскихъ воиновъ» — фальшивая, непріятная своею натянутостью сцена, отъ которой невольно коробитъ художественно-воспріимчиваго зрителя…

==== IV. ====

Если мы попытаемся прослѣдить, какихъ темъ касался В. А. Крыловъ въ своихъ пьесахъ, и какіе сюжеты въ нихъ разработывалъ, то придемъ къ слѣдующимъ выводамъ.

В. А. Крыловъ широко наблюдалъ жизнь и охотно откликался на ея запросы и вопросы. Особенно отзывчивъ въ этомъ отношеніи онъ былъ въ первое время своей литературной дѣятельности, когда его захватила эпоха реформъ и общественнаго пробужденія. Мы уже видѣли, какъ живо онъ интересовался новымъ судомъ, земствомъ, крѣпостнымъ правомъ — и уже говорили о цѣломъ рядѣ пьесъ, въ которыхъ разработываются вопросы и темы, вытекающія изъ требованій и настроеній 60-годовъ. Фальшивое и смѣшное положеніе буржуя-чиновника, неосмотрительно подвернувшагося подъ равный, скорый и милостивый судъ мировой юстиціи и старающагося скрыть свою бѣду отъ домашнихъ — даетъ тему для комедіи &quot;Къ мировому!*. Та-же пьеса разработываетъ кромѣ того и другой мотивъ: стремленіе женщины къ высшему образованію и эмансипацію дѣтей отъ отцовскаго гнета. Первые шаги земства въ Россіи и связанныя съ этимъ интриги разныхъ дрянныхъ людей, которые кладутъ ему палки въ колеса и ради мести и личныхъ выгодъ выживаютъ хорошихъ и дѣльныхъ работниковъ — эти черты изъ жизни русскаго земства дали Крылову тему для «Змѣя Горыныча». Романическая исторія, соединенная съ изображеніемъ судебной ошибки въ уголовномъ дѣлѣ, разбирающемся на судѣ присяжныхъ, послужила сюжетомъ для драмы «Дѣло Плеянова». Вопросы школьнаго образованія въ провинціи — создали сюжетъ «Нади Мурановой».

Въ «Горѣ-злосчастьѣ» В. А. Крыловъ касается вѣчно юнаго мотива измывательства людей власть имущихъ надъ мелкою сошкой, причемъ попутно разработываетъ и вопросъ о трагизмѣ людскаго равнодушія. Въ комедіи «По духовному завѣщанію» онъ разработываетъ вопросы и недоразумѣнія завѣщательнаго права и тѣ треволненія, надежды и разочарованія, которыя возникаютъ при открытіи наслѣдства. Пьеса «Въ духѣ времени» изображаетъ примитивное мошенничество — ту эмбріональную форму его, которая граничитъ съ безразличнымъ въ уголовномъ отношеніи «ловкимъ дѣломъ». Въ этой пьесѣ Крыловъ изслѣдуетъ ту степень житейской нравственности, при которой люди способны дѣлать нечестныя вещи, въ полной наивной увѣренности, что они безусловно чисты. «Вся Москва такъ дѣлаетъ», говорятъ такіе люди, т. е. всякій человѣкъ не затруднится нажиться на невѣденіи ближняго, въ явный ущербъ ему…

Въ «Семьѣ» и «Разладѣ» трактуются вопросы семейнаго единенія, безъ котораго ячейка семьи распадается и гибнетъ. Въ «Поззіи любви» затронутъ (едва-ли не впервые на русской сценѣ) вопросъ о бракѣ и разводѣ. Въ «Лѣтнихъ грезахъ» мы встрѣчаемъ зачатки того, что зовется теперь «аграрнымъ вопросомъ». «Радости жизни» трактуютъ о тѣхъ радостяхъ труда и увлеченія любимымъ дѣломъ, которыя были всегда такъ близки и дороги самому В. А. Крылову. «Кому весело живется» противупоставляетъ озабоченность и унылость обезпеченнаго и вялаго человѣка веселью и благодушію необезпеченнаго, но энергичнаго и изобрѣтательнаго. «Городъ упраздняется» изображаетъ забавную суматоху и переполохъ въ маленькомъ городкѣ, который якобы рѣшено упразднить. «Въ осадномъ положеніи» имѣетъ темою извѣстное стихотвореніе Гейне: «Sie haben mich geguаlet… die eine mit ihrem Liebe» — «Они измучили меня своей любовью»… «Баловень и „Сорванецъ“ имѣютъ своимъ сюжетомъ матримоніальные визиты жениховъ въ помѣстья къ предполагаемымъ невѣстамъ… и т. д.

Въ болѣе легкихъ пьесахъ темы и сюжеты еще болѣе разнообразны. Тутъ мы встрѣчаемъ и насмѣшку надъ ажіотажемъ („Дивидендъ“) и ловкость влюбленной женщины, которая старается вернуть ушедшаго отъ нея возлюбленнаго („Шалость“) и проказы шаловливой дѣвушки („Внучка“) и комическое происшествіе въ семейной жизни военнаго человѣка („Секретное предписаніе“) и т. д.

Такимъ образомъ В. А. Крыловъ посвящаетъ свое вниманіе преимущественно общественнымъ и семейнымъ вопросамъ и вопросамъ практической житейской философіи. И, какъ уже мы видѣли, кое-что взято имъ въ качествѣ сюжетовъ и изъ исторіи и притомъ исторіи исключительно русской.

При всемъ разнообразіи темъ и сюжетовъ въ пьесахъ В. А. Крылова, существуетъ однако нѣкая общая идея, соединяющая большинство ихъ. Идея эта выражается извѣстнымъ изреченіемъ: „Concordia parvae res crescunt“ — „Въ единеніи сила“. Во* имя этой идеи Крыловъ ратовалъ всю свою жизнь. Онъ проводилъ ее не только на словахъ и въ своихъ драмахъ, но и въ статьяхъ о театрѣ, и въ проектѣ нормальнаго устава тружениковъ сцены, и въ своихъ дѣйствіяхъ по управленію труппой александринскаго театра, и, наконецъ, въ своихъ житейскихъ дѣлахъ и поступкахъ. Эта идея перешла къ нему по наслѣдству отъ его отца, отъ его дружной и тѣсной семьи, и В. А. Крыловъ какъ-бы избралъ ее своимъ девизомъ на всю жизнь.

Изъ пьесъ его она ярче всего выражена въ „Семьѣ“ и „Разладѣ“. Затѣмъ (въ положительномъ и отрицательномъ видѣ) эту идею единенія можно прослѣдить въ „Горѣ-злосчастьѣ“ (отсутствіе единенія въ средѣ близкихъ и знакомыхъ другъ другу людей, которые — въ силу разъединенія и равнодушія — допускаютъ гибель одного изъ своихъ сочленовъ), затѣмъ въ „Земцахъ“, въ „Надѣ Мурановой“, въ комедіи ,,Городъ упраздняется» (вражда городскихъ властей) въ драмѣ ,,Дѣло Плеянова&quot; и во многихъ другихъ.

Затѣмъ есть и еще нѣчто общее для всѣхъ пьесъ В. А. Крылова:

«Прослѣдивъ его сочиненія», говоритъ анонимный авторъ одной изъ газетныхъ статей по случаю 25-лѣтія литературной дѣятельности Крылова: — «вы всюду увидите болѣе печали, чѣмъ злобы, и всѣ они проникнуты той теплой любовью къ человѣчеству, которая составляетъ основу характера самого автора»…

{{---|width=6em}}

Какихъ общественныхъ и соціальныхъ сферъ касается В. А. Крыловъ въ своихъ пьесахъ? Какой бытъ и обстановку онъ изображаетъ? Какихъ ранговъ люди выводятся имъ въ качествѣ дѣйствующихъ лицъ?

Въ этомъ отношеніи надо отмѣтить демократизмъ Крылова. Характерно, что онъ почти не выводитъ въ своихъ пьесахъ такъ называемый высшій кругъ. Представители этого послѣдняго если и фигурируютъ то лишь въ качествѣ, такъ сказать гастролеровъ (по крайней мѣрѣ, въ большихъ пьесахъ. Цѣликомъ-же бытъ и жизнь людей этого круга В. А. не изображаетъ. Въ тѣхъ-же пьесахъ, гдѣ они появляются («Первая муха», «Сорванецъ», «Дивидендъ», «Въ духѣ времени») авторъ ставитъ ихъ на второе мѣсто, подтруниваетъ надъ ними и, вообще, относится къ нимъ свысока.

Огромное мѣсто въ творчествѣ В. А. Крылова занимаетъ помѣщичій кругъ. Безъ помѣщиковъ и помѣщицъ у него не обходится почти ни одна пьеса.

Въ большинствѣ пьесъ помѣщики играютъ доминирующую роль («По духовному завѣщанію», «Въ духѣ времени», «Сорванецъ», «Баловень», «Лѣтнія грезы», «Въ осадномъ положеніи»). Въ другихъ пьесахъ они являются лишь въ видѣ вводныхъ лицъ («Земцы», «Дѣло Плеянова», «Кому весело живется», «На хлѣбахъ изъ милости»). Но почти всюду Крыловъ изображаетъ ихъ съ достаточной рельефностью и картинностью.

Выводя помѣщиковъ въ качествѣ дѣйствующихъ лицъ, Крыловъ въ большинствѣ пьесъ, гдѣ они являются, воспроизводитъ и помѣщичій бытъ и дѣлаетъ это съ большимъ художественнымъ вкусомъ. Таково, напримѣръ, 1-е дѣйствіе комедіи «Въ осадномъ положеніи», которое все цѣликомъ представляетъ прелестную картину лѣтняго вечера въ помѣщичьей усадьбѣ. Тоже самое въ «Лѣтнихъ грезахъ», въ «Въ духѣ времени» и нѣкоторыхъ другихъ.

Такое богатство помѣщичьихъ типовъ и помѣщичьяго быта станетъ вполнѣ понятно, если мы вспомнимъ, что В. А. Крылову приходилось очень часто имѣть близкія сношенія съ этимъ міромъ. Не менѣе часто приходилось ему сталкиваться съ міромъ чиновно-бюрократическимъ, — и, вотъ, мы встрѣчаемъ рядъ пьесъ, гдѣ отведено очень много мѣста представителямъ и этого міра. В. А. изображаетъ съ одинаковой яркостью и высшихъ чиновниковъ, и чиновную мелкоту, и мы знаемъ, что у него есть даже цѣлая драма, взятая изъ міра мелкой и крупной бюрократіи — «Горе-злосчастье». Въ драмѣ этой воспроизводится цѣликомъ засѣданіе канцеляріи одного изъ присутственныхъ учрежденій.

Чиновный міръ выведенъ также и въ другихъ пьесахъ: «Къ мировому! (главный герой пьесы — чиновникъ). „Земцы“ (судебный слѣдователь; цѣлый актъ, изображающій сцену предварительнаго слѣдствія), „Контрабандисты“ (тоже), „Дѣло Плеянова“ (прокуратура) „Разладъ“ (высшее чиновничество). Эпизодически — и притомъ безъ изображенія быта — чиновники появляются въ пьесахъ: „Городъ упраздняется“, „Лѣтнія грезы“, „Баловень“ (нѣмецъ Фрезе) и нѣк. другихъ.

Учителя и профессора, составляющіе какъ-бы переходную ступень между чиновенствомъ и свободными профессіями, встрѣчаются въ „Надѣ Мурановой“, „Въ духѣ времени“, „Медвѣдь сосваталъ“ и пр. Земскіе дѣятели въ большомъ количествѣ выступаютъ въ „Земцахъ“…

Немалую роль въ пьесахъ В. А. Крылова играютъ и представители свободныхъ профессій. Мы встрѣчаемъ ихъ въ „Шалости“ (художническая богема), ,,Дѣлѣ Плеянова» (адвокатъ), «На хлѣбахъ изъ милости» (адвокатъ), въ «Радостяхъ жизни» (пѣвцы художники) и, главнымъ образомъ, въ «Семьѣ», гдѣ наиболѣе характерно воспроизведенъ бытъ мелкой интеллигентной богемы (художникъ, литераторша, студентъ).

Гораздо менѣе мѣста отведено представителямъ купечества и крестьянства. Въ изображеніи быта и типовъ этихъ сословій В. А. Крыловъ былъ вообще, слабоватъ, и его купцы и крестьяне (въ «Земцахъ», «Надѣ Мурановой», «Дѣлѣ Плеянова», «Лѣтнихъ грезахъ» и пр.) мало характерны и, пожалуй, даже шаблонны. Гораздо рельефнѣе обрисованы представители мѣщанства («Городъ упраздняется», «Горе-злосчастье»).

Что касается военныхъ, то мы имѣемъ прекрасную бытовую картинку изъ этого міра — «Секретное предписаніе». Отдѣльно-же — и безъ изображенія быта — военные встрѣчаются во многихъ пьесахъ, но тамъ они недостаточно типичны.

Встрѣчаются въ одной пьесѣ («Радости жизни»), и представительницы столичнаго «demi monde’а» (понимая подъ этимъ выраженіемъ веселящійся столичный людъ, который тянется за «grand munde’омъ» не имѣя однако ни родовитости, ни средствъ этого послѣдняго). Наконецъ, среди всѣхъ перечисленныхъ персонажей В. А. Крылова попадается и единственный представитель босячества (Ѳаддеевъ въ «Разладѣ»), нарисованный однако далеко не съ такою экспрессіей и восторгомъ, какъ рисовалъ ихъ потомъ Горькій…

Въ территоріальномъ отношеніи, бытъ и дѣйствующія лица въ пьесахъ В. А. Крылова распредѣляются, преимущественно, по помѣстьямъ и провинціальнымъ городкамъ. Столица у него фигурируетъ сравнительно рѣдко (преимущественно въ мелкихъ пьесахъ). Заграница лишь въ одной «Шалости». Съ особенной любовью Крыловъ живописуетъ бытъ помѣстій и маленькаго города («Дѣло Плеянова», «Земцы», «Надя Муранова'', „Городъ упраздняется“).

По національностямъ, бытъ и дѣйствующія лица распредѣляются у Крылова болѣе, чѣмъ скудно. Въ своихъ пьесахъ онъ выводитъ почти исключительно русскій бытъ и русскихъ людей, и исключеніе составляетъ лишь нѣмецъ — Фрезе въ „Баловнѣ“ (нѣмецъ, впрочемъ, обрусѣвшій), да „Контрабандисты“ съ ихъ евреями.

Въ заключеніе, упомянемъ объ историческихъ лицахъ и бытѣ: ихъ тоже немного: Царь Петръ и Царевна Софья съ ихъ приближенными, и персонажи 1812-го года. Историческій бытъ имѣемъ въ „Дѣвичьемъ переполохѣ“.

Итакъ, преимущество въ своихъ пьесахъ В. А. Крыловъ отдаетъ быту и лицамъ помѣщичьяго и чиновнаго міра. Охотно изображаетъ онъ затѣмъ представителей свободныхъ профессій и, вообще, интеллигенціи 3-го сословія. Остальныя сословія — начиная отъ крестьянства и до высшаго свѣта, у него не въ авантажѣ. И изъ огромнаго количества его бытовыхъ пьесъ мы имѣемъ всего лишь одну пьесу, изображающую бытъ инородческій и одну исторически-бытовую — съ боярами, скоморохами и т. п.

==== V. ====

Одинъ изъ самыхъ главныхъ и „больныхъ“ вопросовъ, предъявляемыхъ каждому писателю-художнику критикой и исторіей литературы — это вопросъ о томъ: создалъ-ли онъ какіе-нибудь типы?

Мы считаемъ излишнимъ говорить сейчасъ о томъ, что такое типъ въ художественныхъ произведеніяхъ… Понятіе это, конечно, слѣдуетъ строго отдѣлять отъ понятія „дѣйствующаго лица“. Бываютъ романы, драмы, повѣсти, въ которыхъ фигурируетъ множество дѣйствующихъ лицъ, но нѣтъ ни одного типа… Создалъ-ли типы Крыловъ? Имѣетъ-ли онъ этотъ знакъ отличія, которымъ бываетъ отмѣченъ всякій настоящій художникъ, и которымъ истинный художникъ отличается отъ разныхъ литературныхъ борзописцевъ?

Отрицательная критика (которая, вообще, по отношенію къ В. А. Крылову преобладала) выражается на этотъ счетъ довольно строго. Вотъ, напримѣръ, что говоритъ анонимный авторъ статьи въ газетѣ „Новое Время“ по случаю 25-лѣтняго юбилея Крылова:

,,Крыловъ не создалъ ни одного типа, ни одного яркаго лица, которое могло-бы оставаться въ исторіи русской литературы. Онъ не создалъ и особаго языка: но можно сказать, что лица его комедій, какъ и языкъ, ходячіе.

Если собрать отдѣльныя черты этихъ лицъ, то можетъ быть, получится средній человѣкъ, не добрый и не злой, съ несильными и совсѣмъ не упорными стремленіями къ добру, обыкновенно, легкопобиваемый въ жизни. Получится такая-же средняя женщина, съ внѣшнимъ обликомъ тоже чего-то стремящагося къ добру. Это однообразіе лицъ, ихъ сѣроватость и обыденность пришлись очень по плечу артистамъ, а искусная компановка пьесъ, движеніе ихъ, и несомнѣнно взятыя изъ жизни фразы и намеки пришлись по вкусу публикѣ»…

«В. А. Крыловъ, несомнѣнно, наблюдалъ жизнь»: — говоритъ далѣе тотъ-же критикъ: — «но талантъ его таковъ, что эти наблюденія укладываются у него, по большей части, въ готовыя лица, или, яснѣе сказать, въ готовыя театральныя амплуа. Характеровъ онъ не могъ создавать; онъ не могъ творить, а только, такъ сказать, обозрѣвалъ характеры.

Дарованье В. А. Крылова не изъ тѣхъ, которыя прокладываютъ новые пути, создаютъ живые и выпуклые характеры въ области драматической литературы. Это — среднее дарованіе, весьма усердное, при помощи упорнаго труда и настойчивости завоевавшее себѣ извѣстное положеніе на сценѣ. Это одно изъ тѣхъ дарованій, положительныя стороны которыхъ какъ-то ускользаютъ, ибо онѣ совсѣмъ не ярки, а отрицательныя стороны стушевываются исполненіемъ, тщательной постановкой и внѣшнимъ движеніемъ»…

Другой критикъ (И. А. въ «Новостяхъ» — тоже по случаю 25-лѣтняго юбилея) наоборотъ, признаетъ у Крылова не только «лица», но и типы, и даже замѣчаетъ, что «В. К. лучше удаются мужскіе отрицательные типы и женскіе положительные», и лишь оговаривается, что у Крылова «очень обыкновенны лица съ ускользающей, мало характерной физіономіей», и что «въ общемъ, мотивы пьесъ Крылова бываютъ интересны и серьезны, но часто изображеніе въ нихъ недостаточно типично и выполняетъ свои художественные пробѣлы сценичностью».

Въ этихъ отзывахъ двухъ критиковъ — рѣзкомъ и полурѣзкомъ, есть безусловная и большая доля правды. Но первый изъ критиковъ, несомнѣнно, упустилъ изъ вида цѣлый рядъ серьезныхъ пьесъ Крылова и руководствовался въ своемъ отзывѣ пьесами болѣе легкомысленными. А затѣмъ онъ, очевидно, позабылъ, что В. А. не геній и не великій міровой писатель.

Нужно сказать, что у насъ на Руси г.г. критики, вообще, почему-то всегда требуютъ у каждаго писателя, чтобы онъ былъ звѣздою самой первой величины, и если онъ оказывается лишь deus minor, то корятъ его этимъ… И не хотятъ подходить къ нему съ какою-либо иною мѣркою, чѣмъ та, которая заведена у нихъ для Шекспира, Пушкина, Гоголя…

Конечно, В. А. Крыловъ не создалъ такихъ типовъ, которые остались-бы въ исторіи литературы. Исторія литературы отмѣтитъ его самого, но говорить въ отдѣльности о его типахъ, вѣроятно, не будетъ. Онъ не оставилъ намъ такихъ образцовъ, которые пребывали-бы вѣчными, отлитыми изъ бронзы, вытесанными изъ гранита памятниками. Онъ не далъ такихъ типовъ, какъ Гамлетъ, Фаустъ, Чацкій, Чичиковъ… Но В. А. Крыловъ и не былъ геніемъ… Онъ не могъ дать типовъ особенно-яркихъ, типовъ 1-й величины. И, вотъ, за это его и укорялъ первый изъ цитированныхъ нами критиковъ, забывая, или намѣренно упуская изъ вида, что бываютъ художественные типы и 2-го порядка, быть можетъ, недостаточно яркіе, но тѣмъ не менѣе, живые и характерные. Это — типы, употребляемъ выраженіе перваго критика, «ходячіе», болѣе, или менѣе ординарные, но при всемъ томъ они остаются типами постольку, поскольку въ нихъ собраны и воспроизведены характерныя черты извѣстнаго разряда людей.

Такіе, именно, типы и создавалъ Крыловъ. Созданные имъ типы, быть можетъ, иногда недостаточно ярки, но они, во всякомъ случаѣ, жизненны, и говорить, что Крыловъ «укладывалъ свои наблюденія въ готовыя амплуа», и что у него нѣтъ типовъ, а есть только «лица», можно лишь при поверхностномъ знакомствѣ съ его творчествомъ. Нововременскій критикъ — употребляемъ его собственное выраженіе — повидимому, самъ лишь «обозрѣвалъ» произведенія Крылова, сваливая все вмѣстѣ — и серьезныя его произведенія, которыя только и должны быть принимаемы въ данномъ случаѣ во вниманіе, и мелкія пьески «малаго театра», не имѣющія никакихъ серьезныхъ художественныхъ задачъ.

Такіе персонажи, какъ Надя Муранова, Настя Кружалова («Земцы»), Причаловъ («Земцы»), герои «Горе-Злосчастья», герои «Семьи» и «Разлада», нельзя не назвать типичными: они рельефны и пластичны, они стоятъ въ глазахъ даже при простомъ чтеніи пьесы. Каждый изъ нихъ концентируетъ въ своемъ обликѣ всѣ существенныя черты другихъ себѣ подобныхъ лицъ — и это, именно, и есть признакъ типичности.

Но съ другой стороны, нельзя не замѣтить, что собственно, типовъ, т. е. характерныхъ, рѣзко отчеканенныхъ лицъ, у Крылова (даже и въ серьезныхъ его пьесахъ) не такъ-то много — и во всякомъ случаѣ, меньше, чѣмъ, дѣйствующихъ лицъ. Немалое количество выводимыхъ имъ персонажей являются, дѣйствительно, довольно безразличными, или, какъ выражается второй критикъ (И. А.) «у Крылова очень обыкновенны лица съ ускользающей, мало характерной физіономіей», т. е. тѣ изъ его дѣйствующихъ лицъ, которыя бываютъ нужны автору не какъ выразители извѣстной среды, или извѣстныхъ убѣжденій, но какъ вспомогательныя средства въ ходѣ пьесы. И такихъ «вспомогательныхъ средствъ» въ комедіяхъ Крылова очень много (напримѣръ, второстепенныя лица въ «Земцахъ», офицеръ Семиратовъ въ «Надѣ Мурановой» и т. п.). У геніевъ драматической литературы даже такія лица являются характерными. Крыловъ-же сплошь и рядомъ не заботился о скульптурной лѣпкѣ ихъ. Но кромѣ того у него есть безразличные персонажи и среди главныхъ дѣйствующихъ лицъ — и это преимущественно въ пьесахъ легкаго содержанія («Чудовище», «Шалость»). Объ этихъ пьесахъ, дѣйствительно, приходится сказать, что тутъ уже не типы, а, скорѣе, амплуа, и что ,,изображеніе въ нихъ недостаточно типично и выполняетъ свои художественные пробѣлы сценичностью&quot; и внѣшней занимательностью содержанія.

Нельзя затѣмъ также не упомянуть и о томъ невыгодномъ положеніи, въ которомъ Крыловъ очутился со своимъ творчествомъ, попавъ какъ-разъ въ промежутокъ между такими крупными талантами, какъ Островскій и Чеховъ. Многіе типы Крылова, наблюденные имъ прямо и непосредственно въ жизни, казались повтореніями другихъ, болѣе яркихъ типовъ Островскаго и были оттѣснены на задній планъ типами Чехова. О Крыловѣ, говорили: — Его купцы взяты у Островскаго! — и говорятъ теперь: — У Чехова это гораздо ярче! — и, въ самомъ дѣлѣ, у Крылова есть многое, какъ-бы предваряющее другихъ, позднѣйшихъ писателей. Напримѣръ, его Надя въ «Радостяхъ жизни» является прототипомъ чеховской Сони въ «Дядѣ Ванѣ». Его босякъ Ѳадеевъ въ «Разладѣ», созданъ задолго до босяковъ Горькаго и служитъ имъ восходящимъ родственникомъ. Дѣти, къ сожалѣнію для Крылова, затмили родителей. Но упрекать Крылова въ томъ что онъ якобы только «обозрѣвалъ» характеры и не создалъ ни одного типа, все-таки невозможно…

{{---|width=6em}}

,,В. А. Крылову лучше удаются мужскіе отрицательные типы и женскіе положительные&quot; — говоритъ И. А. Съ этимъ заключеніемъ, однако нельзя согласиться въ полной мѣрѣ. Крылову, дѣйствительно, очень удавались женскіе положительные типы, и онъ, повидимому, какъ-то особенно симпатизировалъ типу умной, энергической и бойкой на языкъ дѣвушки («Сорванецъ») Настя Кружалова, Анна Охрименко въ ,,Первой Мухѣ&quot;). Но удавались ему въ такой-же мѣрѣ и мужскіе положительные типы, причемъ онъ опять-таки явно симпатизировалъ типу умнаго, немного грубоватаго и мѣшковатаго, энергическаго и честнаго интеллигента — работника (Причаловъ въ «Земцахъ», Крузовъ въ «Баловнѣ».) И еще очень большой вопросъ, какіе изъ его типовъ ярче: его симпатія — Причаловъ, или-же, дѣйствительно, очень ярко нарисованныя антипатичныя фигуры нѣмца-бюрократа Фрезе («Баловень»), богача помѣщика, Силантьева («Горе-злосчастье»), важнаго чиновника Караваева (тамъ-же) и другіе отрицательные типы бюрократическаго и крѣпостническаго ранговъ.

«Есть типъ общественный, несимпатичный Крылову», — говоритъ И. А. — «типъ земледѣльческій дворянскій». И несомнѣнно что эта антипатія есть осадокъ отъ его ненависти къ крѣпостному праву и крѣпостникамъ, ненависти, которую Крыловъ, какъ либеральный дѣятель 60-хъ годовъ особенно рѣзко испытывалъ втеченіе всей своей жизни. Естественно, что она отражалась почти во всѣхъ его произведеніяхъ. В. А. Крыловъ и карьеру свою литературную началъ съ рѣзкаго проявленія этой ненависти: ею проникнуты два первыхъ его произведенія: драма «Противъ теченія и повѣсть „Столбы“ — два обвинительныхъ акта противъ крѣпостниковъ-помѣщиковъ. Отозвалась эта ненависть и на позднѣйшихъ произведеніяхъ, и такимъ образомъ, между „Столбами“ и, напримѣръ „Земцами“, имѣется въ этомъ отношеніи самая тѣсная связь; и тутъ и тамъ Крыловъ выводитъ и обличаетъ непріятный ему сортъ людей. Осадокъ старой горечи сказывался въ многихъ его пьесахъ даже безсознательно. (Напримѣръ, глупый трутень-помѣщикъ Виницынъ въ пьесѣ „На хлѣбахъ изъ милости“, предсѣдатель земскаго собранія, Безанецъ, въ „Земцахъ“ лѣнивый присяжный засѣдатель — помѣщикъ Отрубановъ въ „Дѣлѣ Плеянова“ и т. п.).

Въ этой-же антипатіи къ крѣпостникамъ дворянамъ сказался и коренной демократизмъ міровоззрѣнія Крылова, чувствующійся почти во всѣхъ его пьесахъ. Крыловъ симпатизируетъ только простымъ неродовитымъ людямъ — трудящейся интеллигенціи изъ 3-го сословія. Симпатичные типы въ его пьесахъ почти сплошь состоятъ изъ разночинцевъ. Наиболѣе любимая и яркая пьеса В. А. Крылова, „Семья“, вся зиждется на жизни мелкой работящей интеллигенціи, полубогемы, полубуржуазіи. Любимыя его героини — дѣти той-же интеллигентной среды 3-го сословія, или-же выбивающіяся въ эту среду изъ среды иной (Настя Кружалова въ „Земцахъ“). Крыловъ бичуетъ однако и не однихъ землевладѣльцевъ-крѣпостниковъ и бюрократовъ. Ему глубоко противенъ нравственный обликъ всякаго „человѣчишки“, такъ, или иначе портящаго доброе общественное дѣло, или благосостояніе семьи.

Таковъ, напримѣръ, ,,3мѣй Горынычъ», купецъ Кружаловъ, который мѣшаетъ земскому дѣлу, пользуясь имъ для личныхъ выгодъ. Таковъ Варенцовъ — одинъ изъ героевъ той-же драмы — пользующійся земскою службою лишь для дальнѣйшей, казенной службы, и отряхающій земство, словно прахъ со своихъ ногъ, да еще и клевещущій на него, когда ему удается получить должность вице-губернатора, Таковъ, наконецъ, Метельниковъ въ пьесѣ «Въ духѣ времени» — эта язва всякаго общества, тормазъ всякаго прогресса, сильный своимъ безразличіемъ во взглядахъ на честность и мошенничество, умѣющій «на законномъ основаніи» снять съ ближняго послѣднюю рубаху…

Но, вотъ, имѣется и противовѣсъ этимъ ,,человѣчишкамъ&quot;: это герой и любимецъ Крылова, докторъ Причаловъ въ ,,Земцахъ&quot;. Это грубоватый, рѣзкій — иногда даже непріятно рѣзкій господинъ. Попавъ на сговоръ дочери «Змѣя Горыныча» (Кружалова), онъ, не стѣсняясь ни мѣстомъ, ни временемъ, объявляетъ Настѣ Кружаловой, что ея отецъ — дурной человѣкъ… Подобнымъ-же манеромъ онъ разговариваетъ и съ всесильнымъ «Горынычемъ», и доводитъ его своими рѣзкостями до того, что тотъ выживаетъ Причалова съ должности земскаго врача…

Но несмотря на грубость Причалова, читатель сразу чувствуетъ, что этотъ человѣкъ «не выдастъ» и своего любимаго дѣла изъ рукъ не упуститъ. Причаловъ не только рѣзкій говорунъ, рѣжущій всѣмъ въ глаза правду матку; это и дѣлецъ, который на своихъ плечахъ несетъ всю реальную работу земства. Въ противоположность Варенцову, этому плоть отъ плоти бюрократіи — Причаловъ считаетъ свою работу не службой, которую онъ взялся справлять, но необходимою потребностью счастья. «И одному человѣку можно много сдѣлать въ земствѣ» — говоритъ онъ Варенцову: — «Лишь-бы искренно любилъ онъ свое дѣло!».

Такою-же радостью труда, счастьемъ любимаго дѣла вѣетъ и отъ Нади Бабаевой («Радости жизни»). Въ семьѣ Бабаевыхъ только она одна счастлива по настоящему, ибо цѣлью своихъ радостей ставитъ здоровое творчество и разумный трудъ. Даже встрѣчая непріятности, она (такъ-же, какъ и Причаловъ) остается счастливою, потому что непріятности исходятъ не отъ дѣла, а отъ лицъ, дѣло-же, которое она избрала, не измѣнитъ, въ немъ нельзя разочароваться…

Другими, столь-же удачными положительными типами Крылова являются Надя Муранова и Настя Кружалова. Это два родственныхъ женскихъ облика, изъ которыхъ одинъ служитъ какъ-бы продолженіемъ другаго. Настя Кружалова — дочь «Змѣя Горыныча» — съ ея смутными стремленіями къ справедливости и культурѣ и съ ея еще не перебродившей закваской отцовской грубости, съ ея разочарованіями и томленіемъ мятущагося духа — является своего рода зерномъ, изъ котораго выростаетъ Надя Муранова — уже установившаяся личность, съ ясными идеалами и стремленіями. Надя Муранова — символъ тѣхъ стремленій и качествъ, которыя В. А. Крыловъ особенно цѣнилъ въ русской женщинѣ. Онъ вложилъ въ этотъ дорогой для него обликъ все то, что онъ хотѣлъ видѣть въ русской дѣвушкѣ: искренность, стойкость и честность убѣжденій, нежеланіе мириться съ окружающей средой и въ тоже время дѣловитость и практичность въ житейскихъ отношеніяхъ и любовь къ труду, доходящую до самоотверженія. Мало того, онъ вдохнулъ въ Надю Муранову тотъ даръ, который такъ часто бываетъ свойственъ русской женщинѣ: художественное творчество. Надя Муранова артистка, будущая знаменитость; она выступила на любительской сценѣ и покорила всѣхъ своею игрой. И когда разозленные ея самостоятельностью мѣстные воротилы лишаютъ ее учительской должности, она уѣзжаетъ въ Москву, чтобы начать тамъ новую жизнь — въ мірѣ искусства и театра. Въ уста Нади Мурановой В. А. Крыловъ вложилъ горячую реплику въ защиту и похвалу театральнаго дѣла: «Развѣ театръ не серьезное дѣло? — говоритъ она: — „Развѣ не высокое наслажденіе знать, что, вотъ, собралась ради тебя цѣлая толпа народу и слушаетъ тебя… все живые люди: каждый принесъ съ собой въ душѣ свое горе и свои радости, а ты въ самую жизнь ихъ врываешься! Ты имъ даешь хорошія мысли, хорошія чувства… Они смѣются съ тобой вмѣстѣ, они съ тобой вмѣстѣ плачутъ… Они расходятся обновленные, успокоенные отъ ежедневныхъ тревогъ… Нѣтъ! Театръ серьезное дѣло, и не мало счастья въ немъ можно найти!“ — эти слова, конечно, слова самого В. А. Крылова, такъ-же какъ и радости Причалова и Нади Бабаевой — его личныя радости, его личное счастье наслажденія любимой работой.

„Несмотря на нѣсколько идеализированный характеръ этихъ двухъ, только что разсмотрѣнныхъ нами типовъ (Мурановой и Кружаловой)“ — говоритъ И. А.: „въ нихъ много жизненнаго и справедливаго. Исторія послѣднихъ поколѣній русскихъ дѣвушекъ дала намъ массу примѣровъ такихъ цѣльныхъ, страстно-энергическихъ натуръ, съ тѣми-же чистыми, идеальными стремленіями и горькими разочарованіями“…

Очень характерны и нѣкоторые отрицательные женскіе типы, выведенные Крыловымъ. Таковы, напримѣръ, меценатка Бѣлоярская („Не ко двору“). мать и дочь Бабаевы въ „Радостяхъ жизни“, кисейная дама, Мисинька, („Поэзія любви“) боящаяся, что цыплята разстроятъ себѣ желудокъ, помѣщица Прогалинова („По духовному завѣщанію“), судебная психопатка, m-lle Лущанина („Дѣло Плеянова“) и т. д. Нельзя, наконецъ, не упомянуть и о миломъ „Сорванцѣ“. Хотя этотъ образъ и мало характеренъ, если судить его со всею строгостью законовъ теоріи словесности, но, какъ мы уже говорили, онъ сдѣлался образцомъ для подражанія въ дѣйствительной жизни, и, стало быть, въ немъ оказались жизненныя черты, встрѣченныя въ обществѣ какъ нѣчто свое, родное… И, значитъ, въ концѣ-концовъ и „Сорванецъ“ тоже типиченъ!

==== VI. ====

Теперь нѣсколько словъ объ остальныхъ элементахъ драматическаго творчества В. А. Крылова: настроеніи его пьесъ, ихъ языкѣ, ихъ построеніи.

Какъ мы уже не разъ говорили, Крыловъ предпочиталъ драмѣ комедію. Поэтому настроеніе огромнаго большинства его пьесъ — настроеніе веселое, не оставляющее въ зрителѣ тягостнаго впечатлѣнія какого-либо страданія. Драмъ у него очень мало: „Противъ теченія“, „Горе-злосчастье“, „Дѣло Плеянова“ и, пожалуй, „Земцы“ и „Не ко двору“. Остальное безчисленное количество пьесъ Крылова (мы имѣемъ въ виду лишь оригинальныя и притомъ не компанейскія пьесы) — сплошь, комедіи, водевили, фарсы.

Основной элементъ всякой комедіи — юморъ. Безъ этого драгоцѣннаго свойства комедія утрачиваетъ веселость. Юморъ — это тотъ ферментъ, который заставляетъ бродить мысль и чувство зрителя и доводитъ ихъ до кипучаго, брызжущаго искрами веселья, настроенія. Юморъ придаетъ комедіи особый блескъ и жизнь и игру: онъ — истинная душа комедіи.

Обладалъ-ли В. А. Крыловъ этимъ драгоцѣннымъ свойствомъ?

Да, конечно, обладалъ! Обладалъ въ высокой степени. У него нѣтъ ни одной пьесы, включая сюда и драмы, гдѣ не сверкали-бы перлы истиннаго, яркаго юмора. И что всего важнѣе, юморъ Крылова былъ естествененъ, какъ сама жизнь: онъ лился свободной волной съ его творческаго пера, какъ всплески и пѣна его личнаго внутренняго настроенія, какъ продуктъ довольства и наслажденія его любимымъ дѣломъ, т. е. писательствомъ.

Въ юморѣ Крылова нѣтъ злобствующихъ нотокъ сатиры: онъ добродушенъ и мягокъ. Однако въ этомъ добродушіи слышится нота серьезнаго протеста противъ всего того, съ чѣмъ воевалъ нашъ драматургъ: противъ тупой косности, враждующаго разъединенія, семейнаго деспотизма, кичливаго лицемѣрія, противъ буржуазной безчестности, глупости, жестокости. Юморъ Крылова беретъ своимъ объектомъ исключительно жизненныя явленія, и поэтому онъ ярокъ и живучъ. Онъ подмѣчаетъ и крупныя явленія общественности и мелкія черты повседневной будничной глупости и пошлости. И тамъ, гдѣ другой прошелъ-бы мимо, ничего не увидѣвъ, Крыловъ останавливается и подбираетъ цѣнный матеріалъ для своего смѣха и заставляетъ смѣяться вмѣстѣ съ собой и зрителя. Такія мѣста въ его пьесахъ, какъ, напримѣръ 1-й актъ „Дѣла Плеянова“ съ психопаткою Лущаниной и безсловеснымъ попугаемъ papa — Лущанинымъ, такія страницы, какъ 1-е дѣйствіе комедіи „Городъ упраздняется“ съ крылатыми народными словечками, или, наконецъ, такія фигуры, какъ капризничающій „ближній бояринъ“, въ „Дѣвичьемъ переполохѣ“ — заставляютъ смѣяться самымъ искреннимъ, хорошимъ смѣхомъ…

Юморъ Крылова не есть внѣшній юморъ каррикатурныхъ выкрутасовъ, но юморъ глубокій, внутренній, коренящійся въ самомъ существѣ даннаго лица, или положенія, въ какомъ-либо курьезномъ внутреннемъ противорѣчіи, въ какой-либо забавной внезапности, цѣликомъ взятой съ натуры и логически вытекающей изъ хода вещей. Это настоящія искры, отлетающія отъ рабочаго молота В. А. Крылова, въ то время, какъ онъ куетъ свои типы и сцены — независимо даже отъ того, смѣшныя онѣ, или серьезныя. Въ юморѣ Крылова, за исключеніемъ развѣ лишь самыхъ легкомысленныхъ его фарсовъ (преимущественно, заимствованныхъ), нѣтъ предумышленности. Онъ внезапенъ, какъ вспышка магнія, и какъ вспышка магнія, онъ помогаетъ Крылову фотографировать и запечатлѣвать черты, достойныя смѣха.

У Крылова нельзя найти ни профессіональнаго, ни національнаго юмора. Онъ не выводитъ никогда никакихъ комическихъ иностранцевъ, никогда не подсмѣивается надъ ихъ языкомъ и обычаями. Въ „Шалости“, правда, появляются чуть-чуть забавные нѣмцы-туристы, но безъ рѣчей. Единственный комическій національный типъ — это Фрезё („Баловень“) но Фрезе комиченъ вовсе не тѣмъ, что онъ нѣмецъ: говоритъ онъ правильнымъ русскимъ языкомъ, шутовскаго и каррикатурнаго въ немъ нѣтъ ничего, и смѣшонъ онъ не внѣшними чертами, но своей черствой пунктуальностью, своимъ буржуазнымъ, мелочнымъ ригоризмомъ, своей сентиментальностью (трогательное сочетаніе канцелярскаго регистраторскаго порядка съ… Бетховеномъ)!

{{---|width=6em}}

Языкъ В. А. Крылова въ пьесахъ — гибкій, точный и живой… Только въ очень немногихъ комедіяхъ („На хлѣбахъ изъ милости“, „Поэзія любви“ и др.) мѣстами въ діалогѣ чувствуется нѣкоторая книжность; въ огромномъ-же большинствѣ крыловскихъ произведеній діалогъ поражаетъ своей непосредственной живостью. Діалогъ, вообще, сильное мѣсто Крылова: онъ блестящъ, остроуменъ, отчетливъ и дышетъ жизнью. Въ этомъ отношеніи сказалось французское воспитаніе В. А. Крылова — вліяніе тѣхъ французскихъ семействъ, съ которыми онъ — въ дни своего дѣтства — разыгрывалъ „charades en action“…

Крыловъ признавался, что онъ любитъ „выглаживать стиль“. Но его выглаживаніе никогда не доходило до обезличенной щеголеватости формой, до вылизанности… Форма у Крылова была всегда литературна, но литературность никогда не приносилась имъ въ жертву характерности и живости рѣчи. Всѣ его персонажи говорятъ свойственнымъ каждому изъ нихъ языкомъ, подслушаннымъ авторомъ у живыхъ людей. Стоитъ вспомнить, напримѣръ, великолѣпные діалоги 1-го акта комедіи „Городъ упраздняется“: разговоры о томъ, что „начальство на городъ разсердилось“, или что „холеру выжигать станутъ“… „Ну, ужъ у нашаго попа украдешь“!.. — говоритъ одно изъ дѣйствующихъ лицъ въ той-же комедіи, и предъ читателемъ сразу встаютъ живыя лица: и тотъ, кто говоритъ, и тотъ, про кого говорятъ… Этихъ словъ и реченій не придумаешь, трафарета для нихъ не подыщешь: они прямо взяты изъ жизни.

Нельзя также, говоря о языкѣ комедій Крылова, не отмѣтить историческаго его языка, языка персонажей, выступающихъ въ его историческихъ пьесахъ.

Если „Петръ Великій“ и не представляетъ особой цѣнности, какъ драматическое произведеніе, то невозможно пройти мимо прекраснаго, исторически-вѣрнаго и характернаго языка его сценъ. Недаромъ Крыловъ писалъ по этому поводу: — „стараюсь быть близкимъ къ исторіи чрезвычайно и все выписываю подлинныя слова“… То же самое можно сказать и о „Правительницѣ Софьѣ“.

Очень интересенъ, въ смыслѣ стильности, языкъ „Дѣвичьяго переполоха“ — и въ особенности присказки и прибаутки Бѣсоныки. Эта пьеса выказываетъ хорошее знакомство Крылова съ старорусскою живою рѣчью.

{{---|width=6em}}

В. А. Крыловъ, какъ извѣстно, славился глубочайшимъ знаніемъ сцены.

Онъ „окрылялъ“ пьесы постороннихъ лицъ, не имѣвшія успѣха, и онѣ имѣли послѣ этой операціи шумный успѣхъ. Онъ давалъ жизнь и блескъ такимъ пьескамъ, которыя ни по содержанію, ни по языку не представляли ничего характернаго и интереснаго. И пьески эти входили въ репертуаръ и прочно держались въ немъ, исключительно, благодаря своей сценичности.

Свойство это выражалось въ особомъ построеніи пьесы, въ особомъ распредѣленіи ея эффектовъ, въ особой экономіи всѣхъ ея красокъ, тоновъ и оттѣнковъ. Для достиженія всего этого Крыловымъ принимались во вниманіе и психологія зрителя и свойства актеровъ и всякія техническія мелкія подробности, во многомъ составляющія секретъ автора. „Г. Александровъ превосходно изучилъ сцену“ — говоритъ И. Ф. Василевскій: — „Онъ чувствуетъ себя на ней, какъ Рубинштейнъ за фортепьяно“.

Но помимо знанія сцены и техническихъ ея условій, Крыловъ достигалъ сценичности въ своихъ пьесахъ еще и тѣмъ, что строго обдумывалъ и налаживалъ свою пьесу заранѣе. Онъ планировалъ пьесу всегда заблаговременно; опредѣлялъ, сколько лицъ въ каждомъ дѣйствіи, какія сцены, сколько ихъ и т. п., и приступалъ къ писанію самой пьесы только тогда, когда уже былъ созданъ весь ея каркасъ. Это обстоятельство и придавало его пьесамъ удивительную послѣдовательность и опредѣленность. Онъ умѣлой рукой заранѣе разставлялъ всѣ свои персонажи на сценѣ, какъ на шахматной доскѣ, давая каждому изъ нихъ строго опредѣленное время и мѣсто.

Памятуя всегда о зрителѣ, о его зрительскихъ нуждахъ и его психологіи, Крыловъ ловко подзадоривалъ его вниманіе, когда оно ослабѣвало, какой-либо неожиданной сценой, и умѣлъ поддерживать его интересъ къ сценѣ до самаго послѣдняго момента. Въ пьесахъ Крылова иногда чувствовалась выкройка, сдѣланная закройщикомъ, но закройщикомъ опытнымъ и талантливымъ… Не даромъ его изобразили на одной каррикатурѣ въ видѣ портного, костюмы котораго очень хорошо сидятъ на его кліентахъ…

Однако при всемъ огромномъ знаніи сцены (а можетъ быть, даже и вслѣдствіе этого знанія!) при всей блестящей техникѣ драматургическаго искусства, при всей стройности своихъ пьесъ, Крыловъ не могъ избѣгнуть и нѣкоторыхъ дефектовъ въ самой ихъ постройкѣ.

Прежде всего, почти во всѣхъ его крупныхъ пьесахъ чувствуется нѣкоторая неровность художественной работы. Почти всегда 1-й актъ живѣе, интереснѣе и художественнѣе другихъ актовъ. Крыловъ начинаетъ тѣмъ, что даетъ прекрасныя живыя сцены, заинтересовываетъ художественнымъ изображеніемъ быта, или характера, и намѣчаетъ интересную завязку. А затѣмъ онъ начинаетъ загромождать интригу пьесы разными вводными сценами, вводными интригами и всякими уклоненіями — и впечатлѣніе (по крайней мѣрѣ, читателя) разжижается. Правда, всѣ эти вводныя интриги и хитросплетенія никогда не запутываются въ безнадежный узелъ и не нарушаютъ единства идеи и стройности фабулы; они расплетаются и исчезаютъ; но уже самимъ появленіемъ своимъ, и своимъ обиліемъ они нѣсколько охлаждаютъ читателя. Мы намѣренно говоримъ: читателя, такъ-какъ зритель обращаетъ свое вниманіе не только на текстъ пьесы, но и на актеровъ и на сценическую обстановку, и при хорошей игрѣ и интересной обстановкѣ его вниманіе продолжаетъ подогрѣваться, и кумуляція вводныхъ интригъ его не утомляетъ. (При этомъ, мы имѣемъ въ виду зрителя средняго, на котораго Крыловъ, обыкновенно, и разсчитывалъ). Но при чтеніи — съ чисто литературной точки зрѣнія — такое нагроможденіе, повторяемъ, служитъ далеко не въ пользу пьесамъ Крылова. Чувствуется-же оно какъ въ маленькихъ, непритязательныхъ пьесахъ, такъ и въ большихъ. И свободны отъ этого недостатка лишь весьма немногія драматическія произведенія Крылова: „Сорванецъ“, „Первая муха“, „Къ мировому“», «По духовному завѣщанію» и двѣ-три остальныхъ. Запутанностью отличается даже такая прекрасная во всемъ остальномъ пьеса, какъ «Семья». Тоже самое приходится сказать о «Дѣлѣ Плеянова»: 1-й актъ этой драмы — великолѣпная бытовая картина, полная жизни и творческой энергіи. Далѣе творческій подъемъ ослабѣваетъ; возникаютъ нововведенія, появляются длинноты, и интересъ читателя падаетъ.

Но, вотъ, и все, что можно въ данномъ случаѣ сказать contra. Во всемъ-же остальномъ, В. А. Крыловъ оставался великолѣпнымъ мастеромъ своего дѣла и умѣлъ придавать своимъ произведеніямъ пропорціональность, законченность и устойчивость. И правъ былъ г. Василевскій, говоря, что пьесы Крылова «въ сценическомъ отношеніи блестящи. Въ нихъ не видно авторской работы. Онѣ проходятъ плавно и легко»…

{{---|width=6em}}

Для полноты характеристики В. А. Крылова, какъ писателя, необходимо сказать нѣсколько словъ о его повѣствовательныхъ произведеніяхъ и его стихотвореніяхъ.

Крыловъ не былъ ни романистомъ, ни беллетристомъ. (Подъ конецъ своей жизни онъ сожалѣлъ, что ни использовалъ своихъ силъ и на этомъ поприщѣ) его разсказы («Ненависть», «Качалинъ») носятъ случайный характеръ. Крупное повѣствовательное произведеніе, имѣющее беллетристическую внѣшность — «Столбы», носитъ характеръ обвинительнаго акта, и мы уже знаемъ, что чисто-художественныхъ чертъ въ этомъ боевомъ памфлетѣ искать не приходится.

Остальныя повѣствовательныя произведенія В. А. Крылова сводятся къ автобіографическимъ очеркамъ и къ статьямъ по разнымъ отдѣльнымъ вопросамъ («Святыня Лурда», «Сестры Самойловы» «Эпизодъ на конгрессѣ» и пр). Въ нихъ чувствуется живой и жизненный талантъ автора, его остроуміе, наблюдательность и основательное изученіе вопроса. Написаны они блестящимъ языкомъ и читаются съ безусловнымъ интересомъ. Нѣсколько слабѣе В. А. Крыловъ въ своихъ разсказахъ, гдѣ встрѣчаются досадныя длинноты и скучныя мѣста.

Нельзя затѣмъ не упомянуть и о критическихъ произведеніяхъ Крылова, хотя они, собственно, не могутъ относиться къ разряду чисто-повѣстновательныхъ его произведеній. Крыловъ, какъ извѣстно, началъ свою литературную дѣятельность театральною критикой: статьею по поводу «Горе отъ ума» и длиннымъ рядомъ статей и очерковъ въ театральномъ отдѣлѣ газеты «С.-Петербургскія Вѣдомости».

Писалъ онъ критическія статьи и въ позднѣйшія времена, нерѣдко корреспондируя въ петербургскія газеты изъ-за границы. Изъ числа этихъ статей наибольшій интересъ представляютъ печатавшіеся въ «Русской мысли» «Очерки театральнаго дѣла въ Европѣ».

Какъ эти очерки, такъ и болѣе раннія критическія статьи Крылова, отличаются глубокой продуманностью и чисто-философскимъ обобщеніемъ взглядовъ автора на драматическую литературу и на техническія условія и требованія сцены. Объ этихъ взглядахъ мы въ свое время уже говорили.

{{---|width=6em}}

Что касается стихотвореній В. А. Крылова, то слѣдуетъ прежде всего оговориться, что, собственно, поэтомъ онъ никогда не былъ, хотя и началъ — въ дни отрочества — свои литературныя упражненія, именно, со стиховъ.

«Сочиненіе стиховъ» — признается онъ: — «было для меня всегда дѣломъ случайности. Ихъ вызывало или особаго рода настроеніе, мысль, которую хотѣлось высказать въ болѣе сжатой и яркой формѣ, или какое нибудь событіе, или желаніе передать русскимъ языкомъ понравившееся мнѣ иностранное стихотвореніе. Наконецъ, иные стихи являлись прямо какъ-бы маленькими пьесами, отвѣчающими запросамъ сцены».

Стихотворная форма была нужна Крылову, прежде всего, лишь какъ вспомогательное средство. Умѣнье слагать стихи, способность къ музыкальной ритмической стихотворной фразѣ были нужны ему для переводовъ «Натана», «Эгмонта», для «Петра Великаго», для перевода опереттъ и для безчисленныхъ куплетовъ въ водевиляхъ и фарсахъ. Въ сущности, каждый писатель долженъ умѣть владѣть стихомъ, потому что всякій писатель долженъ быть, вообще, господиномъ своего языка. И Крыловъ былъ, именно, такимъ господиномъ своего языка. Но отъ умѣнья слагать стихи до поэтическаго дарованія — разстояніе, конечно, огромное, и о Крыловѣ-стихотворцѣ приходится сказать, что онъ былъ безусловнымъ прозаикомъ въ своихъ стихотвореніяхъ — но прозаикомъ остроумнымъ и одареннымъ чувствомъ.

Стихи Крылова тяжеловаты по формѣ. Въ нихъ есть грація мысли, легкость остроумія и изящество языка, но форма ихъ далеко не всегда граціозна. Въ декламаціи (особенно если ихъ декламируетъ хорошій чтецъ), когда внѣшняя форма сглаживается, а содержаніе подчеркивается хорошимъ чтеніемъ, стихотворенія Крылова производятъ лучшее впечатлѣніе, чѣмъ при простомъ чтеніи.

Крыловъ очень много переводилъ изъ иностранныхъ поэтовъ; среди его стихотвореній, то и дѣло, встрѣчаются переводы изъ Гете, Гейне, Уланда, Шубарта, Беранже, Гренэ-Данкуръ, Г. Надо, Мицкевича, Витвицкаго и др. Переводилъ онъ, надо отдать ему справедливость, хорошо: соблюдалъ въ точности форму подлинника и былъ очень вѣренъ оригинальному тексту. Но выборъ переводимыхъ пьесъ у него не всегда удаченъ, и нѣкоторыя пьесы, (напримѣръ, Шубарта) прямо скучны.

Изъ числа оригинальныхъ стихотвореній Крылова слѣдуетъ отдать пальму первенства стихотворнымъ повѣстушкамъ и монологамъ — «маленькимъ пьесамъ», какъ онъ называетъ ихъ самъ. Эти монологи («Конечно», «Въ защиту маленькихъ», «Сны», «Языкъ цвѣтовъ») отличаются милымъ остроуміемъ и, будучи произносимы съ эстрады, всегда имѣютъ успѣхъ.

Главное-же и лучшее изъ стихотворныхъ произведеній В. А. Крылова — это, безспорно, его шуточная поэма, «Недовольные». Она была написана очень давно — еще въ 60-хъ годахъ, но не только не утратила своей свѣжести и донынѣ, но, наоборотъ, теперь-то и является наиболѣе современною. Намъ уже приходилось говорить объ этой поэмѣ въ біографическомъ очеркѣ В. А. Крылова; къ тому-же читатели найдутъ ее въ одной изъ настоящихъ книгъ, и поэтому мы не будемъ сейчасъ распространяться о ней. «Недовольные» представляютъ собою, во всякомъ случаѣ, одну изъ самыхъ яркихъ сатиръ на реакціонное задопятство въ Россіи, смѣнившее реформы 60-хъ годовъ. Эта поэма — рѣдкій — и чуть-ли не единственный политическій откликъ въ творчествѣ В. А. Крылова.

Мы сказали, что она, именно, теперь является наиболѣе современною, хотя была написана на злобу дня болѣе 40 лѣтъ тому назадъ. И вотъ, почему: тѣ «недовольные», которыхъ воспѣваетъ въ ней Крыловъ, та кучка реакціонеровъ и крѣпостниковъ, которые были недовольны реформами 60-хъ годовъ, не только не исчезли въ послѣдующую эпоху, но, наоборотъ, возъимѣли серьезную силу и превратились въ сильный оплотъ реакціи. Изъ ихъ среды вышли гр. Д. Толстой, Катковъ, Муравьевъ (бывшій министръ юстиціи), Плеве — и они создали то, именно, положеніе въ Россіи, о которомъ пророчествовалъ въ «Недовольныхъ» Крыловъ:

«Юстицію-же гласную

Заставятъ быть согласною»…

и далѣе:

«Съ тѣхъ поръ вся Русь въ объятіи

Всесильной бюрократіи»…

Эти «Недовольные» создали пресловутое «классическое» образованіе, урѣзали судъ присяжныхъ, приструнили земство, и мы съ особенною болѣзненностью переживаемъ результаты ихъ дѣяній, именно, теперь… Именно, теперь-то и исполнились крыловскія пророчества, и поэтому его юношеская поэма особенно интересна для насъ и болѣе, чѣмъ когда-либо своевременна…

Съ внѣшней стороны «Недовольные» не могутъ вызвать никакихъ придирчивыхъ замѣчаній. Эта поэма написана очень легко, стихъ ея изященъ, музыкаленъ и красивъ, и вся она брызжетъ неподдѣльнымъ яркимъ остроуміемъ. Повторяемъ, это — лучшее произведеніе В. А. Крылова среди его стихотвореній.

{{---|width=6em}}

Но душа его, какъ писателя, все-таки лежитъ не въ этихъ повѣствовательныхъ и стихотворныхъ произведеніяхъ, но исключительно лишь въ драматическихъ. Внѣ этихъ послѣднихъ Крыловъ былъ-бы немыслимъ. Имъ онъ посвятилъ главнѣйшую и огромнѣйшую часть своего творчества. Крыловъ и театръ — почти синонимы.

И, какъ мы видѣли, онъ сдѣлалъ для русскаго театра и русской драматической литературы очень многое. Крыловъ создалъ цѣлый репертуаръ и цѣлую школу. Въ комедіяхъ же своихъ онъ отразилъ почти всю общественную и семейную жизнь цѣлой эпохи русской жизни… «Городское дѣло, земское, банковое, учебное, высшіе слои, средніе круги, буржуазія, разные виды человѣческихъ отношеній, движеній и положеній» — говоритъ И. Ф. Василевскій: — &quot;все это вы найдете въ огромномъ комплектѣ пьесъ г. Александрова, служащихъ въ своей совокупности очень любопытною и живою сценичною лѣтописью русской жизни за многіе годы…

«Умѣнье отличать мишуру отъ золота», говоритъ о Крыловѣ другой его критикъ, Ор. Миллеръ: — «чистоту принципа отъ той грязи, въ которую втаптываетъ его дѣйствительность; умѣнье чувствовать необходимость нравственной силы, личнаго самоотверженнаго подвига для служенія принципу — вотъ, что характеризуетъ творчество В. А. Крылова.

Такіе образы, какъ Настя Кружалова и Надя Муранова, хотя-бы и выставленные не во всю глубину и ширь, но выставленные безъ аффектаціи, безъ приподнятости, а просто, должны производить вполнѣ воспитательное дѣйствіе на зрителей и читателей, и спасибо тому, кто задумалъ ихъ, уже за самый замыселъ».

Къ этимъ словамъ извѣстнаго критика — гуманиста трудно прибавить что-либо для характеристики В. А. Крылова какъ писателя.

— Но какое значеніе онъ можетъ имѣть для настоящаго времени? — быть можетъ, спросятъ насъ: — отошелъ-ли уже онъ въ область исторіи литературы, или еще служитъ современности? —

Вотъ, вопросъ, на который намъ очень хотѣлось-бы отвѣтить во второмъ смыслѣ… Но жизнь идетъ такими гигантскими шагами, новые интересы, новыя вѣянія такъ властно вторгаются въ область художественной и общественной мысли, что поневолѣ приходится объ очень многихъ пьесахъ Крылова сказать: — это было очень хорошо въ свое время, но изъ этого мы уже выросли… И, не только мы, но и наши дѣти.

Въ прекрасныхъ по тенденціи и идеямъ пьесахъ В. А. Крылова изъ эпохи 60-хъ годовъ — многое представляется уже наивнымъ и примитивнымъ. Читая ихъ, вспоминаешь собственную юность, искренніе порывы къ «добру», страстное осужденіе «зла», восторженное стремленіе приносить «пользу» — и нѣсколько наивное и смутное представленіе и о добрѣ, и о злѣ, и о пользѣ. Отъ этихъ пьесъ вѣетъ милою угловатостью только-что начинающаго жить юноши-идеалиста, который, спустя десять-пятнадцать лѣтъ, уже самъ будетъ немножко подсмѣиваться надъ былою восторженной наивностью…

Сценичность и теплый юморъ скрашиваютъ и оживляютъ эти пьесы и, несомнѣнно, онѣ и теперь могутъ слушаться съ изрядною долею интереса (напримѣръ, «Къ мировому!»). Но, конечно «репертуарными» онѣ уже не могутъ быть.

Свое дѣло всѣ онѣ сдѣлали — и сдѣлали хорошо: онѣ будили общественную мысль, привлекали въ театръ сѣрую обывательскую массу и учили ее всѣмъ новизнамъ и откровеніямъ тогдашней знаменательной эпохи. Онѣ сыграли серьезную популяризаторскую роль въ дѣлѣ пріобщенія массы къ идеямъ 60-хъ годовъ — и въ этомъ ихъ заслуга безусловно огромна.

Чисто-литературное значеніе ихъ нѣсколько слабѣе, но въ смыслѣ развитія драматической техники онѣ сдѣлали огромный шагъ впередъ, и до Крылова почти не являлось пьесъ, которыя были-бы такъ закончены, такъ отдѣланы и такъ продуманно-планомѣрны въ этомъ отношеніи. Крыловъ, какъ драматургъ, первый среди русскихъ драматурговъ обратилъ вниманіе на психологію зрителя и сталъ считаться съ нею, какъ съ серьезнымъ факторомъ при созданіи пьесы. Онъ первый также попытался создать спеціальную философію драматургіи въ связи съ философіей сцены, положенія которой и осуществлялъ всегда на практикѣ.

Таково, по нашему мнѣнію, значеніе серьезныхъ пьесъ Крылова; онѣ сдѣлали свое дѣли и отошли изъ современнаго репертуара.

Но о пьесахъ другой категоріи — пьесахъ легкихъ — можно съ полной увѣренностью сказать, что онѣ еще долго не сойдутъ съ репертуара. Ихъ остроуміе, ихъ удобоисполнимость, ихъ независимость отъ идей и принциповъ какой-бы то ни было эпохи, обезпечиваютъ для нихъ видное мѣсто и въ современномъ театрѣ. «Сорванецъ», и «Секретное предписаніе» напримѣръ, ничуть не утратили своей прелести и для новыхъ поколѣній, и пьески эти слушаются и теперь съ такимъ-же удовольствіемъ, какъ и прежде… И слушая ихъ, «меланхоликъ» по прежнему «смѣется», «смѣтливый человѣкъ еще болѣе развеселяется», «простой человѣкъ не скучаетъ», а «развитой» «удивляется изобрѣтательности» автора…

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-заголовками]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Длина текста в параметре ДРУГОЕ более 100]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Виктор Александрович Крылов]]
[[Категория:Литература 1908 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Виктор Александрович Крылов]]</text>
      <sha1>51xe1oumui9gd9g86mkmr93g7uq0b6n</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Л. Н. Толстой и Н. Ф. Федоров (Георгиевский)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1040116</id>
    <revision>
      <id>5743290</id>
      <parentid>5345253</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:19Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Л. H. Толстой и Н. Ф. Федоров (Георгиевский)]] в [[Л. Н. Толстой и Н. Ф. Федоров (Георгиевский)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5345253</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="85984" sha1="4jty8t28zakcgyaggpdemni4uej8sg5" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Григорий Петрович Георгиевский
| НАЗВАНИЕ              = Л. Н. Толстой и Н. Ф. Федоров
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1912
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/g/georgiewskij_g_p/text_1912_tolstoy_i_fedorov.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = Из личных воспоминаний.
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
Четвертые Тыняновские чтения: Тезисы докладов и материалы для 4-524 обсуждения

Рига: Зинатне, 1988.

=== Г. И. Георгиевский ===

=== Л.Н. ТОЛСТОЙ И Н.Ф. ФЕДОРОВ ===

=== ИЗ ЛИЧНЫХ ВОСПОМИНАНИЙ ===
&lt;center&gt;I&lt;/center&gt;

В многочисленных статьях и воспоминаниях о графе Л. Н. Толстом до сих пор не приходилось встретить почти никаких сообщений о взаимоотношениях двух замечательных, москвичей, именно, великого писателя и не получившего широкой известности, но гоже весьма замечательного человека и философа Николая Федоровича Федорова. Среди друзей Толстого почти до конца XIX века Федоров пользовался авторитетом и уважением едва ли не меньшим, чем Толстой, а во многих отношениях и случаях перед ним преклонялся и сам Лев Николаевич. Я, как живой свидетель их сначала дружбы, а потом размолвки, считаю любопытным посильно осветить этот уголок биографии графа Л. Н. Толстого. Поневоле мне приходится начинать с Н. Ф. Федорова, которого немногие знали, а все знавшие безусловно уважали. Личность его и взгляды заслуживают полного внимания и необходимо сохранить его о памяти потомства, так как он был крупной величиной в истории Москвы второй половины XIX века.

Николая Федоровича я стал знать уже в то время, когда он был преклонным старцем. Ему, по-видимому, был на исходе уже седьмой десяток лет&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;.

Мне, совсем зеленому юноше&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;, еще не сошедшему со школьной скамьи, его возраст или вернее, его старость, казались более глубокими. И в то же время меня с первого же раза поразил какой-то избыток жизни в этом, казалось, уже изжившем, изнуренном и изможденном старике: подвижной, живой, даже гибкий организм, звучный голос, быстрая и оживленная речь, богатство, разнообразие и острота мыслей — все это говорило скорее не о старости, а о времени полного расцвета сил в этом необыкновенном человеке.

Впрочем, и возраст Николая Федоровича точно и не был известен никому. Те люди, которые раньше меня и давно уже знали его, говорили, что они все время знают его вот таким, каким он был в данный момент, что другим, более молодым человеком, они не помнят, и что годы, прошедшие со дня их первого знакомства с ним, не произвели в нем заметной перемены.

С течением времени и я не замечал в нем никакой крупной перемены, и каким я помню его при первом моем знакомстве с ним, таким же он представляется мне в моем воспоминании и в самые последние дни своей жизни. Он точно застыл и кристаллизовался в том виде, в каком впервые узнали в Москве этого замечательного и благообразного старца.

И все-таки впечатление несоответствия между казавшимся на первый взгляд преклонным возрастом Николая Федоровича и ключом бившею в нем жизнью поражало своей неожиданностью.

Так на темном кладбище вас иногда поражает своею неожиданностью ярко блеснувший свет неугасимой лампады…

Сам Николай Федорович никогда не говорил о своих летах, да и не любил отвечать на вопросы любопытствовавших о возрасте его, о прошлом, о происхождении. На деликатные вопросы он умел давать остроумные ответы, нисколько, однако, не просвещавшие вопрошавших по предметам их любопытства. На вопросы же наивные или навязчивые он или совершенно отмалчивался, или же с неудовольствием принимал удивленный вид и тоже спрашивал в свою очередь:

— А зачем это вам нужно? Уж не пишете ли вы некролог мой?.. А может быть вас подослал Д.Д.Я.?&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;

В этом молчании Николая Федоровича было что-то загадочное. Невольно чувствовалось что-то таинственное, быть может, крупное и трагичное и с общечеловеческой точки зрения, а быть может, что-нибудь совершенно личное, интимное, что так могуче отразилось на судьбе именно этого человека и что каждый другой мог не оценить и не понять…

В самом деле, Николай Федорович во всю жизнь и никому не обмолвился ни единым звуком о самых интересных моментах своей биографии: ни о родителях и родных, ни о родине и воспитании, ни о детстве и сверстниках, ни о молодости и начале службы, и очень мало об образовании своем в Ришельевском Лицее в Одессе… Что же все это означало? Как будто самая жизнь Николая Федоровича началась только с того времени, как он пришел в Москву.

Да, именно пришел, пешком, в Серпуховскую заставу, в 1863 году.

Эта безвестность целой половины жизни Николая Федоровича и самого происхождения его по временам как будто близки были к разгадке. Однажды на Пасхальные каникулы Николай Федорович уехал в Петербург, куда никогда не ездил и не предполагал ехать. Эта поездка очень заинтересовала всех его знакомых, и волею-неволею ему пришлось дать объяснение. По его словам, он ездил в Петербург потому, что там умер его родной брат, присяжный поверенный.

Это откровение еще более удивило всех. Он жил таким безродным и одиноким, таким философски равнодушным к плотскому родству, чти в нем не предполагалось и самого чувства родственности, а тем более наличия таких близких родственников.

Когда уже скончался Николай Федорович, на панихиды и на погребение его приезжала маленькая старушка, в орденах и знаках отличия, из заслуженных отставных классных дам. И эта почтенная старушка объявила себя его родною сестрой. Но кто же она, и кто он?.. Никто не решился спросить ее и тем нарушить молчание и открыть завесу, так тщательно опущенную и плотно прикрывшую все прошлое Николая Федоровича…

Потом от покойного Ю. П. Бартенева&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; я слышал, что Николай Федорович был сыном, кажется, пензенского помещика, князя Г.&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Когда князь служил на Кавказе, он влюбился в молоденькую грузинскую красавицу, ради любви бросил службу, вернулся в имение и здесь прожил с нею несколько лет. Плодом этой любви и был Николай Федорович… Его мать потом была в замужестве за директором первой Московской гимназии.

Впечатление большой старости Николая Федоровича усиливалось, по-видимому, его своеобразным костюмом. Осенью и зимой его мало кто встречал на улицах. Он ходил только в начале и в конце дня, когда не совсем еще рассвело и не совсем смерклось, но когда в сумраке и часто в тумане очень не легко признать даже хорошо знакомого человека. Летом и весной он ходил по улицам в том самом костюме, в котором круглый год проводил время дома и на служба. Главною особенностью этого костюма была его ветхость. Но это не было рубище, а тем более это не была рвань и лохмотья. Костюм Николая Федоровича не был оборван. Он просто был ветх, даже очень ветх, но он нисколько не нарушал общего впечатления, привлекательного, какое производил своею внешностью носивший его благообразный старец.

О ветхости костюма можно судить, например, по тому, что за два десятка лет, последних в жизни Николая Федоровича, я помню его только в двух переменах. Сначала, очень недолго, на нем и зиму и лето был белый пиджак, а потом лет 12-15, и тоже круглый год, он ходил в летнем однобортном пальто&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;, застегнутом на все пуговицы с самого верха, цвета серовато-темного. На шее у него неизменно был повязан платок, кажется, полотняный, а когда Николай Федорович простужался и хрипел, то на шее у него откуда-то появлялся шерстяной шарф. Зимою и осенью поверх этого костюма он одевал ватное пальто, настолько ветхое, что у него уцелела только одна пуговица. Поверх головы и шеи он закрывался пледом, а на голове носил или большой теплый картуз, или круглую, кажется, валяную, шапочку.

Очень возможно, что такой костюм еще больше старил Николая Федоровича, а что он привлекал общее внимание — это несомненно. В канцелярии Румянцевского Музея, вероятно, уцелели многократные запросы уездных исправников о самоличности предъявителя каникулярного отпускного билета&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;. Очевидно, в уездном городе, когда появлялся Николай Федорович на летние вакации, он производил немалое смущение среди чинов местной полиции. По билету он оказывался носителем довольно значительного чина по табели о рангах, а по костюму… он казался исправнику самозванцем. И вот, почти каждое лето, едва Николай Федорович выезжал на каникулы к кому-либо из приятелей, как в канцелярии Музея начинали появляться полицейские запросы о нем.

Даже сам, тоже уже покойный, граф Лев Николаевич Толстой не всегда оставался равнодушным к костюму Николая Федоровича. По-видимому, приличный вид, при всей ветхости костюма, то, что называется благообразием, удивлял Толстого и даже едва ли не вызывал у него зависти. По крайней мере, Николай Федорович со смехом говорил об этом всякий раз, когда новое лицо засматривалось на его костюм. Это ему очень не нравилось, и он, желая остановить любопытство, говорил:

— Что вы на меня засмотрелись? Толстой, вон, тоже не спускает глаз с меня, так тот из зависти.

А однажды Николай Федорович очень резко остановил и любопытство Толстого. Вообще он не церемонился с Толстым, но на этот раз он был даже раздражен. Они оба стояли за каталожным столом, мирно беседуя. Что-то в костюме Николая Федоровича привлекло внимание Толстого, и Толстой подошел к Николаю Федоровичу и, прищурив глаза, как говорил потом Николай Федорович, «смерил его с головы до ног». Это усиленное внимание очень не понравилось Николаю Федоровичу, и он запальчиво заметил Толстому:

— Что вы смотрите? Не хотите ли превзойти меня в своем опрощении?

Толстой был очень сконфужен, извинился и ушел.

Самым привлекательным в Николае Федоровиче было, конечно, его лицо. Открытое, продолговатое, с совершенно правильными чертами, обрамленное побелевшею бородой и увенчанное большим лбом, оно всегда светилось и оживлялось черными блестящими глазами, детски ясными и необыкновенно пронизывающими. На верху его головы не было волос, но кругом головы был значительный кружок их, вьющихся и длинных, так как он никогда не стриг их.

К сожалению, Николай Федорович не позволил при жизни снять с себя фотографический портрет. Изображения лица он признавал только в иконописи и только в иконописных целях. Поэтому на все просьбы позволить сфотографировать его Николай Федорович отвечал решительным отказом. А когда однажды один из его почитателей принес с собою ручной аппарат и хотел тайком сфотографировать его за работой, Николай Федорович вдруг заметил эту проделку в последний момент и, совершенно огорченный, присел за стол и долго не хотел выходить из своей засады, пока не убедился, что вероломного приятеля его совсем в Музее нет.

После кончины Николая Федоровича с него снята была маска, и известный художник Пастернак напечатал в «Весах» рисунок этой маски&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;. Тут Николай Федорович как живой, только глаза закрыты. Есть еще портретный рисунок, сделанный Пастернаком, весьма удачный&lt;sup&gt;9-10&lt;/sup&gt;.

Заслуживает внимании и еще одна черта в безвестности прошлого Николая Федоровича. Очень мало кто знал его фамилию. Имя и отчество его пользовалось необыкновенной популярностью и в очень широких кругах русского образованного общества, особенно общества наших обеих столиц. Но по фамилии его никто не знал при жизни. Даже в самом Румянцевском Музее, где он служил, не все знали его фамилию. Когда я узнал Николая Федоровича и спросил его фамилию у старого его сослуживца, последний очень неуверенно ответил мне:

— Кажется, Федоров, а, впрочем, бог его знает… Справьтесь ''в'' канцелярии.

На такой мой вопрос к музейному швейцару я получил более оригинальный ответ:

— Какая фамилия? Николай Федорович — и более ничего. У них нет фамилии.

Когда я пошел к Николаю Федоровичу на квартиру в первый раз и разыскивал его жилье, мне пришлось обратиться к помощи неизвестного мне господина, шедшего по двору, где я предполагал найти интересовавшую меня квартиру.

— Где живет Федоров? — спросил я.

Мой собеседник, обитатель этого же дома, оказался в большом затруднении.

— Федоров?.. Кажется, у нас такого нет. Да это кто такой, Федоров?

— Николай Федорович..

— Ах, Николай Федорович, — перебил меня здешний жилец и сейчас же указал, где мне найти его.

Квартира Николая Федоровича была скромнее самой его внешности. Он жил в Молочном переулке&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;, в старом деревянном доме. По узкой темной лестнице надо было подняться под крышу, Где был крошечный мезонин, разгороженный пополам. Этот мезонин нанимали какие-то две старушки, занимавшие первую от входа половину его. Вторую нанимал у них Николай Федорович за рублей в месяц. Эта его комнатка, с маленьким окошечком, была совсем крошечной. Вся мебель в ней ограничивалась столиком и сундуком в один аршин длиною. Этот сундук служил Николаю Федоровичу и стулом, и креслом, и… постелью. На этих шестнадцати вершках Николаи Федорович умудрялся спать, конечно, без подушки и без какого-либо признака постели. Больше Никакой мебели и вообще имущества у Николая Федоровича безусловно не было, и самый сундук всегда стоял пустым. Все Имущество Николая Федоровича исчерпывалось несколькими листами бумаги, на которых он записывал свои мысли и которые он всегда носил в боковом кармане пальто, или просто за подкладкой пальто, вследствие чего полы его всегда были оттопырены и смотрели врознь. Впрочем и эти тетради оставались у Николая Федоровича лишь до тех пор, пока он не находил верного и восприимчивого слушателя, особенно если последний владел пером. Тогда Николай Федорович читал ему ту или другую тетрадь, смотря по интересовавшему слушателя вопросу, и, прочитавши, дарил ему эту тетрадь, в надежде, что посеянное им вырастет и част плод свой.

Потребности Николая Федоровича были до крайности ограничены. Никакого стола он никогда свое не заводил и не пользовался ни завтраком, ни обедом, ни ужином. Все продовольствие его ограничивалось чаем, который он пил утром и вечером, с баранками; и за этот двукратный чай с баранками он платил своим хозяйкам особо три рубля в месяц. Вот и все его потребности и траты на себя: 5 р. за квартиру и 3 р. за чай, всего 8 рублей в месяц.

Таким образом, казенного жалованья, которого он получал 33 р. в месяц, ему хватало с избытком. Остаток жалованья он в тот же день, в который получал жалованье, распределял своим пенсионерам, которых у него было слишком достаточно и которые неизменно являлись в Музей по 20-м числам и терпеливо дежурили у дверей канцелярии, ожидая, когда из них выйдет Николай Федорович с жалованьем.

Любопытно, что одного пенсионера к Николаю Федоровичу устроил граф Л. Н. Толстой. Какой-то бедняк обратился к графу за помощью. Это было в 1896—1897 гг. Граф не отказал бедняку, но вручил ему письмо к Николаю Федоровичу, в котором, ссылаясь на неимение средств, просил Николая Федоровича поделиться с подателем письма избытком своего жалованья!?..

Николай Федорович несколько месяцев носился с этим письмом и громко читал его своим знакомым. Оно так прекрасно иллюстрировало его твердое убеждение в лицемерии Толстого и толстовства.

Любопытно, что ненужные ему остатки жалованья Николай Федорович раздавал в тот же день, и если какой-либо пенсионер приходил за своей долей на другой день, то уже ничего не получал: Николай Федорович никогда не держал денег.

Когда он лежал уже на смертном одре в Мариинской больнице и ему принесено было жалованье, он не сумел в тот же день раздать все свои деньги: одна золотая монета пятирублевого достоинства осталась у него и лежала на столике у его постели. Как она беспокоила Николая Федоровича! Всех навещавших его он убедительно просил освободить его от этого ненужного ему бремени и взять от него с собою, и на неизменный отказ каждого раздраженно отворачивался и едва выговаривал свое нелестное суждение о деньгах: — Проклятые!..

&lt;center&gt;II&lt;/center&gt;

Мало знаю я людей, которые отрицательно относились к Николаю Федоровичу. Это были исключительно узкие чиновники, которые не одобряют все, что не вмещается в рамки уставов и инструкций. На этой почве у Николая Федоровича в жизни довольно было недоразумений. Достаточно сказать, что, получив высшее образование в Одессе и сделавшись педагогом, он не мог подолгу ужиться ни в одном учебном заведении. С 1854 по 186S год он был учителем истории и географии в разных уездных училищах, ''в'' Липецке, Богородицке, Угличе, Одоеве, Богородске, Подольске. Прибыв в Москву и посетив Чертковскую библиотеку, где в то время служили П. И. Бартенев&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; и Н. П. Барсуков&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt;, Николай Федорович был замечен ими и остался здесь на службе, получив затем должность дежурного чиновника при Читальном Зале Румянцевского Музея. На этой должности он неизменно служил в течение почти 25 лет, разумеется, потому, что здесь его ценили и любили, хотя в нем и не укладывалось обычное понятие о чиновнике. Отсюда-то и являлись иногда недоразумения, которые, в сущности, отнюдь и не свидетельствовали об отрицательном отношении к самому Николаю Федоровичу и его деятельности. Чаще всего недоразумения происходили по поводу открытия Музея. Николаи Федорович всегда являлся к 8 часам утра на службу, а двери Музея иногда, в редчайших случаях, в этот час еще не были открыты просто потому, что смотритель проспал. Николай Федорович принимал закрытые двери за намек на ненадобность своей работы, огорченный уходил домой и, ко времени прихода других чиновников, уже посылал прошение об отставке. Потом стоило больших трудов убедить его вернуться к своей должности, которая без него не исполнялась.

Если Николай Федорович не держался строго правил, которые мешали ему трудиться сверх нормы, то с другой стороны он был беспощадным исполнителем и контролером за точностью в исполнении тех правил, которые оберегали общественное достояние и обеспечивали его наилучшее использование. Так, во всю жизнь он не только никому не дал на дом ни одной музейной книги, но и сам ни разу не воспользовался этим своим правом. Когда же он увидел, что новый библиотекарь Музея, профессор Н.И.С.&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt;, широко пользовался сам музейскими книгами и не препятствовал другим брать их домой, Николай Федорович, не находя на привычных местах самых необходимых книг, ушел в отставку с пенсией в 17 р. 51 к.

Лица посторонние Музею знакомились с Николаем Федоровичем через посредство своих занятий.

Изучая какой-либо научный вопрос, посетитель Музея находил в кипе потребованных им книг еще две-три книги, которых он совсем не требовал, о существовании которых и не подозревал. А между тем содержание этих неожиданных книг прямо отвечало на поставленную им себе задачу. На вопрос посетителя, кому он обязан присылкою этих книг, получался ответ:

— Это вам прислал Николаи Федорович.

Новые книжки освещали вопрос совсем с новых, часто неожиданных и непредвиденных сторон и точек зрения. Вопрос углублялся, изучение затягивалось, требовались и присылались все новые и новые книги, и наконец совсем зарывшийся ученый непременно получал приглашение:

— Вас просят к себе Николай Федорович.

Тут уже завязывалось личное знакомство с Николаем Федоровичем с тем, чтобы потом уже никогда не прерываться и служить постоянным и неисчерпаемым источником не только для всестороннего изучения тех или других специальных вопросов, по нередко и для выработки и создания целого миросозерцания.

В сущности обязанности Николая Федоровича в Библиотеке были очень скромны. Он должен был подыскивать по каталогу Музея те книги, которые по требовательным листкам выдавались потом в Читальный Зал. Николай Федорович должен был прочитать все эти листки и по каталогу отметить на них места требуемых книг. Таким образом, мимо Николая Федоровича не проходило ни одно требование на книги и без его предварительного просмотра не выдавалась ни одна книга в Читальный Зал. Ему известно было каждое требование, но, разумеется, в число его служебных обязанностей вовсе не входило определение по этим требованиям вопроса, интересовавшего читателя, степени его подготовленности к занятиям этим вопросом и характера его осведомленности в нем.

Николай Федорович по тем требованиям на книги, какие полают в Читальном Зале посетители, сразу узнавал серьезного работника, и тогда уже он заглазно всею душою привязывался к этому человеку и старался быть полезным ему, чем только мог.

А содействие его в этом отношении было беспримерно драгоценным. Он был прямо исключительным библиоманом и библиографом. Он знал как свои пять пальцев всю библиотеку Румянцеве кого Музея, и очень часто для него было легче и скорее взять нужную книгу прямо с полки, чем отыскивать ее при помощи каталога. Но знанием своих книг тут дело не ограничивалось: Николаю Федоровичу известно было и содержание книг Румянцеве кой библиотеки. Он перечитал их, кажется, все, и все прочитанное держал в своей колоссальной памяти. Этому содействовало и то, что не было вопроса, которым бы он не интересовался.

Он все изучал, для него ничего не было нового и незнакомого. Во всем он всегда шел впереди общепризнанных авторитетов и специалистов, и буквально не было вопроса, к которому, даже самому, На первый взгляд, маленькому, он не относился бы с таким же интересом и с такой же теплотой, как и к самым коренным основам знания и веры. Николай Федорович говорил:

— Не надо забывать, что под книгою кроется человек… Уважайте же книгу из-за любви и почтения к человеку.

Тут крылась целая философская теория, и отношение его к книге и библиотечному делу вытекало из его мировоззрения и взглядов на книги. По его взгляду, все книги одинаково ценим в библиотеке. Здесь не должно быть важных и неважных, любимых и презираемых, ходячих и вышедших из употребления. Он говорил, что «библиотека не гражданское общество, которое исключает умерших из своего списка. Она, как и церковь, не „юридическое учреждение“. Книга — это постоянное звено между прошедшим, настоящим и будущим».

В горячих речах Николай Федорович выражал негодование веку дешевых фабрикатов и фальсификации за то, что, тратя тысячи на рекламы, этот век не стыдится выгадывать гроши на чернилах и бумаге, настолько теперь непрочных, что память об эпохе ненасытной наживы исчезает с изумительной быстротою.

— Уважение к книге фальшь, а презрение — действительность, — так характеризовал он отношение к книге в XIX веке.

Я не буду приводить примеров необыкновенного уважения Николая Федоровича к книгам и того разнообразия вопросов, в Которых Николай Федорович мог руководить даже специалистов. Эти примеры я уже приводил в печати, хотя и не под своей фамилией&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt;. Здесь ограничусь приведением одного факта, свидетелем которого я был.

В начале девятидесятых годов ехала партия инженеров на изыскание Сибирского железнодорожного пути и, проезжая Москвою, заглянула в Румянцевский Музей, конечно, для очистки совести, а вовсе не уверенная в возможности найти здесь что-либо для себя новое и интересное. В подобных случаях, когда кто-нибудь обращался в библиотеку с просьбой указать книги, имеющиеся по известному вопросу, или за какими-нибудь советами при книжных занятиях, его неизменно напpaвляли к Николаю Федоровичу. К нему же привели и инженеров. После очень недолгого разговора инженеры услыхали название такого описания Сибири, о котором раньше и не подозревали. А когда инженеры показали Николаю Федоровичу проект предполагавшегося пути, то Николай Федорович сразу заметил два упущения на карте: в одном месте неверно была показана высота горы, а в другом месте совсем пропущен был большой ручей. Инженеры, хотя неуверенно, но все-таки спорили и стояли за верность своей карты. Однако на возвратном пути, года через два, партия прислала одного своего сочлена к Николаю Федоровичу засвидетельствовать ему свое уважение и сказать ему, что он был безусловно прав.

Обширные знания и беспримерная осведомленность в текущей литературе и в состоянии Румянцевской библиотеки, какими обладал Николай Федорович, давали возможность Музею ежегодно составлять такие требования на иностранные издания для пополнения библиотеки, которыми восхищались даже за границей. Однажды директор Дашков&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt;, будучи за границей, зашел в книжный магазин постоянного музейского поставщика. Когда в магазине узнали посетителя, то стали настойчиво упрашивать поскорее прислать списки новых изданий, необходимых для пополнения библиотеки. Дашков очень заинтересовался побуждением, заставившим фирму просить об ускорении требования, и узнал, что по списку Румянцевского Музея фирма рассылает новые издания всем своим клиентам, среди которых главное место занимают университеты и другие ученые учреждения заграницы.

Эти богатые знания добыты Николаем Федоровичем путем непрерывного тяжелого трудя. Он начинал свой трудовой день со светом и со светом заканчивал его. Иронизируя над современными заботами об установлении восьмичасового труда, или, как он выражался, «шестнадцатичасовой праздности», он всю жизнь только расширял свой труд. Первым придя в музей, пока не начинался официальный день, он подыскивал затребованные книги, рылся в каталогах и библиографических пособиях, бегом, несмотря на свои 70 лет, мчался по библиотеке за книгами, пополнял свои знания и читал норме книги. Замечательно, что для чтения на дому он всегда подписывался в платных библиотеках, вносил ежемесячно там положенную сумму и оттуда брал себе книги: книги Румянцевской библиотеки были для него неприкосновенны, и ими он пользовался только в помещениях самой библиотеки.

Сам по себе больной старец, он не знал устали за работой. Вот замечательный факт: начавши свой трудовой день, он ни разу во всю жизнь не садился до окончания своего рабочего дня. Когда же болезнь ног вынуждала его искать посторонней опоры, он позволял себе подставить к больной ноге стул и становился коленом больной ноги на этот стул. Другая нога в то время должна была продолжать свою обычную службу стоя.

Все это: и личный аскетизм, и беспримерное бескорыстие, и сверхурочный добровольный труд, и исключительная начитанность — лишь одна сторона в замечательной личности Николая Федоровича. Правда, она самая заметная и всем доступная, а потому и самая популярная. Но рядом с этим Николаи Федорович был и глубоким мыслителем, философские воззрении которого приводили в восторг и Достоевского&lt;sup&gt;17&lt;/sup&gt;, и В.С. Соловьева&lt;sup&gt;18&lt;/sup&gt;. Перед жизнью его, перед единством мысли и дела, которым всегда отличался Николай Федорович, преклонился и граф Л. Н. Толстой.

&lt;center&gt;III&lt;/center&gt;

Николай Федорович уже давно стал определенной и яркой личностью. Его мировоззрение сложилось в стройную и закопченную систему. Его жизнь не знала и не имела других форм, кроме строжайшего следования своим убеждениям, кроме полного и беспрекословного воплощения и осуществления руководящих взглядов его философии, воплощения во всем, до мелочей, и сурового до аскетической нищеты и самозабвения. Это был глубокий мыслитель, мудрость которого оправдывала себя не только в логической стройности системы, но и в высоте его взглядов и в безукоризненной чистоте его жизни. Его жизнь была точным зеркалом его убеждений. Достаточно было видеть Николая Федоровича и наблюдать его жизнь, чтобы узнать его философию, оценить достоинство руководящих им идеалов и преклониться перед единством мысли и воли в этом необыкновенном человеке, перед постоянным взаимодействием между его убеждениями и действиями. Все в нем отображало его идеалы, вся жизнь его была неустанным служением им, и он не знал иных поступков, кроме тех, которые вызывались его высокой моралью. «Святой старец» — вот общее признание, невольно создававшееся даже при поверхностном знакомстве с Николаем Федоровичем.

В это время граф Л. Н. Толстой только приступил к выработке своего собственного мировоззрения. Не обладая глубоким и разносторонним образованием, Толстой не испытал и жгучей, неодолимой потребности в коренной ломке всего строя своей жизни. Поэтому процесс выработки миросозерцания у него шел особым, рассудочным путем, без влияния на жизнь и без взаимодействия с ней и с таким слабым отражением идей в поступках, что весьма нередко жизнь его противоречила его словам и его учению. Процесс мысли и процесс воли у него не всегда совпадали, а иногда и резко противоречили друг другу.

Неудивительно, что в Николае Федоровиче Толстого прежде и больше всего поразили цельность личности и единство и неразрывность мысли и воли. Вот почему Толстой, после первого же знакомства своего с Николаем Федоровичем в 1881 году, записал в дневнике удивление Николая Федоровича по поводу призыва Толстого к исполнению заповедей:

« — Исполнять? Это само собою разумеется».

В том же своем дневнике Толстой так передал первое свое впечатление: «Николай Федорович — святой. Каморка. Нет белья, нет постели. Не хочет жалованья»&lt;sup&gt;19&lt;/sup&gt;.

Тогда же в одном из писем своих Толстой так охарактеризовал Николая Федоровича: «Он по жизни самый чистый христианин. Когда я ему говорю об исполнении Христова учения, он говорит: „да это разумеется“, и я знаю, что он исполняет его.&lt;…&gt; всегда весел и кроток»&lt;sup&gt;20&lt;/sup&gt;.

Своему другу А. А. Фету (Шеншину) Толстой говорил о Николае Федоровиче:

— Я горжусь, что живу в одно время с подобным человеком.

Эти отзывы чрезвычайно характерны для самого Толстого. Они обнаруживают, что Толстой в Николае Федоровиче прежде всего замечал и ценил то, что действовало на чувство, — наружность и образ жизни Николая Федоровича.

Завязавшееся знакомство повлекло за собою частые и продолжительные, а иногда и очень горячие беседы в крохотной «каморке» Николая Федоровича. Сюда по вечерам, к гостеприимному хозяину собиралось иногда человек 4—6 гостей, среди которых были и Толстой и В лад. Серг. Соловьев. Разговоры нередко переходили в споры. Центром и бесед, и споров был, конечно, Николай Федорович. Его глубокомысленная речь, рассылавшая мысли, как водопад брызги, его остроумные сближения и выводы, его беседы, поражавшие ученостью и образованностью решительно во всех отраслях знания, — такою удивительною осведомленностью во всем, что собеседники называли Николая Федоровича энциклопедистом в самом широком смысле, — эти речи и беседы всегда служили зеркалом для гостей и собеседников Николая Федоровича. Рядом с мим сейчас же, как на весах, обнаруживалось достоинство и внутренний вес его знакомого.

Николай Федорович очень скоро заметил, что граф Л. Н. Толстой не блестел ни широтой образования, ни глубиной мысли.

Сколько раз, занимаясь собственным переводом Евангелия и выработкой своей веры, Толстой своими наивными вопросами, обращенными к Николаю Федоровичу, обнаруживал перед ним свою элементарную неосведомленность. Даже уже после того, как Толстой закончил печатание своих вероучительных и нравоучительных сочинений, был такой случаи. Однажды Толстой пришел к Николаю Федоровичу и с полной откровенностью обратился к нему с просьбою:

— Николай Федорович, кто такой был Коперник? Говорит, у него была даже целая система. Правда ли это? Дайте мне что-нибудь почитать о нем…

Надо было видеть Николая Федоровича в такие минуты. От изумления он буквально замирал и несколько мгновении был недвижим. Однако и в такие минуты сознание долга и желание служить людям превозмогали все другие чувства, и Николай Федорович бегом бросался отыскивать нужные книги.

Николай Федорович в своей жизни не знал ни непоследовательности, ни компромиссов. Очень не одобрял он, когда замечал их и в других. Толстой в этом отношении давал богатую пищу для его остроумия.

Проповедуя заповедь о мире с людьми и о прощении обид, Толстой старался дать пример в собственном поведении и выполнял эту заповедь самым примитивным и общепринятым способом. Поспорив, например, с Николаем Федоровичем, даже поссорившись с ним вечером и уйдя от него в раздражении, он на другое утро сам приходил к Николаю Федоровичу и искал примирения. Николай Федорович всегда шел навстречу такому проявлению дружелюбия, но сам находил такое обнаружение любви и смирения весьма неглубоким, поверхностным и не достигающим цели. Он говорил:

— Мнимое примирение увековечивает вражду, скрывая ее. Такое учение и проповедует Толстой: поссорившись накануне, он идет мириться на другой день; он не только не предпринимает никаких мер к предупреждению столкновений, но, по-видимому, выискивает их, может быть для того, чтобы потом заключить непрочный мир&lt;sup&gt;21&lt;/sup&gt;.

По поводу «животного критерия» Толстой говорил, что птица так устроена, что ей надо летать, клевать, ходить, соображать, и когда она все это делает, тогда она удовлетворена, счастлива, тогда она птица.

Николай Федорович очень не одобрял этой философии и говорил:

— Таково новоязыческое мудрование гр. Толстого, достоинство которого выразится несравненно яснее, если мы вместо птицы возьмем свинью или борова: свинья или боров так устроен, но ему необходимо постоянно жрать, предаваться сладострастию, пожирать даже своих детей, поросят, и когда он все это делает, он удовлетворен, счастлив, тогда он свинья, боров…

Так же непонятна была для Николая Федоровича и непоследовательность Толстого в отношении к изображениям живописным и фотографическим: изображения, например, святых или иконы Толстой отвергал со всею сплою отрицания, доходившею до ненависти, а свои собственные изображения не только допускал, но и содействовал их появлению и распространению, с удовольствием позируя и перед художниками и перед фотографами&lt;sup&gt;22&lt;/sup&gt;. По этому поводу Николаи Федорович писал: «Наиболее почитаемое наиболее ненавистно Толстому: ненавидит он чтимые русским народом иконы, а наибольшую ненависть питает он к иконе, которую наиболее почитают, — к иконе Иверской Божией Матери, называя се в своей ненависти даже ''злою'', и конечно потому» что, признавая за собою только право на всеобщее почитание, он не хочет с кем-либо делить его; отсюда и то, что, отвергая почитание икон, священных изображений, — свои изображения, свои иконы Толстой распространяет всюду, так что если бы собрать все разнообразные иконы Толстого, — а это и будет когда-либо сделано, получится громадный иконостас&quot;&lt;sup&gt;23&lt;/sup&gt;.

Уже после того как Толстой выработал свою веру, напечатал свое сочинение «В чем моя вера» и осудил и отверг клятву и присягу, однажды он пришел, совсем не в урочное время, к Николаю Федоровичу в каталожную Румянцевского Музея. Николай Федорович редко бывал один, и на этот раз с ним были его сослуживцы, и между ними Д. П. Лебедев&lt;sup&gt;24&lt;/sup&gt;. Неожиданное появление Толстого и какая-то торопливость в его приемах обратили внимание. Толстой объяснил, что пришел за последними справками, так как уезжает в свой уездный город.

— Зачем? — резко спросил Николай Федорович, удивленный, очевидно, необычным временем отъезда.

Толстой, как всегда, наивно и искренно ответил:

— Вот, прислали повестку, меня выбрали присяжным заседателем. Должен ехать судить…

Общее изумление заставило Толстого умолкнуть и прервать свое объяснение. Николай Федорович не выдержал и засыпал вопросами:

— Как!.. Вы отрицаете присягу и едете присягать?.. Вы отвергаете суд и будете судить?..&lt;sup&gt;25&lt;/sup&gt;

— Как же мне быть?.. Ведь я не по своей воле… Меня заставляют… Полиция отобрала подписку, что я явлюсь… — пробовал отговориться Толстой, понявший двусмысленность своего положения.

На выручку явился Д. П. Лебедев, доставший Свод законов и подыскавший статью, по которой налагался штраф за неисполнение обязанности присяжного заседателя. Толстой был очень рад узнать такой простой и легкий выход из своего затруднительного положения и, примирившись с мыслью уплатить штраф, ушел.

Через несколько дней после этого случая вся Россия читала телеграфные сообщения из Тульском губернии о том, что граф Л. Н. Толстой отказался исполнить обязанности присяжного заседателя, как противоречащие его вере.

Не останавливаясь далее на частных случаях, выясняющих отношение Николая Федоровича к Толстому, я перейду к изложению основной разницы в их мировоззрениях.

Граф Л. Н. Толстой отрицал способность разума достигнуть познания и не признавал способности воли проявиться в деле. Николай Федорович, горячий проповедник бесконечных и неограниченных возможностей, сокрытых в разуме и воле человека, остроумно называл учение Толстого призывом к недуманию и неделанию. Он предусмотрительно провидел, что отрицание теоретического разума вело к наукоборству и забастовкам учащихся, а отрицание разума практического неизбежно влекло за собой забастовки рабочих.

Николай Федорович верил в силу ума и силу воли человека и всю жизнь свою отдал неустанному и добровольному труду, проповедуя всеобщий труд со всеми и для всех. Естественно, что он не мог примириться с отрицанием того дела, которое он признавал единственным для всех, и резко осудил все учение Толстого. По его взгляду, Толстой не понял призыва к миру и, прикрываясь учением о непротивлении — «этой самой злой насмешкой над христианством и над здравым смыслом», — обратил его в призыв не платить податей, не исполнять воинской повинности, что порождает нестроения, восстания, вражду, т. е. прямо противоположные цели. «До сих пор, — писал Николай Федорович, — ''неделание'' было теориею, но в забастовках оно переходит в дело и становится величайшим преступлением, ибо под ''неделанием'', как и под ''непротивлением'', скрывается восстание молодого против старого и господство худшего, не стесняющегося никакими средствами, над лучшим, желающим трудиться»&lt;sup&gt;26&lt;/sup&gt;. Поэтому Николай Федорович часто называл Толстого «яснополянским фарисеем»&lt;sup&gt;27&lt;/sup&gt; и даже высказал чрезвычайно оригинальный взгляд на него. «В Толстом, — писал он, — который был другом крепостника Фета (Шеншина) до самой смерти последнего и восхищался произведением этого писателя … „Из деревни“, — ''является мститель за отмену'' крепостного права: он жаждет разрушения государства и под маской крайнего либерализма призывает к отказу от воинской повинности, к неплатежу податей, без которых государство существовать не может…»&lt;sup&gt;28&lt;/sup&gt;

В итоге Николай, Федорович считал всю философию Толстого лицемерием. По его словам, ''«обесценение'' жизни составляет первую основу философии Толстого, а ''лицемерие'' — вторую ее основу. ''Лицемерие'' составляет силу Толстого, как это было и у фарисеев. Наш век в лице Толстого имеет такого представителя, какого он достоин и с которым он вместе лицемерит, будто бы не замечая того, что скрывается под проповедью ''непротивления»&lt;sup&gt;29&lt;/sup&gt;.'' Последний конец всего учения Толстого приводил, по оценке Николая Федоровича, как раз к противоположному всего того, что в начале и на словах ставилось целью. «Когда, — говорил он, — к требованию разъединения, этому требованию Толстого и вообще нашего времени, кроющемуся под вопросами о ''свободе мысли, о свободе совести'', то есть о свободе бесконечных блужданий, создающей чрезвычайное множество философских учений, одно другое опровергающих, — если к требованию о разъединении присоединить еще требование Толстого об объединении, об объединении на ''недумание и неделание'', прямым приложением которого было приглашение к забастовкам, обращенное к студентам, а наконец и ко всем, — к забастовкам, как ''„единственному средству спасения“'', как это говорится в заглавии приглашения или прокламации, — тогда станет очевидным, что Толстой, сознательно или же бессознательно, требует уничтожения труда, как умственного, так и физического или механического, требует, следовательно, уничтожения разума, воли; и это согласно, конечно, с учением о нирване, о нирване уже не трансцендентной, а имманентной, т. е. самими создаваемой. &lt;…&gt; Не есть ли это полное отрицание разума, воли, вообще — жизни. Вот явился, наконец, искупитель, спаситель, который хочет ''жизнью жизнь попрать и всем смерть даровать!»&lt;sup&gt;30&lt;/sup&gt;''

Столь резкое расхождение в мировоззрениях, доходившее до взаимного исключения друг друга, делало самый разрыв между мыслителями уже только вопросом времени, но неизбежным. И этот разрыв между Николаем Федоровичем и графом Л. Е. Толстым наконец наступил, разрыв окончательный и бесповоротный, после которого и Толстой не пришел на другой день искать примирения.

Дело было в 1892 году.

Голодный 1891 год Толстой провел среди голодающих, устраивай столовые и всячески помогая голодным пережить бедствие.

Николай Федорович очень сочувствовал помощи голодающим, но не верил искренности Толстого и опасался того, что Толстой принесет п деревню не мир, а вражду. Но и Николай Федорович не ожидал, чтобы Толстой открыто выступил с призывом к восстанию и междоусобию. А именно такой призыв к мятежу и междоусобию он усмотрел в известном письме Толстого о голоде, напечатанном в Лондоне&lt;sup&gt;31&lt;/sup&gt;. Тягчайшего преступления, чем братоубийство и призыв к нему, Николай Федорович не знал, и, прочитав лондонское письмо Толстого, Николай Федорович в ужасе выкинул автора его и из своего сердца и из своей памяти.

Вернувшись в Москву, Толстой поспешил зайти в Музей к Николаю Федоровичу.

Уже был четвертый час на исходе, и московские сумерки уже царили по залам и коридорам Музея. Солдаты уже затворили большинство ставней, и Николай Федорович пригласил меня, остановившегося с ним в каталожной, закончить занятия и уходить с ним. Едва мы повернули по коридору налево, как в глубине коридора я отчетливо увидел фигуру Толстого, торопившегося навстречу Николаю Федоровичу. Я передал Николаю Федоровичу свое наблюдение и сразу же был поражен неудовольствием, которого не скрыл Николай Федорович. Заложив руки за спину, он резко остановился, сказав:

— Что ему надо?

И сейчас же предупредил подходившего к нему Толстого вопросом:

— Что вам угодно?

— Подождите, — отвечал Толстой. — давайте сначала поздороваемся… Я так давно не видел вас.

— Я не могу подать вам руки… Между нами все кончено… Николай Федорович нервно держал руки за спиной и, переходя

с одной стороны коридора на другую, старался быть подальше от своего собеседника.

— Объясните, Николай Федорович, что все это значит? — спрашивал Толстой, и в голосе его тоже послышались нервные нотки.

— Это ваше письмо напечатано в «Daily Telegraph»?

— Да, мое.

— Неужели вы не сознаете, какими чувствами продиктовано оно и к чему призывает? Нет, с вами у меня нет ничего общего, и можете уходить.

— Николай Федорович, мы старики, давайте хотя простимся…

Но Николай Федорович остался непреклонным, и Толстой с видимым раздражением повернулся и пошел…

На другой день в Музее с удивлением все узнали, что Толстой, выйдя из Музея, пошел на Тверской бульвар к директору Румянцевского Музея В. А. Дашкову, который жил в своем доме, рядом с домом обер-полицеймейстера, и принес ему жалобу на Николая Федоровича, за грубое и невежливое обхождение с ним…

=== ПРИМЕЧАНИЯ ===
&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Г. П. Георгиевский познакомился с Федоровым в 1890 г., когда тому было 62 года.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; Г. П. Георгиевскому было 24 года.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; Языков Дмитрий Дмитриевич (1850—1918) — историк литературы, библиограф, автор продолжающихся библиографических указателей, называвшихся «Русские писатели и писательницы, умершие в … году».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; Бартенев Юрий Петрович (1866—1908) — историк, сын П. И. Бартенева (см. прим. 12).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Федоров был незаконнорожденным сыном кн. П. И. Гагарина.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Об этом пальто рассказывал Л.Толстой: «Когда я раз пришел к нему весной, увидал легкое пальто и спросил его: „Вы уже надели легкое пальто?“ Он ответил: „Христос сказал: если имеешь две одежды* отдай неимущему, а у меня два пальто“. И с тех пор он уже всегда носил только легкое пальто». ''(Гольденвейзер А. Б.'' Вблизи Толстого. М., 1969, с. 128),

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; В деле Федорова (ГБЛ) сохранилось несколько отпускных билетов на каникулярное время и один ответ на полицейский запрос.

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Весы, 1904, № 6.

&lt;sup&gt;9-10&lt;/sup&gt; Весы, 1904, № 2, с. 20. Об истории этого рисунка, сделанного с натуры втайне от Федорова, см. в кн.: ''Пастернак Л.'' О. Записи разных лет. М., 1975, с. 144,

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Между Остоженкой и Кропоткинской набережной.

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; Бартенев Петр Иванович (1829—1912) — археограф, библиограф, основатель и редактор журнала «Русский архив».

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; Барсуков Николай Платонович (1838—1906) — историк, археограф, библиограф.

&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; Стороженко Николай Ильич (1836—1906) — историк литера туры, библиотекарь Румянцевского музея, профессор Московского университета.

&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt; Речь идет о статье Г. П. Георгиевского «Из воспоминаний о Николае Федоровиче», опубликованной под псевдонимом «П. Я. Покровский» («Московские ведомости», 1904, № 23).

&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt; Дашков Василий Андреевич (1819—1896) — этнограф, директор Московского публичного и Румянцевского музея.

&lt;sup&gt;17&lt;/sup&gt;'' Достоевский Ф. М.'' Письма. Т. 4. М., 1959. С. 9. Подробно см.: ''Горностаев А. К.'' Рай на земле. К идеологии творчества Ф. М. Достоевского. Достоевский и Н.Федоров. &lt;Харбин&gt;, 1929.

&lt;sup&gt;18&lt;/sup&gt; Соловьев В.С. Письма. Т, 2. СПб., 1909. С. 345. См. вступит, статью.

&lt;sup&gt;19&lt;/sup&gt; Полн. собр. соч. М., 1952. Т. 49. С. 58.

&lt;sup&gt;20&lt;/sup&gt; Из письма В. И. Алексееву (ноябрь 1881 г.) — Поли. собр. соч. Т. 63. С. 81.

&lt;sup&gt;21&lt;/sup&gt; Соч., с. 63.

&lt;sup&gt;22&lt;/sup&gt; Кроме живописных и скульптурных изображений имеется несколько тысяч фотографий Толстого, сделанных репортерами, друзьями, родственниками. В. Г. Чертков пригласил специального фотографа, постоянно снимавшего Толстого. См., в частности: Описание изобразительных материалов Пушкинского дома. III. Л. Н. Толстой, М. —Л., 1954.

&lt;sup&gt;23&lt;/sup&gt; Философия общего дела. Т. 1. С. 437.

&lt;sup&gt;24&lt;/sup&gt; Лебедев Дмитрий Петрович (1852—1891) — историк, археограф, хранитель отдела рукописей Московского публичного и Румянцевского музея (1883—1891).

&lt;sup&gt;25&lt;/sup&gt; Сам Федоров постоянно отказывался от повышения жалованья, т. к. — в числе прочих причин — определенный имущественный ценз обязывал выполнять функции присяжного заседателя.

&lt;sup&gt;26&lt;/sup&gt; Философия общего дела. Т. 1. С. 437.

&lt;sup&gt;27&lt;/sup&gt; Там же. С. 434.

&lt;sup&gt;28&lt;/sup&gt; Там же. С. 437.

&lt;sup&gt;29&lt;/sup&gt; Там же. С. 438.

&lt;sup&gt;30&lt;/sup&gt; Там же. С. 435.

&lt;sup&gt;31&lt;/sup&gt; Статья «О голоде» не могла быть опубликована в России по цензурным условиям и появилась впервые в английском переводе в газете «Daily Telegraph» 14(26) января 1892 г. Печатая в обратном переводе выдержки из этой статьи, газета «Московские ведомости» (1892, 22 января) писала: «Письма гр. Толстого… являются открытою пропагандой к ниспровержению всего существующего во всем мире социального и экономического строя. Пропаганда графа есть пропаганда самого крайнего, самого разнузданного социализма, перед которым бледнеет даже наша подпольная пропаганда».

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-заголовками]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Мемуары]]
[[Категория:Григорий Петрович Георгиевский]]
[[Категория:Литература 1912 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Григорий Петрович Георгиевский]]
[[Категория:Литература о Льве Николаевиче Толстом]]
[[Категория:Фёдоров]]</text>
      <sha1>4jty8t28zakcgyaggpdemni4uej8sg5</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Из дневника Т. Л. Толстой (Сухотиной) (Сухотина-Толстая)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1040282</id>
    <revision>
      <id>5743273</id>
      <parentid>5654743</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:01Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Из дневника T. Л. Толстой (Сухотиной) (Сухотина-Толстая)/ДО]] в [[Из дневника Т. Л. Толстой (Сухотиной) (Сухотина-Толстая)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5654743</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="72523" sha1="is7nydq6xmxx5p0umgog3igsswka5cq" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Татьяна Львовна Сухотина-Толстая
| НАЗВАНИЕ              = Из дневника Т. Л. Толстой (Сухотиной)
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1923
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/s/suhotinatolstaja_t_l/text_1923_iz_dnevnika_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
Толстой. Памятники творчества и жизни. 3

Редакция В. И. Срезневского

Кооперативное т-во изучения и распространения творений Л. Н. Толстого.

Москва—1923.

=== ИЗ ДНЕВНИКА T. Л. ТОЛСТОЙ (СУХОТИНОЙ) *). ===
*) Выдержки из этих заметок были недавно напечатаны в вышедшем за границей 3 м т. труда П. И. Бирюкова «Л. Н. Толстой. Биография» (Берлин 1921). Ред.

{{right|4 февр. 1898 г.}}

Ha-днях приехала из Петербурга&quot; где была по делам «Посредника»&lt;ref&gt;Посредник-книгоиздательство, основанное в 1884 г. В. Г. Чертковым и Л. Н. Толстым, поставившее себе целью борьбу с лубочной литературой и распространение в народе полезных, хороших и нравственных книг. ''Ред.''&lt;/ref&gt;. Остановилась у Стахович&lt;ref&gt;Семья А. А. Стаховича. Александр Александрович Стахович (р. 1830, ум. 1913), старинный приятель Толстых. Обладавший большим драматическим талантом, тонкий ценитель литературы и превосходный чтец, он умел, как никто, увлекать Л. Н. Толстого своим чтением. Создание «Власти тьмы» связано с чтением Стаховичем произведений Островского в Ясной Поляне в октябре 1886 г. Это чтение так захватило Л. Н—ча, что он сейчас же взялся за писание своей драмы и вел эту работу с таким напряжением, что к следующему приезду Стаховича, через три недели, уже закончил ее. А. А. Стахович читал «Власть тьмы» государю Александру III в кружке близких ему лиц и произвел потрясающее впечатление. См. &quot;Клочки воспоминаний «Власть тьмы — драма Л. Н. Толстого». А. А. Стаховича; его же письмо к гр. С. А. Толстой после чтения им Александру III. «Власти тьмы» — Воспоминания С. А. Толстой. «Власть тьмы» (Толстовский ежегодник 1912 г.). ''Ред.''&lt;/ref&gt;. Меня посылали затем, чтобы просить Суворина&lt;ref&gt;Алексей Сергеевич Суворин — публицист, издатель газеты «Новое Время» и владелец магазина «Новое Время» (род. 1834 ум. 1912). ''Ред.''&lt;/ref&gt; покупать на наличные деньги хоть по 100 экземпляров каждого издания «Посредника». Это дало бы возможность платить за печать и бумагу, а не делать все в долг, что невыгодно. Суворин превзошел мои ожидания и обещал покупать от 200 до 600 и больше экземпляров и печатать о наших изданиях об’явления, как о своих…

Другое мое дело в Петербурге было пропагандирование «моего альбома французских картин»&lt;ref&gt;Картинная галлерея «Посредника». Издание Т. Л. Толстой. I. «Последний луч» картина Ж. Бретона и другие картины французских художников (Москва, 1898). — В альбоме 12 фототипий с картин след, художников: Jules Breton, Aimé Perret, E. Renouf, A. Brouillet, J. Bastien, A. P. Dawant, J. Geoffroy, P. M. Beyle, Jules Dennoulin, F. Souza-Pinto, P. Salzedo. Ред.&lt;/ref&gt;, и искание в Публичной Библиотеке образцов современного немецкого искусства. Для этого я несколько часов в день сидела в Публичной Библиотеке с милейшим Стасовым&lt;ref&gt;Владимир Васильевич Стасов (род. 1824—1906) был в дружеских отношениях со всей семьей Толстых. Ред.&lt;/ref&gt;, который мне искал то, что мне могло понадобиться и все время болтал со мной. Немецкая новая живопись поразила меня своей грубостью — или патриотизм самый узкий, или офицеры, целующие или ухаживающие за дамами. На одной картине он ее целует и подписано: «Morgen wieder!». И многое в этом роде. Все-таки я кое-что отобрала&lt;ref&gt;Издание альбома немецкой живописи не осуществилось. Ред.&lt;/ref&gt;. Альбомы мои пошли очень быстро. Только второй месяц, как они изданы и почти все уже разошлись. Буренин&lt;ref&gt;Виктор Петрович Буренин (род. 1841 г.). Его отзыв был напечатан в газ. «Новое Время» 23 янв. 1898 г. № 7869.&lt;/ref&gt; написал о них очень лестную рецензию, которая очень их подвинула.

Видела Репина. Завтракала у него с Зосей Стахович&lt;ref&gt;Софья Александровна Стахович—дочь Александра Александровича Стахович (р. 1862 г.). Ред.&lt;/ref&gt; и Митей Олсуфьевым&lt;ref&gt;Дмитрий Адамович Олсуфьев — впоследствии член государств, совета от Саратовской губ. по выборам. Ред.&lt;/ref&gt;. Он ничего нам не показал из своих работ, может быть потому, что тут пришли Драгомиров&lt;ref&gt;Михаил Иванович Драгомиров, генерал-ад’ютант, генерал от инфантерии, профессор тактики в военной академии, военный писатель (р. 1830 ум. 1905), в то время командующий Киевским военным округом. Ему принадлежит интересный «Разбор романа Война и мир Л. Н. Толстого» с военной точки зрения и «Солдатская памятка», вызвавшая со стороны Толстого его «Солдатскую» и «Офицерскую» «Памятки». Ред.&lt;/ref&gt; с дочерьми, и у нас завязался общий разговор. Он все работает над своим «Искушением»&lt;ref&gt;Картина Репина, здесь названная «Искушение» под названием «Иди за мною, Сатано» была выставлена в первый раз на выставке передвижников в 1901 г. Название ее вызвало много толков, закончившихся напечатанием в «Новом Времени» исчерпывающей вопрос статьи проф. Н. Н. Глубоковского. Ред.&lt;/ref&gt;, которое мы видели у него прошлой зимой, и которое папа советует ему бросить. Репин все просит папа дать ему сюжет. Он приезжал с этим в Москву, потом писал мне об этом и еще несколько раз напоминал мне об этом, пока я была в Петербурге. Вчера папа говорил, что ему пришел в голову один сюжет, который впрочем его не вполне удовлетворяет. Это момент, когда ведут декабристов на виселицы. Молодой Бестужев-Рюмин&lt;ref&gt;Бестужев-Рюмин, Михаил Павлович (р. 1803 ум. 1826), признанный Верховным уголовным судом вне разрядов вместе с Пестелем, Муравьевым-Апостолом, Рылеевым и Каховским и присужденный к смертной казни чрез повешение. Ред.&lt;/ref&gt; увлекся Муравьевым-Апостолом&lt;ref&gt;Муравьев-Апостол, Сергей Иванович (1796 ум. 1826). Ред.&lt;/ref&gt;, — скорее личностью его, чем идеями, и все время шел с нам заодно, и только перед казнью ослабел, заплакал, и Муравьев обнял его, и они пошли так вдвоем виселице…

Прожила я в Петербурге неделю, и собиралась уже ехать домой, как получила от папа телеграмму, следующего содержания: «В Петербург едут Самарские молокане. Останься, помоги им». Мне было неловко злоупотреблять гостеприимством моих хозяев, но помощь молоканам была важнее моей неловкости, и я осталась.

День до приезда молокан я хотела употребить на приготовление путей для оказания помощи, и стала соображать, куда мне направиться. Я знала, что государь получил письмо пап''а'', в котором он подробно писал об отнятии детей у троих молокан, знала, что Кони&lt;ref&gt;Анатолий Федорович Кони (р. 1844), был в дружеских отношениях с Л. Н. Толстым и всей его семьей. Его воспоминания о Л. Н Толстом см. в его книге «На жизненном пути», т. 2. (Спб. 1912). Ред.&lt;/ref&gt; сделал все, что мог для них в Сенате, что Ухтомский&lt;ref&gt;Князь Эспер Эсперович Ухтомский (р. 1861, ум. 1921), редактор-издатель С.-Петерб. Ведомостей. Письмо Л. Н. Толстого по поводу отнятия детей у самарских молокан местной полицией с датой 6 окт. 1897 г. было напечатано в газете Ухтомского 15 октября 1897 г. № 282 и затем перепечатано в «Новом сборнике писем Л. Н. Толстого» (изд. «Окто», 1912), стр. 154—155. Ред.&lt;/ref&gt; в своей газете напечатал письмо папа об этом деле, — и знала, что никто на это ни откуда не откликнулся. Стало быть, надо было искать иных путей.

Так как дело, очевидно, зависело от Победоносцева, то я решила пойти прямо к нему. Сначала я посоветовалась с девочками Стахович&lt;ref&gt;Дочери А. А. Стаховича — Софья и Мария (впосл. Рыдзевская) Александровны.&lt;/ref&gt;, которые одобрили мой план, потом пошла спросить совета у Александра Васильевича Олсуфьева&lt;ref&gt;Граф Александр Васильевич Олсуфьев (род. 1843 f 1907) помощник командующего императорской главной квартирой. Ред.&lt;/ref&gt;. У него я застала Алексея Васильчикова, Митю Олсуфьева и кн. Кантакузина&lt;ref&gt;Князь Михаил Михайлович Кантакузин-Сперанский, в то время корнет Кавалергардского полка.&lt;/ref&gt;. Я рассказала свое дело, граф подтвердил еще раз, что он из рук в руки передал письмо государю об этом&lt;ref&gt;Л. Н. Толстой дважды писал государю по поводу отнятия детей у молокан-первый раз 10 мая 1897, второй раз 19 сентября 1897 г. Оба письма по просьбе Л. Н. Толстого были переданы государю гр. Ал. Вас. Олсуфьевым. Они напечатаны в Биографии Л Н. Толстого, составленной П. И. Бирюковым, т. 3, стр. 497—501 и 503—505. Располагая подлинной перебеленной рукописью второго письма, которую, видимо, автор хотел послать государю, но не сделал этого, так как ввел еще несколько поправок, мы печатаем ее в приложении к настоящей статье. Ред.&lt;/ref&gt;, и сказал мне, что мое посещение Победоносцева никак делу повредить не может, так как дело, во всяком случае, пройдет через его руки. Я спросила, не может ли Победоносцев вместо помощи взять и немедленно выслать молокан? Олсуфьев сказал, что это не в его власти. Васильчиков и Митя очень поощрили меня и Васильчиков сказал, что бог знает, что дал бы, чтобы в шапке-невидимке присутствовать при нашем свидании. Тогда я решила телефонировать и спросить, когда могу застать Победоносцева. Он назначил мне свидание между 11-ю и 12-ю часами на следующее утро. На другой день я встала, оделась и собралась уже уходить, не дождавшись молокан, как получила письмо от папа, принесенное ими. Вот оно:

{{right|Январь 1898 г.

Петербургъ Гагаринская 18, кв. Стаховичъ. Татьянѣ Львовнѣ Толстой.

Таня голубушка.}}

Опять пріѣхали Самарскіе молокане объ отобранныхъ дѣтяхъ. Я посылаю ихъ въ Петербургъ. — Одинъ — Самошкинъ&lt;ref&gt;Сямошкин — крестьянин деревни Антоновки Бузулукского уезда, Самарской губ. Ред.&lt;/ref&gt;, у которого отнятъ единственный сынъ, подаетъ прошеніе на высочайшее имя. Я ему написалъ прошеніе. Твое дѣло вотъ въ чемъ: 1) подать это прошеніе — попросить Мейндорфа&lt;ref&gt;Барон Федор Егорович Мейндорф — в то время генерал-майор, начальник канцелярии императорской главной квартиры. Ред.&lt;/ref&gt; дать ему ходъ. 2) Написать такое же другое на высочайшее имя прошеніе отъ Болотина&lt;ref&gt;Болотин — крестьянин дер. Антоновки Бузулукского уезда, Самарской губ. Ред.&lt;/ref&gt;, у которого взяли двухъ дѣвочекъ. Я не написалъ этого прошенія, потому что не знаю—нужно ли — не отпустятъ ли и Болотинских девочекъ, если отпустятъ Самошкина мальчика. Тебѣ это скажут. 3) Съѣ-дить къ Кони, прося его дать отвѣтъ о томъ, что сдѣлано въ Сенатѣ по дѣлу Шепелева&lt;ref&gt;У крестьянина села Бобровки (Бузулукского уезда, Самарской губ.). Всев. Шепелева были тоже взяты его трое детей, о чем Л. Н. писал государю в своем первом письме (там он назван Чипелевым). Ред.&lt;/ref&gt;, подавшего в Сенатъ. 4) Повидать Ухтомскаго и отобрать отъ него отвѣтъ на мое письмо. Кромѣ того ты сама можетъ что-нибудь придумаешь. Нельзя ли дѣйствовать черезъ Heath&lt;ref&gt;Хис (Heath), Карл Осипович, был воспитателем и учителем английского языка у детей имп. Александра III. Он всегда пользовался расположением со стороны царской семьи и сохранил хорошие отношения со своим воспитанником и после занятия им престола. Ред.&lt;/ref&gt; или Олсуфьева.

Мам''а'' была нездорова жабой, теперь совсѣмъ поправляется. Цѣлую тебя. Л. Т.

То, что папа писал, чтобы я хлопотала через Мейендорфа, Кони и Ухтомского, прислав письма к двум последним, сбило меня с толку. Когда я была у Олсуфьевых, то был разговор о том, что если надо передать это дело гласности, то можно употребить Ухтомского, — но сомнительно, — поможет ли гласность в данном деле, а скорее, не повредит ли. Тогда я решила действовать независимо от письма папа и только завезти письмо к Кони, сказавши ему, что я решила предпринять. Кони сказал мне, что если бы я спросила его совета, что делать, — то этого совета не дал бы мне, но что посещение мое повредить делу не может. Он показал мне закон, по которому всякие родители, крещеные в православную веру и воспитывающие своих детей в другой вере, подвергаются заключению в тюрьму, при чем дети у них отбираются. Потом он дал мне совет, через кого действовать, если я захочу подать прошение на высочайшее имя, и отпустил, не надеясь на успех.

От него я поехала прямо в дом церковного ведомства на Литейной. Войдя в переднюю, я сказала швейцару доложить Константину Петровичу, что гр. Толстая хочет его видеть. Швейцар спросил: «Татьяна Львовна?» — Я сказала: «Да». — «Пожалуйте, они вас ждут». — Я прошла в кабинет&quot; в который тотчас же вошел и Победоносцев.

Он выше ростом, чем я ожидала, бодрый и поворотливый. Он протянул мне руку, подвинул стул и спросил, чем может служить. Я поблагодарила его за то, что он меня принял и сказала, что отец ко мне прислал молокан с поручением помочь им. Я ему рассказала их дело и откуда они. — Ах, да, да, я знаю, сказал Победоносцев. Это самарский архиерей&lt;ref&gt;Гурий — епископ Самарский и Ставропольский. Ред.&lt;/ref&gt; переусердствовал, — я сейчас напишу губернатору&lt;ref&gt;Самарский губернатор — Александр Семенович Брянчанинов. Ред.&lt;/ref&gt; об этом. Знаю, знаю. Вы только скажите мне их имена, и я сейчас напишу.

И он вскочил и пошел торопливыми шагами к письменному столу. Я была так ошеломлена быстротой, с которой он согласился исполнить мою просьбу, что совсем растерялась, тем более, что у меня было с собою черновое прошение молокан, но имен их на нем не было. Я ему это сказала, прибавив, что я никак не ожидала такого быстрого результата своей просьбы, а надеялась только на то, что он посоветует мне, что мне предпринять. Тут я ему сказала, что крестьяне хотят подавать прошение на высочайшее имя, прочла его ему и спросила, советует ли он его, все-таки, подавать. Он прослушал прошение следующего содержания: «Ваше императорское величество всемилостивейший государь! 1897 года, апреля 21-го дня, в деревню нашу приехал урядник и потребовал нашего единственного сына, мальчика 5-ти лет, чтобы увезти его в город. Мальчик в это время был болен, в сильном жару, и мы не дали его уряднику. На другой день в полдень приехал становой пристав и потребовал опять нашего мальчика, угрожая нам, в случае сопротивления, тюрьмой. Больного мальчика взяли и увезли в город. В городе мне и жене моей об’явили, что отняли у нас сына потому, что мы перешли из православия в молоканство еще в 1884 году и что ребенка нам отдадут только тогда, когда мы вернемся в православие. Тоже нам об’явили в монастыре, куда свезли нашего ребенка. Когда же мы об’яснили в монастыре, что мы исповедуем ту веру, которую считаем истинной и нужной для спасения нашей бессмертной души и не можем изменить даже ради возвращения нам нашего детища, то нас перестали пускать к нашему мальчику и допустили в последний раз только на несколько минут.

Полагая, что дело это совершено противно закону и помимо воли вашего величества, умоляю вас, все милостивейший государь, приказать исправить совершенное над нами беззаконие возвратить нам наше единственное детище».

Прослушав это прошение, Победоносцев сказал, что незачем его подавать, что об этом деле довольно говорили и писали, и что, во всяком случае, дело это придет к нему и решение его будет зависеть от него. Потом он сказал, что слышал, что детям в монастырях так хорошо, что они и домой не хотят итти.

Я сказала, что это может быть, но что для родителей большое горе — лишение своих детей.

— Да, да, я понимаю, — это все архиерей Самарский усердствовал; у 16-ти родителей отняты дети. У нас и закона такого нет.

А я только что видела этот закон у Кони и не удержалась, чтобы не сказать:

— Виновата, этот закон, кажется&quot; существует, но к счастью, не бывал применен.

— Да, да. Так вы пришлите мне имена молокан и я напишу в Самару.

Я подумала, не надо ли еще что-нибудь спросить, и так как ничего больше не пришло в голову, я встала и простилась. Победоносцев проводил меня до лестницы, спросил, надолго ли я в Петербурге, у кого я остановилась, и на верху лестницы опять простился со мной. Вдруг, когда я уже сошла вниз и стала надевать шубу, он опять вышел и окликнул меня:

— Вас зовут?..

— Татьяной.

— По отчеству?

— Львовной.

— Так вы дочь Льва Толстого?

— Да.

— Так вы знаменитая Татьяна?

Я расхохоталась и сказала, что до сих пор я этого не знала.

— Ну, до свиданья.

Я ушла и всю дорогу домой хохотала и придумывала, зачем он претворился, что не знал, с кем говорил, когда швейцар назвал меня по имени, кроме того, я сказала, что отец прислал молокан, и он сам сказал, что о них столько было говорено и писано.

Кони, который на другой день утром пришел ко мне, об’яснил это тем, что если бы Победоносцев признал меня за дочь Толстого, то ему было бы неловко не сказать мне о нем ничего, и тогда ему пришлось бы сказать о том, что он знает о письме папа к царю и о том, что это дело давно в Сенате и пришлось бы дать об’яснение, — почему до сих пор ни от кого нет ответа, — а так, разговаривая с незнакомой барышней, ему было удобнее сразу покончить это дело. Может быть, он даже рад был тому, что я обратилась прямо к нему и этим дала ему возможность сразу прекратить дело.

Придя домой, я выписала молокан и послала с ними письмо к Победоносцеву, в котором просила его ответить мне, у кого и когда молокане могут получить ответ и кто даст им полномочие взять своих детей обратно. Он принял молокан, говорил с ними («мягко калякал», как выразился один из них)&lt;ref&gt;Между прочим, он им сказал, что бы они не беспокоились о своих детях говоря, что им в монастырях еще лучше чем дома, и что они сами не желают оттуда уходить. На это один из молокан ответил ему, что можно птицу так приучить к клетке, что если ее выпустить, она назад в нее полетит, но что из этого не значит, чтобы неволя была лучше свободы. Прим. Т. Л. Сухотиной.&lt;/ref&gt; и прислал мне следующее письмо:

«Милостивая Государыня, Татьяна Львовна. Я советовал крестьянам не проживаться здесь в ожидании, а ехать обратно, и справиться о деле разве в Самаре у губернатора, которому написал об них сегодня же, и думаю, что, по всей вероятности, детей возвратят им&lt;ref&gt;Митя Олсуфьев с`острил, что он, если бы мог, с удовольствием, и мне посоветовал бы не проживаться в Петербурге. Прим. Т. Л Сухотиной.&lt;/ref&gt;.

{{right|Покорнейший слуга ''К. Победоносцев».''}}

Молокане третьего дня проехали мимо Москвы в Самару и теперь нам остается только ждать результата письма Победоносцева к самарскому губернатору&lt;ref&gt;Вскоре все дети были возвращены родителям. Прим. Т. Л. Сухотиной.&lt;/ref&gt;.

=== Заметка к дневнику Т. А. Сухотиной. ===
Яркое описание свидания автора дневника с К. П. Победоносцевым чрезвычайно любопытное само по себе, как жизненное изображение этого сановника, сыгравшего в свое время такую печальную роль по отношению к России, приобретает особый интерес при его сопоставлении с той главой романа „Воскресение“, в которой Толстой говорит о свидании Нехлюдова с Топоровым. Топоров — несомненно художественно исполненный портрет знаменитого обер-прокурора св. синода, главы духовного ведомства и грозы всего духовенства. Это жестокое своей правдой изображение несомненно было главною причиной, навлекшей на Толстого гнев Победоносцева и в значительной мере дало повод к возмедию со стороны смотревших глазами своего обер-прокурора членов синода — возмездию, правда, прикрытому заботою „о чадах православной церкви“ и „об охранении их от губительного соблазна“, в который могло их вовлечь противохристианское и противоцерковное лжеучение Толстого».

Действительно, то, что написал Толстой про этого человека, было ужасно и не могло не затронуть его за живое. «Должность», которую занимал Топоров&quot;, — читаем в XXVII главе II-й части «Воскресения» в ее последней печатной редакции, — «по назначению своему составляла внутреннее противоречие, не видеть которого мог только человек тупой и лишенный нравственного чувства. Топоров обладал обоими этими отрицательными свойствами. Противоречие, заключавшееся в занимаемой им должности, состояло в том, что назначение его должности состояло в поддерживании и защите внешними средствами… той церкви, которая по своему же определению установлена самим богом и не может быть поколеблена ни вратами ада, ни какими бы то ни было человеческими усилиями». «Сам он», — говорит Толстой, — «в глубине души ни во что не верил…, но боялся, как бы народ не пришел в такое же состояние»; он понимал, что многое в нашей религии близко к идолопоклонству, но знал, что «народ любит это и верит в это, и поэтому надо поддерживать эти суеверия», и принадлежал к числу тех людей, которые «просветившись сами, употребляют свой свет не на то, на что они должны бы употреблять его, — на помощь выбивающемуся из мрака невежества народу, а только на то, чтобы закрепить его в нем».

Для внешней обрисовки Победоносцева, для придания жизненных внешних штрихов этому человеку, духовный образ которого был вполне определен для Толстого, он воспользовался рассказами своей дочери, как записанным ею в дневнике, так, вероятно, и устным, взяв из них с одной стороны самый остов картины свидания, с другой — некоторые характерные мелочи и отдельные выражения.

Связь между дневником Т. А. Сухотиной и XXVII-й главой 2-й части «Воскресения», описывающей' свидание Нехлюдова с Топоровым, дает нам повод в приложении к дневнику представить текст этой замечательной главы, как любопытный образец гениальной обработки Толстым точно нам известного определенного материала. Воспроизведение здесь XXVII-й главы может быть уместно тем более, что в русские издания дореволюционного времени она не попала вовсе и, таким образом, осталась для многих совершенно неизвестной. Имея в виду, что связь с первоисточником, всегда более резко и наглядно проявляется в первых редакциях произведений, постепенно уменьшаясь при дальнейшей работе, вносящей в текст новые черты, новые подробности, мы находим, что наиболее интересно здесь дать не последнюю редакцию этой главы, а первый ее набросок.

Рукопись первой редакции, как и большая часть других рукописей и корректур «Воскресения», хранятся в Рукописном отделении Библиотеки Российской Академии Наук. Глава XXVII 2-й части, в ней названа LXXX главой, потому, что в первых редакциях «Воскресение» еще не делилось на три части и имело общий счет глав. Рукопись этой главы писана сплошь рукою Толстого сразу, почти без помарок (поправки мы отмечаем в примечаниях). Описание самого свидания в последних редакциях почти не отличается от первой; главные изменения в этой части коснулись описания внешности Топорова. Так, в первом наброске лицо его изображено словами «лисье, бритое», в следующей редакции сказано: «мертвое и самоуверенное бледное лицо», далее было выброшено слово «мертвое»; в печатной редакции читаем: «Нехлюдов молчал, с недобрым чувством глядя на неподвижную маску бледного лица» (в предыдущей редакции было «нездорового, бледного лица»). Через несколько строк после слов «он подошел к столу и стал писать» в печатном тексте такое дополнение: «Нехлюдов, не садясь, смотрел сверху на этот узкий, плешивый череп, на эту с толстыми синими жилами руку, быстро водящую пером, и удивлялся, зачем делает то, что он делает, и так озабоченно делает этот ко всему, очевидно, равнодушный человек? Зачем?»… (В предыдущей редакции было прибавлено «бескровную» с толстыми синими жилами руку, и в конце стояло: «удивлялся, зачем делает такие гадости этот старый человек»).

Начало главы в печатном тексте совершенно, до неузнаваемости изменено по сравнению с первым наброском и второй редакцией. То же надо сказать и о конце главы, чрезвычайно расширенном новыми мыслями и заключением.

В дополнение к этим вариантам присоединяем характеристику Топорова; она сделана была Л. Н. Толстым уже во время печатания «Воскресения» и выдержала несколько переработок, но потом, после того, как была окончательно переписана, Л. Н. Толстой ею не удовлетворился и вычеркнул ее еще до отсылки к правке. Эта характеристика предшествовала словам печатного текста: «Должность эта по назначению своему»…

«Топоров, воспитанник царскосельского лицея, несмотря на все свое честолюбие, не могший выдвинуться по службе в первое время царствования Александра второго, когда правительство шло вперед за требованиями века, тотчас же выдвинулся, когда наступило время реакции и не нужно стало никаких новых мыслей, нужно было только восставать против всяких мыслей и возвращаться к старому, окрашивая это старое подобьями новых мыслей, и неожиданно для себя быстро пошел в гору и занял ту важную государственную должность, которую он занимал теперь».

Пользуюсь случаем исправить некоторые неточности в тексте первого издания В. Г. Черткова&lt;ref&gt;Л. Н. Толстой. Воскресение. Не в силе бог, а в правде. Издание Владимира Черткова, V. Tchertkof. Purleigh, Maldon, Essek. England. 1899.&lt;/ref&gt;, которое послужило оригиналом для других заграничных и русских послереволюционных изданий.

На стр. 298-й мы читаем: «Теперь же с таким защитником, как Нехлюдов, имевшим, связи в Петербурге, дело могло быть представлено государю ''особенно'', как нечто жестокое, или попасть в заграничные газеты»…

В первоначальном наброске было: «…могло быть представлено государю, особенно за границей, как нечто жестокое, и потому он тотчас…» и т. д.

В копии с этой первой рукописи Л. Н. Толстого вставлено после слова «жестокое» «или попасть в заграничные газеты» и зачеркнуты слова «особенно за границей», но зачеркнуты так, что черта пошла не сплошь через буквы, а в первом слове под буквами; переписчица следующей редакции выбросила два вторых слова и рабски вопреки смыслу подчеркнула «особенно»; так это слово, потом незамеченное Толстым, и сохранилось в тексте и стало даже печататься курсивом, как подчеркнутое.

Другая, менее важная ошибка, вошла по вине переписывавшей с первого наброска С. А. Толстой, которая слово «дежуривший» (в фразе издания «чиновник по особым поручениям, находившийся в приемной», стр. 298) прочла за «державшийся». Толстой, просматривая копию, почувствовал неправильность этого выражения, но не вспомнил, какое слово у него стояло в его рукописи, и поправил «находившийся».

Еще одна незначительная поправка может быть введена на основании первой рукописи в фразе: «Так я могу не давать хода этому прошению» (стр. 299); в рукописи Л. Н. Толстого стояло характерное для него «ходу»; С. А. Толстая, переписывая, изменила на более обычный родительный падеж и так это и осталось.

Наконец, надо указать еще на опечатку, повторяемую в заграничных изданиях: на стр. 296, 5-я строка снизу, печатается: «Топоров обладал обеими этими отрицательными свойствами» — вместо «обоими».

{{right|''В. Срезневский.''}}

&lt;center&gt;ПРИЛОЖЕНИЯ&lt;/center&gt;

==== I. ====
&lt;center&gt;ПИСЬМО Л. Н. ТОЛСТОГО КЪ НИКОЛАЮ и о молоканахъ&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;(по рукописи Петроградского Толстовского Музея).&lt;/center&gt;

Ваше Императорское Величество,

Простите меня если письмо мое будетъ непріятно Вамъ, но я вынужденъ писать Вамъ и по тому же дѣлу, по которому писалъ уже въ Маѣ. Съ тѣхъ поръ прошло четыре мѣсяца и на всѣ ходатайства родителей у которыхъ были отобраны дѣти такъ же какъ и на мое письмо къ Вашему Величеству, не послѣдовало никакого ни отвѣта, ни распоряженія, отмѣняющаго отнятіе дѣтей у родителей. И вотъ одинъ изъ этихъ родителей, по порученію другихъ своихъ сотоварищей, вновь пріѣхалъ ко мнѣ слезно умоляя помочь его горю.

Недавно редакторъ самой консервативной и православной газеты «Гражданинъ»&lt;ref&gt;Кн. Владимир Петрович Мещерский (р. 1839 г.) известный публицист и романист, составивший себе в свое время громкое имя сатирическими романами из великосветской жизни. Его газета «Гражданин» стояла во главе реакционной прессы.&lt;/ref&gt; съ осужденіемъ и возмущеніемъ писалъ о разбиравшихся на мисіонерскомъ съѣздѣ мѣрахъ противъ сектантовъ, когда въ числѣ этихъ мѣръ было предложено отнятіе дѣтей у родителей. Редакторъ укорялъ членовъ съѣзда въ томъ что они въ противность волѣ и указаніямъ Государя могли предложить и разсматривать такую жестокую и нехристіанскую мѣру. Изъ этой статьи «Гражданина» казалось бы должно заключить что хотя и могутъ употребляться мѣры противъ сектантовъ, такая ужасная и безчеловѣчная мѣра какъ отнятіе малыхъ дѣтей у родителей не только не можетъ быть одобрена русскимъ правительствомъ, но даже и немыслима. А между тѣмъ, какъ я писалъ&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;) это Вашему Величеству еще въ Апрѣлѣ мѣсяцѣ малолѣтнія дѣти были&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;) увезены отъ родителей молоканъ, помѣщены въ монастыряхъ, и вотъ &lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;) матери не могутъ съ ними видѣться долѣе 10-ти минутъ, а отцы эти[хъ] дѣте[й] уже 5-й мѣсяцъ тщетно ходятъ по всѣмъ вѣдомствамъ, отыскивая средства возвращенія дѣтей, или хоть какого- нибудь объясненія, почему именно у нихъ похищены ихъ дѣти, и опять пріѣхали ко мнѣ, прося помочь ихъ горю. Что дѣти отняты отъ родителей — нѣтъ никакого сомнѣнія&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;); нѣтъ&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;) сомнѣнія и въ томъ, что&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;) дѣти отняты&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;) совершенно произволь[но] и незакон[но], такъ какъ десятки и сотни дѣтей не отнятыхъ у другихъ молоканъ, находятся въ тѣхъ же самыхъ условіяхъ. (Есть крещеныя дѣти которыя не отняты, въ числѣ же отнятых есть и некрещеныя). Нѣтъ сомнѣнія также и въ томъ что&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;) такая мѣра какъ отнятіе дѣтей у сектантовъ счи. тается въ правительственныхъ кругахъ мѣрой жестокой безчеловѣчной и не согласной съ вашимъ взглядомъ на дѣло какъ это выразила редакція «Гражданина» въ статьѣ по поводу мисіонерска[го] съѣзда, въ кон[цѣ] же печатается что такія мѣры въ наше время и въ нашемъ государствѣ немыслимы. Что фактъ отнятія&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;) дѣтей у мол[оканъ] известенъ Вашему Величеству тоже несомнѣнно, а между тѣмъ дѣло продолжается. Что же это значитъ? Объясненіе этому есть только одно: то, что Ваше Величество жестоко обмануто, что отъ Васъ скрывается то что дѣлается Вашимъ именемъ. И потому вновь умоляю Ваше Величество сдѣлать усиліе, чтобы разрушить тотъ обманъ которымъ Вы окружены и самому изслѣдовать это возмутительное дѣло, служащее поразительнымъ образцомъ тѣхъ позорящихъ русское правительство&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;) дѣяній&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;) к[оторыя] совершаются для мнимаго&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt;) поддержанія православія&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt;). Для изслѣдованія же этого дѣла есть самый простой и легкій способъ. Одинъ изъ родителей отнятыхъ дѣтей теперь въ Петербургѣ. Онъ все подробно и обстоятельно разскажетъ; чиновники же руководившіе отнятіемъ дѣтей и производившіе его подтвердятъ его показанія.

Еще разъ прошу Ваше Величество простить меня, если письмо мое будетъ Вамъ непріятно и вѣрить мнѣ что я не могъ поступить иначе и что главная причина, заставившая меня обратиться къ Вамъ, заключается въ уваженіи къ личности Вашего Величества и въ искренномъ желаніи Вамъ добра.

Съ совершеннымъ уваженіемъ и преданностью, имѣю честь быть Вашего Императорскаго Величества, покорный слуга Левъ Толстой. 19 сентября 1897.

=== ПРИМЕЧАНИЯ. ===

1) Слова «как я писалъ… дѣти были» вписаны между строк взамен слов «дѣти — крошки двухъ, трехъ лѣтъ».

2) Вместо слов «я писалъ» первоначально было «это известно».

3) Слова «и вотъ» вписаны над зачерктутым «гдѣ».

4) После слов «нѣтъ никакого сомѣнія» первоначально были слова «точно также».

5) После слова «нѣтъ» было «никакого».

6) После словъ «и въ томъ, что» первоначально стояло «нѣтъ никакого ни законнаго ни разумнаго основанія для отнятія именно этихъ дѣтей».

7) Слова «дѣти отняты.... незаконно» вписаны между строками сверх зачеркнутого.

8) Слова «такая мѣра какъ отнятіе дѣтей… въ концѣ» вписаны между строками сверх зачеркнутых слов: «Вашему Величеству известно про это отнятіе дѣтей, а между тѣмъ дѣти продолжаютъ быть отнятыми; въ консервативной газетѣ»…

9) Слова «что фактъ отнятія… продолжается» вписаны между строками перед словами: «Что же это значитъ?»

я10) Перед словами «позорящихъ (ранѣе стояло „позоряшія“) русское правительство» зачеркнуты слова: «какимъ образомъ эти».

11) Вместо слова «дѣяній» первоначально стояло «дѣла».

12) Вместо слов «для мнимаго» первоначально было «будто бы для».

13) После слова «поддержанія православия» зачеркнуты слова: «скрываются отъ Васъ или представляются Вамъ въ превратномъ видѣ».

==== II. ====
&lt;center&gt;ОТРЫВОК ИЗ «ВОСКРЕСЕНИЯ»&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;Гл[авa] LXXX (80).&lt;/center&gt;

Послѣднее дѣло задерживавшее Нех[людова] въ Пе-т[ер]б[ургѣ| б[ыло] дѣло сектантовъ, для к[отораго] онъ рѣшилъ прежде подачи черезъ фл[игель]-ад[ъютанта] прошенія Государю съѣздить еще къ лицу по иниціативѣ управленія к[отораго] возникло все дѣло. Лицо это былъ бывшій лицеистъ, сдѣлавшій карьеру&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;) по Петерб[ургскимъ] учрежденіямъ, человѣкъ сухой, ограниченный, и&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;) чѣмъ выше онъ поднимался на обществ[енной] лѣстницѣ, тѣмъ болѣе увѣрявшійся въ своихъ достоинствахъ, и потому&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;) тѣмъ болѣе глупѣвшій и отстававшій отъ жизни. Положеніе его б[ыло] выгодно п[отому] ч[то] было время реакціи и потому&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;) не нужно было никакихъ новыхъ мыслей, нужно было напротивъ возставать противъ всякихъ мыслей и возвращаться къ старому, окрашивая его&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;) самыми привлекательными красками. Самыя привлекательныя краски, к[оторыя] можно было наложить на старое были наложены славянофилами проповѣдывавши-ми: православіе, т.-е. окоченѣвшую форму&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;) древняго греческ[аго] христіанства, самодержавіе, т.-е.&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;) деспотизмъ случайно попавшаго во власть Царя или Царицы и народность, т.-е. нѣчто неопредѣленное, имѣющее наиболѣе точное выраженіе въ народномъ самодовольствѣ и. самохвальствѣ. Но и этотъ символъ вѣры казался слишкомъ либераленъ и опасенъ для государст[венныхъ] людей того времени и потому графъ Топоровъ, стоявшій во главѣ вопросовъ вѣры держался смягченнаго полной покорностью существующей власти направленія, выражавшагося въ томъ, что онъ считалъ, что то самое, что считало для себя выгоднымъ духовенство то самое и было нужно для народа, и что въ этомъ заключалась народная вѣра, кот[орую] онъ призванъ б[ылъ] поддерживать.

Въ то время какъ Нехл[юдовъ] вошелъ въ его пріемную,&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;) гр. Топоровъ въ кабинетѣ своемъ бесѣдовалъ съ монахиней игуменьей, бойкой аристократкой, которая] распространяла и поддерживала православье] въ за- падн[омъ] краѣ среди&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;) насильно пригнанныхъ къ православію уніатовъ.

Чиновникъ по особымъ порученіямъ, дежурившій въ пріемной, распросилъ Нехл[юдова] объ его дѣлѣ и узнавъ, что Нехл[юдовъ] желаетъ просить за сектантовъ, прежде чѣмъ подавать прошеніе Госуд[арю], спросилъ, не можетъ ли онъ дать просмотрѣть&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;) прошеніе и съ этимъ прошеніемъ пошелъ въ кабинетъ. Монахиня въ клобукѣ съ развѣвающимся вуалемъ и тянущимся&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;) за ней&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt;) чернымъ шлейфомъ, сложивъ бѣлыя руки, въ’к[оторыхъ] она держала четки, вышла&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt;) изъ кабинета и прошла къ выходу, но Нехл[юдова] все еще не приглашали. Топоровъ читалъ прошеніе и покачивалъ головой. Онъ зналъ отца, мать Нехл[юдова], зналъ его связи и былъ удивленъ читая сильно и сдержанно написанное прошеніе. Если только оно попадетъ въ руки царя, оно можетъ возымѣть дѣйствіе — подумалъ Топоровъ. И не дочтя прошенія, позвонилъ и приказалъ просить Нехл[юдова].

Онъ помнилъ дѣло&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt;) этихъ сектантовъ, у него было ихъ прошеніе. И тогда онъ колебался, не прекратить ли дѣло. Но вреда не могло быть никакого отъ утвержденія распоряженія о томъ, чтобы разослать въ разныя мѣста членовъ семей этихъ крестьянъ; оставленіе же ихъ на мѣстахъ могло имѣть дурныя послѣдствія на остальное населеніе въ смыслѣ отпаденія отъ православія, и потому онъ далъ ходъ дѣлу такъ какъ оно было направлено. Теперь же съ такимъ защитникомъ какъ Нехл[юдовъ] дѣло могло быть представлено Государю, особенно за границей, какъ нѣчто жестокое и потому онъ тотчасъ же принялъ неожиданное рѣшеніе.

— Я знаю эго дѣло, началъ онъ, какъ только Нехл[юдовъ] вошелъ. Онъ принялъ его стоя. — Какъ только я взглянулъ въ имена, я вспомнилъ. И я очень благодаренъ вамъ, что вы напомнили мнѣ о немъ. Это архіерей и губернаторъ переусердствовали&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt;).

Нехл[юдовъ] молчалъ съ недобрымъ чувствамъ] глядя на это лисье, бритое лицо.

— И я сдѣлаю распоряженье, чтобы эта мѣра была отмѣнена и лица эти водворены на мѣсто жительства.

Нехл[юдовъ] все молчалъ съ трудомъ удерживая свое негодованіе и желая выразить его этому очевидно въ глаза лгавшему старому человѣку.

— Такъ, что я могу не давать&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt;) ходу этому прошенію?

— Вполнѣ. Я вамъ обѣщаю что. Да лучше всего я сейчасъ напишу губерн[атору]&lt;sup&gt;17&lt;/sup&gt;). Потрудитесь присѣсть.

Онъ подошелъ къ столу и сталъ писать.

— Такъ вотъ-съ&lt;sup&gt;18&lt;/sup&gt;). Повторяю благодарность за то, что вы обратили наше вниманіе на это дѣло. Дѣло охраняемое нами такъ важно и враговъ церкви такъ много, что во имя охраненія ея цѣлости если и могутъ быть печальны[я] ошибки то …

— За что же эти люди страдали, почти вскрикнулъ Нехл[юдовъ].

Топоровъ поднялъ голову и скривилъ безкровныя губы въ самоувѣренную улыбку.

Этого&lt;sup&gt;19&lt;/sup&gt;) я вамъ не могу сказать. Могу сказать только то, что мы обязаны дѣлать для охраненія интересовъ народа. — Мое почтеніе. Топ[оровъ] подалъ руку. Нехл[юдовъ] пожалъ ее и потомъ на лѣстницѣ вспомнилъ&lt;sup&gt;20&lt;/sup&gt;) только что ему надо [было]&lt;sup&gt;21&lt;/sup&gt;) спрятать за спину руки, чтобы не дотрогиваться до руки этого негодяя.

Отвѣтъ кот[орый] онъ боялся выразить себѣ на во просъ: зачѣмъ они дѣлаютъ все это теперь показался Нехл[юдову]&lt;sup&gt;22&lt;/sup&gt;) почти несомнѣннымъ.

«Въ интересахъ народа?» — повторялъ онъ слова Топорова. &quot;Въ твоихъ&lt;sup&gt;23&lt;/sup&gt;) интересахъ, только въ твоихъ.

И мыслью пробѣжавъ по всѣмъ тѣмъ наказаннымъ, ясѣмъ тѣмъ лицамъ, на кот[орыхъ] проявлялась дѣятельность&lt;sup&gt;24&lt;/sup&gt;) учрежденія будто бы возстанавливающаго спра ведливость и воспитывающаго народъ&lt;sup&gt;25&lt;/sup&gt;), отъ бабы наказан[ной] за безпатен[тную] продажу вина и малаго за воровство и бродягу за бродяжничество и поджигателя за поджогъ и банкира за расхищеніе, и тутъ же рядомъ Мар[ью] Павл[овну] за планъ служить народу и просвѣтить его и сектантовъ за нарушеніе православія, и Гуркевича за приготовленіе къ конституціи — Нехлюдову стало совершенно ясно, что—справедливость тутъ была не при чемъ, а что все это дѣлалось для того чтобы у казны были деньги для раздачи жалованья всей этой жадной арміи чиновниковъ, чтобы никто воровств[омъ]&lt;sup&gt;26&lt;/sup&gt;) не нарушалъ спокойнаго пользовані[я]&lt;sup&gt;27&lt;/sup&gt;) удовольствіями, доставляемыми этимъ жалованьемъ, чтобы никто не смѣлъ думать измѣнить тотъ порядокъ при кот[оромъ] получается такъ много жалованья и можно безопасно владѣть награбленнымъ имуществомъ, и главное чтобы никто не смѣлъ нарушать ту насильно внушаемую народу одуряющую его вѣру, при кот[орой] съ нимъ можно дѣлать что хочешь.

Отвѣтъ на вопросъ казался ясенъ и несомнѣненъ, но Нехл|юдовъ] еще не смѣлъ повѣрить ему&lt;sup&gt;28&lt;/sup&gt;.

=== ПРИМЕЧАНИЯ. ===

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;) Зачеркнуто: «по разнымъ мин».

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;) Зачеркнуто: «педант».

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;) В подл. «потомъ», в копии рукой Л. Н. Т-го поправлено «потому».

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;) Зачеркнуто: «ну».

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;) Въ копии вм. «его» поправлено: «это старое».

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;) Зачеркнуто: «въ».

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;) Зачеркнуто: «грубаго».

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;) Зачеркнуто: «в каб».

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt;) Зачеркнуто: «уніатовъ».

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;) Вм. сл. «спросилъ» и след. сначала было: «попросил у него».

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;) Было: «мятущимъ за» — потом зачеркнуто.

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt;) Зачеркнуто: «шле».

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt;) Перед этим словом зачеркнуто: «пр прошла».

&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt;) Зачеркнуто: «сек».

&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt;) Зачеркнуто: «Я».

&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt;) Перед этим словом зачеркнуто: «по».

&lt;sup&gt;17&lt;/sup&gt;) Зачеркнуто: «и а».

&lt;sup&gt;18&lt;/sup&gt;) Зачеркнуто: «Очен».

&lt;sup&gt;19&lt;/sup&gt;) Перед сл. «этого» зачеркнуто: «Страд.»

&lt;sup&gt;20&lt;/sup&gt;) Зачеркнуто «уже».

&lt;sup&gt;21&lt;/sup&gt;) Вставлено Толстымъ в копии.

&lt;sup&gt;22&lt;/sup&gt;) Зачеркнуто: «уж».

&lt;sup&gt;23&lt;/sup&gt;) Сначала было: «Вашихъ».

&lt;sup&gt;24&lt;/sup&gt;) Зачеркнуто: «этого».

&lt;sup&gt;25&lt;/sup&gt;) Зачеркнуто: «Нехл.».

&lt;sup&gt;26&lt;/sup&gt;) Въ копии это слово вычеркнуто.

&lt;sup&gt;27&lt;/sup&gt;) Зачеркнуто: «этим».

&lt;sup&gt;28&lt;/sup&gt;) После этих слов зачеркнуто: «Онъ или дошелъ. Въ этотъ же вечеръ Нехл. уѣхалъ изъ Петербурга».

{{примечания|title=}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Мемуары]]
[[Категория:Дневники]]
[[Категория:Татьяна Львовна Сухотина-Толстая]]
[[Категория:Литература 1923 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Татьяна Львовна Сухотина-Толстая]]</text>
      <sha1>is7nydq6xmxx5p0umgog3igsswka5cq</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Эпиграмма на Н. А. Полевого (Розен)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1040703</id>
    <revision>
      <id>5743393</id>
      <parentid>5676136</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:59:05Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Эпиграмма на H. A. Полевого (Розен)]] в [[Эпиграмма на Н. А. Полевого (Розен)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5676136</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2451" sha1="e24v22va47nafj15xxliobff3h66h6p" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Егор Федорович Розен
| НАЗВАНИЕ              = Эпиграмма на Н. А. Полевого
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1831
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/r/rozen_e_f/text_0070.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;pre&gt; Эпиграмма на Н. А. Полевого

----------------------------------------------------------------------------
 Эпиграмма и сатира: Из истории литературной борьбы XIX века.
 М.; Л.: Academia, 1931-1932.
----------------------------------------------------------------------------

 Глаголет смело &quot;Телеграф&quot;:
 Ч_т_о з_а_х_о_ч_у - м_о_г_у! Судить не будем строго
 Его ни целей мы, ни прав:
 Что хочет он - невесть, а может он немного.

 [Е. Розен]&lt;/pre&gt;

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с тегами pre]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Поэзия 1831 года]]
[[Категория:Егор Фёдорович Розен]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Егор Федорович Розен]]
[[Категория:Полевой]]</text>
      <sha1>e24v22va47nafj15xxliobff3h66h6p</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Собрание сочинений Н. С. Лескова. Томы VII, VIII, IX и X/РМ 1890 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1040821</id>
    <revision>
      <id>5743375</id>
      <parentid>5532339</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:47Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Собрание сочинений H. С. Лескова. Томы VII, VIII, IX и X. Спб., 1890 г (Лесков)/ДО]] в [[Собрание сочинений Н. С. Лескова. Томы VII, VIII, IX и X/РМ 1890 (ДО)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5532339</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="47649" sha1="fwpmyf72x9s8vko4y4q0u0blz9jw8qj" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Семенович Лесков
| НАЗВАНИЕ              = Собрание сочинений Н. С. Лескова. Томы VII, VIII, IX и X. Спб., 1890 г
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1890
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Русская мысль|Русская Мысль]]», кн. IX, 1890.  [http://az.lib.ru/l/leskow_n_s/text_1890_sobranie_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
'''Собраніе сочиненій Н. С. Лѣскова. Томы VII, VIII, IX и X'''. Спб., 1890 г. Цѣна по подпискѣ за всѣ десять томовъ 20 р., съ перес. 23 руб. О первыхъ пяти томахъ Н. С. Лѣскова нами былъ данъ отзывъ въ VIII кн. нашего журнала за 1889 годъ, гдѣ и высказано было наше мнѣніе о большомъ талантѣ автора, благодаря которому г. Лѣсковъ занимаетъ одно изъ первенствующихъ мѣстъ въ русской современной литературѣ. Мы говорили также и о томъ, въ чемъ мы видимъ недостатки этого писателя, происходящіе, по нашему мнѣнію, отъ большихъ достоинствъ человѣка: отъ его сильнаго ума, берущаго верхъ надъ талантомъ иногда въ ущербъ этому послѣднему, и отъ скептическаго направленія этого ума. Авторъ хроники ''Соборяне'' и романа ''На ножахъ'' ничего и никогда не принимаетъ на-вѣру и лишь тогда отдается чувству, когда «знаетъ» и убѣжденъ, что чувство не переступитъ границъ разумнаго. Таковъ онъ во всѣхъ своихъ произведеніяхъ, и этимъ опредѣляются его отношенія, какъ писателя, къ изображаемымъ имъ событіямъ и лицамъ. На всякія увлеченія онъ смотритъ недовѣрчиво и критически, и только тогда выражаетъ имъ свое сочувствіе, когда фактами удостовѣрено, что увлеченіе перешло въ непоколебимую вѣру или въ ничѣмъ несокрушимую любовь и принесло плоды добрые. Перечитавши теперь сразу всѣ сочиненія г. Лѣскова, мы испытывали — то поперемѣнно, то одновременно даже — два противуположныя чувства: одно горькое и тяжелое, другое свѣтлое и радостное. Тяжело намъ становилось отъ сознанія, что скептицизмъ автора, его недовѣріе къ людямъ, его мрачный взглядъ на нѣкоторыя событія, на цѣлое «время» имѣютъ достаточныя основанія въ томъ, что случай сталкивалъ г. Лѣскова почти исключительно съ такими явленіями и съ такими личностями, которыя не могли ни въ комъ вызывать добрыхъ чувствъ благорасположенности. Онъ видѣлъ преимущественно все отрицательное въ размѣрахъ крупныхъ, а положительное или ускользало отъ его наблюденій, или представлялось ему слишкомъ мелкимъ и ничтожнымъ для того, чтобы получить въ его мнѣніи серьезное значеніе, а не «коническое», — вызвать его сочувствіе, а не горькое осужденіе. Результатомъ такой неполноты наблюденій явился большой романъ ''На ножахъ'', написанный очень талантливо, широко и, по нашему мнѣнію, очень искренно, но весьма односторонне. Въ правдивости и искренности автора мы не сомнѣваемся потому, что въ этомъ романѣ изъ группы представителей отрицательнаго направленія выдѣляется нѣсколько лицъ, возбуждающихъ глубокую симпатію читателя, — лицъ безукоризненныхъ среди множества людей, взаимныя отношенія которыхъ опредѣлены заглавіемъ ''На ножахъ.'' Едва ли кто станетъ отрицать правдивость нѣкоторыхъ фактовъ и характеровъ, изображенныхъ авторомъ, и ихъ вѣрность дѣйствительности. Только это — не вся дѣйствительность, это — не полная картина описываемаго времени. Такой полной, безпристрастной картины, представляющей описываемое въ томъ романѣ время, у насъ до сихъ поръ нѣтъ, и мы весьма опасаемся, что ея, пожалуй, и не будетъ. Почему ея нѣтъ — здѣсь говорить не мѣсто. Тургеневъ, Достоевскій и Гончаровъ намъ таковой не написали, да едва ли и могли бы написать такъ, какъ это желательно, — не въ смыслѣ «направленскомъ», по выраженію г. Лѣскова, а въ смыслѣ полноты и яркости. Задача эта могла бы быть по силамъ только Г. П. Данилевскому и Н. С. Лѣскову, еслибъ они захотѣли теперь, четверть вѣка спустя, оглянуться на прошлое, посмотрѣть на него совершенно объективно и воспроизвести его спокойно, мирно и любовно, не по «направленски» въ какую бы то не было сторону и не «боевымъ обычаемъ». То была бы серьезная заслуга передъ обществомъ нынѣшнимъ и будущимъ, и была бы надлежащая дань прошедшему времени.

Нѣтъ такого положенія, нѣтъ такого времени, ни слоя общества, ни группы людей или кружка, гдѣ бы все и всѣ были негодными и комическими. Всего же менѣе такое предположеніе примѣнимо къ періодамъ молодыхъ увлеченій, беззавѣтной вѣры во что-то лучшее и страстныхъ исканій такихъ формъ жизни, которыя уменьшили бы недовольство жизнью и открыли бы больше простора счастью. Неудачи подобныхъ попытокъ могутъ служить только поученіемъ и дать полезныя указанія; но такую службу неудачи въ прошедшемъ могутъ сослужить лишь тогда, когда будутъ раскрыты ихъ подлинныя, настоящія причины, и когда указаны будутъ серьезно, правдиво и благожелательно. Скажемъ и наоборотъ: нѣтъ такого сообщества людей, въ которомъ процвѣтали и сіяли бы однѣ добродѣтели и похвалы достойныя качества и дѣянія. Но изъ этого отнюдь не слѣдуетъ, чтобы «одна негодная овца все стадо портила»; изъ этого не слѣдуетъ, чтобы нѣсколько или много овецъ портили стадо, ибо человѣческія сообщества — не стада и «двумя праведниками градъ спасается». Тамъ, гдѣ есть два праведника или хотя бы одинъ, тамъ есть и правда, и не погибла она, стало быть, и другихъ привлечетъ она и обратитъ на правый путь, и приведетъ къ добру и свѣту. И вотъ эта-то радостная мысль лежитъ въ основѣ очень многихъ, можно сказать даже — большинства произведеній Н. С. Лѣскова, и эта мысль оставляетъ въ насъ и въ нашихъ читателяхъ то свѣтлое и радостное впечатлѣніе, которое неминуемо каждаго читателя дѣлаетъ почитателемъ автора не за одинъ только его талантъ, а первѣе и болѣе всего за то, что онъ укрѣпляетъ вѣру въ добро и въ правду, открываетъ пути, ведущіе къ свѣту и счастью. Г. Лѣсковъ во второмъ томѣ ''Собранія'' своихъ сочиненій далъ намъ цѣлый рядъ такихъ ''праведниковъ'' разсказы о которыхъ возвышаютъ человѣка и сердце его наполняютъ радостью. Но они — «праведники» и, стало быть, исключенія, хотя по уму, образованію и положенію своему стоятъ не выше того общества, къ которому они принадлежатъ. Они указываютъ только возможность появленія праведниковъ тамъ, гдѣ всего менѣе ожидаешь встрѣтить достойные подражанія примѣры высокой добродѣтели. Такіе праведники «спасаютъ градъ», примиряютъ «съ градомъ», съ сословіемъ, съ группою людей, находящихся въ одинаковыхъ съ ними условіяхъ жизни; они насъ спасаютъ отъ недобраго, презрительнаго отношенія огульно къ цѣлымъ группамъ, могущимъ выставить противъ нашего высокомѣрія образы, смиряющіе своею высотой. Передъ ними мы лучше дѣлаемся тѣмъ, что смиряемся, становимся проще и мирнѣе сердцемъ, склоннѣе къ любви и осмотрительнѣе въ неблагопріятныхъ обобщеніяхъ. Этого, однако же, далеко недостаточно, такъ какъ за праведипками не могутъ укрыться отъ насъ и отъ нашихъ недобрыхъ чувствъ всѣ обыватели спасаемаго ими «града». Отъ примиренія и склонности къ прощающей любви еще очень далеко до признанія полнаго братства и до любви благожелательной и активной. И вотъ въ VII томѣ, подъ общимъ, скромнымъ заглавіемъ: ''Святочные разсказы'', мы находимъ такія повѣсти, какъ ''Жемчужное ожерелье'', ''Звѣрь, Пугало, фигура'' и ''Неразмѣнный рубль'', и между ''Разсказами кстати'' — такую трогательную исторію, какъ ''Интересные мужчины.'' Тутъ мы имѣемъ дѣло уже не съ «праведниками», а, наоборотъ, съ грѣшниками, и даже съ очень закоренѣлыми, каковы главныя дѣйствующія лица въ разсказахъ ''Жемчужное озкерелье'' и ''Звѣрь'', или съ самыми заурядными людьми самаго невысокаго нравственнаго и умственнаго уровня въ разсказахъ ''Пугало, фигура'' и ''Интересные мужчины.'' И среда, гдѣ эти люди живутъ, низменная и грубая, и обычаи этой среды жестокіе, и сами эти люди ничѣмъ изъ своей среды не выдѣляются; они ея рядовые представители, стоящіе даже нѣсколько ниже общаго уровня этой среды; и, все-таки, въ такихъ людяхъ и въ такой средѣ не угасаетъ «искра Божія» и вспыхиваетъ яркимъ свѣтомъ, какъ только случайныя обстоятельства заставляютъ этихъ людей выйти изъ обычнаго покоя, усыплявшаго ихъ живыя человѣческія души. Такими примѣрами авторъ и въ насъ будитъ любовь не только къ средѣ, казавшейся намъ ничтожною, но и къ отдѣльнымъ лицамъ, къ каждому человѣку, ибо вселяетъ въ насъ радостную вѣру, что въ каждомъ человѣкѣ добро сильнѣе зла и лишь находится въ состояніи недѣятельномъ до перваго серьезнаго толчка, сгоняющаго всю наносную муть и открывающаго свѣтлую душу. Въ высокой степени поучителенъ разсказъ ''Пугало.'' Очень долго для цѣлой округи былъ «пугаломъ» несчастный содержатель одинокаго постоялаго двора, стоявшаго совсѣмъ не у мѣста и потому почти лишеннаго заѣзжихъ. Про этотъ дворъ и про его хозяина шла самая дурная молва, разсказывались такіе ужасы, что мимо него и днемъ-то съ опаскою ходили, а ночью не смѣли объ этомъ и подумать. Покинутый людьми дворникъ почитался злодѣемъ, разбойникомъ, колдуномъ, оборотнемъ, напускающимъ непогоду и заманивающимъ къ себѣ проѣзжихъ и прохожихъ своимъ вѣдовствомъ съ тѣмъ, чтобы сгубить ихъ и ограбить. И вдругъ, благодаря ничтожнѣйшей случайности, раскрывается передъ всѣми, что пугавшій всю округу дворникъ — самый простой, добрый и честный человѣкъ. Страхи исчезли и дворникъ зажилъ прекрасно. Священникъ, учитель мальчика, разсказавшаго ему о страхахъ, которые онъ претерпѣлъ, попавши въ Рождественскую ночь на обѣгаемый всѣми постоялый дворъ, говоритъ: «Пугало былъ не Селиванъ, а вы сами, — ваша къ нему подозрительность, которая никому не позволяла видѣть его добрую совѣсть. Лицо его казалось вамъ темнымъ потому, что око ваше было темно. ''Наблюди это для тою, чтобы въ другой разъ не быть такимъ же слѣпымъ''». И далѣе самъ авторъ такъ заключаетъ свое повѣствованіе: &quot;Надъ этою исторіей иногда подшучивали. Случай этой ночи объясняется тѣмъ, что какъ у всѣхъ было подозрѣніе, — не ограбилъ бы тетушку Селиванъ, такъ точно и Селиванъ имѣлъ сильное подозрѣніе, не завезли ли насъ кучеръ и лакей на его дворъ нарочно съ тѣмъ умысломъ, чтобы украсть здѣсь ночью тетушкины деньги и потомъ свалить все удобнѣйшимъ образомъ на подозрительнаго Селивана. Недовѣріе и подозрительность, съ одной стороны, вызывали недовѣріе же и подозрѣнія съ другой, и всѣмъ казалось, что всѣ они враги между собою и всѣ имѣютъ основаніе считать другъ друга людьми, склонными къ злу. Такъ всегда зло родитъ зло и побѣждается только добромъ, которое, но слову Евангелія, «дѣлаетъ око и сердце наше чистыми». Воистину это слѣдовало бы ''всегда наблюдать'' по отношенію къ отдѣльнымъ людямъ и къ цѣлымъ группамъ и кружкамъ, изъ которыхъ слишкомъ часто у насъ недовѣріе и подозрительность создаютъ «пугалъ», а омраченное &quot;пусторѣчіемъ* воображеніе дѣлаетъ людей другъ другу врагами и наводитъ ихъ на великое зло. Неоцѣнимую услугу обществу оказываютъ писатели, разгоняющіе своими произведеніями подобные призраки и показывающіе людямъ, напуганнымъ «пусторѣчіемъ», что «пугало» были не ''они'', а мы сами, ибо око наше было затемнено злобнымъ чувствомъ.

Въ разсказахъ ''Обманъ'', ''Жидовская кувыркалегія, фигура'' и ''Интересные мужчины'' авторъ изображаетъ нашъ военный бытъ, что съ нѣкоторыхъ поръ стадо у насъ большою рѣдкостью. Г. Лѣсковъ, какъ всегда, ничего не прикрашиваетъ и никого по головѣ не гладитъ. Во всѣхъ названныхъ разсказахъ фонъ картины составляютъ одуряющая скука, отсутствіе какихъ-либо высшихъ интересовъ, глубокая умственная спячка. Томительная пустота такой жизни кое-какъ наполняется картежною игрой, выпивками и дрянненькимъ донъ-жуанствомъ, то-есть занятіями, въ конецъ отупляющими и принижающими до послѣдней степени и безъ того невысокій нравственный уровень военной молодежи. И вдругъ на этомъ однообразно-сѣромъ и грязноватомъ фонѣ вырисовывается свѣтлая и милая фигура молоденькаго офицерика, Саши (въ разсказѣ ''Интересные мужчины''), который жизнью жертвуетъ и — болѣе того — честью, чтобы не выдать тайну любимой женщины, чтобы сохранить втайнѣ полудѣтскій, невинный романъ. Саша застрѣлился, и на похороны его сошлось множество народа: «Женщинъ больше, чѣмъ мужчинъ, — говоритъ авторъ. — Имъ никто не внушалъ, о чемъ надо жалѣть, но онѣ сами знали, что надо оплакивать, и плакали о погибшей молодой жизни, которая сама оборвала себя „за благородность“. Да, я вамъ употребляю то слово, какое всѣ говорили другъ другу…» Всѣ плакали, всѣ молились за бѣднаго мальчика, — «припадали съ этимъ къ Господу!… Какъ великъ грѣхъ Саши по богословской наукѣ, — въ этомъ оплакивавшіе его были не знатоки, но ужь умоляли „принять его въ блаженныя селенья“ такъ неотступно, что я, право, не знаю, какъ тутъ согласить этотъ душевный вопль съ точными положеніями этой науки… Я бы въ этомъ запутался». Въ церковь вошла какъ разъ подоспѣвшая къ отпѣванію мать. Она подошла къ гробу, &quot;обняла его и замерла. И пало и замерло съ нею все… Всѣ преклонили колѣна, и, въ то же время, все было такъ тихо, что когда «мать» сама поднялась и перекрестила мертваго сына, мы всѣ слышали ея шепотъ: «Спи, бѣдный мальчикъ… ты умеръ честно». Да, онъ умеръ «честно», жизнью пожертвовалъ «за благородность», «себя не пожалѣлъ для милаго сердца!» — и всѣ плакали о немъ, всѣ за него молились, всѣ его любили, и нельзя не любить его, нельзя не любить всю эту молодежь, иногда забавную своимъ военнымъ франтовствомъ, изнывающую въ отупѣніи за картами, выпивками и пустяковыми волокитствами, но способную на геройскіе поступки за любовь и за честь. Никто не смѣетъ сверху внизъ смотрѣть на кружокъ людей, между которыми погибшій «для милаго сердца» юноша — не исключеніе, а самый обыкновенный, добрый товарищъ.

Менѣе замѣтенъ и совсѣмъ не эффектенъ герой разсказа ''фигура'', но его образъ еще глубже трогаетъ душу и тревожитъ умъ, чѣмъ милая личность Саши. Фамилія этого тихаго героя была Вигура, но всѣ называли его «фигура» или, по малорусскому выговору, «Хвыгура». Жилъ онъ, — разсказываетъ авторъ, — настоящимъ мужикомъ, въ собственной подгородной усадьбѣ и при собственномъ хозяйствѣ, которое велъ въ сотрудничествѣ молодой и красивой крестьянки Христи. Фигура работалъ все своими руками, самъ «копалъ огородъ», выращивалъ на немъ овощи и самъ же вывозилъ ихъ продавать на базаръ. Фигуру всѣ знали на базарѣ и знали, что онъ «якъ бы то не съ простыхъ людей, а тильки опростывся», но настоящаго его чина и званія и того, почему онъ «опростывся», не знали. «Опростился» же онъ вотъ по какому несчастному случаю: былъ онъ офицеромъ и пришлось ему занять караулъ при пороховыхъ погребахъ въ ночь подъ Свѣтлое Воскресенье. Состоявшіе при караулѣ для объѣзда козаки перепились, затѣяли драку, и одинъ изъ нихъ, обезумѣвши отъ вина, ударилъ офицера и сорвалъ съ него эполеты. Солдаты хотѣли козака убить, по закону, офицеръ долженъ былъ донести объ этомъ, и козака разстрѣляли бы. Фигура убить не позволилъ и не донесъ; «Христосъ, свѣтъ истинный», просвѣтилъ его, онъ простилъ, сказавъ: «Христосъ воскресъ!» и поцѣловалъ перваго побившаго его козака. И — воистину воскресъ Христосъ, — всѣ радостно обнимали другъ друга, дали зарокъ молчать. Тѣмъ не менѣе, слухъ объ этомъ дошелъ до начальства, и началась «исторія». Начальство рѣшило: извольте выходить въ отставку и «пеняйте на себя и на того, кто вамъ внушилъ такія правила», т.-е. что можно прощать оскорбленія. Офицеръ говоритъ: «Я взялъ эти правила изъ христіанскаго ученія». — «Что вы мнѣ съ христіанствомъ!» — возражаетъ полковникъ. Дѣло перешло на разсужденіе въ высшую инстанцію, къ командующему войсками ген. Сакену, знаменитому своимъ богомольствомъ, тѣмъ, что онъ «все акаѳисты читалъ». Это не помѣшало Сакену выгнать со службы бѣднаго офицера, причемъ богомольный генералъ предложилъ офицеру идти въ монахи или въ провіантскіе чиновники, или въ коммиссаріатъ, обнадеживая своею протекціей. Фигура отъ всего отказался, вышелъ въ отставку и опростился. «Я былъ совершенно спокоенъ, — говорилъ фигура, — потому что зналъ, что мнѣ всего дороже — это моя воля, возможность жить по одному завѣту, а не по нѣсколькимъ, не спорить, не поддѣлываться и никому ничего не доказывать, если ему не явлено свыше…» «Я не хотѣлъ рѣшительно никакихъ службъ, ни тѣхъ, гдѣ нужна благородная гордость, ни тѣхъ, гдѣ можно обходиться и безъ всякой гордости. Ни на какой службѣ человѣкъ самъ собою быть не можетъ, онъ долженъ впередъ обѣщаться, а потомъ исполнять, какъ обѣщался, а я вижу, что я порченый, что я ничего обѣщать не могу, да и не смѣю, и не долженъ… Сердце сжалится, и я не могу обѣщанія выдержать: увижу страданіе и не выстою, измѣню обѣщанію! На службѣ надо имѣть клятвенную твердость и умѣть самого себя заговаривать, а у меня этого дарованія нѣтъ. Мнѣ надо что-нибудь самое простое. Перебиралъ я, перебиралъ, что есть самое простое, гдѣ не надо себя заговаривать, и рѣшилъ, что лучше пахать землю». Такъ онъ и поступилъ, и жилъ счастливо, мирно, по одному завѣту правды и добра, — пріютилъ покинутую съ ребенкомъ дѣвушку Христю, и стала она ему вмѣсто дочери, и ея дочка Катря стала вмѣсто другой дочери, и всѣ счастливы… «Такъ вотъ и живемъ, — заканчиваетъ свой разсказъ фигура, — и поле оремъ, и сіемъ, а чего нэма, о томъ не скучаемъ, бо всѣ люди просты: мать сирота, дочка мала, а я битый офицеръ, да еще и безъ усякой благородной гордости. Тьфу, яка пропаща фигура!» Эта ''фигура'' была бы совершенно на своемъ мѣстѣ среди «праведниковъ» и лишь случайно появилась въ серіи святочныхъ разсказовъ. Мы же здѣсь именно остановились на этомъ превосходномъ разсказѣ потому, что отъ него всего ближе переходъ къ повѣствованіямъ, вошедшимъ въ десятый томъ. Тутъ, въ ''фигурѣ'', изображено, какъ сталкиваются въ жизни двѣ правды: одна формальная — по закону, другая христіанская — по совѣсти и по духу, или — что одно и то же — человѣчная, гуманная, высшая правда и вѣчная правда, независимая ни отъ какихъ уставовъ государственныхъ или церковныхъ. Содержаніе десятаго тома почти цѣликомъ посвящено развитію той же идеи, доказательствамъ въ необыкновенно художественной формѣ превосходства правды по духу правдѣ уставной. И въ этомъ отношеніи мы въ русской литературѣ, да и ни въ какой другой, не знаемъ ничего равнаго этому тому произведеній г. Лѣскова.

Въ ''Легендѣ о совѣстномъ Данилѣ'' мысль автора выражена опредѣленнѣе и ярче, чѣмъ гдѣ-либо. Истинный христіанинъ Данила, находясь въ тяжкомъ плѣну и рабствѣ у жестокихъ варваровъ, убилъ, въ минуту непреодолимаго раздраженія, измучившаго его и безъ того умирающаго господина, зарѣзалъ его верблюда, чтобы добыть воды, и загналъ его коня, спасаясь бѣгствомъ отъ неминуемой смерти. Онъ спасся, то-есть спасъ свое тѣло; но душа его изнывала отъ терзаній совѣсти за содѣланное: за убійство и ограбленіе злодѣя-варвара. Данила искалъ умиротворенія совѣсти передъ духовнымъ судомъ папы и вселенскихъ патріарховъ и передъ свѣтскимъ судомъ царя. И патріархи, и свѣтскіе властители не находили ни грѣха, ни преступленія въ томъ, что Данила убилъ врага христіанства и ввергъ въ нищету его осиротѣвшее семейство. И тѣ, и другіе находили, что такъ и должно поступать съ невѣрными и врагами. А совѣсть Данилы не удовлетворялась этимъ, не давала покоя и требовала искупленія. И искупленіе было послано свыше, а когда оно совершилось, то пришелъ къ Данилѣ юноша въ богатой одеждѣ и просилъ научить, какъ жить по ученію Христа. Данила, просвѣтленный искупленіемъ, научилъ его: «Оставайся при одномъ ученіи Христа и или служить людямъ». Существуетъ сказаніе о томъ, что апостолъ и евангелистъ Іоаннъ Богословъ, отходя отъ земной жизни, на просьбы учениковъ оставить имъ заповѣдь, отвѣчалъ повтореніемъ слова: «любите, любите…» И къ повѣсти ''Прекрасная Аза'' г. Лѣсковъ поставилъ эпиграфомъ слова апостола Петра: «Любовь покрываетъ множество грѣховъ». Прекрасная Аза не была христіанкою, но въ сердцѣ имѣла такую «любовь», что все состояніе свое отдала для спасенія отъ позора и гибели неизвѣстной ей семьи иновѣрца и чужеродца, а сама осталась нищею. За это всѣ близкіе и знакомые покинули Азу, отвратились отъ нея, и она погибла, дошла до послѣдней степени паденія, чтобы только не умереть съ голоду. Это, однако, не спасло ее, красота ея увяла, и ей уже ничего не оставалось, какъ броситься въ рѣку. «Голодъ приблизился, — говоритъ она, — мучительный голодъ… но я не ропщу… Я посылаю послѣдній привѣтъ мой Небу, которое внушило мнѣ рѣшеніе любить другихъ больше себя, и съ тѣмъ умираю!» Отъ самоубійства удержалъ ее проходившій мимо христіанинъ, накормилъ ее, ободрилъ, указалъ на возможность новой жизни, которую дастъ Онъ, всеблагой Учитель-Христосъ. Аза разсказала христіанину все, что съ ней было, и сокрушалась о своей порочной жизни. Христіанинъ ей отвѣтилъ: «Послѣ того, когда ты совершила святѣйшее дѣло, послѣ того, когда ты позабыла себя для спасенія людей… оставь сокрушенія эти!… Любовь покрываетъ много грѣховъ и багровыя пятна бѣлитъ, какъ волну ягненка… Подними лицо твое вверхъ… Прими отъ меня привѣтъ христіанскій…» И христіанинъ поклонился ей въ ноги и тихо промолвилъ: «живая! Живая!» Потомъ онъ отвелъ ее къ христіанамъ. Епископъ, прежде чѣмъ крестить ее и принять въ общеніе, «велѣлъ назначить Азѣ катехизатора, который долженъ былъ протолковать ей символъ и всѣ догматы вѣры и потомъ удостовѣрить ея познанія и тогда Азу будутъ крестить. Но Аза этого не дождалась…» Она умерла и клирики «недоумѣвали, по какому обряду надо похоронить эту женщину». Но неожиданно пришелъ спасшій ее христіанинъ. &quot;Онъ былъ философъ и пресвитеръ сирійскій, другъ Исаака-сирійца. Онъ наклонился надъ Азой и сталъ читать христіанскія молитвы, а пока онъ молился, тѣло Азы зарыли въ землю; но сиріецъ еще долго стоялъ и смотрѣлъ вдаль: онъ что-то думалъ, онъ былъ въ восторгѣ и двигалъ устами. Его спросили: «Вѣрно, ты видишь что-нибудь чудное?» — «Да, — отвѣтилъ онъ, — я вижу, какъ будто бы небо отверзто и туда кто-то входитъ». — «Неужто блудница?» — «О, нѣтъ, блудницу вы закопали въ грязи; я вижу, какъ легкая струйка отъ каленаго угля сливается съ свѣтомъ, мнѣ кажется, это восходитъ ''дочъ утѣшенія».'' Въ повѣсти ''Скоморохъ Панфалонъ'' сопоставлены отшельникъ, спасающійся на недоступной горѣ постомъ и молитвой, и простодушный скоморохъ, забавляющій веселыхъ людей у гетеръ и самоотверженно помогающій несчастнымъ. Скомороху представился случай обезпечить себѣ довольство на всю жизнь, оставить свое нехорошее ремесло и позаботиться о спасеніи своей души. но какъ разъ въ это время явилась и возможность выкупить изъ бѣды погибающую семью, и скоморохъ все отдалъ на это дѣло, и даже о спасеніисвоей души позабылъ… Нужно ли говорить, что дѣла милосердія и любви поставили скомороха выше отшельника? Въ этомъ же томѣ помѣщены повѣсть ''Гора, о'' которой нами былъ уже данъ отзывъ, и разсказы: ''Аскалонскій злодѣй'' и ''Сказаніе о Ѳедорѣ-христіанинѣ и о другѣ его Абрамѣ-жидовинѣ'', помѣщенные въ нашемъ журналѣ, равно какъ и начало романа ''Чертовы куклы'', остающагося, къ сожалѣнію, до сихъ поръ неоконченнымъ.

Въ наше время, когда всѣ жалуются на литературное оскудѣніе, на ослабленіе творческой мысли и нѣкоторый застой идей, произведенія Н. С. Лѣскова являются однимъ изъ лучшихъ доказательствъ неправильности такихъ мнѣній. Творческая мысль живаго народа не можетъ оскудѣть, и ничто не можетъ серьезно и на долго задержать ея роста и проявленія. Несмотря ни на что, она зрѣетъ и развивается въ ширь я въ глубь общественнаго сознанія, прокладываетъ для него новые пути и ведетъ его по пути прогресса безостановочно къ свѣту, правдѣ и добру. Какія бы ни измышлялись этому препоны, мысль не знаетъ ни преградъ, ни ограниченій; она свободна, какъ свободенъ духъ, ее рождающій. Что бы ни говорилось о благотворности «непротивленія злу», о спасительности личнаго совершенствованія, воздержанія и удаленія отъ зла, — все это останется призывомъ къ эгоистическому довольству, матеріальному или нравственному, это все равно, и немногихъ прельститъ такое довольство. Тогда какъ призывъ къ активному добру и къ энергическому сопротивленію злу, — не жалѣя себя, не щадя ни живота своего, ни имѣнія, ни даже возможности душу свою спасти въ удаленіи отъ зла, — встрѣтитъ откликъ въ каждой живой душѣ и раскроетъ, для любви и милосердія каждое сердце, не совсѣмъ еще зачерствѣлое въ эгоизмѣ и не оглохшее ко всему, кромѣ ученія о томъ, что «было бы мнѣ хорошо», а до зла, отъ котораго я удалился, — вѣрнѣе, спрятался, — мнѣ дѣла нѣтъ. Не отъ міра прочь спасать себя зовутъ насъ произведенія Н. С. Лѣскова, а въ міръ зовутъ работать для міра; не довольствомъ и покоемъ они манятъ насъ и не самоуслажденіе собственными добродѣтелями сулятъ намъ, а показываютъ всю тяготу работы для спасенія несчастныхъ и погибающихъ, безъ различенія, кто эти несчастные и отчего они погибаютъ. Идея, вложенная въ большинство произведеній г. Лѣскова, можетъ быть выражена очень немногими, но очень многозначительными словами: люби и спасай. Тамъ, гдѣ такая идея находитъ для своего истолкованія и для проведенія въ общественное сознаніе такихъ художниковъ, какъ Н. С. Лѣсковъ, нельзя, говорить объ оскудѣніи или застоѣ мысли и было бы неразумно опасеніе, что какія бы то ни было задержки или неправыя ученія могутъ, остановить или отвратить отъ прямаго пути общество, полное жизни и силы, чуткое къ правдѣ, хранящее подъ неприглядною иногда оболочкой неисчерпаемыя сокровища гуманности и «благородности», образцы и доказательства чего даетъ намъ блестящій талантъ Н. С. Лѣскова.


[[Категория:Публикации в журнале «Русская мысль»]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Литература о Николае Семёновиче Лескове]]
[[Категория:Литература 1890 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Семенович Лесков]]</text>
      <sha1>fwpmyf72x9s8vko4y4q0u0blz9jw8qj</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Неопубликованное письмо Н. С. Лескова/ЛГ 1939</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1040840</id>
    <revision>
      <id>5743302</id>
      <parentid>5650797</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:32Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Неопубликованное письмо H. С. Лескова (Лесков)]] в [[Неопубликованное письмо Н. С. Лескова (Лесков)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5650797</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5320" sha1="3mp33vh41zi7hubgl2jlxq7l0y03ink" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Семенович Лесков
| НАЗВАНИЕ              = Неопубликованное письмо Н. С. Лескова
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1939
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/l/leskow_n_s/text_1939_neopubl_pismo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== Неопубликованное письмо Н. С.Лескова ===
Воспроизводимое нами письмо Николая Семеновича Лескова извлечено из собрания В. М. Лаврова, хранящегося в отделе письменных источников Государственного исторического музея (Москва). Опубликовывается впервые.

{{right|'''Ал. ИВАЩЕНКО'''

*}}

«Писание Ваше о «Злодее Аскалонском» мы сего числа получили, и то, что «Злодей» Вам и Виктору Александровичу (Гольцеву — редактору «Русской мысли» — А. И.) поправился, — смирению нашему в радость. «Теснить» Вас набором не намерен, но надо сделать нечто иное к удовлетворению моему желанию еще поработать над рукописью, что и Вам будет в пользу.

Если теперь ставите «по пятибалльной системе — 4», то после того, как я еще почерчу рукопись, может быть прибавите плюс, и это будет лучше. А потому, если нельзя набрать, то отдайте переписать экземпляр рукописи и непременно на графленой бумаге и с широкими полями. Затем мой черновой экземпляр оставите у себя, а переписанный пришлите мне. Пусть он у меня побудет до тех пор, когда Вам понадобится давать набор. Я еще побьюсь, чтобы достичь большей простоты и образности в языке, и может быть достигну {{дробь|4|1|2}} балла. Вам же это сделать ни мало не трудно, и для издания полезно. Я, ведь, послал Вам рукопись во 2-й раз переписанную только потому, что не хотел брать денег, не дав

Вам на них обеспечения. Иначе я бы еще раз ее дал переписать и еще бы раз ее помарал. Такой уж мой копотный прием работать, и иначе я не могу работать.

Прошу Вас усердно: пришлите мне или набор, или же список, — и это будет в пользу делу, а не для прихоти моей. Пожалуйста не оставьте этой просьбы втуне и не считайте ее маловажной. «Аскалопский злодей» так мил мне и мне хочется над ним еще поработать доколе возможно.

За статью очень благодарю и очень ею интересуюсь. Мир и благоволение да будет над Вами.

Преданный Вам

{{right|Смиренный иерарх Николай».}}

{{right|''«Литературная газета», № 68, 1939''}}

[[Категория:Переписки]]
[[Категория:Эпистолярий]]
[[Категория:Николай Семёнович Лесков]]
[[Категория:Литература 1939 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Семенович Лесков]]</text>
      <sha1>3mp33vh41zi7hubgl2jlxq7l0y03ink</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5743398</id>
      <parentid>5743302</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T11:08:54Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Неопубликованное письмо Н. С. Лескова (Лесков)]] в [[Неопубликованное письмо Н. С. Лескова/ЛГ 1939]] без оставления перенаправления</comment>
      <origin>5650797</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5320" sha1="3mp33vh41zi7hubgl2jlxq7l0y03ink" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Семенович Лесков
| НАЗВАНИЕ              = Неопубликованное письмо Н. С. Лескова
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1939
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/l/leskow_n_s/text_1939_neopubl_pismo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== Неопубликованное письмо Н. С.Лескова ===
Воспроизводимое нами письмо Николая Семеновича Лескова извлечено из собрания В. М. Лаврова, хранящегося в отделе письменных источников Государственного исторического музея (Москва). Опубликовывается впервые.

{{right|'''Ал. ИВАЩЕНКО'''

*}}

«Писание Ваше о «Злодее Аскалонском» мы сего числа получили, и то, что «Злодей» Вам и Виктору Александровичу (Гольцеву — редактору «Русской мысли» — А. И.) поправился, — смирению нашему в радость. «Теснить» Вас набором не намерен, но надо сделать нечто иное к удовлетворению моему желанию еще поработать над рукописью, что и Вам будет в пользу.

Если теперь ставите «по пятибалльной системе — 4», то после того, как я еще почерчу рукопись, может быть прибавите плюс, и это будет лучше. А потому, если нельзя набрать, то отдайте переписать экземпляр рукописи и непременно на графленой бумаге и с широкими полями. Затем мой черновой экземпляр оставите у себя, а переписанный пришлите мне. Пусть он у меня побудет до тех пор, когда Вам понадобится давать набор. Я еще побьюсь, чтобы достичь большей простоты и образности в языке, и может быть достигну {{дробь|4|1|2}} балла. Вам же это сделать ни мало не трудно, и для издания полезно. Я, ведь, послал Вам рукопись во 2-й раз переписанную только потому, что не хотел брать денег, не дав

Вам на них обеспечения. Иначе я бы еще раз ее дал переписать и еще бы раз ее помарал. Такой уж мой копотный прием работать, и иначе я не могу работать.

Прошу Вас усердно: пришлите мне или набор, или же список, — и это будет в пользу делу, а не для прихоти моей. Пожалуйста не оставьте этой просьбы втуне и не считайте ее маловажной. «Аскалопский злодей» так мил мне и мне хочется над ним еще поработать доколе возможно.

За статью очень благодарю и очень ею интересуюсь. Мир и благоволение да будет над Вами.

Преданный Вам

{{right|Смиренный иерарх Николай».}}

{{right|''«Литературная газета», № 68, 1939''}}

[[Категория:Переписки]]
[[Категория:Эпистолярий]]
[[Категория:Николай Семёнович Лесков]]
[[Категория:Литература 1939 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Семенович Лесков]]</text>
      <sha1>3mp33vh41zi7hubgl2jlxq7l0y03ink</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Письмо М. М. Стасюлевичу (Золя)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1041365</id>
    <revision>
      <id>5743330</id>
      <parentid>5345341</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:02Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Письмо M. M. Стасюлевичу (Золя)]] в [[Письмо М. М. Стасюлевичу (Золя)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5345341</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="11264" sha1="dj08m76bsfuomjwtflaiwe5b2n04xkh" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Эмиль Золя
| НАЗВАНИЕ              = Письмо М. М. Стасюлевичу
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = fr
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 1875
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/z/zolja_e/text_1875_pismo_stasulevichu.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
Прометей. Том 5

=== М. М. Штерн ===

=== (Ленинград) ===

=== Эмиль Золя в «Вестнике Европы» ===
&lt;center&gt;Неопубликованное письмо Э. Золя М. М. Стасюлевичу&lt;/center&gt;

Более полувека — с 1866-го по март 1918-го — выходил в Петербурге журнал «Вестник Европы». Ежемесячно читатель получал толстые книжки этого издания «истории, политики и литературы», как значилось на обложке.

Состав сотрудников был многочислен и разнообразен и не мог не привлечь подписчиков. В отделе поэзии и прозы сотрудничали Гончаров, А. К. Толстой, Н. Успенский, Боборыкин, Эртель, Левитов, В. Курочкин, Полонский, Надсон, В. Соловьев, Минский и, конечно, прежде всего Островский, Салтыков-Щедрин и Тургенев. В журнале были напечатаны мемуары И. И. Панаева, Гончарова, Анненкова, С. Ковалевской. В отделах критики, публицистики и науки мелькали имена Александра Веселовского, Пыпина, С. Соловьева, Костомарова, Кареева, Кавелина, Драгоманова, М. Семевского, Стасова, Мечникова, Сеченова. Не удивительно, что журнал быстро приобрел популярность и занял видное место в рядах русской журналистики второй половины XIX века.

«Вестник Европы» всегда был проводником реалистических традиций в литературе — и в этом его бесспорная заслуга. Но политическая его программа была весьма умеренная, не выходившая за пределы либерально-буржуазных требований.

Основателем и многолетним (с 1866 по 1909 год) редактором журнала был М. М. Стасюлевич (1826—1911). Профессор истории Петербургского университета, он в 1861 году в знак протеста против действий правительства (в связи со студенческими волнениями) вышел в отставку. Превосходный организатор, опытный журналист и дипломат, умевший ладить с властями, он сумел привить читателям постоянный интерес к журналу и добился того, что тираж его достигал очень большой по тем временам цифры — 8 тысяч экземпляров. Несомненно, большое значение имели многочисленные личные связи Стасюлевича со многими писателями и его большая общественная деятельность (в городской думе и других местах).

В частности, стремясь привлекать подписчиков известными и новыми именами, Стасюлевич постоянно предоставлял страницы журнала наиболее популярным писателям Запада — Флоберу, Мопассану и др. К числу их, бесспорно, принадлежал и французский романист Эмиль Золя (1840—1902).

Сотрудничество Золя в «Вестнике Европы» продолжалось шесть лет (1875—1880). За это время журнал напечатал два романа писателя, «Проступок аббата Мурэ» и «Его превосходительство Эжен Ругон», статью о переписке Бальзака и шестьдесят два «Парижских письма»&lt;ref&gt;В начале 1878 года «Парижские письма» были изданы М. М. Стасюлевичем отдельной книгой (раньше, чем во Франции).&lt;/ref&gt;. Это сотрудничество вызвало деловую переписку редактора со знаменитым французским писателем. Сорок четыре письма писателя, относящиеся к этому времени, были напечатаны еще в 1912 году&lt;ref&gt;М. М. Стасюлевич и его современники, т. 3. М., 1912.&lt;/ref&gt;. Одно из писем каким-то образом отделилось от основной группы. Оно оказалось среди бумаг близкого к Стасюлевичу видного общественного деятеля, юриста и мемуариста А. Ф. Кони (1844—1927). Кони, в свою очередь, подарил автограф письма В. М. Федорову-Курганову. В 1945 году письмо поступило в Пушкинский дом Академии наук СССР&lt;ref&gt;РО ИРЛИ, р. I, оп. 41, № 50.&lt;/ref&gt;, где оно числилось в качестве «письма к директору». Адресат установлен по содержанию. Письмо датировано самим Золя, и место его определяется без труда: оно должно следовать непосредственно за вторым письмом публикации 1912 года.

В очередной, третьей по счету, статье, напечатанной в июньской книжке за 1875 год, действительно идет речь о «Салоне» — выставке новейших произведений искусства, периодически устраивающейся в Париже с XVII века. В статье Золя дает положительную характеристику портретов Полины и Луи Виардо (1874) работы художника А. А. Харламова&lt;ref&gt;Харламов Алексей Алексеевич (1842—1922?), окончил Академию художеств в Петербурге в 1868 году, с 1872 — член Товарищества передвижных выставок, с 1874 года — академик живописи; навсегда поселился в Париже.&lt;/ref&gt;, о котором Золя написал по совету Тургенева.

Тургенев очень ценил Харламова, и, конечно, именно он рекомендовал его в качестве портретиста Полине и Луи Виардо. В 1875 году Харламов написал и портрет Тургенева (ныне в Государственном Русском музее в Ленинграде). Портреты Виардо работы Харламова вызвали ряд положительных оценок Тургенева в письмах к Дюран-Гревилю, Писемскому, Пичу, Салтыкову-Щедрину, Стасову и др. Слова Золя о французской школе — намек на зависимость Харламова от творческой манеры французского художника Леона Бонна (1833—1922)&lt;ref&gt;Ср.: И. С. Зильберштейн, Репин и Тургенев. М. —Л., 1945, стр. 26—39.&lt;/ref&gt;.

{{right|Париж, 13 мая 1875.}}

Мой дорогой директор,

Я Вам пришлю 20-го сего месяца мою третью статью. Предупреждаю Вас об этом, как Вы меня просили. В статье будет 24 страницы.

На этот раз я займусь живописью. Считаю, что я дам общий обзор ежегодного «Салона», где один из Ваших соотечественников, господин Харламов, выставил прекрасные портреты. Французская школа очень любопытна для изучения в настоящее время.

Я хорошо усвоил предложенную Вами механику для нашей корреспонденции.

Я нахожу такое устройство превосходным.

{{right|Тысяча благодарностей,&lt;br&gt;
весь Ваш&lt;br&gt;
Эмиль Золя}}

21, улица Сен-Жорж (Батиньоль)


{{примечания|title=}}

[[Категория:Переписки]]
[[Категория:Эпистолярий]]
[[Категория:Эмиль Золя]]
[[Категория:Литература 1875 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Эмиль Золя]]</text>
      <sha1>dj08m76bsfuomjwtflaiwe5b2n04xkh</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Эпиграмма на А. С. Шишкова</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1041661</id>
    <revision>
      <id>5743392</id>
      <parentid>5345356</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:59:04Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Эпиграмма на A. С. Шишкова (Шишков)]] в [[Эпиграмма на А. С. Шишкова]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5345356</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2389" sha1="fpcsaabmkye89dyqzny87ghbhqx9f2p" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Александр Семенович Шишков
| НАЗВАНИЕ              = Эпиграмма на А. С. Шишкова
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1805
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/s/shishkow_a_s/text_0060.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;pre&gt;----------------------------------------------------------------------------
 Эпиграмма и сатира: Из истории литературной борьбы XIX века.
 М.; Л.: Academia, 1931-1932.
----------------------------------------------------------------------------

 [На А. С. Шишкова]

 Шишков не даром корнеслов;
 Теорию в себе он с практикою вяжет:
 Писатель, вкусу _шиш_ он кажет,
 А логике он строит _ков_.
 [Аноним]&lt;/pre&gt;

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с тегами pre]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Поэзия 1805 года]]
[[Категория:Александр Семёнович Шишков]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Александр Семенович Шишков]]</text>
      <sha1>fpcsaabmkye89dyqzny87ghbhqx9f2p</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>История государства Российского. Н. М. Карамзина. Томы I-VI (Карамзин)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1041931</id>
    <revision>
      <id>5743282</id>
      <parentid>5531846</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:11Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[История государства Российского. H. М. Карамзина. Томы I-VI (Карамзин)/ДО]] в [[История государства Российского. Н. М. Карамзина. Томы I-VI (Карамзин)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5531846</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="6693" sha1="7ec0p2828fkndhtn4eef002sdnke5kz" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Михайлович Карамзин
| НАЗВАНИЕ              = История государства Российского. Н. М. Карамзина. Томы I-VI
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1889
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Русская мысль|Русская Мысль]]», кн. IX, 1889.  [http://az.lib.ru/k/karamzin_n_m/text_1889_history_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
'''Исторія государства Россійскаго. Н. М. Карамзина. Томы I''' — '''VI'''. Дешевая Библіотека. Изданіе А. С. Суворина. Цѣна каждому тому 20 коп., въ папкѣ — 28 коп. Дешевое изданіе ''Русской исторіи'', по цѣнѣ доступной для бѣднаго деревенскаго люда, давно желательно, а ''Исторія государства Россійскаго'' Н. М. Карамзина есть до сихъ поръ самая доступная для пониманія грамотѣевъ, прошедшихъ только первоначальную школу или обучившихся читать, по старинѣ, у дьячковъ, отставныхъ солдатъ и черничекъ. Ея нѣсколько торжественный тонъ и мѣстами напыщенный языкъ долженъ придтись по вкусу большинству такого рода читателей. А потому мы могли бы только привѣтствовать дешевое изданіе знаменитаго произведенія нашего исторіографа, если бы ''Дешевая Библіотека'' А. С. Суворина была на самомъ дѣлѣ дешевымъ изданіемъ. Къ сожалѣнію, именно дешевизною-то и не отличаются книжки г. Суворина. Мы не станемъ сравнивать ихъ цѣны съ цѣнами нѣмецкихъ изданій, дѣйствительно дешевыхъ и доступныхъ для самыхъ бѣдныхъ людей; но сравнимъ только съ петербургскимъ изданіемъ ''Сочиненій'' Адама Мицкевича на польскомъ языкѣ, которыя продаются по 90 к., или съ ''Сочиненіями'' А. С. Пушкина, выпущенными тѣмъ же г. Суворинымъ и другими въ продажу по 1 руб. 50 коп. и дешевле за 10 томовъ. Вначалѣ, по непривычкѣ русской публики имѣть дешевыя книги, такая цѣна ''Сочиненій'' Пушкина показалась удивительною и многія изданія ихъ раскуплены на-расхватъ. Оказалось, что издатели остались въ большихъ барышахъ. Разсчетъ тутъ очень простой: листъ такого изданія, какъ ''Дешевая Библіотека'', обходится менѣе 1 коп., а чѣмъ больше количество печатаемыхъ экземпляровъ, тѣмъ еще дешевле обходится изданіе, и цѣна его можетъ быть доведена до 8 и 7½ коп. за десять листовъ. Въ шести вышедшихъ томахъ ''Исторіи'' Карамзина меньше шестидесяти листовъ, а потоку, при самомъ дорогомъ разсчетѣ, ихъ изданіе должно стоять издателю отъ 48 до 60 коп. за шесть томовъ; продаются же они по 1 р. 20 коп., т. е., по меньшей мѣрѣ, вдвое дороже. Въ «дешевыхъ» изданіяхъ каждая лишняя копѣйка должна быть на счету такъ же точно, какъ она на счету у покупателей этихъ изданій; а для сихъ послѣднихъ огромную разницу составила бы сбавка цѣны на каждый томикъ ''Исторіи'' въ 8 или даже въ 5 коп., — это удешевило бы полное двѣнадцатитомное сочиненіе Карамзина на 96 коп., или на 60 коп., и сдѣлало бы его, дѣйствительно, общедоступнымъ. Намъ остается пожелать, чтобы кто-нибудь изъ издателей дешевыхъ книгъ нашелъ возможнымъ и на ''Исторію государства Россійскаго'' сбавить цѣну до послѣдней степени дешевизны.


[[Категория:Публикации в журнале «Русская мысль»]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:История государства Российского (Карамзин)]]
[[Категория:Литература 1889 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Михайлович Карамзин]]</text>
      <sha1>7ec0p2828fkndhtn4eef002sdnke5kz</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Искусство продлить человеческую жизнь (Макробиотика). Сочинение Х. В. Гуфеланда (Чернышевский)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1042537</id>
    <revision>
      <id>5743281</id>
      <parentid>5533006</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:10Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Искусство продлить человеческую жизнь (Макробиотика). Сочинение X. В. Гуфеланда (Чернышевский)]] в [[Искусство продлить человеческую жизнь (Макробиотика). Сочинение Х. В. Гуфеланда (Чернышевский)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5533006</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5615" sha1="8mwf5gbrifdjcp0bnpci90ey76aj9fk" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Гаврилович Чернышевский
| НАЗВАНИЕ              = Искусство продлить человеческую жизнь (Макробиотика). Сочинение Х. В. Гуфеланда
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1856
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/c/chernyshewskij_n_g/text_1856_makrobiotika.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
Н. Г. Чернышевский. Полное собрание сочинений в пятнадцати томах

Том II.

М., ОГИЗ ГИХЛ, 1947

=== &lt;ИЗ № 5 «СОВРЕМЕННИКА»&gt; ===

=== Искусство продлить человеческую жизнь (Макробиотика). ''Сочинение'' Х. В. Гуфеланда. ''Перевел и дополнил П. Заблоцкий. Издание третье. СПБ. 1856.'' ===
Классическое творение Гуфеланда имеет у нас успех, которого достойно. В четыре года три издания! Едва ли это не единственный пример в новейшей нашей литературе. Дай бог только, чтобы пример г. П. Заблоцкого внушил и другим нашим ученым желание испытать, может ли у нас вознаграждаться труд, употребленный на перевод классических произведений европейской науки и по другим отраслям, кроме медицины и естественных наук. Медицинская наша литература, сравнительно с литературою всеобщей истории, нравственных и государственных наук, довольно богата. Если публика, имея книгу доктора Чаруковского и многие другие хорошие популярные сочинения о медицине и гигиене, требует третьего и, конечно, потребует четвертого издания книги Гуфеланда, то ужели она оставила бы в подвалах книжных магазинов творения великих европейских историков, юристов, политико-экономов, и проч., и проч., эти знаменитые сочинения, которых содержание имеет еще гораздо более интереса, нежели могут иметь медицинские книги? Ужели наша публика оставила бы без внимания, например, классические сочинения по всеобщей истории, написанные увлекательно и говорящие о предметах, о которых на русском языке теперь решительно нечего прочитать?

Г. П. Заблоцкий, делая третье издание «Макробиотики», вновь пересмотрел перевод и к прежним своим дополнительным замечаниям прибавил еще статью о кумысе.

=== ТЕКСТОЛОГИЧЕСКИЙ И БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ КОММЕНТАРИЙ*. ===
&lt;center&gt;* Составлены Н. М. Чернышевской.&lt;/center&gt;

Первоначально опубликовано в «Современнике» 1856, № 5, стр. 9; перепечатано во II томе полного собрания сочинений (СПБ., 1906), стр. 371.

Сверено с рукописью-автографом, хранящимся в Центральном государственном литературном архиве. Разночтений не имеется.

[[Категория:Публикации в журнале «Современник»]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Николай Гаврилович Чернышевский]]
[[Категория:Литература 1856 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Гаврилович Чернышевский]]</text>
      <sha1>8mwf5gbrifdjcp0bnpci90ey76aj9fk</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Паула Монти. Современный роман г. Евгения Сю. Перевод В. М. Строева; Тереза Дюнойе. Роман Евгения Сю. Перевод В. М. Строева (Майков)/ОЗ 1847 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1043135</id>
    <revision>
      <id>5743315</id>
      <parentid>5651198</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:45Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Паула Монти. Современный роман г. Евгения Сю. Перевод B. М. Строева... Тереза Дюнойе. Роман Евгения Сю. Перевод В. М. Строева... (Майков)/ДО]] в [[Паула Монти. Современный роман г. Евгения Сю. Перевод В. М. Строева; Тереза Дюнойе. Роман Евгения Сю. Перевод В. М. Строева (Майков)/ОЗ 1847 (ДО)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5651198</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="21476" sha1="mrni2bbcbbuhiurk08cq3lutc1k6zc3" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Валериан Николаевич Майков
| НАЗВАНИЕ              = Паула Монти. Современный роман г. Евгения Сю. Перевод В. М. Строева… Тереза Дюнойе. Роман Евгения Сю. Перевод В. М. Строева…
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1848
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/m/majkow_w_n/text_1848_paula_monti_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
'''Паула Монти'''. ''Современный романъ г.'' Евгенія Сю. ''Переводъ'' В. М. Строева. ''Санктпетербургъ. Въ тип. А. Плюшара. 1847. Въ 20-го д. л. Четыре части. 142, 142, 142 и 144 стр.''

'''Тереза Дюнойе'''. ''Романъ'' Евгенія Сю. ''Переводъ'' В. М. Строева. ''Санктпетербургъ. Въ тип. А. А. Плюшара. 1847. Въ 20-го д.л. Четыре части. 142, 142, 144 и 161 стр.''

Не разъ уже было говорено, что литература наша бѣдна бельлетристическими произведеніями; недостатокъ ихъ заставилъ нашу публику, въ которой съ каждымъ днемъ усиливается потребность къ чтенію, обратиться къ французскимъ романамъ, — и французскіе романы, расходясь у насъ въ тысячахъ экземпляровъ, поглощаются жадно, какъ въ столицѣ, такъ и въ провинціяхъ, какъ знающими, такъ и незнающими по-французски; послѣдніе читаютъ, разумѣется, въ переводахъ. Въ-слѣдствіе этого плодятся и размножаются русскіе переводчики, которые, однакожь, несмотря на свою многочисленность, не успѣваютъ, кажется, утолять жажду читателей. Да! Французскіе романы наполняютъ рѣшительно всѣ слои общества; артистъ, свѣтскій господинъ, служащій человѣкъ, дама такъ-называемаго высшаго круга, барыня средней руки, всѣ читаютъ ихъ, всѣ восхищаются ими. По каждый классъ общества имѣетъ своихъ любимыхъ писателей. И у насъ, какъ на Западѣ, большинство на сторонѣ Дюма; весьма-немногіе почитаютъ Жоржа Запда; середину между этими двумя писателями въ общественномъ мнѣніи занимаетъ г. Эженъ Сю. И это имѣетъ основаніе: Александръ Дюма и Жоржъ Зандъ — это двѣ рѣзкія противоположности, два полюса современной французской бельлётристики. Одинъ наполняетъ всѣ фёльетоны своими романами, въ которыхъ щедрою рукою разсыпаны ужасы, Эффекты, несообразности, — въ которыхъ замѣтно совершенное отсутствіе анализа, психологическаго интереса, знанія человѣческаго сердца, -въ которыхъ дѣйствуютъ мелодраматическіе герои, а не люди, но въ которыхъ за то есть занимательность внѣшняя, замѣняющая для толпы все. Произведенія другой, дышащія тихимъ, успокоительнымъ чувствомъ, согрѣтыя теплою любовію къ ближнему, отличаются своей простотой, безъэффектностью, изображаютъ одну дѣйствительность; это почти-всегда драма, завязанная на вседневныхъ случаяхъ, но въ основаніи которой лежитъ глубокая, человѣческая идея… Одинъ представляетъ собою индиферента, лишеннаго всякихъ убѣжденій; другая находитъ въ душѣ своей отзывъ на каждый общественный вопросъ, страдаетъ и мучится вмѣстѣ съ своими братьями, и бальзамомъ рѣчей своихъ старается исцѣлить ихъ язвы. Одинъ, наконецъ, нисколько не заботится о формѣ своихъ сочиненій, другая довела ее до высокой степени художественности. Этому-то отсутствію всякаго художественнаго элемента г. А. Дюма преимущественно обязавъ своимъ успѣхомъ. Одинъ французскій критикъ весьма-справедливо замѣтилъ, что А. Дюма блистаетъ качествами, которыхъ у него нѣтъ. Жоржъ Зандъ, имѣющая на сторонѣ своей только избранныхъ, посвященныхъ въ искусство, читается толпою весьма-мало въ сравненіи съ г. Дюма, именно потому-что у ней есть всѣ качества, которыхъ не достаетъ г-ну Дюма. Г-нъ Сю, котораго читаютъ больше Жоржа Занда, но менѣе г. Дюма, не безъ основанія; какъ мы уже сказали, занимаетъ середину между этими двумя романистами. Убѣжденный въ своемъ талантѣ, онъ задалъ себѣ слѣдующій вопросъ: какъ употребить съ наибольшею пользою дарованныя мнѣ отъ природы способности? если я буду служить одному искусству, если эффекты и Фейерверки будутъ изгнаны изъ моихъ сочиненій, если въ нихъ будетъ всегда развиваться какая-нибудь идея, если, наконецъ, въ нихъ войдутъ общественные вопросы, то безъ сомнѣнія люди, которые видятъ въ искусствѣ не одно пріятное развлеченіе, будутъ за меня; но за то большинство, масса, не станетъ читать, слѣдовательно И ''покупать'' мои сочиненія… Если же они будутъ отличаться судорожнымъ, нервическимъ интересомъ, если эффектамъ пожертвую я естественностью, если я оставлю въ сторонѣ и тщательную отдѣлку, и идеи, и общественные вопросы, — деньги посыплются ко мнѣ со всѣхъ сторонъ, толпа преклонится предо мною; но жрецы высокаго искусства, по истинные цѣнители его отвернутся отъ меня съ презрѣніемъ и назовутъ меня фокусникомъ. Выгоды матеріальныя будутъ соблюдены, но самолюбіе мое будетъ страдать… Какъ же помочь горю? нельзя ли примирить оба элемента — художественный и люкративный? Нельзя ли быть эклектикомъ, то-есть писать нелѣпыя, но занимательныя сказки въ двадцати томахъ, — сказки, гдѣ дѣйствуетъ множество лицъ, изъ которыхъ очерчены тщательно только два или три; дѣлать довольно-частыя отступленія, въ которыхъ говорить о современныхъ интересахъ общества, развивать идеи, которыя наиболѣе въ ходу, по которыя, увы! нисколько не относятся къ самой сказкѣ, не соотвѣтствуютъ положенію лицъ… Эклектизмъ г. Сю удался ему, что и доказывается успѣхомъ его «Вѣчнаго Жида». Впрочемъ, умѣньемъ поддѣлываться подъ вкусъ публики г. Сю владѣетъ уже давно; онъ даже всегда предупреждалъ этотъ вкусъ; у него было какое-то чутьё, которымъ угадывалъ онъ, что будетъ черезъ нѣсколько времени въ модѣ. Со дня появленія своего на литературное поприще, г. Сю испыталъ много модификацій; онъ началъ романами морскими, производившими большой эффектъ; потомъ перешелъ къ роману свѣтскому, и въ этихъ первыхъ произведеніяхъ его преобладала страшная, кровавая иронія, имѣвшая цѣлію повергнуть въ глубокое отчаяніе тѣхъ, къ кому она относилась, а не спасительное желаніе обратить къ лучшимъ наклонностямъ. Добродѣтель угнетенная и несчастная, порокъ увѣнчанный полнѣйшимъ успѣхомъ, — вотъ каковы были картины, изображаемыя авторомъ. Въ послѣднихъ своихъ романахъ, г. Сю, который уже не былъ ученикомъ въ изображеніи порока и безнравственности, продолжалъ (съ точки зрѣнія матеріальной) начатое дѣло; но на этотъ разъ — его изображенія имѣютъ нравственную идею. Указывая на раны общества, онъ въ то же время указываетъ и на средства къ ихъ исцѣленію. Не знаемъ, въ какой степени выиграли отъ послѣднихъ романовъ г-на Сю и общество и теорія, которой онъ является въ нихъ панегиристомъ, но скажемъ только, что художественная сторона весьма-много пострадала въ нихъ: занимательность ослабѣла отъ частыхъ отступленій. Однакожь, повторяемъ, эклектизмъ г. Сю все-таки удался ему. Его читаютъ, можетъ-быть, менѣе, чѣмъ автора «Монте-Кристо», однакожь, безъ сомнѣнія болѣе, чѣмъ автора «Проступка г. Антуана».

Романы «Паула Монти» и «Тереза Дюнойё», вышедшіе на сихъ дняхъ и принадлежащіе къ «Карманной Библіотекѣ», могутъ быть отнесены къ первому періоду дѣятельности г. Сю. Въ нихъ нѣтъ никакихъ соціальныхъ тенденцій; они — изъ разряда ''свѣтскихъ'' романовъ; во и той скептической ироніи, которая, какъ сказано выше, характеризуетъ произведенія г. Сю отъ «Саламандры» до «Матильды», также въ нихъ незамѣтно. Эти романы, вѣроятно, написаны авторомъ «Вѣчнаго Жида» по настоянію какого-нибудь книгопродавца, дня въ два или въ три, и ничѣмъ не отличаются отъ тѣхъ дюжинныхъ произведеніи самыхъ посредственныхъ французскихъ романистовъ, которыя такъ же скоро умираютъ, какъ и рождаются. Вотъ, на-примѣръ, содержаніе хоть одного изъ нихъ «Паула Монти» — дикой, неистовой мелодрамы.

Паула Монти, жена князя Ганефельда, воспитала молоденькую Цыганку Ириду, питающую къ ней какую-то странную привязанность. Эта привязанность, по словамъ автора, походила на дочернее уваженіе по благоговѣйной преданности, на братскую нѣжность по очаровательной кротости, на ''любовь по своей мстительной ревности'' (!?), Да; Ирида преслѣдовала горькою ненавистью не только враговъ княгини Ганефельдъ, но даже всѣхъ тѣхъ, къ кому княгиня казалась благосклонною. Ненависть ея къ нимъ тѣмъ болѣ.е увеличивалась, чѣмъ болѣе они нравились ея воспитательницѣ. Она даже покушалась два раза на жизнь ея мужа. Князь подозрѣваетъ въ этомъ гнусномъ поступкѣ жену свою и однажды, въ пылу гнѣва, высказываетъ ей свои подозрѣнія. Съ той поры Паула начинаетъ презирать своего мужа и ищетъ развлеченія въ обществѣ молодаго человѣка, по имени Леона^Морвиля. Князю въ свою очередь гораздо пріятнѣе быть съ Бертою Бреваннъ, чѣмъ съ женою. Ирида, видя, что ея воспитательницѣ очень бы хотѣлось освободиться отъ узъ, ее тяготящихъ, и соединиться съ Леономъ Морвилемъ, рѣшается помочь ей слѣдующимъ образомъ. Она возбуждаетъ ревность въ сердцѣ Бреванна, мужа Берты, приводитъ его ночью въ павильйонъ и показываетъ князя, стоящаго на колѣняхъ передъ Бертою. Бреваннъ убьетъ ихъ обоихъ! Онъ стрѣляетъ въ измѣнницу… но эта измѣнница оказывается Паулою Монти, которая какимъ-то чудеснымъ образомъ попала въ навильйонъ, пока Ирида ходила за Бреванномъ, и которая дѣлается сама жертвою замысловъ Ириды. Бреваннъ послѣ такой ошибки застрѣливается самъ. Ирида, погубившая ту, къ которой она питала дикую страсть, бросается въ рѣку. Князь женится на Бертѣ.

Г. Сю увѣряетъ, что эта нелѣпая исторія основана на истинномъ происшествіи, что дѣйствительно существовала дѣвочка съ страстями пылкими, неукротимыми, сосредоточившая всѣхъ ихъ въ слѣпой привязанности къ существу одного съ-нею пола.

Г. Дюма также основалъ своего &quot;Монте-Кристо &quot;на истинномъ происшествіи; но есть ли какое-нибудь сходство между исторіей Франсуа Пико и великолѣпной, двадцати-томной чепухой, которая изъ него заимствована?

Въ романѣ г. Сю есть, однакожь, характеръ весьма-удачно обрисованный и выдержанный до конца. Это Бреваннъ. Тщеславный эгоистъ, женившійся на дочери бѣднаго гравёра болѣе изъ упрямства, чѣмъ по любви, — потому-что она цѣлые два года сопротивлялась ему, — онъ безпрестанно попрекаетъ жену бѣдностью, изъ которой извлекъ ее; онъ ее ревнуетъ, по также не потому, чтобъ любилъ ее, а потому-что боится показаться смѣшнымъ въ ''глазахъ свѣта'', если узнаютъ, что женщина, на которой онъ ''женился по страсти'', невѣрна ему. Одни уже эти слова «женитьба по страсти» не принимаютъ ли въ свѣтѣ какого-то ироническаго значенія?

Переводъ г. Строева хорошъ — если все достоинство перевода заключается въ вѣрности его съ оригиналомъ, потому-что объ изяществѣ г. Строевъ, какъ видно, заботится еще менѣе, чѣмъ о выборѣ романовъ для перевода. Свѣтскіе разговоры, которые у г. Сю всегда такъ живы, остроумны, благородны, и которые составляютъ лучшее въ его романѣ, по-русски выходятъ крайне-тяжеловаты. Страннымъ кажется, что всѣ эти лица, принадлежащія къ аристократическому кругу парижскаго общества, выражаются какимъ-то мѣщанскимъ языкомъ… Попадаются даже такія слова, какъ ''измѣнщика!'' Не говоримъ уже о словѣ ''душенька'', которое, кажется, весьма правится г-ну переводчику, потому-что онъ весьма-часто влагаетъ его въ уста Бреванна въ разговорахъ его съ женою. Впрочемъ, какъ говоритъ Гоголь, можетъ-быть, оно тамъ такъ и нужно…

{{right|''«Отечественныя Записки», № 1, 1847''}}

[[Категория:Публикации в журнале «Отечественные записки»]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Валериан Николаевич Майков]]
[[Категория:Литература 1848 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Валериан Николаевич Майков]]</text>
      <sha1>mrni2bbcbbuhiurk08cq3lutc1k6zc3</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Торжество Пятидесятилетнего Юбилея ... В. К. Шебуева (Майков)/ОЗ 1848 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1043184</id>
    <revision>
      <id>5743386</id>
      <parentid>5651375</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:58Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Торжество Пятидесятилетнего Юбилея ... B. К. Шебуева (Майков)/ДО]] в [[Торжество Пятидесятилетнего Юбилея ... В. К. Шебуева (Майков)/ОЗ 1848 (ДО)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5651375</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3447" sha1="3t1b2fql2oplxessxfmuems1ac4d40r" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Аполлон Николаевич Майков
| НАЗВАНИЕ              = Торжество Пятидесятилетнего Юбилея … В. К. Шебуева
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1848
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/m/majkow_a_n/text_1848_torzhestvo_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
'''Торжество Пятидесятилѣтняго Юбилея''' ''г. заслуженнаго Ректора Императорской Академіи Художествъ, дѣйствительнаго статскаго совѣтника В. К. Шебуева. Санктпетербургъ. 1848. Въ 8-ю д. л. 30 стр.''

Эта брошюра заключаетъ въ себѣ, во-первыхъ, описаніе торжества, происходившаго въ-Академіи Художествъ въ память пятидесятилѣтней дѣятельности почтеннаго ректора ея В. К. Шебуева; во-вторыхъ, слово, читанное г. конференц-секретаремъ по этому случаю; въ-третьихъ, стихи г. Кукольника подъ названіемъ «Русская Школа живописи»; въ-четвертыхъ, «Земная жизнь и Апоѳеозъ Художника», соч. Гёте, переводъ г. Струговщикова. Въ прошломъ мѣсяцѣ мы уже сообщили читателямъ описаніе этого торжества и извлеченіе изъ рѣчи г. конференц-секретаря, а еще прежде представили отзывъ о переводѣ г. Струговщиковымъ гётевой драмы.

{{right|''«Отечественныя Записки», № 7, 1848''}}

[[Категория:Публикации в журнале «Отечественные записки»]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Аполлон Николаевич Майков]]
[[Категория:Литература 1848 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Аполлон Николаевич Майков]]</text>
      <sha1>3t1b2fql2oplxessxfmuems1ac4d40r</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Следственное дело М. М. Достоевского-петрашевца</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1044190</id>
    <revision>
      <id>5743372</id>
      <parentid>5345486</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:44Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Следственное дело M. M. Достоевского-петрашевца (Достоевский)]] в [[Следственное дело М. М. Достоевского-петрашевца]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5345486</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="58933" sha1="770kmkqboe2fy8gpox8pu6ynnj3w3bb" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Михаил Михайлович Достоевский
| НАЗВАНИЕ              = Следственное дело М. М. Достоевского-петрашевца
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1849
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/d/dostoewskij_m_m/text_1849_sledsvennoe_delo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;Следственное дело М. М. Достоевского-петрашевца&lt;/center&gt;

Достоевский — материалы и исследования

Издательство

Л., «Наука», 1974


Следственное дело М. М. Достоевского-петрашевца ни разу не публиковалось. Оно хранится в ЦГВИА, ф. 801, оп. 84/28, № 55, ч. 36.

Вот перечень документов, входящих в его состав: 1) Письмо Л. В. Дубельта И. А. Набокову от 5 мая 1849 г. об аресте М. М. Достоевского и отправке его в распоряжение коменданта С.-Петербургской крепости (л. 1); 2) Рапорт состоящего при шефе жандармов по особым поручениям полковника Станкевича коменданту Петропавловской крепости генерал-адъютанту Набокову об аресте М. Достоевского и опечатании его бумаг. 6 мая 1849 г. (л. 2—3); 3) Показания М. М. Достоевского Следственной комиссии — 10 мая 1849 г. (л. 4—6 об.); 4) Письмо статс-секретаря кн. Голицына председателю Следственной комиссии И. А. Набокову о рассмотрении бумаг М. М. Достоевского 28 мая 1849 г. (л. 28); 5) Листы, озаглавленные: № 13. Достоевский — 2-й. Отставной прапорщик (включают в себя донесение Антонелли, показания свидетелей и обвиняемого — л. 8—13); 6) Предварительные вопросные пункты Следственной комиссии и ответы М. М. Достоевского (л. 14—28); 7) Предписание военного министра кн. Чернышева И. А. Набокову от 5 мая 1849 г. об освобождении из-под ареста А. М. Достоевского и арестовании М. М. Достоевского (л. 28); 8) Предписание военного министра кн. Чернышева И. А. Набокову от 24 июня 1849 г. об освобождении из-под ареста М. М. Достоевского (л. 30); 9) Подписка М. М. Достоевского о том, что он будет сохранять тайну о сделанных ему в Следственной комиссии допросах — 24 июня 1849 г. (л. 31).

Пагинация и брошюровка листов не соответствуют хронологии. Так, предписание военного министра Чернышева коменданту Петропавловской крепости Набокову от 5 мая 1849 г. об освобождении А. М. Достоевского помещено после показаний М. М. Достоевского, написанных, естественно, позже этой даты. Допрос М. М. Достоевского по вопросным пунктам предшествовал его показаниям от 10 мая 1849 г.

Из материалов «Дела об отставном инженер-подпоручике М. М. Достоевском» мы публикуем лишь главные — документы №№ 1, 6, 7, которые печатаются в хронологическом порядке.

М. М. Достоевский был, как известно, арестован позже других петрашевцев. С 23 апреля до 5 мая в заключении находился ошибочно арестованный вместо него его младший брат Андрей Михайлович.

В «Воспоминаниях» А. М. Достоевского подробно рассказывается об ошибочном аресте, допросе и, наконец, — желанном освобождении 5 мая 1849 г. (Достоевский А. М. Воспоминания. Л., 1930, с. 189—207).

В ночь на 23 апреля 1849 г. А. М. Достоевский, как и все петрашевцы, был доставлен в III отделение, а оттуда в 1 ч. 20 мин. — в Петропавловскую крепость в сопровождении поручика Климова; он был помещен в бастионе Зотова, в каземате № 1 (ЦГАОР, ф. 109, оп. 1, № 214, ч. 1, л. 78, 84). Ф. М. Достоевский, как следует из этого же документа, был отправлен в крепость в 11 час. 25 мин. при поручике Эке.

5 мая 1849 г. военный министр А. И. Чернышев отдал предписание Л. В. Дубельту «немедленно арестовать Михаила Достоевского и передать в распоряжение Секретной следственной комиссии». Там же в конце листа адрес: «Отставной прапорщик Михаил Достоевский на Литейном в доме Нелидова». Вдоль листа резолюция Дубельта: «Немедленно исполнить г. полковнику Станкевичу» (там же, ч. 24, л. 1 об.). На другой день, т. е. 6 мая 1849 г., комендант Петропавловской крепости Набоков «всеподданнейше доносил» императору, что Михаил Достоевский «помещен в каземате куртины между бастионами Трубецкого и Екатерины под № 7» (там же, ч. 56, л. 3). В этот же день состоялось 9-е заседание Следственной комиссии. В протоколах указано: «Допрашивали Достоевского 2-го. Отставной прапорщик. Бывал у Петрашевского и уверяет, что у него собирались только для веселья. Но потом просил разрешения припомнить и изложить их на бумаге» (там же, оп. 5, № 214, ч. 3, л. 126—127).

6-го же мая в комиссию поступили книги и бумаги М. М. Достоевского, опечатанные полковником Станкевичем во время ареста. Они были направлены в специальную комиссию по рассмотрению бумаг. Как следует из сообщения статс-секретаря А. Голицына от 28 мая 1849 г., «в бумагах отставного подпоручика Михаила Достоевского не оказалось ничего относящегося к известному делу, ниже заслуживающего внимания» (сохранился перечень этих бумаг: «Два патента на чины прапорщика и подпоручика; три метрических свидетельства за №№ 21, 35 и 36; два документа на немецком языке 1841 и 1847 годов за №№ 127 и 216, первый с переводом; указ об отставке за № 867; два предписания инспектора инженерного корпуса — одно от 28 октября 1847, № 2261, другое от 19 января 1848 года, № 8» (там же, ч. 24, л. 9).

Таким образом, М. Достоевский начал составлять свои письменные показания после первого допроса 6 мая и окончил их к 10 мая. Из материалов, озаглавленных «Показания обвиняемого» (л. 9—14) и представляющих канцелярскую сводку, полученную в результате допросов и письменных показаний М. Достоевского и других свидетелей, следует, что между 10 и 28 мая он был вызываем для устных расспросов (л. 13) и показал, что присутствовал на собрании у Петрашевского еще и 18 марта, а также дал несколько других незначительных показаний, дополняющих предшествующие.

Неполнота и отрывочность известных до сих пор сведений о деле М. Достоевского вызвала ошибочные предположения А. С. Долинина, Л. П. Гроссмана и других исследователей. В воспоминаниях А. М. Достоевского говорится об аресте М. М. Достоевского и исхлопотании ему — по инициативе высокопоставленных покровителей — 200 рублей денежного воспомоществования (Достоевский А. М. Воспоминания, с. 209). Эпизод этот показался исследователям загадочным и вызвал сперва осторожные вопросы, а затем и прямые утверждения: не оказался ли М. М. Достоевский нескромным в своих показаниях (см.: Ф. М. Достоевский. Материалы и исследования. М., Изд-во АН СССР, 1935, стр. 506 (Лит. архив), а также первое издание биографии Достоевского Л. П. Гроссмана). При этом была упущена из виду оригинальная привычка Дубельта, памятуя об Иудиных серебрениках, выдавать доносчикам в награду денежные суммы, кратные тридцати. Документы ЦГВИА и ЦГАОР опровергают предположения Долинина. Следует отметить, что о 200 рублях возмещения, полученных при освобождении М. М. Достоевским, было прекрасно известно революционно настроенным современникам. Но у них не возникало никаких упреков по адресу М. М. Достоевского — наоборот, их возмущала мизерность этой суммы при бедственном положении его семьи (см. письмо А. А. Чумикова к А. И. Герцену от 9 августа 1851 г. — Литературное наследство, т. 62, М., 1955, с. 720).

Несмотря на установление полной невиновности и получение — с согласия Николая I — денежного пособия, Михаил Достоевский состоял с 6 июля 1849 г. под негласным надзором полиции (ЦГАОР, ф. 109, оп. 5, № 214, ч. 24, л. 14; ср.: П., I, 527). Надзор сохранялся за М. Достоевским до конца жизни. Сохранилось донесение полицейского агента от 13 июля 1864 г. о том, как проходили похороны М. М. Достоевского в Павловске (там же, оп. 1, № 72).

1. 5 мая 1849 г. Секретно.

&lt;center&gt;Милостивый государь

Иван Александрович!&lt;/center&gt;

Господин военный министр объявил мне повеление государя наследника цесаревича: вместо губернского секретаря Андрея ''Достоевского'', который был арестован по ошибке, арестовать брата его, отставного прапорщика Михаила ''Достоевского.''

В исполнение такового поручения я с сим вместе предписал корпуса жандармов полковнику Станкевичу, чтобы он, арестовав прапорщика Достоевского и опечатав все его бумаги и книги, представил его, вместе с сими бумагами и книгами, прямо к Вашему Высокопревосходительству.

Уведомляя о сем Ваше Высокопревосходительство, имею честь удостоверить Вас, милостивый государь, в отличном уважении и совершенной преданности

{{right|Л. Дубельт &lt;Л. 1&gt;}}

2. Г-ну Достоевскому.

На предлагаемые здесь высочайше учрежденною Следственною комиссиею предварительные вопросные пункты имеете объяснить по сущей справедливости, коротко и ясно:

1. Как Ваше имя, отчество и прозвание, сколько Вам от роду лет, какого вероисповедания и исполняли ли в надлежащее время предписанные религиею обряды? — Михаил Михайлов Достоевский, от роду имею 29 лет; вероисповедания православного; предписанные религиею обряды всегда исполнял в надлежащее время.

2. Кто Ваши родители и где они находятся, если живы? — Отец мой состоял на службе при Московской Мариинской больнице штаб-лекарем; скончался, будучи в отставке в чине коллежского советника в 1839 г., мать моя скончалась в 1837 г.; оба были вероисповедания православного.

3. Где Вы воспитывались, на чей счет и когда окончили воспитание? — Воспитывался в Москве в пансионе г-на Чермака на свой собственный счет; воспитание окончил в 1837 г.

4. Состоите ли на службе, когда вступили в оную, какую занимали должность и какой имеете чин; также не находились ли прежде сего под следствием или судом, и если были, то за что именно? — На службе в настоящее время не состою, но служил в корпусе полевых инженеров. В службу вступил в 1838 г. юнкером и был командирован в Ревель. В 1840 г. держал экзамен в С.-Петербурге при Главном инженерном училище и произведен в полевые инженер-прапорщики. Служил в этом чине при Ревельской, Нарвской и Свеаборгской инженерных командах. В 1847 г. вышел в отставку по домашним обстоятельствам подпоручиком. Прежде сего ни под следствием, ни под судом никогда и нигде не находился. Все это подробно изложено в находящемся в бумагах моих Указе об отставке.&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;

5. Имеете ли недвижимое имение или собственные капиталы, а если нет, то какие имели Вы средства к пропитанию и содержанию себя и своего семейства, если его имеете? — Имею нераздельно с братьями Тульской губернии Каширского уезда 80 душ крестьян. Семейство свое, состоящее из жены и четверых детей, содержал собственными трудами, занимаясь литературою и давая уроки, и частию из дохода с вышеуказанного имения.&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt;

6. С кем имели близкое и короткое знакомство и частые сношения? — Находясь не так давно в Петербурге (года полтора), я, кроме трех братьев своих, ни с кем близкого и короткого знакомства и частых сношений не имел; но был довольно хорошо знаком с г-ами Плещеевым, Пальмом, Дуровым.&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;

7. Какие были Ваши сношения внутри государства и за границею? — Внутри государства имел письменные сношения с служащим в Москве при тамошнем военном генерал-губернаторе обор-аудитором шурином и соопекуном моим по нашему имению Петром Андреевичем Карениным.&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; За границею ни с кем никаких сношений не имел.

8. Давно ли вы знакомы с Петрашевским? — Находясь в Петербурге не так давно, я познакомился с г-ном Петрашевским с зимы 1848 г.&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;

9. Что Вас побудило познакомиться с Петрашевским? — Познакомился с ним случайно через брата.

10. Часто ли Вы посещали вечера его? — С начала зимы и то весьма редко; в последнее время перед арестом только один раз.

11. Сколько бывало людей на вечерах этих и кто из них постоянно посещал эти вечера? — При мне бывало от десяти до двадцати; с некоторыми я вовсе не знаком и имен не знаю; знал же брата Федора, Майкова, Львова, Григорьева, Дурова, Пальма, Чирикова, Спешнева, Дебу.&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;

12. Объясните, о чем говорилось на собрании у Петрашевского 18 марта? — В марте месяце я не был у Петрашевского, и мною уже сказано, что перед арестом я был один только раз, 22 апреля.

13. Известно, что в собрании у Петрашевского, 22 апреля, Петрашевский говорил о том, каким образом должны поступать литераторы, чтоб поселять свои идеи в публике. Дуров возражал Петрашевскому и, между прочим, объяснил, как должно действовать на цензоров, чтоб из множества идей, хоть одна проскочила. Сделайте об этом объяснение. — Сколько я запомню, Петрашевский сожалел о том, что в литературе нашей нет содержания и никакой идеи; но что за идеи он не объяснил, а сказал, что литераторам нужно учиться, тогда они сами узнают, какое содержание должно быть в литературе. Не Дуров, но Петрашевский говорил, что, требуя от цензоров отчета, и того, на основании каких правил или постановлений они так действуют, можно бы получать некоторые льготы для литературы.&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Вообще из слов Петрашевского я видел, что он говорит как человек, совершенно не знающий дела литературного. Вот все, что припоминаю из его разговора.

14. Бывали ли Вы на собраниях у Спешнева, Кашкина, Кузьмина, Дурова, Данилевского, и не было ли подобных собраний и у других лиц? — Из показанных лиц знаком только с Дуровым, у которого я и бывал на вечерах, где изредка занимались литературою и постоянно музыкою.

15. Кто еще посещал эти собрания и чем там занимались? — У Дурова встречал я брата Федора, Пальма, Шелкова,&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Григорьева, Спешнева, Кашевского&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; и несколько других, имен которых не припоминаю теперь; занятий политических не было&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; вначале; с пятого же вечера Филиппов сделал предложение писать статьи для распространения их в публике, так что на шестой вечер наши мирные сходки начали принимать характер ''политический.'' Я, посоветовавшись с братом и Пальмом, решился ''восстать против'' этого и затушить эту начинавшуюся глупость. И потому прямо объявил всем, что я, согласившись на участие в литературных и музыкальных вечерах, не имею согласия и решительно ''не намерен участвовать ни в чем имеющем политическую цель.'' Мне показалось, что предпринятое намерение было тут же оставлено.&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; В день перед последним вечером я имел с братом моим еще разговор обо всем этом и решительно сказал ему, чтоб и он, с своей стороны, старался затушить все это, на что он изъявил полное свое согласие, называя все это пустою болтовнёю.

16. Вы были на обеде у Спешнева. Объясните, что происходило замечательного на этом обеде? — На обеде у Спешнева была читана статья Григорьевым: «Солдатская беседа». Чтения этого я вовсе не ожидал и признаюсь, оно произвело на меня такое неприятное впечатление, что я просил Григорьева уничтожить свое сочинение.

17. Если вам что-либо известно в отношении к злоумышлению, которое бы существовало и вне обозначенных соображений, то обязываетесь все то показать с полною откровенностию? — Относительно злоумышлений никогда ничего не слыхал.

18. Объясните, когда и каким образом вы познакомились с Черносвитовым? — Видел его один раз у Петрашевского, но знаком с ним не был.

19. Есть показания, что разговоры Черносвитова на вечерах у Петрашевского внушили мысль, что он шпион. Произвел ли Черносвитов и над вами такое впечатление? — Я заметил только, что Черносвитов говорил необыкновенно хорошо и что он по дару слова человек замечательный. Что же касается до мысли, что он шпион, я слышал ее вскользь, но сам не вывел такого заключения.&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt;

20. Что вы знаете об учителе Белецком? — Ничего и даже фамилии не знаю.&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt;

Во всех сих ответах моих на предложенные мне вопросные пункты написал я сущую истину и ничего более прибавить не имею; в чем и подписуюсь.

Отставной инженер-подпоручик Достоевский (Михаил Михайлов) &lt;Л. 14—28&gt;.

3. Показания Михаила Достоевского.

О пятницах г-на Петрашевского я не могу произвести правильного суждения. Только тот, кто постоянно или часто посещал их, может высказать о них свое мнение, не погрешив перед судом своей совести и чести. Я же, как я уже имел честь объявить Следственной комиссии, бывал на этих пятницах весьма редко, а в последние три месяца вовсе перестал посещать их. Одно частное место, которое мне удалось получить, заняло все мои утры, так что только по вечерам я мог предаваться литературным занятиям, составляющим главный источник моих доходов.&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; Таким образом, я по необходимости должен был отказаться от всех лишних посещений. Только случайность заставила меня вспомнить об этих пятницах; мне крайне нужно было говорить с братом. В надежде увидеться с ним, я пошел к г-ну Петрашевскому. Если не ошибаюсь, это было 22 апреля.

Но брата там не было. Из знакомых я нашел там одного только Дурова, с которым мы уселись поодаль от других и проговорили с ним до тех пор, пока Петрашевский не начал говорить о нашей литературе.

Я должен признаться — и это не какая-нибудь увертка с моей стороны, а факт — я должен признаться, что, вследствие более нежели десятилетней привычки читать все про себя, я плохо слушаю то, что мне читают или слишком длинно рассказывают, и если рассказчик или чтец не умеет завлечь моего внимания блистательным исполнением, я обыкновенно начинаю тогда задумываться о предметах совершенно посторонних. Петрашевский же вовсе не обладает даром слова. Когда он что-нибудь рассказывает так просто, без всяких претензий на возбуждение всеобщего внимания, он говорит стройно, плавно и часто прекрасно; но, если он начинает развивать какую-нибудь тему, если, одним словом, приготовляется говорить длинно и долго, то, кажется, он чувствует какую-то неловкость: то запинается на каждом слове, то без меры вытягивает слова, то беспрестанно повторяет уже сказанное. Следить за этим нет никакой возможности. Среди скуки и зевоты, которою заражает его спотыкающаяся речь, можно уловить разве только какую-нибудь отдельную фразу или мысль.

Признаюсь, когда речь зашла о литературе, я напрягал все свое внимание, чтобы вникнуть в смысл того, что хотел сказать о ней г-н Петрашевский. Но мое ли неумение слушать или же неумение г-на Петрашевского говорить, только слова его оставили во мне самое смутное и сбивчивое впечатление. При допросе я показал то только, что мог припомнить и в чем был твердо уверен. О всем же прочем, что не было возведено у меня в сознательное воспоминание, я должен был или молчать, или говорить ни да ни нет. Что я и сделал.

Теперь же, когда я должен отдать отчет в последнем сказанном мною слове, я стараюсь припомнить все, что было говорено мне в этот вечер. По догадкам, родившимся во мне при допросе, я заключаю, может быть и не основательно, что разговор, на котором я присутствовал в пятницу 22 апреля, был продолжением разговора, веденного в одну из предыдущих пятниц.&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt; Вот почему, может быть, и темен для меня смысл его, а так как я слушал его не для того, чтоб помнить или возражать, то многое в нем и пропустил без внимания. Теперь только вспоминаю, что после изложения того, как бы следовало издавать журнал, и выгод, какие представляет такой способ издания, г-н Петрашевский изъявил сожаление, что современная литература наша не представляет никакого содержания и что в ней нет никакой идеи. Дуров или я, не помню хорошенько, кто из нас, спросили его, что он разумеет под содержанием и какие идеи должна проводить наша литература? На это он отвечал, что литераторам нашим не достает эрудиции, что они должны учиться, что тогда они сами будут знать, какое содержание необходимо для литературы; что Ж. Санд и Е. Сю люди прежде всего ученые, что историю они знают, как никто из нас не знает; что и он, и мы знаем, что 2 X 2 = 4 и Остроградский&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt; знает, что 2 X 2 = 4, но между его знанием математики и нашим большая разница. Я не стал с ним спорить и просил его прийти скорее к заключению.

Я потому не стал с ним спорить, что мой взгляд на литературу как на искусство диаметрально противоположен с тем, какой высказал г-н Петрашевский в этот вечер. Мое мнение — и это мнение я разделяю, сколько мне известно, со всеми знакомыми мне литераторами, — состоит в том, что искусство должно быть чистым искусством, что оно не должно подчиняться идеям, а в художественных образах воспроизводить действительную жизнь так, как она есть. Иначе это будут не произведения искусства, а вялые диссертации на заданную тему. Лица в них не будут живыми лицами, а какими-то бесцветными силлогизмами, сухими цифрами, которыми автор будет силиться доказать свою задачу. Опыт удостоверяет в справедливости моего мнения. Все литературные произведения, цель которых не живое представление действительности, а разрешение какой-нибудь психологической или общественной задачи, — вялы и бесцветны. Отчего те романы, в которых Ж. Санд является просто художником, целомудренным живописцем жизни и людей, гениальны, и отчего нельзя сказать того же о тех произведениях этой писательницы, где она является философом? Жизнь вечна, а идеи мрут и меняются вместе с поколениями: оттого одни произведения вечны, а другие, написанные под влиянием господствующих идей века, эфемерны.

Я с намерением упоминаю о своем взгляде на литературу с тою целию, чтоб показать, что мы бы вероятно не согласились в нем с г-ном Петрашевским, а потому и входить в спор с ним об этом было бы совершенно попустому. Я с самого начала заметил, что г-н Петрашевский плохой критик в деле литературы. Сверх того представлялся гораздо лучший способ убедить его, что он говорит как человек, совершенно не знающий ни настоящего положения нашей литературы, ни ценсурных установлений. Вот почему, как только перестал он говорить, я сказал ему: «Положим, что нашлись бы у нас литераторы достаточно ученые и нечуждые современных идей… положим это — спрашивается теперь, ''как'' станут они выражать их в литературных произведениях?» «Надобно сперва знать, что выражать», — отвечал он. «Вы меня не поняли, — заметил я, — я говорю о ценсуре»… Тут завязался разговор, который я уже имел честь довести до сведения Следственной комиссии.

Дуров возражал в этом же роде, но слов его, сколько ни стараюсь, припомнить не могу, тем более что лишь только Петрашевский перестал говорить, всеобщее молчание нарушилось, все встали с своих мест, со всех сторон поднялись возражения, замечания и главный спор раздробился в несколько споров: разговор сделался перекрестным, и я перестал принимать в нем участие. В эту же минуту подали ужин, после которого я немедленно ушел домой.

Вот все, что я могу припомнить об этом вечере. Вообще на этих вечерах мне было скучно: доказательство, что я посещал их весьма редко, а в последние три месяца, а может быть даже и больше, — вовсе перестал на них являться. Уж по своему характеру я не люблю споров. Не обладая даром слова и не сознавая в себе нисколько таланта привлекать всеобщее внимание, я ''никогда'' и ''ничего'' не говорил, не читал там во всеуслышание, и если б в последний вечер речь была не о литературе — предмете, для меня наиболее интересном, — если б, кроме Дурова и меня, был тут еще кто-нибудь из литераторов, то я и не вмешался бы в общий разговор. Зашел я на этот вечер случайно, ушел раньше всех, и если все говорить, то даже раскаивался потом дорогой в том, зачем принимал участие в разговоре, потому что чувствовал, убедить я не убедил, а только вынес из всего этого неприятное впечатление.

В заключение скажу, что я готов, если только Комиссии будет угодно это, высказаться весь перед нею, высказать и мнения свои и свой взгляд на жизнь и вещи, одним словом, я готов со всею искренностью честного человека высказать ей все, о чем я размышлял и задумывался. Я не побоюсь этого, потому что чувствую себя невиновным.

Теперь одна всепокорнейшая просьба и, признаюсь, я высказываю ее с чувством страха и нерешительности. Я оставил жену свою в страшном, отчаянном положении. Она недавно разрешилась от бремени и сама кормит.&lt;sup&gt;17&lt;/sup&gt; Несчастие, обрушившееся надо мною, может иметь на нее гибельное влияние. Сверх того, мы люди бедные. Кроме рук моих и труда у семейства моего нет других средств к пропитанию. Если я уж не могу быть возвращен теперь семье своей, то да позволено мне будет, по крайней мере — и я прошу об этом с чувством надежды — уведомить жену свою о себе,&lt;sup&gt;18&lt;/sup&gt; успокоить ее и сколько-нибудь утешить. Вот уже шесть дней, как я в заключении, и в эти шесть дней&lt;sup&gt;19&lt;/sup&gt; среди тоски и скуки, без книг, без всякого умственного развития, я ни на минуту не могу отрешиться мыслью от своего семейства и от забот о его положении. Мне самому было бы благодетельным утешением хоть что-нибудь узнать о нем.

С чувством страха, но вместе и надежды, представляю я эту покорнейшую просьбу мою благосклонному вниманию Следственной комиссии.

Отставной инженер-подпоручик Михаил Достоевский.

{{right|10 мая 1849 г. &lt;Л. 4—6 об.&gt;.}}

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; В Кондуитном списке Ревельской инженерной команды М. Достоевский числится под № 4; указано, что в службу он вступил 25 января 1838 г. (ЦГВИА, ф. 827, оп. 8, № 132). Дальнейшее продвижение по службе отражают документы: Формулярный список о службе и достоинстве Свеаборгской инженерной команды полевого инженер-прапорщика Достоевского от 1 сентября 1847 г. (там же, № 1224). 9 января 1841 г. М. Достоевский переведен в полевые инженер-прапорщики (см. дело о производстве М. Достоевского в инженер-прапорщики от 27 февраля 1841 г. — ЦГАОР, ф. 312, оп. 1, № 2012): в Ревельскую инженерную команду определен 25 апреля 1838 г., в Нарвскую — 18 января 1841 г. (прибыл к месту службы 14 февраля), вновь переведен в Ревельскую команду 22 марта 1841 г. и в Свеаборгскую — 11 мая 1847 г. Указ об отставке М. Достоевского датирован 5 октября 1847 г. (приказ генерал-инспектора по инженерной части от 14 октября 1847 г. — ЦГВИА, ф. 312, оп. 2, № 1844).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; В формулярном списке М. Достоевского указано, что в имении числится 87 душ (ЦГВИА, ф. 827, оп. 8, № 1224). О бедственном положении дел в имении свидетельствует переписка супругов Карениных с братьями Достоевскими. 14 июля 1848 г. В. М. Каренина сообщает А. М. Достоевскому, что долг в Опекунский совет составляет около двух тысяч и Черемошню грозятся продать. «С деревни последний год не получали никакого доходу», — пишет она весной 1849 г. (ИРЛИ, ф. 56, оп. 1, № 82, л. 32). 1 июля 1849 г. П. А. Карепин переслал на имя А. М. Достоевского 75 р. серебром с просьбой поделить между Михаилом, Николаем и собою (там же, л. 35 об.). Возник вопрос о продаже имения и разделе вырученной суммы между совладельцами, но из-за несовершеннолетия младшей из совладелиц — Александры Михайловны (р. 1835 г.) — продажа имения оказалась невозможной (см.: Достоевский А. М. Воспоминания, с. 184).

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; С А. Н. Плещеевым (1825—1896) и А. И. Пальмом (1823—1885), посетителями кружка С. Ф. Дурова (1816—1869), М. М. Достоевский познакомился через брата Федора. При допросах эти лица также назвали М. Достоевского в числе своих хороших знакомых (Дело петрашевцев, т. III. М. —Л., Изд-во АН СССР, 1956, с. 194, 272, 308).

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; П. А. Карепин (1796—1851) — муж Варвары Михайловны Достоевской, с 1840 г. опекун имения Достоевских. По списку от 1 декабря 1848 г. П. А. Карепин числится обер-аудитором при военном генерал-губернаторе Москвы А. А. Закревском (см.: Адрес-календарь. Месяцеслов с росписью чиновных особ, или Общий штат Российской империи. СПб., 1827 — прод. на 1849 г., ч. I).

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; В. Р. Лейкина в своей книге «Петрашевцы» (М., 1924, с. 116) указывает более раннюю дату — зима 1847 г. Н. Ф. Бельчиков в работе «Показания Ф. М. Достоевского по делу петрашевцев» указывает, что знакомство М. М. Достоевского с Петрашевским состоялось осенью 1847 г. на квартире у Ф. М. Достоевского (Красный архив, 1931, т. II, с. 138). Этому соответствуют показания Ф. М. Достоевского: «Брат мой Михайло Достоевский познакомился с Петрашевским &lt;…&gt; когда жил со мной вместе по приезде из Ревеля» (Н. Ф. Бельчиков. Достоевский в процессе петрашевцев. М., изд-во «Наука», 1971, с. 125).

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Поскольку Комиссии, как явствует из вопросов 14 и 16, было известно о собраниях у Дурова и обеде у Спешнева, М. Достоевский перечисляет лишь тех посетителей Петрашевского, которых он встречал и у Дурова. Кроме них он называет только Н. М. Чирикова, квартировавшегося у Петрашевского и потому знакомого всем, и И. М. Дебу, которого называет в числе своих знакомых и Ф. М. Достоевский (там же).

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Спрошенный об этом же С. Ф. Дуров показал: «Я, собственно, положительно утверждал, что ценсора преследуют более фразы и слова, нежели сами идеи, если только идеи верны и ничьей личности не затрагивают, а этого весьма достаточно для художественного произведения. Если иногда случается, что ценсор, не вникнув в смысл вещи, черкает статью, то мы имеем полную возможность объясниться с ним лично, высказать ему, в чем дело, и убедить его быть снисходительней» (Дело петрашевцев, т. III, с. 199).

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; Шелков Алексей Дмитриевич (р. 1825) — сожитель Дурова и Пальма; принимал участие в кружке и присутствовал на обеде у Спешнева, когда Н. П. Григорьев читал «Солдатскую беседу». Освобожден из-под ареста 6 июля 1849 г. с отдачей под секретный надзор (см.: ЦГАОР, ф. 109, оп. 5, № 214, ч. 20).

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Кашевский Николай Адамович (р. 1820) — чиновник морского министерства, музыкант. Подвергался допросу 1 августа 1849 г.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Следующие далее в этом пункте слова были добавлены М. Достоевским позднее.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; В заключении Следственной комиссии по поводу деятельности кружка Дурова сказано: «…когда явно обнаружилось, что цель их &lt;вечеров Дурова. —'' ред.&gt;'' изменяется, то Достоевский — 2-й, Пальм и некоторые другие признали необходимым их прекратить» (Петрашевцы. М., 1907, с. 131). См. также показания В. А. Головинского о вечерах Дурова (Дело петрашевцев, т. III, с. 229—230).

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; О том, что Черносвитов Рафаил Александрович (р. 1810) — шпион, М. Достоевский слышал прежде всего от своего брата, Федора (см. об этом: Бельчиков Н. Ф. Достоевский в процессе петрашевцев, с. 146—148. Здесь приведены слова Ф. М. Достоевского: «…мне кажется, что Черносвитов просто шпион»). В. И. Семевский указывает, будто такое подозрение возникло впервые у М. Достоевского (Семевский В. И. М. В. Буташевич-Петрашевский и петрашевцы, ч. I. М., 1922, с. 190).

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; Белецкий Петр Иванович (р. 1819) — к указанному времени учитель истории во II Кадетском корпусе. Освобожден 9 июля 1849 г. с запрещением преподавать в учебных заведениях (см. о нем: Бельчиков Н. Ф. Достоевский в процессе петрашевцев, с. 235).

&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; После выхода в отставку (14 октября 1847 г.). М. Достоевский жил в основном литературным трудом. За время, протекшее с момента отставки до ареста, были опубликованы следующие произведения: перевод «Рейнеке Лис» Гете, повести «Дочка» и «Господин Светелкин», рассказ «Воробей» («Отечественные записки». 1848, №№ 1, 8, 10 и 11), а также статья «Сигналы литературные» («Пантеон», 1848, № 3).

&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt; О цензуре у Петрашевского говорили 1 апреля; по словам агента Литонелли, Петрашевский признавал относительную полезность цензуры (см., например: Дело петрашевцев, т. III, с. 196—197).

&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt; Остроградский Михаил Васильевич (1801—1861) — математик, с. 1830 г. — ординарный академик Российской академии наук, преподаватель математики и специальных учебных заведениях, в том числе Главном Инженерном училище (с 1840 г.) и в Артиллерийском училище (с 1841 г.). См. о нем: Сомов О. И. Очерк жизни и ученой деятельности М. В. Остроградского. — «Записки Академии наук», 1863, т. 3, кн. 1; Гнеденко Б. В. М. В. Остроградский. Очерки жизни, научного творчества и педагогической деятельности. М., 1952.

&lt;sup&gt;17&lt;/sup&gt; К моменту ареста М. М. Достоевский был единственным кормильцем большой семьи. Старшему сыну его Феде (Ф. М. Достоевский-младший, 1842—1906) было неполных семь лет, дочери Марии (1843—1888) — шесть, около трех лет сыну Михаилу (М. М. Достоевский-младший, 1846—1896) и четыре месяца дочери Надежде (умерла в младенчестве).

&lt;sup&gt;18&lt;/sup&gt; До июля 1849 г. всем арестованным была запрещена переписка с родными; очевидно, М. Достоевскому отказали в этой просьбе. Некоторые сведения о муже Э. Ф. Достоевская могла получить в III отделении, куда ее вызвали 31 мая для возвращения документов, отобранных у мужа при аресте (ЦГАОР, ф. 109, оп. № 5, 1849 г., № 214, ч. 24, л. 10).

&lt;sup&gt;19&lt;/sup&gt; Ошибка М. М. Достоевского: он был арестован 5 мая, следовательно, даже считая день ареста, прошло к этому времени пять дней.

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Мемуары]]
[[Категория:Михаил Михайлович Достоевский]]
[[Категория:Литература 1849 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Михаил Михайлович Достоевский]]</text>
      <sha1>770kmkqboe2fy8gpox8pu6ynnj3w3bb</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Из писем П. Н. Савицкому (Трубецкой)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1044459</id>
    <revision>
      <id>5743274</id>
      <parentid>5327757</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:03Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Из писем П. H. Савицкому (Трубецкой)]] в [[Из писем П. Н. Савицкому (Трубецкой)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5327757</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="23442" sha1="o7xrimlcqmzqku2rwd39ii3xg9zcey9" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Сергеевич Трубецкой
| НАЗВАНИЕ              = Из писем П. Н. Савицкому
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1929
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/t/trubeckoj_n_s/text_1929_pisma_savitzkomu.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== H. С. ТРУБЕЦКОЙ ===

=== Из писем П. Н. Савицкому ===
Н. Ф. Федоров: pro et contra: В 2 кн. Книга вторая

СПб.: РХГА, 2008.

==== 1 ====

&lt;center&gt;1 января 1933&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;&lt;/center&gt;

Вы спрашиваете моего суждения о харбинских федоровцах. Не будучи философом, я, конечно, не могу судить особенно компетентно. Сочинение А. К. Горностаева «Достоевский и Федоров»&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; не выдерживает никакой критики. Это — совершенно недопустимый подход к литературе. Другое его сочинение, «Толстой и Федоров»&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt;, несколько лучше, главным образом потому, что оперирует не с литературными произведениями, а с биографическими данными. Но, в общем, непременное желание федоровцев доказать решающее влияние Федорова на всех русских мыслителей своего времени совершенно антиисторично. Положительных свидетельств о таком влиянии слишком мало, и только разглядывая их сквозь лупу сектантского фанатизма, можно усмотреть в них то, что усматривают федоровцы. При этом упускается из виду крайне неустойчивый и склонный к минутным увлечениям характер русских «богоискателей-профессионалов» того времени. И Достоевский, и Толстой того времени, а уж особенно Владимир Соловьев вполне могли написать кому-нибудь восторженное письмо, что-де они с ним во всем согласны, неделю-две носиться с каким-нибудь открытым ими мыслителем, а через год уже настолько его позабыть, что и следов-то не разыщешь. Из произведений Остромирова я читал только «Организация мировоздействия»&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt;. Высказываться об этой книге значит высказываться о федоровстве вообще&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt;, к чему я, повторяю, как не философ и не богослов не компетентен. При чтении федоровских книгу меня возникают вот какие мысли. Чего, собственно, требует от людей Федоров, говоря практически? Чтобы люди сосредоточили все свои усилия на упразднении смерти и воскресении мертвых. Но ведь существуют ученые медики, которые только и делают, что ищут способы упразднения смерти. Правда, зато есть некоторое (кстати, вовсе уж не такое большое) число ученых артиллеристов и других подобных им, которые изобретают способы массового уничтожения людей. Но неужели дело упразднения смерти подвинулось бы, если бы этих инженеров-артиллеристов не было или если бы им всем было приказано учиться медицине и заниматься исканием способов упразднения смерти? Конечно, нет. Научные открытия зависят не от числа изобретателей, ломающих себе голову над какой-нибудь проблемой. В современной Америке (да и в Европе) гениальный медик, которому удастся изобрести не то что средство упразднения смерти, а хотя бы средство против рака или против туберкулеза, заработает на своем открытии гораздо больше, чем инженер-артиллерист, изобретший какую-нибудь ужасную пушку. Т&lt;аким&gt; о&lt;бразом&gt;, материальная выгода и при современной цивилизации толкает людей скорее к тому, чтобы заниматься научной медициной. И если, тем не менее, не все на это идут, то объясняется это тем, что большинство людей к этому роду деятельности не чувствуют призвания, а без призвания наукой плодотворно заниматься нельзя, — это все мы, ученые, знаем, знаем и то, что каждый ученый имеет призвание только к одному определенному кругу наук, и только в пределах данных наук может что-нибудь дельное изобресть (если он вообще по своей природе изобретатель). Если упразднение смерти и воскресение усопших должно быть достигнуто «прогрессом науки», — то это есть отнюдь не «общее дело», а дело очень небольшого числа ученых специалистов, работающих в лабораториях. — Церковь учит, что в последний день мертвые воскреснут, плоть преобразится, сделается новая земля и новое небо и что все это произойдет чудом, по слову Божию. О том, чтобы в этом участвовали сами люди, ничего нигде в Писании не сказано, и Отцы Церкви понимали это так, что воскресение и преображение произойдет без активного участия человеческого разума. Федоров предлагает верить, что все это произойдет благодаря научному прогрессу. Спрашивается: чему легче поверить? Кому, как мне, много пришлось на своем веку полечиться, тот знает цену современной медицины и в ее грядущее всемогущество верить не склонен. Да и вообще, когда заглянешь за кулисы современной науки… Словом, я считаю, что толкование Святых Отцов куда правдоподобнее мечты Федорова. — Не понимаю я в федоровстве и еще одного. В Писании определенно сказано: «и изъидут сотворшая благая в воскресение живота, а сотворшая злая — в воскресение суда»&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt;. Как различить эти две категории воскресших при химическо-биологическом способе воскресения? Вообще вся этическая сторона Философии Федорова совершенно искусственно прикреплена к «организации воздействия на мироздание». Тут, с одной стороны, спекуляция на игру слов: «дружная работа», т. е. коллективное и хорошо организованное действие, вовсе не предполагает «дружбы», т. е. взаимного доброжелательства. С другой стороны, спекуляция на распространенный в обществе миф о том, будто ученые занимаются наукой из любви к человечеству (тогда как на самом деле для настоящего, хорошего ученого его наука просто страсть — как игра для игрока или вино для алкоголика, — а об человечестве они не думает). — Все мировоззрение Федорова представляется мне некоторым эквивалентом позитивишческого культа Разума, но только глубоко автохтонным русским. Безоговорочная вера в науку и в прогресс была характерна для того времени. У Федорова эта вера настолько сильна, что стала равна религии. Не думаю, однако, чтобы при настоящем философском подходе можно было оправдать это отождествление науки и религии.

Во всяком случае, дальневосточные федоровцы меня интересуют, и я очень рад буду и впредь получать их издания, несмотря на то, что сам ни в коей мере не являюсь сторонником Федорова.

==== 2 ====

&lt;center&gt;19 июня 1934&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt;&lt;/center&gt;

Когда сравниваем современную стадию евразийства с докламаровским периодом, приходится констатировать упадок идеологического творчества, а главное — упадок идеологической самостоятельности. Соблазн вместо выковывания собственной самобытной идеи принять готовые чужие учения Маркса и Федорова восходит к Сувчинскому&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt;. Соблазн этот не только не преодолен, но наложил на все последующее евразийство, как кламарское, так и некламарское, глубокий отпечаток. Разговоры о синтезе Федорова и Маркса все продолжаются, и не только у дальневосточных попутчиков евразийства, но, по-видимому, и в европейских еа-группах. В свое время Сувчинский и Мирский руководились отчасти снобизмом, а отчасти просто подготовляли капитуляцию перед большевизмом: марксизм нужно было принять, потому что он-де в СССР глубоко укоренился, и от него «новый правящий отбор» отказаться не может, а федоровщина есть удобный мост от православия к материализму. В настоящее время евразийцы, толкующие о синтезе марксизма и федоровщины, либо руководствуются «тактическими соображениями», либо просто ленятся выдумать что-нибудь свое собственное и, расписываясь в своем идеологическом бессилии, готовы ухватиться за любые&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; чужие идеи. Во всяком случае, вопрос об истинности или ложности этих идей, в сущности, далее не ставится, а ставится вопрос лишь об их прагматической ценности — явление, по-моему, глубоко упадочное. Чтобы выпрямить идеологическую линию евразийства, необходимо резко порвать с федоровщиной&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt;, и прекратить подлаживание к марксизму&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt;.

=== КОММЕНТАРИИ ===
&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; Печатается по машинописной копии, хранящейся в собрании Fedoroviana Pragensia (FP.I.3.27).

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; ''Горностаев А. К.'' [А. К. Горский]. Рай на земле. К идеологии творчества Ф. М. Достоевского. Ф. М. Достоевский и Н. Ф. Федоров. Харбин, 1929.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; ''Горностаев А. К.'' [А. К. Горский]. Перед лицем смерти: Л. Н. Толстой и Н. Ф. Федоров. Харбин, 1928.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; ''Остромиров А.'' [А. К. Горский]. Н. Ф. Федоров и современность. Вып. 3. Организация мировоздействия. Харбин, 1932.

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; Фраза Н. С. Трубецкого весьма характерна. Русской эмиграции идеи Федорова зачастую становились известны не из собственных его работ (дореволюционное издание I—II томов «Философии общего дела» было тогда практически недоступно, а новое издание, предпринятое Сетницким в Харбине, остановилось на третьем выпуске, включив в себя лишь третью часть I тома), а из книг и статей его последователей — Горского, Сетницкого, в меньшей степени — В. Муравьева. Это накладывало свой отпечаток на восприятие идей мыслителя, определяя и линии критической оценки, которая нередко оказывалась критикой ''интерпретации'', а не первоисточника, полемикой с авторскими построениями Горского, Сетницкого, Муравьева, а не с самим Федоровым.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; Ин 5:29.

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; Печатается по: FP.I.3.27. Этот фрагмент письма Трубецкого Савицкому, перепечатанный на машинке К. А. Чхеидзе, был вложен в его письмо Н. А. Сетницкому от 22 июня 1934 г. На тексте имеются пометы Чхеидзе.

Письмо Трубецкого было написано в преддверии евразийского совещания, состоявшегося в Праге в июле 1934 г. Облик евразийства 1930-х гг., значительно эволюционировавшего по сравнению с евразийством эпохи «Исхода к Востоку», не удовлетворял родоначальника движения. Выдвинутая К. А. Чхеидзе концепция «совершенной идеократии», в фундамент которой легли идеи Федорова, раздражала его: в ней достигла своего апогея та тенденция к «оправданию истории», построению целостной религиозной концепции социального действия, которая развивалась в евразийстве еще с середины 1920-х гг. и вступала в конфликт с установками теоретиков раннего евразийства Г. В. Флоровского и самого Трубецкого (см. подробнее: ''Гачева А. Г.'' Неизвестные страницы евразийства 1920—1930-х гг. К. А. Чхеидзе и его концепция «совершенной идеократии» // Вопросы философии. 2005. № 9). Наконец, раздражало Трубецкого и то внимание, которое уделяла Пражская евразийская группа обсуждению федоровской темы. Так, 23 января 1934 г., по инициативе К. А. Чхеидзе и П. Н. Савицкого, пражане обсуждали статью Н. А. Сетницкого «Евразийство и пореволюционники» и вопрос о «евразийстве и федоровстве» звучал там полногласно. Члены группы активно знакомились с харбинскими изданиями. Предполагали посвятить отдельный семинар второму сборнику «Вселенское Дело». Идеи Федорова горячо обсуждались в эстонской и брюссельской евразийских группах (см. ниже фрагменты переписки Чхеидзе с эстонскими евразийцами). В 1933—1934 гг. они звучали на страницах «Евразийца», «дискуссионного внутри-евразийского органа». В № 22 (май 1933) печатались выдержки из письма о Федорове эстонского евразийца С. И. Чуева, а в примечании от редакции выражалась благодарность за «последнюю брошюру А. Остромирова „Н. Ф. Федоров и современность“» и говорилось об актуальности идей Федорова. В № 24 (май 1934) была помещена рецензия И. А. Перфильева на «Вселенское Дело» (С. 20—24): Перфильев подробно разбирал сборник, представляющий, по его мнению, «ценный труд» для евразийцев, и констатировал, что правое крыло евразийства, «долго боровшееся против федоровства», в конечном итоге «приняло его» (С. 20). В № 25 (июнь 1934) печатались «Мысли федоровца» за подписью «Идеократ». Скрывшийся под сим псевдонимом член эстонской евразийской группы И. С. Снетков призывал тех евразийцев, которые «восприняли учение Н. Ф. Федорова как непреложную истину, которой суждено лечь в основу великого будущего нашей страны», работать над собой, нравственно воспитывать себя, так, чтобы слово не расходилось с делом: «Борьба объединенного человечества с тлением, распадом, смертью; борьба с темными силами природы должна начаться борьбою человека с самим собой» (С. 7).

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; К этой фразе Чхеидзе делает на полях приписку: «Фраза „сделана“ по немецкому образцу!»

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; Комментарий Чхеидзе: «Это словечко показывает градус несправедливого раздражения е&lt;вр&gt;а&lt;зийско&gt;го Юпитера».

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; Комментарий Чхеидзе: «Сие не произойдет!»

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; Комментарий Чхеидзе: «А „подлаживания“ и вовсе нету».

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Переписки]]
[[Категория:Эпистолярий]]
[[Категория:Николай Сергеевич Трубецкой]]
[[Категория:Литература 1929 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Сергеевич Трубецкой]]</text>
      <sha1>o7xrimlcqmzqku2rwd39ii3xg9zcey9</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Essai sur la médecine dans ses rapports avec l'état, par M. F. C. Markus (Майков)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1099471</id>
    <revision>
      <id>5743407</id>
      <parentid>5651348</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T11:56:45Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Essai sur la médecine dans ses rapports avec l'état, par М. F. C. Markus (Майков)/ДО]] в [[Essai sur la médecine dans ses rapports avec l'état, par M. F. C. Markus (Майков)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5651348</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="12995" sha1="1k109bcke3pahq7bz0gwmghi6nbq2np" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Валериан Николаевич Майков
| НАЗВАНИЕ              = Essai sur la médecine dans ses rapports avec l'état, par М. F. C. Markus
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1847
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/m/majkow_w_n/text_1847_essay_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
'''Essai sur la médecine dans ses rapports avec l'état''', ''par'' М. F. C. Markus, ''Dr en М. et Ch., Médecin ordi, naire de S. М. l’Impératrice de toutes les Russies, etc. etc. Premiиre section:'' Organisation Medicale (Объ отношеніяхъ Медицины къ Государству. ''Сочиненіе'' М. Ф. К. Маркуса, ''доктора медицины и хирургіи, лейб-медика Двора Ея И. В. Императрицы Всероссійской, и проч. и проч. Первое отдѣленіе: Врачебное Устройство. Санктпетербургъ. 1847. Во франц. тип. Въ 8-ю д. л. 155 стр. (Съ примѣчаніями.)''

Книга эта — начало полнаго теоретическаго и практическаго изложенія науки, извѣстной подъ названіемъ государственной медицины или государственнаго врачебновѣдѣнія (Medicina Publica s. Politico-forensis). Сочиненіе лейб-медика Маркуса будетъ состоять изъ двухъ частей: первая посвящается развитію общихъ началъ, вторая — приложенію тѣхъ началъ къ потребностямъ государства. Сверхъ-того, все сочиненіе подраздѣляется на четыре отдѣленія: первое заключаетъ въ себѣ врачебное устройство въ государствѣ. Изданный нынѣ выпускъ посвященъ изложенію этого устройства.

Авторъ выразилъ мысли свои о врачебномъ устройствѣ не въ сухихъ формулахъ отвлеченной теоріи, а въ живомъ очеркѣ современнаго состоянія этого устройства въ Германіи, Франціи, Англіи и Италіи. Онъ самъ называетъ свои выводы «сводомъ всего лучшаго, что въ наше время было выражено въ главнѣйшихъ современныхъ сочиненіяхъ о необходимости преобразованій во врачебномъ устройствѣ» (стр. 19).

Требованія такого преобразованія находятся въ совершенномъ согласіи съ духомъ настоящаго времени. Понятно, что только въ девятнадцатомъ столѣтіи могли они сдѣлаться общимъ голосомъ образованныхъ врачей Европы. «Съ живѣйшимъ удовольствіемъ слѣдилъ я» говоритъ ученый авторъ: «за преніями совѣщательнаго собранія, въ которомъ принимали участіе до тысячи-ста представителей интересовъ медиковъ, хирурговъ и фармацевтовъ Франціи; они раздѣлились на двадцать-четыре коммиссіи, изъ которыхъ каждая занималась предварительнымъ уясненіемъ вопросовъ, предназначавшихся къ разрѣшенію, и я не могъ не прійдти въ восторгъ, видя заочно, съ какою энергическою горячностью выборные великаго медицинскаго сословія цѣлаго народа въ первый разъ открыто и благородно защищали права своей науки передъ глазами образованнаго міра» (стр. 41). Этотъ съѣздъ французскихъ врачей происходилъ въ Парижѣ въ 1845 году. Результатомъ его былъ проектъ закона о преобразованіи врачебнаго устройства. Англійскій парламентъ еще въ 1834 году нарядилъ три коммиссіи для изслѣдованія положенія медицины въ Англіи. Въ томъ же году вышли превосходные отчеты, доказывающіе, что ни въ одномъ европейскомъ государствѣ медицина не находится въ такомъ плачевномъ отношенія къ обществу, какъ въ этой странѣ, оказавшей такъ много услугъ врачебной наукѣ. «Но мы не смѣемъ сомнѣваться» говоритъ авторъ: &quot;что практическая мудрость, выражающаяся во всѣхъ новѣйшихъ грандіозныхъ учрежденіяхъ Англіи, и ''common spirit'', духъ общественности, связующій всѣ силы этой странны, когда дѣло идетъ о достиженіи цѣли истинно-человѣчной, устроитъ наконецъ ея медицину сообразно съ величіемъ государства и положеніемъ его въ образованномъ мірѣ, лишь&quot;только необходимость новыхъ учрежденій по этой части войдетъ въ общее народное сознаніе&quot; (стр. 54). Практическое бездѣйствіе Германіи и Италіи много объясняется раздробленностью владѣній, составляющихъ ту и другую страну. Особенно это можетъ быть примѣнено къ Италіи, какъ къ странѣ, вовсе неимѣющей политическаго средоточія. Впрочемъ, какъ бы то ни было, въ Германіи и Италіи медики также сильно возвышаютъ голосъ свой въ пользу преобразованія, по примѣру Франціи и Англіи. Подвергнувъ разбору замѣчательнѣйшія изъ новѣйшихъ сочиненій по части государственной медицины, лейб-медикъ Маркусъ выводитъ изъ нихъ слѣдующія заключенія о настоящемъ положеніи врачебнаго устройства въ большей части европейскихъ государствъ:

«1) Медицинское управленіе почти нигдѣ не представляетъ надлежащаго сосредоточенія (centralisation); почти нигдѣ не существуетъ по этой части ни бдительнаго контроля, ни властей съ вліяніемъ.

«2) Мѣстныя медицинскія учрежденія, если гдѣ и существуютъ, отличаются совершеннымъ безсиліемъ и апатіей.

«3) Существованіе во всѣхъ почти государствахъ разнаго рода оффиціально признаваемыхъ второстепенныхъ врачей (officiers de santé, Wundärzte, surgeons-apothecaries) доказываетъ недостаточность общепринятыхъ началъ медицинскаго преподаванія.

«4) Государственная служба врачей] также требуетъ вездѣ совершеннаго преобразованія; часто требуется отъ нихъ огромная отвѣтственность, а между-тѣмъ нигдѣ ихъ назначеніе къ должностямъ не зависитъ отъ однѣхъ медицинскихъ властей, и нигдѣ не пользуются они достаточнымъ довѣріемъ со стороны правительства.

«5) Права и преимущества врачей мало согласны съ достоинствомъ ихъ званія; а при сильной конкурренціи лицъ, занимающихся медицинской практикой въ большихъ городахъ, при маломъ вознагражденіи врача за его труды, сравнительно съ потерею времени, которое онъ могъ бы употребить на другое, болѣе-прибыльное занятіе, нетребующее ни тѣхъ свѣдѣній, ни тѣхъ способностей, ни того самоотверженія, — его будущность и будущность его семейства едва-ли разнится отъ будущности пролетарія.

6) Отношенія врачей къ больнымъ и между собою нигдѣ не опредѣлены законодательствомъ съ надлежащею строгостью и полнотою.

«7) Постоянно-увеличивающійся пауперизмъ, бичъ современнаго общества, увеличиваетъ съ каждымъ днемъ и число больныхъ. Поэтому, расходъ на леченіе бѣдныхъ долженъ занять одно изъ первыхъ мѣстъ въ годовыхъ бюджетахъ европейскихъ государствъ» (стр. 61—66).

Въ заключеніе, авторъ признаетъ кореннымъ источникомъ исчисленныхъ имъ золъ — недостаточность общепринятой системы преподаванія медицины. По этотъ предметъ будетъ разсмотрѣнъ во второмъ отдѣленіи.

Судя по началу, сочиненіе лейб-медика Маркуса предназначено не для однихъ врачей: изложеніе его не имѣетъ въ себѣ ничего техническаго и изобилуетъ общезанимательными историческими и статистическими подробностями. Сверхъ-того, оно написано прекраснымъ языкомъ и въ высокой степени проникнуто сердечною теплотою.

{{right|''«Отечественныя Записки», № 4, 1847''}}

[[Категория:Публикации в журнале «Отечественные записки»]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Валериан Николаевич Майков]]
[[Категория:Литература 1847 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Валериан Николаевич Майков]]</text>
      <sha1>1k109bcke3pahq7bz0gwmghi6nbq2np</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Н. М. Ядринцев. Биографический очерк, составленный Б. Глинским/МБ 1895 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1099660</id>
    <revision>
      <id>5743254</id>
      <parentid>5742651</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:42Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[H. М. Ядринцев. Биографический очерк, составленный Б. Глинским/МБ 1895 (ДО)]] в [[Н. М. Ядринцев. Биографический очерк, составленный Б. Глинским/МБ 1895 (ДО)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5530566</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5111" sha1="m91jberijm0dy4lfqy5o81bn6w0nxnk" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Михайлович Ядринцев
| НАЗВАНИЕ              = Н. М. Ядринцев. Биографический очерк, составленный Б. Глинским, с предисловием В. Острогорского и приложением воспоминаний Г. Потанина
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1895
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Мир Божий|Міръ Божій]]», № 6, 1895.  [http://az.lib.ru/j/jadrince_n_m/text_1895_yadrintzev_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
'''Н. М. Ядринцевъ. Біографическій очеркъ, составленный Б. Глинскимъ, съ предисловіемъ В. Острогорскаго и приложеніемъ воспоминаній Г. Потанина'''. Изд. Д. И. Тихомірова. Ц. 50 к. Москва, 1895 г. «Эта небольшая книжка — только скромная попытка почтить свѣжую память объ усопшемъ со стороны людей, его любившихъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ, и напомнить сибирякамъ о необходимости почтить эту память и увѣковѣчить ее какимъ-либо полезнымъ культурнымъ дѣломъ на пользу страны, столь горячо любимой покойнымъ Николаемъ Михайловичемъ», говоритъ въ предисловіи В. П. Острогорскій. Дѣйствительно, мысль его вполнѣ справедлива, и Сибири пора бы сдѣлать что-нибудь для памяти Ядринцева, который, по словамъ г. Потанина, «всю свою жизнь посвятилъ служенію этой области и въ теченіе цѣлаго тридцатилѣтія былъ почти единственнымъ сибирскимъ публицистомъ, въ которомъ, въ немъ почти одномъ, выразилась вся умственная жизнь, воплотилась вся общественная мысль Сибири». Онъ первый далъ ей понятіе о печати, какъ о силѣ, призванной бороться съ мракомъ невѣжества и насиліемъ произвола, первый освѣтилъ весь ужасъ ссылки, этого злѣйшаго бича Сибири, первый подалъ мысль о необходимости сибирскаго университета, наконецъ, явился чернорабочимъ въ области мѣстныхъ изысканій, увлекши своимъ примѣромъ другихъ. «Сибирскій духъ», какъ въ шутку окрестили Ядринцева въ литературныхъ кружкахъ Петербурга, онъ былъ дѣйствительно для Сибири такимъ «духомъ», въ лучшемъ и высокомъ значеніи этого слова. Единственная пока, очень тепло написанная и обстоятельная біографія г. Глинскаго даетъ живое представленіе о Ядринцевѣ, какъ о человѣкѣ, писателѣ и ученомъ.


[[Категория:Публикации в журнале «Мир Божий»]]
[[Категория:Критика]]
[[Категория:Николай Михайлович Ядринцев]]
[[Категория:Литература 1895 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Михайлович Ядринцев]]</text>
      <sha1>m91jberijm0dy4lfqy5o81bn6w0nxnk</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Л. Н. Толстой о «Вехах» (Спиро)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1100242</id>
    <revision>
      <id>5743291</id>
      <parentid>5706658</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:20Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Л. H. Толстой о «Вехах» (Спиро)]] в [[Л. Н. Толстой о «Вехах» (Спиро)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5706658</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="10176" sha1="ddzhqw4s7d7e9f9kkc5zvq8zky7aswq" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Сергей Петрович Спиро
| НАЗВАНИЕ              = [[Лев Николаевич Толстой|Л. Н. Толстой]] о «[[Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции (1909)|Вехах]]»
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = Русское слово. 1909. № 114. 21 мая (3 июня). С. 2
| ИСТОЧНИК              = Вехи: pro et contra. — СПб.: РХГИ, 1998. — (Русский путь); [http://az.lib.ru/s/spiro_s_p/text_1909_tolstoy_o_vehah.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 3
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}

=== Л. Н. Толстой о «Вехах» ===
На днях «Русское слово» сообщило, что Л. Н. Толстой пишет статью по поводу сборника «Вехи».

Вчера по поручению редакции я ездил в Ясную Поляну. Лев Николаевич в беседе со мною подробно изложил свою точку зрения на вопросы, затронутые «Вехами».

— Я решил не печатать моей статьи, — заявил Лев Николаевич, — так как не желаю вызвать, боюсь этого, недоброе чувство в людях. А, между тем, очень рад высказать мысли, навеянные этой книжкой, почему и беседую с вами.

На днях я прочел в газете о собрании писателей, в котором при обсуждении взглядов, как там говорилось, старой и новой «интеллигенции» выяснилось, что новая интеллигенция признает для улучшения жизни людей не изменение внешней формы жизни, как это признает старая интеллигенция, а внутреннюю, нравственную работу людей над самими собой.

Лев Николаевич взял в руки выписку из «Вех» и, улыбаясь, прочел мне ее.

— Говорилось, например:

«О пиетете перед мартирологом интеллигенции», о том, как «героический максимализм проецируется вовне», как «психология интеллигентного героизма импонирует какой-то группе», как «религиозный радикализм апеллирует к внутреннему существу человека, а безрелигиозный материализм отметает проблему воспитания»; говорилось об «искусственно изолирующем процессе абстракции», об «адекватном интеллектуальном отображении мира», о том, что «революционизм есть лишь отражение», о «метафизической абсолютизации ценности разрушения» и т. п.

Лев Николаевич продолжал:

— Кроме же того, и самые ответы различных авторов сборника были различны и несогласны между собой. Так что я разочаровался, не найдя того, чего искал.

По странной случайности, кроме этого, вызванного во мне сборником, воспоминания о Сютаеве, в тот же день, в который читал сборник, я получил из Ташкента одно из значительных, получаемых мною от крестьян, писем — письмо от крестьянина, обсуждающее те самые вопросы, которые обсуждаются в сборнике, и так же определенно, как и слова Сютаева, но более подробно отвечающее на них.

Вот одна страница из этого удивительно безграмотно написанного письма.

При этом Лев Николаевич передал мне изложенное им содержание письма.

«Основа жизни человеческой — любовь, — пишет крестьянин, — и любить человек должен всех без исключения. Любовь может соединить с кем угодно, даже с животными, — вот эта любовь и есть Бог. Без любви ничто не может спасти человека, и потому не нужно молиться в пустое пространство и стену — нужно умолять каждому только самого себя о том, чтобы быть не извергом, а человеком. И стараться надо каждому человеку самому о хорошей жизни, а не нанимать судей и усмирителей. Каждый сам себе будь судьей и усмирителем. Если будешь смирен, кроток и любовен, то соединишься с кем угодно. Испытай каждый так делать, и увидишь иной мир и другой свет и достигнешь великого блага, так что прежняя жизнь покажется диким зверством. Не надо спрашивать у других, а самим надо разбирать, что хорошо и что дурно. Надо не делать другим, чего себе не хочешь. Как в гостях люди сидят за одним столом и все одно и то же едят и все сыты бывают, так и на свете жить надо, все одной землей, одним светом пользуемся, и потому все вместе должны и трудиться, и кормиться, потому что все ничье, и все мы в этом мире — временные гости. Ничего не надо ограничивать, надо только свою гордость ограничить и заменить ее любовью. А любовь уничтожит всякую злобу. А мы теперь все только жалуемся друг на друга и осуждаем, а сами, может быть, хуже тех, кого осуждаем. И все теперь, как низшие, так и высшие, ненавидят, так что далее готовы убить друг друга. Низшие думают этим убийством обогатить себя, а высшие усмирить народ. И это — заблуждение. Обогатиться можно только справедливостью, а устроить людей можно только увещанием, поддержкой, а не убийством. Кроме того, люди так заблудились, что думают, что другие народы — немцы, французы, китайцы — враги им и что можно воевать с ними. Надо людям подняться на духовную жизнь и забыть о теле и понять то, что дух во всех один. Поняли бы это люди — все бы любили друг друга, не было бы меж ними зла, и исполнились бы слова Иисуса, что Царство Божие на земле, внутри нас, внутри людей».

— Так, — сказал Лев Николаевич, — думает и пишет безграмотный крестьянин, ничего не зная о «политическом импрессионизме», ни об «инсценированной провокации», ни даже о русской орфографии!

=== Примечание ===
''Сергей Петрович Спиро'' (псевд.: Сергеев) — журналист, корреспондент газеты «Русское слово», постоянный интервьюер Л. Н. Толстого в последние годы его жизни.

[[Категория:Статьи]]
[[Категория:Публикации в газете «Русское слово»]]
[[Категория:Сергей Петрович Спиро]]
[[Категория:Публицистика 1909 года]]
[[Категория:Литература о Льве Николаевиче Толстом]]
[[Категория:Критика о сборнике «Вехи»]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Сергей Петрович Спиро]]</text>
      <sha1>ddzhqw4s7d7e9f9kkc5zvq8zky7aswq</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:История религий и тайных религиозных обществ (том 5, часть 1).djvu/15</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1127230</id>
    <revision>
      <id>5743402</id>
      <parentid>4609860</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T11:37:31Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Nilkonur</username>
        <id>136234</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>так в источнике, орфография</comment>
      <origin>5743402</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3375" sha1="ex144aso7cdx4jkgq3lvxal5001o1y3" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Ytrepe&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__ {{Колонтитул|14|ИСТОРIЯ РЕЛИГIЙ.|}}
&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
{{Перенос2|изоб|ражалъ}} четырехъ уголный камень (веѳилъ), подобный присланному въ Римъ Атталомъ, царемъ пессинонтскимъ въ 297 г. до Р. Х. При доставкѣ этого кумира въ Римъ, корабль сѣлъ на мѣль при устьи рѣки Альмо, съ которой былъ сдвинуть весталкою ''Клавдiею Квинтою'', не задолго передъ тѣмъ заподозрѣнною въ нарушенiи данного ею обѣта цѣломудрiя. Подвигомъ своимъ весталка доказала неосновательность обидныхъ подозрѣнiй. Впослѣдстiи, вмѣсто грубаго камня, богиню Цибеллу изображали въ видѣ беременной женщины въ дубовомъ вѣнкѣ, сидящею на колесницѣ, везомой двумя львами и держащей въ рукѣ ключъ. Ей были посвящены: букъ, сосна, дубъ; изъ животныхъ: свинья, быкъ, коза, угорь и змѣя. Въ Римѣ былъ храмъ ''Опертумъ'', въ которомъ въ честь богини совершались особыя таинства исключительно жрицами. Жрецы Цибеллы; ''галлы'' и ''корибанты'', были скопцы и составляли особенную корпорацiю, о которой необходимо поговорить нѣсколько подробнѣе.


{{разделитель|width=12em}}


&lt;center&gt;ГЛАВА ВТОРАЯ.&lt;/center&gt;

{{^}}
{{lsc|''Галлы и корибанты — Секта скитальцевъ. — Рея или Рейя. —  Ея дѣти. —  Куреты и Дактили. —  Веста. —  Весталки. —  Ихъ права и преимущества. —  Праздники Весты. —  Сатурнъ въ Италiи. —  Янусъ —  Его храмъ. —  Дѣти Сатурна. —  Горы. —  Кентавръ Хиронъ. —  Его ученики. —  Сатурналiи и матроналiи. ''}}
{{^}}

Въ первыя времена обожанiя Цибеллы въ Грецiи, галлы и корибанты пользовались большимъ могуществомъ и почетомъ, но впослѣдствiи презрѣнные и отверженные образовали особую секту, управлявшуюся собственными уставами. Въ эпоху мидiйскихъ войнъ, галлы распространились по всей Грецiи, а отсюда по Италiи. Они скитались изъ одной деревни въ дуругю, возя за собою пожитки на ослахъ, одѣвались пестро, причудливо, пѣли и плясали подъ звуки бубенъ и собирали съ зрителей доброхотныя поданiя, {{Перенос|ко|торыми}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>ex144aso7cdx4jkgq3lvxal5001o1y3</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Н. Тимковский.- Повести и рассказы (Короленко)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1128617</id>
    <revision>
      <id>5743260</id>
      <parentid>5516247</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:56:48Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[H. Тимковский.- Повести и рассказы (Короленко)/ДО]] в [[Н. Тимковский.- Повести и рассказы (Короленко)/ДО]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5516247</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="13744" sha1="an6k7fwfg63x6x9xj6xlzqvocu4o084" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Владимир Галактионович Короленко
| НАЗВАНИЕ              = H. Тимковский.- Повести и рассказы
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1904
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/k/korolenko_w_g/text_1904_timkovsky_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
&lt;center&gt;Полное собраніе сочиненій&lt;br&gt;&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;В. Г. Короленко.&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Томъ девятый&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Изданіе Т-ва А. Ф. Марксъ въ Петроградѣ. 1914&lt;/center&gt;


=== H. Тимковскій. — Повѣсти и разсказы. &lt;br&gt;(Т. I. Изданіе 2-е. С. Дороватовскаго и А. Чарушникова. Москва. 1904) ===
Среди группы беллетристовъ, выступившихъ въ послѣднее десятилѣтіе, г. Тимковскій занимаетъ особое мѣсто. Нельзя сказать, чтобы его литературная физіономія выдѣлялась особенной яркостью: въ его манерѣ нѣтъ ничего «оригинальнаго», но за то и него нѣтъ и того оригинальничанія, которое такъ часто стремится выдать себя за «новизну». Голосъ его не покрываетъ другихъ въ общемъ хорѣ, но за то въ немъ нѣтъ и тѣхъ скрипучихъ нотъ, которыя часто способны выдѣлить иного пѣвца, далеко не на пользу общаго ансамбля. Г. Тимковскій говоритъ вещи не особенно новыя, не дѣлаетъ открытій; но то, что онъ говоритъ, — интересно, умно и по большей части нужно. Читая его разсказы, вы чувствуете, что имѣете дѣло съ умнымъ собесѣдникомъ, думающимъ о тѣхъ предметахъ, о которыхъ стоитъ подумать.

Два разсказа занимаютъ первое мѣсто по объему и, пожалуй, по назначенію, въ первомъ томѣ разсказовъ г. Тимковскаго. Одинъ изъ нихъ «Малыя дѣла и большіе вопросы» знакомъ многимъ читателямъ «Русскаго Богатства», такъ какъ былъ напечатанъ въ нашемъ журналѣ. Но такъ какъ это было давно, то мы позволимъ себѣ напомнить его основной мотивъ. Студентъ Лукинъ, сотрудникъ городского попечительства о бѣдныхъ, посѣщаетъ жилища столичной бѣдноты съ цѣлью опредѣлить степень нужды и размѣры необходимой помощи. Студенту Лукину очень нравится дѣятельность попечительствъ: &quot;передъ нимъ рисовалась свѣтлая огромная зала, гдѣ собралось столько дѣльныхъ энергичныхъ людей, гдѣ говорилось такъ много умнаго и дѣльнаго; лица молодежи, подрумяненныя морозомъ, казались ему всѣ сплошь такими красивыми и выразительными… Ужъ одно то хорошо, думалъ Лукинъ, что всѣ собрались дѣлать дѣло… никто не заносился за предѣлы своихъ ближайшихъ задачъ, не докапывался ни до какихъ корней… все было просто, дѣльно, практично. Поминутно раздавалось; «семнадцать старухъ…» «ежемѣсячное пособіе въ размѣрѣ трехъ рублей» и т. д. Настроеніе Лукина намъ близко и понятно: «съ одной стороны, онъ уже разувѣрился въ пользѣ широкихъ задачъ и крупныхъ вопросовъ, на которые онъ истратилъ такъ много душевнаго жара и умственныхъ усилій… тысячу разъ онъ спрашивалъ себя: когда же, наконецъ, мы перейдемъ отъ словъ къ дѣлу»… Въ «попетчительствѣ» люди именно перешли отъ словъ къ дѣлу. «Но, съ другой стороны, сидя на засѣданіи и внимательно слушая разговоры о тюфякахъ для богадѣлокъ, — онъ смутно чувствовалъ, что ему здѣсь чего-то не хватаетъ: хотѣлосъ той электрической искры, которая, бывало, вдругъ пробѣжитъ по всей толпѣ молодежи и какъ будто удесятеритъ въ каждомъ жизнь, силы, отвагу…»

Настроеніе Лукина, какъ видите, есть настроеніе средняго думающаго и чувствующаго русскаго человѣка, поставленнаго между стремленіемъ къ живой широкой дѣятельности, поднимающей и захватывающей, и «маленькими дѣлами», между общими формулами и ничѣмъ съ ними не связанной практикой. Нужны ли «маленькія дѣла»? Да, несомнѣнно. «Большіе вопросы» останутся отвлеченными и мертвыми, если ихъ рѣшеніе не стремится въ конечномъ результатѣ облечься въ плоть этихъ житейскихъ мелочей, которыя разнесутъ ихъ по всѣмъ артеріямъ будничной жизни. Истинно велико только то, что способно рано или поздно, круто или постепенно, войти въ жизнь, чтобы перестраивать ея самыя мелкія детали по какому-то великому и новому плану. Но трагедія нашей русской жизни состоитъ въ разобщенности общихъ формулъ и жизненныхъ деталей, она состоитъ именно въ томъ, что наши формулы только безплодно волнуютъ кровь, а наши «мелкія дѣла» разобщены отъ великихъ вопросовъ и потому совсѣмъ неспособны ни волновать, ни подымать, ни возбуждать активныя силы… И выходитъ та двусторонняя тоска, которая то гонитъ студента Лукина отъ теоретическихъ разговоровъ, «поднимающихъ. какъ электрическая искра», и остающихся безъ примѣненія въ практикѣ «трехрублевыхъ пособій» и улучшенія тюфяковъ, то зоветъ его обратно къ «вопросамъ»....

Сказать, что г. Тимковскій разрѣшаетъ эту трагическую коллизію, значило бы сказать неправду. Но онъ ведетъ читателя вмѣстѣ со своимъ Лукинымъ, въ подвалы и жилища тѣхъ, самыхъ людей, для которыхъ назначены и тюфяки, и «пособія», и передъ читателемъ лишній разъ, облеченный въ живые образы — встаетъ и самый вопросъ, и жалкое значеніе палліативовъ, можетъ быть нужныхъ, можетъ быть все-таки полезныхъ, но тѣмъ сильнѣе апеллирующихъ къ «великимъ вопросамъ». Лица, которыхъ выводитъ г-нъ Тимковскій, выхвачены изъ дѣйствительности, не прикрашены, не идеализированы. Это настоящіе люди, порой жалкіе, порой смѣшные, иной разь не лишенные своеобразной логики, которая судитъ наши «малыя дѣла» со своей собственной точки зрѣнія великой нужды и великаго горя. И тѣмъ живѣе тотъ вопль, который невольно вырывается у читателя, какъ и у героя г-на Тимковскаго: «Но вѣдь надо же что-нибудь дѣлать, чтобы остановить это проклятое колесо»…

Другой значительный разсказъ разбираемаго сборника — «Сергѣй Шумовъ» — даетъ намъ исторію душевнаго кризиса юноши-гимназиста. Здѣсь очень много деталей изъ жизни въ гимназическомъ пансіонѣ. Передъ читателемъ проходятъ типическія фигуры учениковъ, надзирателей, учителей, учебной администраціи, и это сближаетъ разсказъ съ нѣкоторыми очерками изъ этой области, привлекающій вниманіе общества въ послѣдніе годы въ связи съ вопросами учебной реформы. Но свою задачу г. Тимковскій поставилъ въ условія болѣе сложныя, чѣмъ большинство авторовъ: его Шумовъ переживаетъ также и тяжолую семейную драму, впечатлѣнія которой проходятъ для него въ рамкахъ гимназической жизни. И нужно сказать, что это и умно, и правдиво. Шумовъ является не только «ученикомъ», но и живымъ, многосторонне чувствующимъ человѣкомъ. Ему тяжело и внѣ школы; уже впечатлѣнія семьи ложатся бременемъ на юную душу. Но отъ этого сухой формализмъ школы, не чувствующей этого надлома, не считающейся съ нимъ и безпощадной къ надломленному молодому существованію, выступаетъ еще рельефнѣе. Можетъ быть, эту тему можно было развить нѣсколько болѣе сжато. Нужно, однако, сказать, что множество деталей, которыми усѣянъ, а иногда и нѣсколько отягченъ разсказъ, набросаны правдиво, а порой и прямо мастерски, и юная толпа живетъ передъ вами своею характерной жизнью. Уже этихъ двухъ разсказовъ было бы достаточно, чтобы сдѣлать книгу г-на Тимковскаго замѣтнымъ явленіемъ въ нашей литературѣ, и намъ остается только пожелать ей заслуженнаго успѣха.

1904 г.

[[Категория:Владимир Галактионович Короленко]]
[[Категория:Литература 1904 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]</text>
      <sha1>an6k7fwfg63x6x9xj6xlzqvocu4o084</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>На досуге. Беллетристический сборник сочинений Н. В. Максимова/РМ 1891 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1129292</id>
    <revision>
      <id>5743301</id>
      <parentid>5509364</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:57:31Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[На досуге. Беллетристический сборник сочинений H. В. Максимова… (Максимов)/ДО]] в [[На досуге. Беллетристический сборник сочинений Н. В. Максимова/РМ 1891 (ДО)]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5509364</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="12512" sha1="a3es3gil07r0gg7mx98kgs0t904zm80" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Васильевич Максимов
| НАЗВАНИЕ              = На досуге. Беллетристический сборник сочинений Н. В. Максимова
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1891
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Русская мысль|Русская Мысль]]», кн. IV, 1891.  [http://az.lib.ru/m/maksimow_n_w/text_1891_na_dosuge_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}
'''На досугѣ. Беллетристическій сборникъ сочиненій Н. В. Максимова''' (автора книги «Двѣ войны», бывшаго военнаго корреспондента). Изданіе автора. Спб., 1891 г. Цѣна 1 р. 50 коп. Обертка книги очень пестрая, съ картинками и даже съ золочеными буквами, — совсѣмъ лубочная; содержаніе — весьма удивительное. Одно предисловіе чего стоитъ! Въ немъ, между прочимъ, авторъ говоритъ о помѣщенной въ этой книгѣ комедіи ''Власть свѣта'' такими словами: «Я пріобрѣлъ желаніе написать ее подъ вліяніемъ слѣдующихъ воздѣйствій на мою волю». «Воздѣйствовало» на г. Максимова хорошее исполненіе пьесъ Островскаго московскими актерами. «Тогда, — продолжаетъ авторъ, — я пріобрѣлъ удивительную страсть написать пьесу. Меня заинтересовалъ процессъ обмѣна талантовъ, который происходитъ на сценѣ передъ публикой и даетъ такіе блистательные результаты». Авторъ не рѣшился писать драму, ибо, по его мнѣнію, «драматургъ обязанъ развивать такъ тонко нервный клубокъ веревочки, которая затягиваетъ мертвую петлю на шеѣ героя драмы», какъ это по силамъ только Островскому. А потому г. Максимовъ порѣшилъ написать «идейную комедію». «Идейная комедія, — говоритъ онъ, — потребовала отъ меня изображенія борьбы страстей на счетъ мотива соціальнаго характера»… «Я писалъ комедію ровно годъ. Я передѣлывалъ ее пять разъ, постепенно изучая правила сценичности. Она далась мнѣ съ большимъ трудомъ. Я дѣлалъ попытки поставить ее на сценѣ, но встрѣтилъ полное равнодушіе. Для меня, какъ писателя, доступны всѣ формы литературнаго творчества, и я пришелъ къ заключенію, что нѣтъ необходимости писать пьесы для сцены, которая наполняется произведеніями авторовъ, ближе знакомыхъ съ ходами, съ которыми незнакомъ я»… И г. Максимовъ твердо убѣжденъ въ томъ, что его «идейная комедія» потому только не играется на всѣхъ сценахъ, что онъ, ея авторъ, незнакомъ съ какими-то «ходами». Но онъ не впалъ въ уныніе, такъ какъ ему «доступны ''всѣ'' формы литературнаго творчества», и натворилъ для этой книги еще семь разсказовъ, одинъ другаго курьезнѣе. Лучшимъ же перломъ его творчества остается, все-таки, «идейная комедія» ''Власть свѣта.'' На первомъ мѣстѣ въ книгѣ напечатана, впрочемъ, не комедія, а ''Романъ сельской дѣвушки, опытъ психологическаго анализа поэмы Евгеній Онѣгинъ.'' Этотъ «анализъ» приводитъ автора къ такимъ заключеніямъ: «Татьяна обдала его (Онѣгина) холодомъ. Разумъ Онѣгина пріобрѣлъ сотрясеніе. Инстинктъ красоты душевной Татьяны произвелъ интересъ въ душѣ Онѣгина». Мы полагаемъ, что для оцѣнки «психологическаго анализа» этого вполнѣ достаточно, и переходимъ къ «идейной комедіи» въ пяти дѣйствіяхъ. Въ ней тридцать четыре дѣйствующихъ лица; занимаетъ она 186 страницъ такого формата, какъ книжки нашего журнала. Если бы г. Максимову удалось черезъ какіе-нибудь «ходы» протащить эту махинищу на сцену, то ее пришлось бы тащить всѣмъ наличнымъ персоналомъ Малаго театра въ продолженіе, по меньшей мѣрѣ, 8—9 часовъ. До сыта насмотрѣлась бы публика за свои деньги и часамъ къ 5 утра разошлась бы по домамъ, если бы ранѣе этого времени половина артистовъ не была сдана на попеченіе докторовъ и дѣйствіе не прекратилось бы faute de combatants. Въ описаніи декораціи перваго дѣйствія мы читаемъ: «На заднемъ планѣ полисадникъ граничить садъ вдоль улицы и калитка». Пріятельница говоритъ героинѣ&quot; «Ти поѣдешь въ Петербургъ!… Счастливая!… Будешь блистать въ электричествѣ и въ брилліантахъ! Сколько явится поклонниковъ! А теперь что?… Ты терпишь пораженіе и пресмыкаешься». Говорится это очень серьезно, отнюдь не комизма ради. Герой говоритъ своему товарищу: «Да, не мѣшало бы поработать по смыслу соприкосновенія Чистаго разума съ идеалами народа. Въ этомъ заключается прогрессъ». Одно изъ 34 дѣйствующихъ лицъ говорить героинѣ: «Вы заключаете въ себѣ теплоту общественныхъ отношеній въ сильной степени. Васъ такъ и претъ, сударыня, въ струю, полезную для общаго блага». Отецъ героини въ концѣ втораго дѣйствія, по ремаркѣ автора, ''ошалѣваетъ.'' Вышеназванная подруга героини желаетъ увлечь товарища героя и для достиженія своей цѣли, опять-таки, по авторской ремаркѣ, ''старается дышатъ усиленно ему въ лицо.'' На слѣдующей страницѣ она опять «усиленно дышетъ ему въ лицо»… Такъ написана сплошь вся комедія; нѣтъ въ ней ни одной сцены, изъ которой нельзя бы было привести такихъ же красотъ слога и необычайныхъ плодовъ «постепеннаго изученія правилъ сценичности». Что же касается «идейной» комедіи, то, какъ намъ кажется, вса идея заключается въ томъ, что не слѣдуетъ заниматься грабежомъ, ибо въ концѣ пятаго дѣйствія придутъ прокуроръ, слѣдователь и исправникъ, заберутъ грабителей въ кутузку и тѣмъ избавятъ отъ разныхъ непріятностей героевъ, желающихъ «поработать по смыслу соприкосновенія чистаго разума съ идеалами народа». За комедіей слѣдуетъ «картинка съ натуры», озаглавленная словомъ: ''Скандалъ.'' «Картинка» эта есть ничто иное, какъ лубочнаго издѣлія каррикатура на какое-то губернское земское собраніе. Гласные, псовые охотники, называютъ волковъ-переярковъ «переярдочками» и называютъ Костромскую губернію «родиной ''псовыхъ'' собакъ»… Вся же соль разсказа въ томъ, что гласные, призванные обсудить вопросъ о преданіи суду за растрату земскихъ денегъ предсѣдателя управы, находятъ, что подъ судъ отдавать его не слѣдуетъ, ибо никто послѣ этого не пойдетъ служить по выборамъ и всѣ должности будутъ заняты людьми «по назначенію». «Въ залѣ поднимается ревъ. Со всѣхъ сторонъ кричатъ: „Разумѣется, воровать будутъ! Разумѣется, лучше, ежели будутъ воровать выборные! Ну, пріятно ли это будетъ, въ самомъ дѣлѣ; воровать по назначенію?“ Мы полагаемъ, что сказаннаго нами достаточно для оцѣнки беллетристическихъ произведеній автора, которому „доступны всѣ формы литературнаго творчества“, направленнаго на изображеніе страстей на счетъ соціальнаго характера»…


[[Категория:Николай Васильевич Максимов]]
[[Категория:Литература 1891 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Публикации в журнале «Русская мысль»]]</text>
      <sha1>a3es3gil07r0gg7mx98kgs0t904zm80</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Предвестники спиритизма за последние 250 лет (Аксаков)/ДО/Письмо А. Н. Аксакова к В. А. Щапову</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1146873</id>
    <revision>
      <id>5743353</id>
      <parentid>5215748</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:25Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Предвестники спиритизма за последние 250 лет (Аксаков)/ДО/Письмо A. H. Аксакова к В. A. Щапову]] в [[Предвестники спиритизма за последние 250 лет (Аксаков)/ДО/Письмо А. Н. Аксакова к В. А. Щапову]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5215748</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4226" sha1="tcr5hmcn3ab87v63sxa4bnvezgzrseg" xml:space="preserve">{{Предвестники спиритизма за последние 250 лет (Аксаков) }}

&lt;center&gt;&lt;big&gt;'''Письмо А. Н. Аксакова къ В. А. Щапову.'''&lt;/big&gt;&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Милостивый Государь,&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Василій Андреевичъ!&lt;/center&gt;

Съ удовольствіемъ узнаю, что вы по сіе время состоите подписчикомъ «Ребуса», — значитъ продолжаете интересоваться вопросомъ. Это меня радуетъ, ибо очень часто люди, даже имѣвшіе случай соприкасаться съ его явленіями, нисколько не интересуются его разработкой… Въ моемъ отвѣтѣ Гартману вы скоро прочтете о случаѣ, замѣчательно схожемъ съ вашимъ и также закончившимся поджогами; при этомъ упоминаю, разумѣется, и о томъ преслѣдованіи, которому вы подвергались. Ваше обстоятельное описаніе, помѣщенное въ «Ребусѣ», я считаю драгоцѣннѣйшимъ вкладомъ въ исторію нашего русскаго спиритизма. И вотъ, перечитавъ вновь, съ величайшимъ интересомъ, всю вашу статью, мнѣ вздумалось написать вамъ, чтобъ сказать: вашъ случай представляетъ историческій интересъ; въ грядущія времена онъ будетъ оцѣненъ по достоинству и цитированъ многократно; поэтому хорошо бы обставить его тѣми свидѣтельствами, которыя въ настояіцее время еще возможно собрать, и пополнить всѣмъ, быть можетъ, имѣющимся у васъ матеріаломъ.

1) На первомъ мѣстѣ потрудитесь дать нѣкоторыя біографическія свѣдѣнія о себѣ самомъ, а также о покойной женѣ вашей — объ общемъ состояніи ея здоровья, не замѣчалось ли чего анормальнаго до и послѣ этого случая?

2) Потрудитесь набросать планъ того дома, гдѣ все это происходило, съ обозначеніемъ мѣста кровати вашей жены, — окна, гдѣ стучали, и проч. Также опредѣлитъ мѣстность, гдѣ все это происходило.

3) Не сохранилось ли у васъ какихъ собственныхъ записей, дневниковъ и проч., также писемъ своихъ или чужихъ, относящихся до этого?

4) Нельзя ли получить показаніе А. И. П. — а о случаяхъ съ поджогами и вообще какихъ бы то ни было другихъ лицъ, видѣвшихъ кое-что?

5) Не сохранилось ли у васъ копіи вашего письма къ д-ру Ш-ву и вашего отчета въ Оренб. отд. Геогр. Общества? Не можете ли сообщить копіи съ письма Веревкина?

6) Не сохранилось ли у васъ №№ «Уральск. Вѣдомостей», гдѣ упоминалось о происшедшемъ у васъ, и пр.?

Очень обяжете если чѣмъ найдете возможнымъ пополнить уже имѣющееся.

Свндѣтельствую вамъ мое почтеніе

{{right|'''А. Аксаковъ.''' }}

&lt;small&gt;3 марта. 1891 г. С.-Петербургъ,&lt;/small&gt;

&lt;small&gt;Невскій проспектъ, 6.&lt;/small&gt;</text>
      <sha1>tcr5hmcn3ab87v63sxa4bnvezgzrseg</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Предвестники спиритизма за последние 250 лет (Аксаков)/ДО/2. Письмо В. А. Щапова к доктору А. В. Шустову</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1146886</id>
    <revision>
      <id>5743352</id>
      <parentid>5215750</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:58:24Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Vladis13 переименовал страницу [[Предвестники спиритизма за последние 250 лет (Аксаков)/ДО/2. Письмо В. А. Щапова к доктору A. В. Шустову]] в [[Предвестники спиритизма за последние 250 лет (Аксаков)/ДО/2. Письмо В. А. Щапова к доктору А. В. Шустову]] без оставления перенаправления: Бот: страница перемещена</comment>
      <origin>5215750</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4564" sha1="m9wy7tnt1bhpohpb74xie5amyze77ia" xml:space="preserve">{{Предвестники спиритизма за последние 250 лет (Аксаков) }}

&lt;center&gt;&lt;big&gt;'''2. Письмо В. А. Щапова къ доктору А. В. Шустову,'''&lt;/big&gt;&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;'''въ Уральскѣ, съ приложеніемъ копіи съ письма къ маіору Покотилову'''&lt;/center&gt;


&lt;center&gt;Милостивый Государь,&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Александръ Дмитріевичъ!&lt;/center&gt;

Во 1-хъ, скажу вамъ, что чудеса наши продолжаются и идуть все крешендо и крешендо. Во 2-хъ, причиной настоящаго моего письма и внезапной посылки прилагаемаго повѣствованія послужило то обстоятельство, что надняхъ получено письмо изъ Оренбурга отъ тамошняго отдѣла И. Географ. Общества отъ 18 января, въ которомъ онъ, запрашивая Алек. Васильевича Покотилова о достовѣрности слуха, переданнаго полковникомъ Савинымъ (чиновн. особ. поруч. Воен. Губернатора Уральской Обл.), проситъ сообщить подробности всего происходившаго у насъ на хуторѣ; я заблагоразсудилъ послать и вамъ таковой же разсказъ объ этомъ въ томъ соображеніи, что быть можетъ вы найдете нужнымъ пропечатать его въ вашихъ «Уральскихъ Вѣдомостяхъ», потому что отдѣлъ пишетъ, что этимъ сильно заинтересованъ оренбургскій людъ.

Скажу вамъ еще откровенно, что ваше электричество и магнетизмъ какъ-то плохо укладываются въ нашихъ головахъ, со времени послѣдовавшихъ еще болѣе странныхъ и непонятныхъ явленій; — такъ и сдается, что чертовщина, которой мы уже не рады и не знаемъ какъ отъ нея избавиться.

Жена же моя, по мой отъѣздъ сюда (я пишу изъ Илека), осталась совершенно здорова и просила засвидѣтельствовать вамъ ея глубочайшее почтеніе и уваженіе, съ которыми и я пребываю

&lt;center&gt;всепокорнѣйшій вашъ слуга&lt;/center&gt;

{{right|'''В. Щаповъ.''' }}

&lt;small&gt;Илекъ, 30 января 1871 г.&lt;/small&gt;

Считаю нужнымъ добавить еще, что такъ какъ прилагаемое повѣствованіе пролежало долго въ перепискѣ, то въ это время, именно 28 января, явленія происходили еще съ болѣе значительной силой. Такъ многія вещи, какъ-то: ножницы, серебрянныя ложки и проч. — вылетали непонятнымъ образомъ изъ затворенныхъ на глухо помѣщеній — шкафа, сундука и тому подобныхъ; напримѣръ, клубокъ шерсти, болѣе одной четверти въ діаметрѣ, вылетѣлъ изъ висѣвшаго на стѣнѣ сакъ-вояжа, оставшагося закрытымъ и съ запертыми на крышкахъ задвижками.

Поразительно также было наблюденіе поднятія, ''на виду моей матери'' (единственный случай!), кружки съ водою, стоявшею до того на печкѣ. По ея словамъ, кружка, поднявшись сначала медленно и повертываясь въ воздухѣ, — быстро затѣмъ пролетѣла къ двери и тамъ, опрокинувшись, упала за кровать. Крьішка же съ нея очутилась въ другой сторонѣ — разбитой. ''В. Щ.''</text>
      <sha1>m9wy7tnt1bhpohpb74xie5amyze77ia</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ЭСГ/Туркестан</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1174175</id>
    <revision>
      <id>5743229</id>
      <parentid>5500235</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T02:49:27Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Туркестан]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5743229</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1825" sha1="okw7p6ssnw1pwm77kxrwl9l4k60vgbo" xml:space="preserve">{{Словарная статья
|НАЗВАНИЕ=
|КАЧЕСТВО=
}}

'''Туркестан''' (собств. «Туркистан» — страна турков), географич. термин, не вполне определенный и имеющий у различных авторов различное значение, обнимает область речных систем Аральского моря и оз. Балхаш и бассейн р. Тарима. Последний, вместе с Бэйшаньским плоскогорьем и прилегающими долинами, образует ''Китайский'', или ''Восточный'' Т. (см. ниже); остальная территория, входящая, за исключением небольшой части к ю. от верхнего течения Аму-дарьи — ''афганского'' Т. (''см.'' [[../Афганистан|IV, 303]], и [[../Четырехлетняя война 1914—1918 г. и ее эпоха/L. Афганистан|XLVIII, 121/22, 126]]) в состав СССР, носила название ''русского'' Т.

&lt;div class=plainlinks&gt;
{{Dotted TOC||[[/География русского Туркестана|География русского Туркестана]]|{{РГБ|01003996741|68|112—128}}|text-width=100%|hi=1em|col3-width=5em}}
{{Dotted TOC||[[/Туркестан Восточный|Туркестан Восточный]]|{{РГБ|01003996741|76|128—142}}|text-width=100%|hi=1em|col3-width=5em}}
{{Dotted TOC||[[/История|История]]|{{РГБ|01003996741|83|142—161}}|text-width=100%|hi=1em|col3-width=5em}}
&lt;/div&gt;

[[Категория:ЭСГ:Статьи без категорий]]
[[Категория:Туркестан]]</text>
      <sha1>okw7p6ssnw1pwm77kxrwl9l4k60vgbo</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ЭСГ/Туркестан/География русского Туркестана</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1174176</id>
    <revision>
      <id>5743204</id>
      <parentid>5500236</parentid>
      <timestamp>2026-08-27T14:59:44Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Rita Rosenbaum</username>
        <id>62685</id>
      </contributor>
      <origin>5743204</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="33612" sha1="0cfatnoha97evlu29svf53r7uxqj93a" xml:space="preserve">{{Словарная статья
|НАЗВАНИЕ=
|ВИКИДАННЫЕ=
|КАЧЕСТВО=
|ОГЛАВЛЕНИЕ2 = * [[../География русского Туркестана|География русского Туркестана]]
* [[../Туркестан Восточный|Туркестан Восточный]]
* [[../История|История]]
}}

I. ''Русский Т.'' заключал в себе до революции следующие администр. единицы: области Закаспийскую, Самаркандскую, Семиреченскую, Сыр-дарьинскую и Ферганскую, составлявшие Туркестанское ген.-губернаторство&lt;ref&gt;Туркестанское ген.-губернаторство было образовано в 1867 г. сначала из двух областей — Сыр-дарьинской и Семиреченской; в 1876 г. из южн. части присоед. [[ЭСГ/Коканское ханство|Кокандского ханства]] (''см.'') была образована Ферганская обл.; в 1882 г. Семиреченская обл. была передана Степному ген.-губернаторству; в 1887 г. из земель, ранее отнятых у Бухары, — [[ЭСГ/Зеравшанский округ|Зеравшанского округа]] (''см.'') — была составлена Самаркандская обл.; в 1899 г. в состав Туркест. ген.-губ-ства была включена [[ЭСГ/Закаспийская область|Закаспийская область]] (''см.'') и возвращена Семиреченская обл.&lt;/ref&gt;, и полунезависимые ханства Бухару и Хиву — всего 1.983,6 тыс. кв. км. с 10.664,8 тыс. жит. (1913), распределявшихся следующим образом:

{| class=&quot;dtable plain&quot;
|-class=mini
! || тыс.&lt;br&gt;кв. км. || тыс.&lt;br&gt;жит.
|-
| 1. Закаспийская обл. || 608,9 || 507,5
|-
| 2. Самаркандская {{ditto|обл.}} || 69,0 || 1.194,0
|-
| 3. Семиреченская {{ditto|обл.}} || 381,0 || 1.256,9
|-
| 4. Сыр-дарьинская {{ditto|обл.}} || 502,8 || 1.989,8
|-
| 5. Ферганская {{ditto|обл.}} || 143,7 || 2.116,6
|-class=total
| || 1.705,4 || 7.064,8
|-
| 6. Бухара || 216,5 || 3.000,0
|-
| 7. Хива || 61,7 || 600,0
|-class=total
| || 1.983,6 || 10.664,8
|}

После революции, в 1921—22 г.г. на территории Т. были образованы сначала Туркестанская АССР (из б. Туркестанск. ген.-губ-ства без мангышлакского у. Закаспийск. обл., отошедшего в 1920 г. к адаевскому у. Казакской АССР), Бухарская HP и Хорезмская HP, а в 1924 г. было произведено национальное размежевание, в результате которого возникли Узбекская ССР с Таджикской АССР (в 1928 г. в составе Таджикск. АССР на территории Памира была образована Горно-Бадахшанская авт. обл.), Туркменская ССР, Киргизская АССР, входящая в состав РСФСР, и Кара-Калпакская авт. обл., входящая в состав Казакской АССР; не вошедшие сюда сев. части Сыр-дарьинской и Семиреченской (Джетысуйской) обл. были присоединены к Казакской АССР, и из них были образованы соотв. Сыр-дарьинская и Джетысуйская губ. (обе губернии упразднены в 1928 г. при разделении Казакской АССР на округа); в 1929 г. Таджикская АССР была выделена из состава Узбекской республики и в качестве Таджикской ССР вошла непосредственно в Союз ССР. Территория Т. оказалась, благодаря всему этому, распределенной след. обр.:

{| class=&quot;dtable plain&quot;
|-class=mini
! || тыс.&lt;br&gt;кв. км. || тыс. жит.&lt;br&gt;(1926)
|-
| Узбекская ССР || 175,4 || 4.428,8
|-
| Таджикская CCP&lt;ref&gt;В т. ч. Горно-Бадахшанская авт. обл., 50,0 тыс. кв. км., 28,1 тыс. жит.&lt;/ref&gt; || 134,6 || 827,4
|-
| Туркменская ССР || 449,7 || 1.000,9
|-
| Киргизская АССР || 197,1 || 993,1
|-
| Казакская АССР: || ||
|-
| Кара-Калпакская авт. обл. || 124,0 || 304,6
|-
| б. Сыр-дарьинская губ. || 398,9 || 1.154,5
|-
| б. Джетысуйск. губ. || 83,6 || 887,8
|-
| б. мангышлакский уезд || 220,3 || 85,7&lt;ref&gt;1914 г.&lt;/ref&gt;
|-class=total
| || 1.983,6 || 9.682,8
|}

Описание русского Т. дано в цикле ''Союз ССР'' ([[ЭСГ/Союз Советских Социалистических Республик/III. Природа и население|XLI, ч. 1, 358]], [[ЭСГ/Союз Советских Социалистических Республик/III. Природа и население/7. Пустынная зона|431/52]], [[ЭСГ/Союз Советских Социалистических Республик/III. Природа и население/Горный Туркестан|498/508]]; [[ЭСГ/Союз Советских Социалистических Республик/XXXVII. Средняя Азия СССР|XLI, ч. 3, 498/536]], и прил. 25/31, 78, 80, а также [[ЭСГ/Союз Советских Социалистических Республик/II. Социально-экономические основы/2. Экономическая связь между независимыми республиками|XLI, ч. 1, 338/40]]; [[ЭСГ/Союз Советских Социалистических Республик/IV. Сельское хозяйство|XLI, ч. 2, 19/21]], и [[ЭСГ/Пустыни|XXXIV, 105/08]]). Поэтому ниже рассматриваются только дореволюционные области Т., поскольку они не описаны уже в других томах.

1. ''Закаспийская область'' (описание ''см.'' [[ЭСГ/Закаспийская область|XX, 439/45]] и прилож.). В 1920 г. мангышлакский у. отошел к Киргизской (Казакск.) АССР (вошел в состав адаевского у.); в 1922 г., при образовании Туркестанской АССР, Закасп. обл. была переименована в ''Туркменскую обл.''; при национальном размежевании 1924 г. территория ее вошла в состав Туркменской ССР.

2. ''Самаркандская область'' была образована в 1887 г. из б. [[ЭСГ/Зеравшанский округ|Зеравшанского округа]] (''см.''), занимала площ. в 68.960 кв. км. в южн. части Туркест. ген.-губ-ства, на границе с Бухарой, и делилась на 4 уезда: самаркандский, джизакский, катта-курганский и ходжентский. В 1917 г. из части ходжентск. у. был образован голодно-степский у. и передан в состав Сыр-дарьинск. обл. В 1924 г. Самарканд. обл. большей своей частью вошла в Узбекскую ССР, а с утверждением в последней в 1927 г. окружн. деления — ''упразднена'' (вошла в состав округов: самаркандского, ходжентского, урта-зеравшанского и ташкентского). Части самарк. и ходжент. уу. (с гг. Пенджекент и Ура-тюбе) включены были в Таджикскую АССР, а сев. часть джизакск. у. — в Сыр-дарьинск. губ. Казанской АССР.

''Рельеф и геологич. строение''. Самарканд. обл. делилась на 2 половины: северную — равнинную, и южную — гористую, входящую в зап. часть системы Тянь-Шаня. Три высок. хребта протягив. здесь от в. к з. и с.-з., образуя выпуклые к ю. дуги — Гиссарский (по южн. границе области), Зеравшанский и Туркестанский хр.; между двумя последними лежит долина р. Зеравшана. Все эти хребты достигают наиб. высоты в вост. части, где вершины и гребни их доходят до 5—5½ т. м. (над морем), одеты вечным снегом и ледниками; от мощн. горн. массива Коксу, где сходятся Гиссарск. и Туркест. хребты, берет начало из огромн. ледника (25 км. длины) р. Зеравшан. К з. хребты расходятся и понижаются — Гиссарск. и Зеравш. хр. заканчив. южнее г. Самарканда; Туркест. хр. у зап. окончания раздваивается — ю.-з. ветвь обрывается в 40 км. к в. от Самарканда (г. Чумкартау), с.-з. ветвь подходит к Джизаку (г. Мальгузар, до ущелья р. Санзара); горы имеют тут высоту 2½—3 т. м. За Санзаром протягив. к с.-з. хребты Нура-тау и Ак-тау (до 2 т. м. выс.), они образ. продолжение Туркест. хребта. Гиссарск. и Зеравш. цепи сложены преимущ. кристаллич. породами (граниты, гнейсы, крист. сланцы), а также палеоз. сланцами и известняками. Туркест. хр. и Нура-тау сложены мощной толщей палеоз. сланцев, песчаников и известн., б. ч. метаморфиз., с местн. выходами кристал. пород. Турк. хр. образует водораздел между pp. Зеравшан и Сыр-дарья, он чрезвыч. круто падает к ю., где у его подножия в глубок. ущельи протекает р. Зеравшан; местность между Турк. и Гиссар. хр. изрезана глубокими, трудно доступн. речн. ущельями, назыв. Когистан («страна гор»). Более полого, с рядом боковых хребтов и предгорий, опускается Турк. хр. к с.; здесь стекают с него многочисл. речки, разбираемые для орошения полей и садов у сев. подошвы гор. Долина Зеравшана расширяется вниз от г. Пенджекента, переходя затем в лессовое плато, где расположены города Самарканд и Катта-Курган, а река образ. целый ряд рукавов, используемых для ирригации. Р. Сыр-дарья входила в Самарк. обл. в районе Ходжента долиной, суженной меж предгорий Турк. хр. с ю. и Чаткальского хр. с с.; затем Сыр-дарья протекала по вост. границе области. Тут между нею и хр. Нура-Тау расстилается обширн. лессовая равнина «[[ЭСГ/Голодная степь (Туркестан)|Голодной степи]]» (''см.''), где произв. ирригац. сооружения крупн. масштаба, с отводом каналов от Сыр-дарьи. Высота Гододн. степи над морем 240—290 м.; к с.-з. она понижается и переходит в песчаную пустыню Кызыл-кум, занимавшую своей южн. оконечностью с.-з. низменн. район Самарк. обл.

''Климат'' б. Самарк. обл. отличается свойственной Т. сухостью и резкой континентальностью. Колич. осадков, в общем, повыш. в горах, но сильно варьирует, в зависим. от местн. топографич. условий; так, оно больше у сев. предгорий (напр., Джизак), чем в замкнутых котловинах (как Ходжент). Зима сравнит. мягкая и непродолжительная на низинах, суровая в горах; лето жаркое и сухое. Приведем климатические данные для неск. пунктов:

{| class=&quot;dtable plain&quot;
|-class=mini
! || ср. год.&lt;br&gt;темп. || ср. янв.&lt;br&gt;темп. || ср. июл.&lt;br&gt;темп. || ср. год. кол.&lt;br&gt;атм. осадков
|-
| г. Самарканд || 13,1° || −0,1° || 25,5° || 345 мм.
|-
| г. Ходжент || 14,8° || −2,1° || 29,2° || 153 мм.
|-
| г. Джизак || 14,6° || −2° || 29,4° || 432 мм.
|}

''Почвы''. На лессовых равнинах и нижн. предгорьях развиты б. ч. плодородные почвы типа сероземов, местами они чередуются с солончаками. На средн. склонах хребтов — горные каштанов. и черноземн. почвы, на верхн. склонах — горнолуговые. Кызыл-кумский район покрыт бесплодными сыпучими песками.

''Растительность'' — разнообразна. На песках с.-з. района — характерная туркест. песч. флора, в частности заросли саксаула. По рекам — тугайная (поймен.) растительность и солончаковые луга. На лессовых низинах и плато — полынно-солянковая и полынно-злаковая сухая степь. На горных склонах — злаковая и травяная степь и луга, чередующиеся с кустарниками и редкими участками леса, с преоблад. арчи (древесн. можжевельников). Выше в горах — альп. флора.

''Население'' перед войной (1913) достиг. 1.194 т. ч. (в том числе 206,4 т. городского), ср. плотн. 17 ч. на 1 кв. км., сост. в главн. массе из узбеков и таджиков. По переп. 1897 г., было 59% узбеков, 26,7% таджиков, 7,3% киргизов, 2% сартов и 1,6% русских. С образов. поселков в орош. части Голодной степи, колич. русск. насел. увеличилось. Гл. занят. насел. — землед., б. ч. при искусств. орошении, и скотоводство, б. ч. кочевое или полукочевое. Из зерн. хлебов преобл. пшеница, ячмень, просо, рис; больш. роль играют технич. и плодов. культуры, в особен. хлопчатник, также кунжут, джугара, — виноградарство, садоводство, бахчеводство, разведение тутов. дер. и шелководство. Под хлебами в 1913 г. было 735 т. гект., под хлопчатн. — 47 т. гект. Скота в 1913 г. насчитыв.: 950,9 т. овец и коз, 238,8 т. кр. рог. ск., 111 т. лошадей. Из горн. дела существ. добыча каменн. угля (в б. ходжент. у.) и соли из оз. Туз-хан (у сев. предг. Нура-тму). Пpoмышл. — преимущ. кустарн., но также и фабр.-зав. (хлопкоочист., винокуренн. и коньячн., кожев. и др.). Обл. городом был Самарканд, кроме него было 3 уездн. гг.: Джизак, Катта-Курган и Ходжент, и 2 безуездн. гг.: Пенджекент и Ура-тюбе.

3. ''Семиреченская область'' была образована в 1867 г. в составе Туркест. ген.-губ-ства, в 1882 г. была передана в Степное ген.-губ-ство, но в 1899 г. вновь включена в Туркестанский край, занимала площадь 381.015 кв. км. в с.-в. части Т., на границе с Китаем, и делилась на уезды: верненский, джаркентский, копальский, лепсинский (сергиопольский), пишпекский, пржевальский (каракольский). В 1922 г. Семиреченск. обл. переименована в ''Джетысуйскую'', по размежевании (1924) Средн. Азии была разделена на 2 половины: северная (бывш. уу.: верненск., джаркентск., лепсинск., копальск. и сев. ч. пишпекского) отошла (в виде Джетыс. губ., ''упраздненной'' в 1928 г. при разделении Казакск. АССР на округа) в Киргизск. (ныне Казакскую) АССР, а южн. полов. (б. уу. пржевал. и южн. ч. пишпек.) — в Кара-Киргизск. авт. обл. (ныне Киргиз. АССР), составив ее кантоны: пишпекский (ныне фрунзенский), чуйский, каракольский, нарынский.

''Рельеф и геологич. строение''. Рельеф б. Семиреч. обл. выражен чередованием неск. крупн. горн. районов с рядом обширн. низин. Почти вся южн. половина представляет собой высок. горную страну, заполненную хребтами центр. Тянь-Шаня. На с.-в. широк. низина с долиной р. Или отграничивает ее от горной системы Джунгарского Алатау, а последняя, в свою очередь, отделена обширной впадиной с озерами Ала-куль и Сассык-куль (леж. на абс. выс. около 340 м., т.-наз. «Джунгарские ворота») от подымающегося на сев. границе обл. Тарбагатайск. массива. Кроме указанных районов, Семиреч. о. принадлеж. Семиреч. песчаная равнина, орош. реками: Или, Каратал, Биень, Аксу и Лепса, и примык. к огромн. Балхашскому озеру (лежит на абс. выс. 345 м.) на с.-з. границе области.

Горы Тянь-Шаня (''см.'' [[ЭСГ/Союз Советских Социалистических Республик/III. Природа и население/Горный Туркестан|XLI, ч. 1, 499/501]]) образуют в б. Семиреч. о. сложную систему хребтов и массивов, из кот. отметим важнейшие. На с., в широтн. направлении, протягив. хр. Заилийский Алатау (у сев. подножия его находится г. Алма-Ата, б. Верный), со средн. выс. около 2½ т. м., а главн. вершинами превосход. 4—4½ т. м. (г. Талгар 4.780 м., с крупн. ледниками). К с.-з. от Заилийск. Алатау простираются до самого Балхаша его отроги в виде невысоких (от 300 до 900 м. абс. выс.) Чу-Илийских гор, подым. между широк. долинами рек Чу и Или. К ю. от Заилийск. Алатау и рядом с ним протягив. Кунгей-Алатау, мощной стеной подымаясь над лежащим далее к ю. большим и глубок. озером [[ЭСГ/Иссык-куль|Иссык-куль]] (''см.''). Средн. высота Кунгея более 2.800 м., вершины его превосходят 4 т. м.; уровень оз. Иссык-куль 1.570 м. абс. выс., площ. 5.890 кв. км., глубина более 400 м. Кунгей-Алатау заканчив. на з. у прорыва р. Чу через Буамское ущелье; зап. продолжение Кунгея образует Александровский хребет. Последний ограничив. с юга долину р. Чу и принадлеж. Семиреч. о. своей вост. частью, где достиг. (южнее г. Фрунзе, б. Пишпека) наиб. высоты (4½ т. м.). К ю. от оз. Иссык-куль, также в широтн. направл., простир. мощный хребет Терскей-Алатау (до 5½ т. м. выс.) с группой хребтов, составляющих его вост. и зап. продолжение (на з. хр. Джумгол и др.). Наконец, самую южную, пограничную с Китаем цепь образуют горы Кокшаал-тау (до 6 т. м. выс.), через хр. Кок-кия соединяющиеся на з. с системой Ферган. хр., проходящ. по границе с б. Ферган. обл. Перечисленные горные цепи сходятся на в. к высочайшему массиву Тянь-Шаня — Хан-тенгри, достиг. около 7 т. м. абс. выс., с огромн. ледниками, из которых Иныльчек имеет 60 км. длины. Хан-тенгри подым. на границе Семиреч. обл. с Китаем. Джунгарский Алатау (до 4½ т. м. выс.) также заним. пограничное положение (с Китаем), входя в Семиреч. о. сложн. системой глыб, хребтов и склонов. Значит. уступает по высоте глыб. массив Тарбагатай, принадлеж. Семиреч. о. своим южн. склоном. Его средняя выс. около 2 т. м., а высш. точка г. Тас-тау менее 3 т. м.

Горы б. Семир. о. сложены в основе древн. кристал. породами (граниты, гнейсы, крист. сланцы, порфиры и др.), а также мощн. толщами палеоз. осадочн. пород (песчаники, сланцы, известняки, мраморы). Кроме того, местами значит. развиты мезоз. и третичн. континент. отложения (песчан., конгломер., мергели, глины). Горы предст. собой б. ч. вытянутые в длину глыбов. массивы, образов. благодаря разломам и сбросам, сопровожд. мощн. вертик. поднятиями, в древней сглажен. складчат. стране. Многие хребты, и в особен. высок. долины и котловины между ними, имеют широк. плоскую поверхность (т. наз. «сырты»), предст. удобн. горн. пастбища. Такова, напр., широкая долина р. Нарына (а также его притоков и соседн. рек) в высокогорной ю.-з. части Семиреч. о. Вертик. тектонич. движения продолж. в Семиреч. о. и в настоящ. время, на что указывают сильные землетрясения, в особен. проявляющиеся в районах г. Алма-Аты и оз. Иссык-куль.

Из ''полезных ископаемых'' в б. Семиреч. о. известны (пока мало разведаны и почти не эксплоат.): кам. уголь, кам. соль, медн., железн. и серебро-свинц. руды.

''Климат'' отличается сухостью и континентальностью; в общем, он прохладней, чем в большей части Т., — лето менее жарко, зима продолжительней и суровей. В связи с этим культура хлопка, процветающая в друг. областях Т., в Семиреч. о. почти отсутств.; садоводство и виноградарство развиты гораздо меньше. Режим атмосф. осадков также отлич. — максим. приходится в горах б. ч. на лето и в предгорьях — на конец весны, тогда как в остальном Т. максим. осадк. наблюд. б. ч. в начале весны и зимою. Наиболее теплым районом Семиреч. о. является защищенная горами долина р. Чу (с гг. Фрунзе и Токмак); наиб. умерен. (сравнит. мягким) климатом отличаются окрестн. незамерзающего озера Иссык-куль (г. Каракол, б. Пржевальск). Приведем климат. данные для неск. характерн. пунктов:

{| class=&quot;dtable plain&quot;
|-class=mini
! || Высота&lt;br&gt;над морем || Сред. год.&lt;br&gt;темп. || Сред. янв.&lt;br&gt;темп. || Сред. июл.&lt;br&gt;темп. || Сред. год.&lt;br&gt;колич. атм.&lt;br&gt;осадков
|-
|{{dcn|Верный (ныне Алма-ата)}} || 820 м. || 7,9° || −8,4° || 23,5° || 592 мм.
|-
|{{dcn|Пишпек (ныне Фрунзе)}} || 700 {{ditto|м.}} || 9,3° || −5,9° || 23,3° || 393 {{ditto|мм.}}
|-
|{{dcn|Копал}} || 1.190 {{ditto|м.}} || 7° || −7,8° || 21,3° || 337 {{ditto|мм.}}
|-
|{{dcn|Пржевальск (ныне Каракол)}} || 1.770 {{ditto|м.}} || 6,4° || −5,1° || 17,1° || 423 {{ditto|мм.}}
|-
|{{dcn|Нарын}} || 2.010 {{ditto|м.}} || 2,9° || −17,8° || 18,3° || 252 {{ditto|мм.}}
|}

Русский Т. ныне прорезывается громадной и исключительно важной по своему экономическому значению магистралью ''Туркестано-Сибирской жел. дороги (Турксиб)'', общим протяжением в 1.445 км., законченной прокладкой в мае 1930 г. Она начинается от ст. Луговая Семиреченской ж. д. и, по пересечении р. Чу, идет в восточном направлении чрез Чокпарский перевал до г. Алма-Ата. Отсюда дорога поворачивает на север и направляется по пустынным местам до восточного берега оз. Балхаш, а далее идет через г. Сергиополь до своего конечного пункта в г. Семипалатинске. Технические условия дороги характеризуются следующими данными: уклоны 0.008 и 0.010, радиусы закруглений 600—800 м., ширина полотна 5,00—5,60 м., тип рельса 3а, ферм на 1 м. 4,53 тонны, пропускная способность 6½ пар коммерческих поездов. Сооружение дороги начато в 1927 г., открытие правильного движения на всем пути должно последовать в конце 1931 г. Стоимость 1 км. 115.087 руб., полная стоимость всей линии 175 млн. руб. Огромное экономическое значение Турксиба обусловливается тем, что, обслуживая район, по площади равный Франции и Италии взятым вместе, эта дорога соединяет Сибирь, которой предстоит быстрое движение по пути индустриализации, и Т., весьма богатый источниками разного рода сырья. Соединение этих двух огромных областей не только окажет крупное влияние на экономику их самих, но и отразится на ходе хозяйства всего Союза в целом. На нервом месте по своему значению заслуживает внимания то коренное изменение, которое дорога вызовет в источниках и путях снабжения Т. хлебом. Вместо хлеба, доставляемого в настоящее время с сев. части Ташкентской дороги, из среднего Поволжья и с Сев. Кавказа, Т. будет снабжаться хлебом из района Барнаула и района самого Турксиба. При этом для значительнейшей части хлеба получится большое сокращение расстояния (около 1.000 км.), а следоват. и издержек перевозки.

Хлеб же из района Актюбинска, среднего Поволжья и Сев. Кавказа будет ближе, удобнее и выгоднее направлять непосредственно на экспорт. Другим крупным и важным предметом вывоза из Сибири в Т. явится лес, который заменит поступающий ныне лес из очень удаленных районов Урала. Этим будет достигнуто значительное удешевление древесины в Т., а вместе с тем и удешевление строительства вообще и оросительных работ в частности.

В общем итоге грузооборот Турксиба слагается для 1930/31 г. и 1935/36 г. из следующих грузов и исчисляется по перспективным данным Госплана в следующих количествах (тонн):

{| class=standard
{{trh}} || 1930/31 г. || 1935/36 г.
{{tr}} Хлебные грузы || 746.316 || 963.580
{{tr}} Лесные грузы || 386.386 || 698.966
{{tr}} Фрукты || 43.000 || 59.000
{{tr}} Рис || 19.370 || 80.340
{{tr}} Хлопок || 3.380 || 19.000
{{tr}} Хлопковое масло || 8.000 || 8.000
{{tr}} Пром. товары || 55.000 || 78.768
{{tr}} Продукты животн. || 27.910 || 48.895
{{tr}} Китайские грузы || 15.000 || 15.000
{{tr}} Технические культуры || 6.000 || 40.000
{{tr}} Прочие грузы || 68.800 || 107.200
{{tr|||shadow}} Итого || 1.377.162 || 2.118.749
|}

{{ЭСГ/Автор|К. З.}}

{{примечания|title=}}

[[Категория:ЭСГ:Статьи без категорий]]</text>
      <sha1>0cfatnoha97evlu29svf53r7uxqj93a</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Суханов М.Д. «Басни, песни и разныя стихотворения крестьянина Михайла Суханова» (1828).pdf/88</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1176179</id>
    <revision>
      <id>5743206</id>
      <parentid>5200510</parentid>
      <timestamp>2026-08-27T16:40:48Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Borealex</username>
        <id>68165</id>
      </contributor>
      <origin>5743206</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2385" sha1="lj0pmrz9hnwtdla8pbc4quwxcy43wiw" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Borealex&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;poetry&quot;&gt;{{колонтитул||72|}}&lt;/noinclude&gt;&lt;poem&gt;{{ВАР|
Слышитъ дѣвица о томъ,
:::: Слышитъ и блѣднѣетъ.
Слова вымолвить она —
:::: Силы не имѣетъ.
{{poem-section|*}}
Меркнетъ свѣтъ у ней въ глазахъ,
:::: Къ стѣнкѣ приклонилась.
Голосъ замеръ на устахъ,
:::: Скоро жизнь затмилась.
&lt;!--
--&gt;|&lt;!--
--&gt;
Слышит девица о том,
:::: Слышит и бледнеет.
Слова вымолвить она —
:::: Силы не имеет.
{{poem-section|*}}
Меркнет свет у ней в глазах,
:::: К стенке приклонилась.
Голос замер на устах,
:::: Скоро жизнь затмилась.
}}&lt;/poem&gt;
&lt;section end=&quot;VIII&quot;/&gt;

{{heading|56|IX.}}
&lt;section begin=&quot;IX&quot;/&gt;
&lt;poem&gt;{{ВАР|
Что ты дѣвица, невесело сидишь?
Что ты красная печалишься, грустишь?
{{poem-section|*}}
Отъ тоски ты измѣнилась вся въ лицѣ.
Или тужишь о удаломъ молодцѣ? —
{{poem-section|*}}
Ты напрасно перестань себя губить,
Пользы нѣтъ тебѣ невѣрнаго любить.
{{poem-section|*}}
Вспомни дѣвица. Родные у тебя,
Они любятъ тебя — болѣе себя.
{{poem-section|*}}
Ты одна — какъ солнце красное у нихъ.
Опечалишь ты тоской своихъ родныхъ.
{{poem-section|*}}&lt;!--
--&gt;|&lt;!--
--&gt;
Что ты, девица, невесело сидишь?
Что ты красная печалишься, грустишь?
{{poem-section|*}}
От тоски ты изменилась вся в лице.
Или тужишь о удалом молодце? —
{{poem-section|*}}
Ты напрасно перестань себя губить,
Пользы нет тебе неверного любить.
{{poem-section|*}}
Вспомни, девица. Родные у тебя,
Они любят тебя — более себя.
{{poem-section|*}}
Ты одна — как солнце красное у них.
Опечалишь ты тоской своих родных.
{{poem-section|*}}
}}&lt;/poem&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>lj0pmrz9hnwtdla8pbc4quwxcy43wiw</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Шаблон:БСЭ1/Авторы</title>
    <ns>10</ns>
    <id>1212323</id>
    <revision>
      <id>5743400</id>
      <parentid>5742844</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T11:14:32Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Wlbw68</username>
        <id>37914</id>
      </contributor>
      <origin>5743400</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="135990" sha1="1a53bme17iwjnz1qp725pptv50lidji" xml:space="preserve">{{#switch:{{{1}}}
|И. Абрамов = [[Автор:Исай Викторович Абрамов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Абрамов = [[Автор:Фёдор Иванович Абрамов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
| А. Абрикосов | А. А. = [[Автор:Алексей Иванович Абрикосов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Абросимов = [[Автор:Михаил Алексеевич Абросимов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Авдусин = [[Автор:Павел Павлович Авдусин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ю. Аверкиева = [[Автор:Юлия Павловна Аверкиева|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Аверьев |А. Аверьев = [[Автор:Виктор Николаевич Аверьев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Агульник = [[Автор:Мордух Абрамович Агульник|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Адамчук = [[Автор:Владимир Андреевич Адамчук|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Александров | Александров Г. Ф. = [[Автор:Георгий Фёдорович Александров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Александров = [[Автор:Павел Сергеевич Александров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Алексеев/лингвистика = [[Автор:Василий Михайлович Алексеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Алексеев = [[Автор:Владимир Кузьмич Алексеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Алехин | В. Алёхин = [[Автор:Василий Васильевич Алехин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Алпатов = [[Автор:Владимир Владимирович Алпатов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Алпатов = [[Автор:Михаил Владимирович Алпатов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Алперс = [[Автор:Борис Владимирович Алперс|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Альтгаузен = [[Автор:Николай Фёдорович Альтгаузен|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Альтман = [[Автор:Владимир Владимирович Альтман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Ананьев = [[Автор:Борис Герасимович Ананьев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Андреев = [[Автор:Николай Николаевич Андреев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Андреев/литература = [[Автор:Николай Петрович Андреев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Аникст = [[Автор:Александр Абрамович Аникст|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Аничков = [[Автор:Николай Николаевич Аничков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Анохин = [[Автор:Пётр Кузьмич Анохин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Анощенко = [[Автор:Николай Дмитриевич Анощенко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Антипов-Каратаев = [[Автор:Иван Николаевич Антипов-Каратаев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Антонова = [[Автор:Валентина Ивановна Антонова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Аранович = [[Автор:Давид Михайлович Аранович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Аргунов = [[Автор:Николай Емельянович Аргунов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Арекелян = [[Автор:Арташес Аркадьевич Аракелян|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Арнольд/ихтиолог = [[Автор:Иван Николаевич Арнольд|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Арнольд = [[Автор:Игорь Владимирович Арнольд|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Арский = [[Автор:Игорь Владимирович Арский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Артамонов = [[Автор:Михаил Илларионович Артамонов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Артоболевский = [[Автор:Иван Иванович Артоболевский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Архангельский = [[Автор:Николай Андреевич Архангельский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Аршавский = [[Автор:Илья Аркадьевич Аршавский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Аршаруни = [[Автор:Аршалуис Михайлович Аршаруни|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Аскеров = [[Автор:Александр Александрович Аскеров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Асмус = [[Автор:Валентин Фердинандович Асмус|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Астапович = [[Автор:Игорь Станиславович Астапович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Астахов = [[Автор:Константин Васильевич Астахов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|С. Бальзак = [[Автор:Софья Семёновна Бальзак|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Банк = [[Автор:Алиса Владимировна Банк|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Баранников = [[Автор:Алексей Петрович Баранников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Барон = [[Автор:Лазарь Израилевич Барон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Барон = [[Автор:Михаил Аркадьевич Барон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Барсуков = [[Автор:Александр Николаевич Барсуков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Бархаш = [[Автор:Исаак Меерович Бархаш|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Баскин = [[Автор:Марк Петрович Баскин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Батищев = [[Автор:Степан Петрович Батищев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Баумгарт = [[Автор:Карл Карлович Баумгарт|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Бахарев = [[Автор:Александр Арсентьевич Бахарев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Бахрушин = [[Автор:Сергей Владимирович Бахрушин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Бахтин = [[Автор:Александр Николаевич Бахтин (генерал)|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Баштан = [[Автор:Фёдор Андреевич Баштан|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Белецкий = [[Автор:Александр Иванович Белецкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Белицер = [[Автор:Вера Николаевна Белицер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Белкин = [[Автор:Павел Васильевич Белкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Белов = [[Автор:Константин Петрович Белов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Белов = [[Автор:Фёдор Иванович Белов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Белькинд = [[Автор:Лев Давидович Белькинд|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Т. Бельская = [[Автор:Татьяна Николаевна Бельская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Беляев = [[Автор:Виктор Михайлович Беляев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Беляев |Евг. Беляев = [[Автор:Евгений Александрович Беляев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Лев Семёнович Берг|Л. С. Берг|Л. Берг = [[Автор:Лев Семёнович Берг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Бердоносов | М. В. Бердоносов = [[Автор:Михаил Владимирович Бердоносов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Березов | П. Берёзов = [[Автор:Павел Иванович Берёзов |{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Берестнев = [[Автор:Владимир Фёдорович Берестнев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ян Антонович Берзин|Я. Берзин = [[Автор:Ян Антонович Берзин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Беритов = [[Автор:Иван Соломонович Беритов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Беркенгейм = [[Автор:Борис Моисеевич Беркенгейм|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Берлянд = [[Автор:Елена Семёновна Берлянд-Чёрная|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Бернадинер = [[Автор:Бер Моисеевич Бернадинер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Бернандт = [[Автор:Григорий Борисович Бернандт|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Бернштейн = [[Автор:Самуил Борисович Бернштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Бертельс | Е. Б./лингвистика= [[Автор:Евгений Эдуардович Бертельс|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Берцинский = [[Автор:Семён Моисеевич Берцинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Бессмертный = [[Автор:Борис Семёнович Бессмертный|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Билибин = [[Автор:Александр Фёдорович Билибин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Я. Бирштейн = [[Автор:Яков Авадьевич Бирштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Благовещенский = [[Автор:Андрей Васильевич Благовещенский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Близняк = [[Автор:Евгений Варфоломеевич Близняк|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Блюменфельд = [[Автор:Виктор Михайлович Блюменфельд|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Бляхер = [[Автор:Леонид Яковлевич Бляхер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Бобринский = [[Автор:Николай Алексеевич Бобринский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Богданов = [[Автор:Алексей Алексеевич Богданов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Богданов = [[Автор:Борис Алексеевич Богданов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Боголюбов = [[Автор:Александр Николаевич Боголюбов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Боголюбский = [[Автор:Сергей Николаевич Боголюбский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Богоров = [[Автор:Вениамин Григорьевич Богоров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Богоявленский = [[Автор:Сергей Константинович Богоявленский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Богуславская = [[Автор:Евгения Яковлевна Бугославская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Боднарский = [[Автор:Митрофан Степанович Боднарский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Болдырев = [[Автор:Николай Иванович Болдырев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Болтинский = [[Автор:Василий Николаевич Болтинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Бончковский = [[Автор:Вячеслав Францевич Бончковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Борисяк = [[Автор:Алексей Алексеевич Борисяк|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Боровков = [[Автор:Александр Константинович Боровков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Борщаговский = [[Автор:Александр Михайлович Борщаговский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|О. Ботвинкин = [[Автор:Олег Константинович Ботвинкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Бочкарёв = [[Автор:Валентин Николаевич Бочкарёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Брагинский = [[Автор:Иосиф Самуилович Брагинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Брадис = [[Автор:Владимир Модестович Брадис|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. М. Браудо = [[Автор:Евгений Максимович Браудо|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Брейтбург = [[Автор:Абрам Моисеевич Брейтбург|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Бриткин = [[Автор:Алексей Сергеевич Бриткин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Бродский = [[Автор:Николай Леонтьевич Бродский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Бронштейн = [[Автор:Вениамин Борисович Бронштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Бронштейн = [[Автор:Илья Николаевич Бронштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Я. Брускин = [[Автор:Яков Моисеевич Брускин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Брюсов = [[Автор:Александр Яковлевич Брюсов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Бубрих = [[Автор:Дмитрий Владимирович Бубрих|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Бугославский = [[Автор:Сергей Алексеевич Бугославский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Будагян = [[Автор:Фаддей Ервандович Будагян|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Будкевич |С. Р. Будкевич = [[Автор:Станислав Ричардович Будкевич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Будников = [[Автор:Пётр Петрович Будников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Будницкий = [[Автор:Иосиф Моисеевич Будницкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Булатов = [[Автор:Сергей Яковлевич Булатов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Бункин = [[Автор:Николай Александрович Бункин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Бурче = [[Автор:Фёдор Яковлевич Бурче|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Бутник-Сиверский = [[Автор:Борис Степанович Бутник-Сиверский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Бухало = [[Автор:Сергей Максимович Бухало|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Бухгейм = [[Автор:Александр Николаевич Бухгейм|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Бухина = [[Автор:Вера Анатольевна Бухина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Быстров = [[Автор:Алексей Петрович Быстров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Л. Быховская|C. Быховская = [[Автор:Софья Львовна Быховская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Бычков = [[Автор:Лев Николаевич Бычков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|Сергей Иванович Вавилов|С. Вавилов|С. В. = [[Автор:Сергей Иванович Вавилов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Вагнер = [[Автор:Виктор Владимирович Вагнер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Вайндрах |Г. В. = [[Автор:Григорий Моисеевич Вайндрах|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|О. Вайнштейн = [[Автор:Осип Львович Вайнштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|З. Василькова = [[Автор:Зинаида Григорьевна Василькова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Василевич = [[Автор:Глафира Макарьевна Василевич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Василенко = [[Автор:Виктор Михайлович Василенко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Васильев = [[Автор:Сергей Фёдорович Васильев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Вассерберг = [[Автор:Виктор Эммануилович Вассерберг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Васютин = [[Автор:Василий Филиппович Васютин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. В-ий |А. В. = [[Автор:Алексей Макарович Васютинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Вебер = [[Автор:Борис Георгиевич Вебер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Веймарн = [[Автор:Борис Владимирович Веймарн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Вейнгартен = [[Автор:Соломон Михайлович Вейнгартен|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Вейс = [[Автор:Всеволод Карлович Вейс|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Вейсберг = [[Автор:Григорий Петрович Вейсберг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Веселовский = [[Автор:Степан Борисович Веселовский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Васецкий = [[Автор:Григорий Степанович Васецкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Виденек = [[Автор:Иван Иванович Виденек|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Визе = [[Автор:Владимир Юльевич Визе|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Виленкин = [[Автор:Борис Владимирович Виленкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Виленкин = [[Автор:Виталий Яковлевич Виленкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Виноградов = [[Автор:Виктор Владимирович Виноградов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Виноградов = [[Автор:Константин Яковлевич Виноградов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Винокур = [[Автор:Григорий Осипович Винокур|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Вишнев = [[Автор:Сергей Михайлович Вишнев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Владимирский = [[Автор:Василий Васильевич Владимирский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Вовси = [[Автор:Мирон Семёнович Вовси|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Войцицкий = [[Автор:Владимир Тимофеевич Войцицкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Волгин = [[Автор:Вячеслав Петрович Волгин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Волков = [[Автор:Анатолий Андреевич Волков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Волькенштейн = [[Автор:Михаил Владимирович Волькенштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Вольская = [[Автор:Вера Николаевна Вольская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Воронцов-Вельяминов = [[Автор:Борис Александрович Воронцов-Вельяминов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Воронцов-Вельяминов = [[Автор:Павел Алексеевич Воронцов-Вельяминов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Вотчал = [[Автор:Борис Евгеньевич Вотчал|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Вуйович = [[Автор:Воислав Вуйович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Вукс = [[Автор:Максим Филиппович Вукс|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Вул = [[Автор:Бенцион Моисеевич Вул|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Выропаев = [[Автор:Борис Николаевич Выропаев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Вышинский = [[Автор:Андрей Януарьевич Вышинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Вышинский = [[Автор:Пётр Евстафьевич Вышинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Вяткин = [[Автор:Михаил Порфирьевич Вяткин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|Я. Габинский = [[Автор:Яков Осипович Габинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Гаврилов | = [[Автор:Игнатий Гаврилович Гаврилов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Гайнуллин | = [[Автор:Мидхат Фазлыевич Гайнуллин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Гайсинович | = [[Автор:Абба Евсеевич Гайсинович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. М. Галаган |А. Галаган = [[Автор:Александр Михайлович Галаган|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Галактионов |  Галактионов М. Р. = [[Автор:Михаил Романович Галактионов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Галицкий = [[Автор:Лев Николаевич Галицкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Галкин = [[Автор:Илья Саввич Галкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Гальперин = [[Автор:Лев Ефимович Гальперин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Гальперин = [[Автор:Соломон Ильич Гальперин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Гарелин |Н. Г. |Н. Г-н = [[Автор:Николай Фёдорович Гарелин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Т. Гейликман = [[Автор:Тевье Борисович Гейликман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Гейман | В. Гейман | = [[Автор:Борис Яковлевич Гейман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Геласимова  = [[Автор:Антонина Николаевна Геласимова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Геллер  = [[Автор:Самуил Юльевич Геллер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Гиляровский  = [[Автор:Василий Алексеевич Гиляровский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Гинецинский  = [[Автор:Александр Григорьевич Гинецинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Гинзбург  = [[Автор:Семён Львович Гинзбург|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Гептнер = [[Автор:Владимир Георгиевич Гептнер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Гершензон = [[Автор:Наталья Михайловна Гершензон-Чегодаева|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Гершензон = [[Автор:Сергей Михайлович Гершензон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Гессен = [[Автор:Борис Михайлович Гессен|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Гиляревский = [[Автор:Сергей Александрович Гиляревский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Гинодман = [[Автор:Доба Менделевна Гинодман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Гиппиус = [[Автор:Василий Васильевич Гиппиус|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Гиппиус = [[Автор:Евгений Владимирович Гиппиус|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Гиринис = [[Автор:Сергей Владимирович Гиринис|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Глаголев = [[Автор:Нил Александрович Глаголев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Р. Гладштейн = [[Автор:Рахиль Моисеевна Гладштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Т. Глек = [[Автор:Тимофей Павлович Глек|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Гливенко = [[Автор:Валерий Иванович Гливенко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Глоцер = [[Автор:Лев Моисеевич Глоцер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Глух  = [[Автор:Михаил Александрович Глух|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Глухов = [[Автор:Михаил Михайлович Глухов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Глушаков = [[Автор:Пётр Иванович Глушаков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Говорухин = [[Автор:Василий Сергеевич Говорухин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Т. Годнев = [[Автор:Тихон Николаевич Годнев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Гойхбарг = [[Автор:Александр Григорьевич Гойхбарг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Голенкин = [[Автор:Михаил Ильич Голенкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Голубев = [[Автор:Борис Александрович Голубев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Голунский = [[Автор:Сергей Александрович Голунский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Гольдберг = [[Автор:Георгий Александрович Гольдберг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Гольдфайль|Л. Г. = [[Автор:Леонид Густавович Гольдфайль|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Гольст = [[Автор:Леопольд Леопольдович Гольст|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Гольц = [[Автор:Екатерина Павловна Гольц|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Гопнер = [[Автор:Серафима Ильинична Гопнер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Горбов = [[Автор:Всеволод Александрович Горбов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Горелик = [[Автор:Габриэль Симонович Горелик|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Я. Горелик = [[Автор:Яков Маркович Горелик|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Гориневская = [[Автор:Валентина Валентиновна Гориневская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Горкич = [[Автор:Милан Миланович Горкич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Я. Горлачёв = [[Автор:Яков Дмитриевич Горлачёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Горфин = [[Автор:Давид Владимирович Горфин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Готалов-Готлиб = [[Автор:Артур Генрихович Готлиб|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ю. Готье = [[Автор:Юрий Владимирович Готье|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Граков = [[Автор:Борис Николаевич Граков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Гракин = [[Автор:Иван Алексеевич Гракин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Гранде = [[Автор:Бенцион Меерович Гранде|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Гребенев = [[Автор:Алексей Иванович Гребенев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Греков = [[Автор:Борис Дмитриевич Греков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Гречишников = [[Автор:Владимир Константинович Гречишников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Гриб = [[Автор:Владимир Романович Гриб|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. А. Григорьев = [[Автор:Андрей Александрович Григорьев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Гришко = [[Автор:Николай Николаевич Гришко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Гроссман = [[Автор:Леонид Петрович Гроссман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Губер = [[Автор:Александр Андреевич Губер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Гудзий = [[Автор:Николай Каллиникович Гудзий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Гуковский = [[Автор:Матвей Александрович Гуковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Гурвич = [[Автор:Георгий Семёнович Гурвич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Гурвич = [[Автор:Леопольд Ильич Гурвич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Гуревич = [[Автор:Григорий Маркович Гуревич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ш. Гуревич = [[Автор:Шолом Израилевич Гуревич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Гурштейн = [[Автор:Арон Шефтелевич Гурштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Гурьянов = [[Автор:Евгений Васильевич Гурьянов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Гурьянова = [[Автор:Евпраксия Фёдоровна Гурьянова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Гуссейнов = [[Автор:Гейдар Наджаф оглы Гусейнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Гущин = [[Автор:Александр Сергеевич Гущин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|С. Давиденков = [[Автор:Сергей Николаевич Давиденков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Данилевич = [[Автор:Лев Васильевич Данилевич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Данилевский = [[Автор:Виктор Васильевич Данилевский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Данилов = [[Автор:Сергей Сергеевич Данилов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Данциг = [[Автор:Борис Моисеевич Данциг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Данциг = [[Автор:Наум Моисеевич Данциг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Де-Лазари = [[Автор:Александр Николаевич Де-Лазари|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Дебец = [[Автор:Георгий Францевич Дебец|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Деборин = [[Автор:Абрам Моисеевич Деборин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Деборин = [[Автор:Григорий Абрамович Деборин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Делоне = [[Автор:Борис Николаевич Делоне|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] 
|Я. Дембовский = [[Автор:Ян Дембовский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Дементьев = [[Автор:Георгий Петрович Дементьев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Демидович | В. Демидович = [[Автор:Борис Павлович Демидович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Демьянов/музыка = [[Автор:Николай Иванович Демьянов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Демьянов/химия = [[Автор:Николай Яковлевич Демьянов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Денике = [[Автор:Борис Петрович Денике|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Денисов = [[Автор:Андрей Иванович Денисов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Денисова = [[Автор:Лидия Фёдоровна Денисова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Державин = [[Автор:Алексей Никитич Державин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Державин = [[Автор:Константин Николаевич Державин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Державин = [[Автор:Николай Севастьянович Державин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Джалиль = [[Автор:Муса Джалиль|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Джанашиа = [[Автор:Симон Николаевич Джанашиа|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Джервис | М. В. Джервис = [[Автор:Михаил Владимирович Джервис-Бродский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Дик = [[Автор:Николай Евгеньевич Дик|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Диканский = [[Автор:Матвей Григорьевич Диканский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Дмитриев = [[Автор:Сергей Сергеевич Дмитриев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Дмоховский = [[Автор:Владислав Карлович Дмоховский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|О. Добиаш-Рождественская = [[Автор:Ольга Антоновна Добиаш-Рождественская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Добров  = [[Автор:Александр Семёнович Добров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Добровольский = [[Автор:Алексей Дмитриевич Добровольский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Добровольский = [[Автор:Виктор Васильевич Добровольский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Добротворский = [[Автор:Николай Митрофанович Добротворский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Добротин = [[Автор:Николай Алексеевич Добротин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Добрынин = [[Автор:Борис Фёдорович Добрынин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Добрынин = [[Автор:Николай Фёдорович Добрынин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Дорофеев = [[Автор:Сергей Васильевич Дорофеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Древинг = [[Автор:Елизавета Фёдоровна Древинг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Дробинский = [[Автор:Александр Иосифович Дробинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Дробинский = [[Автор:Константин Николаевич Дробинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Дроздовская = [[Автор:Екатерина Александровна Дроздовская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Дружинин = [[Автор:Николай Михайлович Дружинин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Я. Дубнов = [[Автор:Яков Семёнович Дубнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Дубровинская | А. Д. = [[Автор:Анна Адольфовна Дубровинская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Дульский = [[Автор:Пётр Максимилианович Дульский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Дурденевский = [[Автор:Всеволод Николаевич Дурденевский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Дурманов |И. Дурманов |Н. Д./правоведение = [[Автор:Николай Дмитриевич Дурманов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Дынник = [[Автор:Михаил Александрович Дынник|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|И. Евтихиев = [[Автор:Иван Иванович Евтихиев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Еголин = [[Автор:Александр Михайлович Еголин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Егоршин = [[Автор:Василий Петрович Егоршин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Ежиков | М. Ежиков = [[Автор:Иван Иванович Ежиков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Еленевская = [[Автор:Екатерина Васильевна Еленевская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Р. Еленевский = [[Автор:Ричард Аполлинариевич Еленевский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Ефремов = [[Автор:Виктор Васильевич Ефремов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|А. Жадовский = [[Автор:Анатолий Есперович Жадовский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ю. Жвирблянский = [[Автор:Юлий Маркович Жвирблянский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Т. Жданко = [[Автор:Татьяна Александровна Жданко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Жданов = [[Автор:Герман Степанович Жданов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Жданов = [[Автор:Михаил Алексеевич Жданов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Жебрак = [[Автор:Моисей Харитонович Жебрак|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ю. Жемчужников | В. Жемчужников= [[Автор:Юрий Аполлонович Жемчужников|{{#titleparts: {{{1}}}|1|1}}]]
|М. Живов = [[Автор:Марк Семёнович Живов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Жидков= [[Автор:Герман Васильевич Жидков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Жирмунский |М. Ж.= [[Автор:Михаил Матвеевич Жирмунский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Жирмунский= [[Автор:Семён Савельевич Жирмунский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Жмуйда= [[Автор:Виктор Борисович Жмуйда|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Жолквер = [[Автор:Александр Ефимович Жолквер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] 
|С. Жук = [[Автор:Сергей Яковлевич Жук|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] 
|М. Жуков = [[Автор:Михаил Михайлович Жуков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] 
|Г. Жураковский = [[Автор:Геннадий Евгеньевич Жураковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|М. Заблудовский = [[Автор:Михаил Давидович Заблудовский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Заборовский = [[Автор:Александр Игнатьевич Заборовский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Загорчик = [[Автор:Матвей Михайлович Загорчик|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Зарянов = [[Автор:Иван Михеевич Зарянов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Заславский = [[Автор:Давид Иосифович Заславский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Я. Затенацкий = [[Автор:Яков Павлович Затенацкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Захаров = [[Автор:Евгений Евгеньевич Захаров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Захваткин = [[Автор:Алексей Алексеевич Захваткин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Я. Захер = [[Автор:Яков Михайлович Захер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Защук = [[Автор:Сергей Леонидович Защук|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Збарский = [[Автор:Борис Ильич Збарский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Звавич = [[Автор:Исаак Семёнович Звавич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Зеленина = [[Автор:Клавдия Алексеевна Зеленина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Зелинский = [[Автор:Корнелий Люцианович Зелинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Зельин = [[Автор:Константин Константинович Зельин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Земец = [[Автор:Анна Александровна Земец|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Зенкевич = [[Автор:Лев Александрович Зенкевич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Зимин = [[Автор:Пётр Николаевич Зимин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Зинич = [[Автор:Стефан Иосифович Зинич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Золотарев = [[Автор:Александр Михайлович Золотарёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Зотов = [[Автор:Алексей Иванович Зотов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Зоркий = [[Автор:Марк Соломонович Зоркий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Зубов = [[Автор:Николай Николаевич Зубов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Я. Зутис = [[Автор:Ян Яковлевич Зутис|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|И. Иванов = [[Автор:Иван Маркелович Иванов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Иванова = [[Автор:Александра Николаевна Иванова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Ивановский = [[Автор:Борис Александрович Ивановский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Ивановский |Вл. Ивановский = [[Автор:Владимир Николаевич Ивановский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Иващенко = [[Автор:Александр Фёдорович Иващенко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Иверонова = [[Автор:Валентина Ивановна Иверонова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Ивинг = [[Автор:Виктор Петрович Ивинг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Игнатов = [[Автор:Сергей Сергеевич Игнатов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Извеков = [[Автор:Борис Иванович Извеков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Ильин = [[Автор:Борис Владимирович Ильин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Ильин = [[Автор:Модест Михайлович Ильин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Ильичев = [[Автор:Леонид Фёдорович Ильичёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Иоффе = [[Автор:Абрам Фёдорович Иоффе|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Исакович = [[Автор:Ефим Абрамович Исакович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Исаченко = [[Автор:Борис Лаврентьевич Исаченко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Истомин = [[Автор:Александр Васильевич Истомин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|М. Кабачник = [[Автор:Мартин Израилевич Кабачник|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Р. Кабо = [[Автор:Рафаил Михайлович Кабо|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Каврайский = [[Автор:Владимир Владимирович Каврайский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Каган |В. К./математика = [[Автор:Вениамин Фёдорович Каган|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Кагаров = [[Автор:Евгений Георгиевич Кагаров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Каганов = [[Автор:Всеволод Михайлович Каганов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Казаков = [[Автор:Георгий Александрович Казаков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. К-ий = [[Автор:Исаак Абрамович Казарновский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Калабухов = [[Автор:Николай Иванович Калабухов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. А. Каменецкий |В. Каменецкий |В. Км. |В. К./география = [[Автор:Владимир Александрович Каменецкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Каменский = [[Автор:Григорий Николаевич Каменский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Каминский = [[Автор:Лев Семёнович Каминский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Каммари = [[Автор:Михаил Давидович Каммари|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Камшилов = [[Автор:Михаил Михайлович Камшилов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Кан |И. Л. Кан = [[Автор:Иосиф Львович Кан|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Кан = [[Автор:Сергей Борисович Кан|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Канасков = [[Автор:Давид Романович Канасков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Капелюшников = [[Автор:Матвей Алкунович Капелюшников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Капица = [[Автор:Пётр Леонидович Капица|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Каплан = [[Автор:Аркадий Владимирович Каплан|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Капустинский = [[Автор:Анатолий Фёдорович Капустинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Капцов = [[Автор:Николай Александрович Капцов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Караваев = [[Автор:Николай Михайлович Караваев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Кара-Мурза = [[Автор:Георгий Сергеевич Кара-Мурза|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Карасева = [[Автор:Лидия Ефимовна Карасёва|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Карбышев = [[Автор:Дмитрий Михайлович Карбышев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Карев = [[Автор:Николай Афанасьевич Карев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Карева = [[Автор:Мария Павловна Карева|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Карелин = [[Автор:Дмитрий Борисович Карелин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Карлик = [[Автор:Лев Наумович Карлик|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Карпов |Вл. Карпов = [[Автор:Владимир Порфирьевич Карпов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Каррыев = [[Автор:Баймухамед Аталиевич Каррыев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Касаткин = [[Автор:Андрей Георгиевич Касаткин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Касрадзе = [[Автор:Константин Михайлович Касрадзе-Панасян|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Катренко = [[Автор:Дмитрий Алексеевич Катренко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Кауфман = [[Автор:Александр Григорьевич Кауфман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]	
|М. Кауфман |М. Я. Кауфман = [[Автор:Михаил Яковлевич Кауфман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]	
|Р. Кауфман = [[Автор:Рафаил Самуилович Кауфман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]	
|Б. Кафенгауз = [[Автор:Бернгард Борисович Кафенгауз|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Кафенгауз = [[Автор:Лев Борисович Кафенгауз|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Кацнельсон = [[Автор:Соломон Давидович Кацнельсон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Кашкин = [[Автор:Иван Александрович Кашкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Кекилов = [[Автор:Аман Кекилович Кекилов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ю. Келдыш = [[Автор:Юрий Всеволодович Келдыш|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Келлер = [[Автор:Борис Александрович Келлер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Т. Кефели = [[Автор:Тамара Яковлевна Кефели|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Кикодзе |В. Кикодзе = [[Автор:Баграт Иосифович Кикодзе|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Кикодзе  = [[Автор:Платон Иосифович Кикодзе|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Кипшидзе = [[Автор:Давид Семёнович Кипшидзе|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Кириллов = [[Автор:Николай Иванович Кириллов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Киселев  = [[Автор:Григорий Леонидович Киселёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Киселёв = [[Автор:Михаил Сергеевич Киселёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]	
|Н. Киселев | Н. Киселёв = [[Автор:Николай Николаевич Киселёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Киселев = [[Автор:Сергей Петрович Киселёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Клеман = [[Автор:Михаил Карлович Клеман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Клемин = [[Автор:Иван Александрович Клемин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Кленова = [[Автор:Мария Васильевна Клёнова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Клевенский = [[Автор:Митрофан Михайлович Клевенский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Клейн = [[Автор:Владимир Карлович Клейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Клейнер = [[Автор:Исидор Михайлович Клейнер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Клинковштейн = [[Автор:Илья Михайлович Клинковштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Клюшникова = [[Автор:Екатерина Степановна Клюшникова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Кобылина = [[Автор:Мария Михайловна Кобылина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Ковалев = [[Автор:Сергей Иванович Ковалёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Коваленко = [[Автор:Борис Игнатьевич Коваленко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Ковальчик = [[Автор:Евгения Ивановна Ковальчик|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Коган = [[Автор:Арон Яковлевич Коган|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. С. Коган |П. Коган = [[Автор:Пётр Семёнович Коган|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Кожевников = [[Автор:Александр Владимирович Кожевников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Кожевников = [[Автор:Фёдор Иванович Кожевников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Кожин = [[Автор:Николай Александрович Кожин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Козловский = [[Автор:Давид Евстафьевич Козловский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Козо-Полянский = [[Автор:Борис Михайлович Козо-Полянский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Козьмин = [[Автор:Борис Павлович Козьмин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Кокиев = [[Автор:Георгий Александрович Кокиев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Колмогоров = [[Автор:Андрей Николаевич Колмогоров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Комарницкий = [[Автор:Николай Александрович Комарницкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Кон  = [[Автор:Феликс Яковлевич Кон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Конради = [[Автор:Георгий Павлович Конради|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Константинов |Н. А. Константинов = [[Автор:Николай Александрович Константинов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Кончаловский = [[Автор:Дмитрий Петрович Кончаловский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Копелев = [[Автор:Лев Зиновьевич Копелев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Копченова = [[Автор:Екатерина Васильевна Копченова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Копытин = [[Автор:Леонид Алексеевич Копытин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Коренман = [[Автор:Израиль Миронович Коренман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Королев |Ф. Королёв = [[Автор:Фёдор Андреевич Королёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Коростовцев = [[Автор:Михаил Александрович Коростовцев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Коротков = [[Автор:Иван Иванович Коротков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Корчагин = [[Автор:Вячеслав Викторович Корчагин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Коршун = [[Автор:Алексей Алексеевич Коршун|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Косвен = [[Автор:Марк Осипович Косвен|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Космодемьянский = [[Автор:Аркадий Александрович Космодемьянский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Костржевский = [[Автор:Стефан Францевич Костржевский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Х. Коштоянц = [[Автор:Хачатур Седракович Коштоянц|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Кравков = [[Автор:Сергей Васильевич Кравков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Кравцев = [[Автор:Георгий Георгиевич Кравцев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Краснов = [[Автор:Михаил Леонидович Краснов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Я. Красногорская = [[Автор:Лидия Ивановна Красногорская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Краснокутский = [[Автор:Василий Александрович Краснокутский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Т. Красносельская = [[Автор:Татьяна Абрамовна Красносельская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Крастин = [[Автор:Иван Андреевич Крастин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Крашенинников = [[Автор:Алексей Алексеевич Крашенинников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Кренке = [[Автор:Николай Петрович Кренке|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Кречетович = [[Автор:Лев Мельхиседекович Кречетович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Криницкий = [[Автор:Александр Иванович Криницкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Крисс = [[Автор:Анатолий Евсеевич Крисс|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Кроль = [[Автор:Михаил Борисович Кроль|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Крейцер = [[Автор:Борис Александрович Крейцер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Кружков  = [[Автор:Виктор Алексеевич Кружков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
| Кружков В. С. = [[Автор:Владимир Семёнович Кружков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Крупская = [[Автор:Надежда Константиновна Крупская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Крывелев = [[Автор:Иосиф Аронович Крывелёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Кубаркин = [[Автор:Леонтий Владимирович Кубаркин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. В. Кубицкий|А. Кубицкий = [[Автор:Александр Владиславович Кубицкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Кудряшев = [[Автор:Леонид Васильевич Кудряшов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Кузмак = [[Автор:Евсей Маркович Кузмак|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Кузнецов = [[Автор:Константин Алексеевич Кузнецов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Кузнецов |И. Кузнецов/энтомология = [[Автор:Николай Яковлевич Кузнецов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Кузнецов = [[Автор:Пётр Саввич Кузнецов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Кузнецов = [[Автор:Сергей Иванович Кузнецов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Кулаковский = [[Автор:Лев Владимирович Кулаковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Куличенко = [[Автор:Василий Федосеевич Куличенко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Кульбацкий = [[Автор:Константин Ефимович Кульбацкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Кульков = [[Автор:Александр Ефимович Кульков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Кун = [[Автор:Николай Альбертович Кун|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Р. Куницкий = [[Автор:Ростислав Владимирович Куницкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Курсанов = [[Автор:Лев Иванович Курсанов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Курский = [[Автор:Владимир Иванович Курский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Кусикьян = [[Автор:Иосиф Карпович Кусикьян|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Кюнер = [[Автор:Николай Васильевич Кюнер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|Е. Лавренко = [[Автор:Евгений Михайлович Лавренко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. М. Лавровский = [[Автор:Владимир Михайлович Лавровский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Лаговский = [[Автор:Андрей Николаевич Лаговский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Лагунов = [[Автор:Георгий Леонтьевич Лагунов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Лазарев = [[Автор:Виктор Никитич Лазарев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Лайнер = [[Автор:Владимир Ильич Лайнер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Ландсберг = [[Автор:Григорий Самуилович Ландсберг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Лапин = [[Автор:Марк Михайлович Лапин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Лебедев = [[Автор:Владимир Иванович Лебедев (историк)|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Лебедев = [[Автор:Дмитрий Дмитриевич Лебедев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Левик = [[Автор:Борис Вениаминович Левик|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Левин = [[Автор:Иосиф Давыдович Левин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Левинсон-Лессинг = [[Автор:Владимир Францевич Левинсон-Лессинг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Левинштейн = [[Автор:Израиль Ионасович Левинштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Левицкий = [[Автор:Николай Арсеньевич Левицкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Левшин = [[Автор:Вадим Леонидович Лёвшин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Леонардов = [[Автор:Борис Константинович Леонардов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Леонов = [[Автор:Александр Кузьмич Леонов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Леонов = [[Автор:Борис Максимович Леонов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Леонов = [[Автор:Михаил Андреевич Леонов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Леонтович = [[Автор:Михаил Александрович Леонтович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Леонтьев = [[Автор:Алексей Николаевич Леонтьев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Лепинь = [[Автор:Лидия Карловна Лепинь|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Лепский = [[Автор:Семён Семёнович Лепский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Лесник  = [[Автор:Самуил Маркович Лесник|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Лесников = [[Автор:Михаил Павлович Лесников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Летавет = [[Автор:Август Андреевич Летавет|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Ливанская = [[Автор:Фаня Владимировна Ливанская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Линде = [[Автор:Владимир Владимирович Линде|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Липецкер = [[Автор:Михаил Семёнович Липецкер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Лившиц = [[Автор:Наталия Наумовна Лившиц|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Линчевский = [[Автор:Вадим Павлович Линчевский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Липшиц = [[Автор:Сергей Юльевич Липшиц|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Лихарев = [[Автор:Борис Константинович Лихарев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Ложечкин = [[Автор:Михаил Павлович Ложечкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Лозовецкий = [[Автор:Владимир Степанович Лозовецкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Лозовский = [[Автор:Соломон Абрамович Лозовский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Лойцянский = [[Автор:Лев Герасимович Лойцянский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Локшин = [[Автор:Афроим Яковлевич Локшин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Э. Локшин = [[Автор:Эфраим Юдович Локшин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Сергей Алексеевич Лопашев|С. Л. = [[Автор:Сергей Алексеевич Лопашев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Лужанин = [[Автор:Афанасий Васильевич Лужанин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Лужецкая = [[Автор:Алла Николаевна Лужецкая|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Лукашова |Е. Лукашева = [[Автор:Евгения Николаевна Лукашова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Лукомский = [[Автор:Владислав Крескентьевич Лукомский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Лукомский = [[Автор:Илья Генрихович Лукомский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Лукомский = [[Автор:Сергей Меерович Лукомский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Лунц = [[Автор:Альберт Максимович Лунц|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Лунц = [[Автор:Ефим Борисович Лунц|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Лурия = [[Автор:Александр Романович Лурия|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Лурье = [[Автор:Анатолий Исакович Лурье|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Луцкий = [[Автор:Владимир Борисович Луцкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Львов = [[Автор:Николай Александрович Львов (ботаник)|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Львов/театр = [[Автор:Николай Иванович Львов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Ляхницкий = [[Автор:Валериан Евгеньевич Ляхницкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Ляховский = [[Автор:Александр Илларионович Ляховский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Лященко = [[Автор:Пётр Иванович Лященко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|И. Магидович |И. П. Магидович = [[Автор:Иосиф Петрович Магидович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Мазарович = [[Автор:Александр Николаевич Мазарович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Майер |В. И. Майер = [[Автор:Владимир Иванович Майер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Макеев = [[Автор:Павел Семёнович Макеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Максимов = [[Автор:Александр Николаевич Максимов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Максимов = [[Автор:Николай Александрович Максимов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Малицкая = [[Автор:Ксения Михайловна Малицкая|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Малкин = [[Автор:Марк Моисеевич Малкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Малышев = [[Автор:Михаил Петрович Малышев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Маляров = [[Автор:Константин Лукич Маляров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Мариенбах = [[Автор:Лев Михайлович Мариенбах|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Марков |П. А. Марков | П. М./театр = [[Автор:Павел Александрович Марков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Марков/геология = [[Автор:Пётр Николаевич Марков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Р. Маркова = [[Автор:Раиса Ивановна Маркова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Маркузон = [[Автор:Фёдор Давидович Маркузон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Маркушевич = [[Автор:Алексей Иванович Маркушевич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Мартынов = [[Автор:Иван Иванович Мартынов (музыковед)|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Марцинковский = [[Автор:Борис Израилевич Марцинковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Маслов = [[Автор:Сергей Иванович Маслов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Маслова = [[Автор:Гали Семёновна Маслова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Матвеев = [[Автор:Борис Степанович Матвеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Матвеев = [[Автор:Сергей Иванович Матвеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Матвеев/география = [[Автор:Сергей Николаевич Матвеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Маца |И. Л. Маца = [[Автор:Иван Людвигович Маца|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Мачинский = [[Автор:Алексей Владимирович Мачинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Машкин = [[Автор:Николай Александрович Машкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Медынский = [[Автор:Евгений Николаевич Медынский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Мейер/микология = [[Автор:Елена Игнатьевна Мейер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Мейер = [[Автор:Елизавета Александровна Мейер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Мейер = [[Автор:Константин Игнатьевич Мейер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Меликов = [[Автор:Владимир Арсеньевич Меликов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Мельников = [[Автор:Игорь Александрович Мельников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Мамонтова = [[Автор:Лидия Ивановна Мамонтова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ю. Менделева = [[Автор:Юлия Ароновна Менделева|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Менжинский = [[Автор:Евгений Александрович Менжинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Меницкий = [[Автор:Иван Антонович Меницкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Мендельсон = [[Автор:Лев Абрамович Мендельсон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Меншуткин = [[Автор:Борис Николаевич Меншуткин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Метёлкин = [[Автор:Анатолий Иванович Метёлкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Мещеряков = [[Автор:Николай Леонидович Мещеряков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Мигаловский = [[Автор:Константин Александрович Мигаловский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Миллер | А. Милер = [[Автор:Анатолий Филиппович Миллер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Миллер = [[Автор:Борис Всеволодович Миллер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Миллер = [[Автор:Валентин Фридрихович Миллер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Минаев = [[Автор:Владислав Николаевич Минаев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Мирский = [[Автор:Дмитрий Петрович Святополк-Мирский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Мирчинк = [[Автор:Георгий Фёдорович Мирчинк|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Митин М. Б. = [[Автор:Марк Борисович Митин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Миткевич = [[Автор:Владимир Фёдорович Миткевич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Э. Миткевич = [[Автор:Эдуард Константинович Миткевич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Михайлов = [[Автор:Александр Александрович Михайлов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Михайлов = [[Автор:Фёдор Михайлович Михайлов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Михальчи = [[Автор:Дмитрий Евгеньевич Михальчи|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Мишулин = [[Автор:Александр Васильевич Мишулин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Мнева = [[Автор:Надежда Евгеньевна Мнёва|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Мовшенсон = [[Автор:Александр Григорьевич Мовшенсон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Моисеев = [[Автор:Сергей Никандрович Моисеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Молок = [[Автор:Александр Иванович Молок|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|О. Молчанова = [[Автор:Ольга Павловна Молчанова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Моргунов = [[Автор:Николай Сергеевич Моргунов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Мордвинов = [[Автор:Василий Константинович Мордвинов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Мороховец = [[Автор:Евгений Андреевич Мороховец|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Т. Мотылева = [[Автор:Тамара Лазаревна Мотылёва|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Мочалов В. Д. = [[Автор:Василий Дмитриевич Мочалов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ш. Мошковский |Ш. Машковский = [[Автор:Шабсай Давидович Мошковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Сергей Дмитриевич Мстиславский|С. Д. Мстиславский |С. Мстиславский = [[Автор:Сергей Дмитриевич Мстиславский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Муратов = [[Автор:Михаил Владимирович Муратов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Мысовский = [[Автор:Лев Владимирович Мысовский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Мышкин = [[Автор:Николай Филиппович Мышкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|А. Настюков = [[Автор:Александр Михайлович Настюков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Невежина = [[Автор:Вера Михайловна Невежина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Недошивин = [[Автор:Герман Александрович Недошивин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|З. Неедлы = [[Автор:Зденек Неедлы|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Н-ов = [[Автор:Николай Васильевич Нелидов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Немыцкий = [[Автор:Виктор Владимирович Немыцкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Нестурх = [[Автор:Михаил Фёдорович Нестурх|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Нестьев = [[Автор:Израиль Владимирович Нестьев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Неустроев | Н. Неустроев = [[Автор:Владимир Петрович Неустроев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Н-а = [[Автор:Милица Васильевна Нечкина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Никитин = [[Автор:Николай Павлович Никитин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Никифоров = [[Автор:Борис Матвеевич Никифоров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Николаев = [[Автор:Александр Александрович Николаев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Николаев = [[Автор:Владимир Васильевич Николаев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Николаев = [[Автор:Михаил Петрович Николаев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|О. Николаев = [[Автор:Олег Владимирович Николаев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Н-ий|В. Н.|В. Никольский = [[Автор:Владимир Капитонович Никольский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Никольский = [[Автор:Константин Вячеславович Никольский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Никольский = [[Автор:Николай Михайлович Никольский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Никонов = [[Автор:Владимир Андреевич Никонов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Новикова = [[Автор:Анна Михайловна Новикова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Новицкий = [[Автор:Георгий Андреевич Новицкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Нович = [[Автор:Иоанн Савельевич Нович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Новоспасский = [[Автор:Александр Фёдорович Новоспасский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Нусинов = [[Автор:Исаак Маркович Нусинов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|В. Образцов = [[Автор:Владимир Николаевич Образцов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Обручев = [[Автор:Владимир Афанасьевич Обручев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Овчинников = [[Автор:Александр Михайлович Овчинников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Огнев  |Б. О. = [[Автор:Борис Владимирович Огнев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Огнёв | С. И. Огнев |С. О. = [[Автор:Сергей Иванович Огнёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Оголевец = [[Автор:Георгий Степанович Оголевец|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Озеров = [[Автор:Лев Адольфович Озеров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Ойфебах = [[Автор:Марк Ильич Ойфебах|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Окнов = [[Автор:Михаил Григорьевич Окнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Окунев = [[Автор:Леопольд Яковлевич Окунев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Олещук = [[Автор:Фёдор Несторович Олещук|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Ольденбург = [[Автор:Сергей Фёдорович Ольденбург|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Опарин = [[Автор:Александр Иванович Опарин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Орлов = [[Автор:Борис Павлович Орлов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Орлов = [[Автор:Сергей Владимирович Орлов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Осадчий =[[Автор:Пётр Семёнович Осадчий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Осипов =[[Автор:Александр Михайлович Осипов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Осницкая =[[Автор:Галина Алексеевна Осницкая|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ю. Оснос =[[Автор:Юрий Александрович Оснос|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Островитянов =[[Автор:Константин Васильевич Островитянов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|А. Павлов = [[Автор:Алексей Павлович Павлов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Павлов = [[Автор:Михаил Александрович Павлов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Акад. И. П. Павлов = [[Автор:Иван Петрович Павлов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Павловский = [[Автор:Евгений Никанорович Павловский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Пазухин = [[Автор:Василий Александрович Пазухин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Пальмбах = [[Автор:Александр Адольфович Пальмбах|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Пангало = [[Автор:Константин Иванович Пангало|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Панов = [[Автор:Дмитрий Юрьевич Панов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Парамонов = [[Автор:Александр Александрович Парамонов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Паренаго = [[Автор:Павел Петрович Паренаго|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Парийский = [[Автор:Николай Николаевич Парийский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Партигул = [[Автор:Соломон Пинкасович Партигул|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Т. Пассек = [[Автор:Татьяна Сергеевна Пассек|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Пашков = [[Автор:Анатолий Игнатьевич Пашков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Певзнер = [[Автор:Лея Мироновна Певзнер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Певзнер = [[Автор:Мануил Исаакович Певзнер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Первушин = [[Автор:Сергей Алексеевич Первушин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Перетерский = [[Автор:Иван Сергеевич Перетерский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Перцев = [[Автор:Владимир Николаевич Перцев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Песков = [[Автор:Николай Петрович Песков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Петров  = [[Автор:Сергей Гаврилович Петров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Петровский = [[Автор:Владимир Алексеевич Петровский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Петрокас = [[Автор:Леонид Венедиктович Петрокас|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Пидгайный = [[Автор:Леонид Ерофеевич Пидгайный|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Пик = [[Автор:Вильгельм Пик|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Пиков = [[Автор:Василий Иванович Пиков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Первухин = [[Автор:Михаил Георгиевич Первухин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Перевалов = [[Автор:Викторин Александрович Перевалов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Перепечина = [[Автор:Елена Антоновна Перепечина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Петербургский = [[Автор:Александр Васильевич Петербургский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Петров = [[Автор:Александр Ильич Петров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. К. Пиксанов|Н. Пиксанов = [[Автор:Николай Кирьякович Пиксанов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Пинкевич = [[Автор:Альберт Петрович Пинкевич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Писарев = [[Автор:Иннокентий Юльевич Писарев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Писаревский = [[Автор:Дмитрий Сергеевич Писаревский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Пильник = [[Автор:Михаил Ефремович Пильник|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Пичета = [[Автор:Владимир Иванович Пичета|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Плисецкий= [[Автор:Марк Соломонович Плисецкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Плотников = [[Автор:Кирилл Никанорович Плотников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Побле= [[Автор:Дмитрий Иосифович Побле|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Погребной= [[Автор:Лаврентий Иванович Погребной|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Поддубский= [[Автор:Иван Васильевич Поддубский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Подорожный= [[Автор:Николай Емельянович Подорожный|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Позин| В. И. Позин| В. П.| В. П-ин = [[Автор:Владимир Иванович Позин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Познер = [[Автор:Виктор Маркович Познер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Покалюк = [[Автор:Карл Иосифович Покалюк|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Покровский = [[Автор:Константин Доримедонтович Покровский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Н. Покровский = [[Автор:Михаил Николаевич Покровский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Полак = [[Автор:Иосиф Фёдорович Полак|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Половинкин = [[Автор:Александр Александрович Половинкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Поляков = [[Автор:Григорий Петрович Поляков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Пономарев = [[Автор:Павел Дмитриевич Пономарёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Понтрягин = [[Автор:Лев Семёнович Понтрягин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Попов = [[Автор:Владимир Александрович Попов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Попов = [[Автор:Константин Михайлович Попов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Попов = [[Автор:Николай Владимирович Попов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Попов = [[Автор:Павел Николаевич Попов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Т. Попова/музыка = [[Автор:Татьяна Васильевна Попова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Т. Попова = [[Автор:Татьяна Григорьевна Попова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Поршнев = [[Автор:Борис Фёдорович Поршнев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Поспелов П. Н. = [[Автор:Пётр Николаевич Поспелов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Потемкин = [[Автор:Фёдор Васильевич Потёмкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Поцелуевский = [[Автор:Александр Петрович Поцелуевский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Прасолов = [[Автор:Леонид Иванович Прасолов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Предводителев = [[Автор:Александр Саввич Предводителев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Преображенский = [[Автор:Борис Сергеевич Преображенский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Преображенский = [[Автор:Николай Алексеевич Преображенский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Пригоровский = [[Автор:Георгий Михайлович Пригоровский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Приоров = [[Автор:Николай Николаевич Приоров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Пробст = [[Автор:Абрам Ефимович Пробст|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Прунцов = [[Автор:Василий Васильевич Прунцов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Прянишников = [[Автор:Дмитрий Николаевич Прянишников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Пуришев = [[Автор:Борис Иванович Пуришев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Путинцев = [[Автор:Фёдор Максимович Путинцев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Пучков = [[Автор:Александр Сергеевич Пучков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Пышнов = [[Автор:Владимир Сергеевич Пышнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Пятигорский = [[Автор:Моисей Гдальевич Пятигорский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Пятышева = [[Автор:Наталья Валентиновна Пятышева|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|В. Радванский = [[Автор:Владимир Донатович Радванский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Радек = [[Автор:Карл Бернгардович Радек|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Радциг = [[Автор:Александр Александрович Радциг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Радциг = [[Автор:Николай Иванович Радциг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Радциг = [[Автор:Сергей Иванович Радциг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Р. = [[Автор:Сергей Иванович Раевич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Раздорский = [[Автор:Владимир Фёдорович Раздорский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Разенков = [[Автор:Иван Петрович Разенков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Разуваев = [[Автор:Григорий Алексеевич Разуваев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Разумовский = [[Автор:Исаак Петрович Разумовский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Р. Раимов = [[Автор:Риф Мухсинович Раимов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]	
|Н. Райко = [[Автор:Николай Васильевич Райко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Райхинштейн = [[Автор:Михаил Наумович Райхинштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Ракитников = [[Автор:Андрей Николаевич Ракитников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Раковский |А. В. Раковский = [[Автор:Адам Владиславович Раковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Рамзаев = [[Автор:Дмитрий Александрович Рамзаев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Ранович = [[Автор:Абрам Борисович Ранович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Я. Рапопорт = [[Автор:Яков Львович Рапопорт|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Рау = [[Автор:Фёдор Андреевич Рау|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Рафалович = [[Автор:Иосиф Маркович Рафалович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Рафалькес = [[Автор:Соломон Борисович Рафалькес|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Рахманов = [[Автор:Виктор Александрович Рахманов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Редер = [[Автор:Дмитрий Григорьевич Редер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Резцова = [[Автор:Мария Васильевна Резцова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Рейхард|А. Рейхарт = [[Автор:Александр Юльевич Рейхардт|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Ренчицкий = [[Автор:Пётр Николаевич Ренчицкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Рихтер = [[Автор:Гавриил Дмитриевич Рихтер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Ровнов = [[Автор:Алексей Сергеевич Ровнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Рогаль-Левицкий = [[Автор:Дмитрий Романович Рогаль-Левицкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Рогинская = [[Автор:Фрида Соломоновна Рогинская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Я. Родов = [[Автор:Яков Иосифович Родов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Розенбаум = [[Автор:Натан Давидович Розенбаум|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Розенберг = [[Автор:Давид Иохелевич Розенберг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Розенталь = [[Автор:Марк Моисеевич Розенталь|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Розенштейн = [[Автор:Лазарь Ильич Розенштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Розенштейн/медицина = [[Автор:Лев Маркович Розенштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Рокицкий = [[Автор:Пётр Фомич Рокицкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Романовский = [[Автор:Всеволод Иванович Романовский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Ростоцкий = [[Автор:Болеслав Норберт Иосифович Ростоцкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Ростоцкий = [[Автор:Иосиф Болеславович Ростоцкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Ротерт = [[Автор:Павел Павлович Роттерт|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Ротштейн = [[Автор:Фёдор Аронович Ротштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. И. Рубин = [[Автор:Исаак Ильич Рубин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Рубинштейн = [[Автор:Николай Леонидович Рубинштейн (1897—1963)|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Рубинштейн/(1902—1952) = [[Автор:Николай Леонидович Рубинштейн (1902—1952)|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Ругг = [[Автор:Вениамин Маврикиевич Ругг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Рудных = [[Автор:Семён Павлович Рудных|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Румянцев = [[Автор:Алексей Всеволодович Румянцев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Рыбникова = [[Автор:Мария Александровна Рыбникова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Рывкинд = [[Автор:Александр Васильевич Рывкинд|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Рыжков = [[Автор:Виталий Леонидович Рыжков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Рытиков = [[Автор:Николай Александрович Рытиков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Рытов = [[Автор:Сергей Михайлович Рытов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|Д. Савинский = [[Автор:Дмитрий Васильевич Савинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Савич = [[Автор:Александр Антонович Савич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]	
|А. Самойло|А. С. = [[Автор:Александр Сергеевич Самойло|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Самойлов|А. С. = [[Автор:Александр Филиппович Самойлов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Санжеев = [[Автор:Гарма Данцаранович Санжеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Санина = [[Автор:Александра Васильевна Санина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Санталов = [[Автор:Арсений Алексеевич Санталов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Сахаров = [[Автор:Пётр Васильевич Сахаров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Свирин = [[Автор:Алексей Николаевич Свирин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Севин = [[Автор:Сергей Иванович Севин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Семёнов/стратонавт = [[Автор:Виктор Александрович Семёнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Семенов |В. Семёнов = [[Автор:Виктор Фёдорович Семёнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Семенов-Тян-Шанский |В. Семёнов-Тян-Шанский |В. Семёнов Тян-Шанский = [[Автор:Вениамин Петрович Семёнов-Тян-Шанский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Семенченко = [[Автор:Владимир Ксенофонтович Семенченко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Сергеев = [[Автор:Михаил Алексеевич Сергеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Сергеев/химик = [[Автор:Пётр Гаврилович Сергеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Сергеев/инженер = [[Автор:Пётр Сергеевич Сергеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Сергиевский = [[Автор:Максим Владимирович Сергиевский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Серебровский/металлопромышленность = [[Автор:Александр Павлович Серебровский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Серебровский |А. С. Серебровский = [[Автор:Александр Сергеевич Серебровский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Серебровский   = [[Автор:Павел Владимирович Серебровский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Серейский = [[Автор:Александр Самойлович Серейский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Серейский |М. Я. Серейский = [[Автор:Марк Яковлевич Серейский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Сивков = [[Автор:Константин Васильевич Сивков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Сидоров = [[Автор:Алексей Алексеевич Сидоров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Сидорова = [[Автор:Вера Александровна Сидорова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. И. Силищенский|М. Силищенский = [[Автор:Митрофан Иванович Силищенский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Симкин = [[Автор:Соломон Маркович Симкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Синев = [[Автор:Пётр Иванович Синев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Синельников = [[Автор:Николай Александрович Синельников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Ситковский = [[Автор:Евгений Петрович Ситковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Сказкин|С. С. = [[Автор:Сергей Данилович Сказкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Скачков = [[Автор:Иван Иванович Скачков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Скрябин = [[Автор:Константин Иванович Скрябин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Скундина = [[Автор:Мария Генриховна Скундина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Славин = [[Автор:Владимир Ильич Славин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. В. Славин = [[Автор:Самуил Венедиктович Славин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Сливкер = [[Автор:Борис Юльевич Сливкер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Слоневский = [[Автор:Сигизмунд Иванович Слоневский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. А. Смирнов/филология |А. Смирнов/филология |А. С./филология = [[Автор:Александр Александрович Смирнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Смирнов/медицина = [[Автор:Александр Иванович Смирнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Смирнов/деревообработка = [[Автор:Александр Васильевич Смирнов (деревообработка)|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Смирнов = [[Автор:Василий Степанович Смирнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Смирнов = [[Автор:Николай Александрович Смирнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Смирнский = [[Автор:Василий Иванович Смирнский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Сморгонский = [[Автор:Леонид Михайлович Сморгонский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Смышляков = [[Автор:Василий Иванович Смышляков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Соболев = [[Автор:Николай Иванович Соболев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ю. Соболев = [[Автор:Юрий Васильевич Соболев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. С-ль |С. Соболь = [[Автор:Самуил Львович Соболь|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Советкин = [[Автор:Фёдор Фролович Советкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Советов = [[Автор:Сергей Александрович Советов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Соколов = [[Автор:Иван Сергеевич Соколов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Соколов = [[Автор:Николай Сергеевич Соколов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|З. П. Соловьев = [[Автор:Зиновий Петрович Соловьёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Соловьёва = [[Автор:Валентина Александровна Соловьёва|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Сольский = [[Автор:Дмитрий Антонович Сольский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Сперанский = [[Автор:Александр Николаевич Сперанский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Сперанский = [[Автор:Георгий Несторович Сперанский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Спиваковский = [[Автор:Александр Онисимович Спиваковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Спиру = [[Автор:Василий Львович Спиру|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Спрыгина = [[Автор:Людмила Ивановна Спрыгина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Сретенский = [[Автор:Леонид Николаевич Сретенский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Стайковский = [[Автор:Аркадий Павлович Стайковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Сталин = [[Автор:Иосиф Виссарионович Сталин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Стальный = [[Автор:Вениамин Александрович Стальный|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Станков = [[Автор:Сергей Сергеевич Станков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Станчинский = [[Автор:Владимир Владимирович Станчинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Старицина = [[Автор:Павла Павловна Старицина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Стекольников = [[Автор:Илья Самуилович Стекольников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Степанов = [[Автор:Вячеслав Васильевич Степанов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ц. Степанян = [[Автор:Цолак Александрович Степанян|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|О. С. = [[Автор:Оскар Августович Степун|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Стоклицкая-Терешкович = [[Автор:Вера Вениаминовна Стоклицкая-Терешкович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Страментов = [[Автор:Андрей Евгеньевич Страментов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Страхов = [[Автор:Николай Михайлович Страхов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Страшун = [[Автор:Илья Давыдович Страшун|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Стрелецкий = [[Автор:Николай Станиславович Стрелецкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Стрелков |А. С. Стрелков = [[Автор:Александр Семёнович Стрелков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Стрелков = [[Автор:Пётр Георгиевич Стрелков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Стрельчук = [[Автор:Иван Васильевич Стрельчук|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Струмилин = [[Автор:Станислав Густавович Струмилин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Струминский = [[Автор:Василий Яковлевич Струминский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Субботин = [[Автор:Михаил Фёдорович Субботин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Суворов = [[Автор:Сергей Георгиевич Суворов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Сукачев = [[Автор:Владимир Николаевич Сукачёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Сулейкин = [[Автор:Дмитрий Александрович Сулейкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Сумароков = [[Автор:Виктор Павлович Сумароков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Суслов = [[Автор:Сергей Петрович Суслов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Сутт = [[Автор:Николай Иванович Сутт|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Сухарев = [[Автор:Владимир Иванович Сухарев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Сушкин = [[Автор:Гавриил Григорьевич Сушкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Сушкин = [[Автор:Пётр Петрович Сушкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Сыроечковский = [[Автор:Борис Евгеньевич Сыроечковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Сыромятников = [[Автор:Борис Иванович Сыромятников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Сысин = [[Автор:Алексей Николаевич Сысин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Сычевская = [[Автор:Валентина Ивановна Сычевская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|Евг. Тагер = [[Автор:Евгений Борисович Тагер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Тайц = [[Автор:Михаил Юрьевич Тайц|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Тапельзон = [[Автор:Самуил Львович Тапельзон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Тарасевич = [[Автор:Лев Александрович Тарасевич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Тарасенков |Ан. Тарасенков = [[Автор:Анатолий Кузьмич Тарасенков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Тарасов = [[Автор:Всеволод Вячеславович Тарасов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Тарасов = [[Автор:Николай Иванович Тарасов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Тареев|Е. Т. = [[Автор:Евгений Михайлович Тареев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Тереношкин = [[Автор:Алексей Иванович Тереножкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Тарле = [[Автор:Евгений Викторович Тарле|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Таубман = [[Автор:Аркадий Борисович Таубман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Теплов = [[Автор:Борис Михайлович Теплов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Терентьев = [[Автор:Александр Петрович Терентьев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Терентьев = [[Автор:Фёдор Александрович Терентьев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Терновец = [[Автор:Борис Николаевич Терновец|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Тимирязев = [[Автор:Аркадий Климентьевич Тимирязев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Тимирязев = [[Автор:Климент Аркадьевич Тимирязев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Тимофеев = [[Автор:Леонид Иванович Тимофеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Тихов = [[Автор:Гавриил Адрианович Тихов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Тихомирнов = [[Автор:Герман Александрович Тихомирнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Тихомиров = [[Автор:Евгений Иванович Тихомиров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Тихомиров = [[Автор:Михаил Николаевич Тихомиров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Р. Тишбейн = [[Автор:Роман Робертович Тишбейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Токарев = [[Автор:Сергей Александрович Токарев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Токмалаев = [[Автор:Савва Фёдорович Токмалаев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Толчинский, А. А.|А. Т-ский = [[Автор:Анатолий Абрамович Толчинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Точильников = [[Автор:Гирш Моисеевич Точильников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Трайнин = [[Автор:Арон Наумович Трайнин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Транковский = [[Автор:Даниил Александрович Транковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|О. Трахтенберг = [[Автор:Орест Владимирович Трахтенберг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Я. Трахтман = [[Автор:Яков Наумович Трахтман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Третьяков = [[Автор:Григорий Михайлович Третьяков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Т. = [[Автор:Мария Лазаревна Тронская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Троцкий = [[Автор:Иосиф Моисеевич Тронский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Трояновский = [[Автор:Александр Антонович Трояновский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Трубин = [[Автор:Константин Георгиевич Трубин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Трухин = [[Автор:Фёдор Иванович Трухин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Трушлевич = [[Автор:Виктор Иванович Трушлевич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Тудоровский = [[Автор:Александр Илларионович Тудоровский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ш. Турецкий = [[Автор:Шамай Яковлевич Турецкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Туркин = [[Автор:Владимир Константинович Туркин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Тутыхин = [[Автор:Борис Алексеевич Тутыхин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Тюляев = [[Автор:Семён Иванович Тюляев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|П. Угрюмов = [[Автор:Павел Григорьевич Угрюмов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Удальцов = [[Автор:Иван Дмитриевич Удальцов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Я. Уманский = [[Автор:Яков Семёнович Уманский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Уразов = [[Автор:Георгий Григорьевич Уразов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Усков = [[Автор:Борис Николаевич Усков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Ухтомский = [[Автор:Алексей Алексеевич Ухтомский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|И. Фабелинский = [[Автор:Иммануил Лазаревич Фабелинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Р. Фатуев  = [[Автор:Роман Максимович Фатуев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Фёдоров  = [[Автор:Владимир Григорьевич Фёдоров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Федоров-Давыдов |А. Фёдоров-Давыдов = [[Автор:Алексей Александрович Фёдоров-Давыдов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Федорович = [[Автор:Борис Александрович Федорович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Федченко = [[Автор:Борис Алексеевич Федченко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Фейгель = [[Автор:Иосиф Исаакович Фейгель|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Фесенко = [[Автор:Прокопий Ильич Фесенко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Фесенков = [[Автор:Василий Григорьевич Фесенков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Фигурнов = [[Автор:Пётр Константинович Фигурнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Филатов = [[Автор:Владимир Петрович Филатов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Филимонов = [[Автор:Иван Николаевич Филимонов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Филин = [[Автор:Федот Петрович Филин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Филиппов = [[Автор:Михаил Иванович Филиппов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Филоненко-Бородич = [[Автор:Михаил Митрофанович Филоненко-Бородич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ю. Ф—ко = [[Автор:Юрий Александрович Филипченко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Флеров = [[Автор:Михаил Васильевич Флеров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Флинт = [[Автор:Евгений Евгеньевич Флинт|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Флорин = [[Автор:Вильгельм Флорин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Фомичев = [[Автор:Андрей Петрович Фомичев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Фомина = [[Автор:Вера Александровна Фомина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Франк |Г. Ф. = [[Автор:Глеб Михайлович Франк|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Франк (Рh. Franck, Прага) |Ф. Франк (Ph. Frank, Прага)= [[Автор:Филипп Франк|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Г. Франк-Каменецкий = [[Автор:Израиль Григорьевич Франк-Каменецкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Франк-Каменецкий = [[Автор:Лев Захарович Франк-Каменецкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ю. Францев |Ю. Францов = [[Автор:Юрий Павлович Францев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. П. Фрейберг |Н. Фрейберг = [[Автор:Наталия Павловна Фрейберг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Фрейман |А. Ф./лингвистика = [[Автор:Александр Арнольдович Фрейман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Фридман = [[Автор:Александр Александрович Фридман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Фриш = [[Автор:Сергей Эдуардович Фриш|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Фролов = [[Автор:Нил Спиридонович Фролов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Р. Фронштейн |Р. Ф./медицина = [[Автор:Рихард Михайлович Фронштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Н. Фрумкин |А. Ф.  = [[Автор:Александр Наумович Фрумкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Фрумов = [[Автор:Соломон Абрамович Фрумов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|С. Хайкин = [[Автор:Семён Эммануилович Хайкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Халфин = [[Автор:Александр Менделевич Халфин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Т. Хачатуров = [[Автор:Тигран Сергеевич Хачатуров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Хвойник |Игн. Хвойник = [[Автор:Игнатий Ефимович Хвойник|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Хвостов = [[Автор:Владимир Михайлович Хвостов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Хибарин = [[Автор:Иван Николаевич  Хибарин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Хинчин = [[Автор:Александр Яковлевич Хинчин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Холин = [[Автор:Сергей Сергеевич Холин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Холодный = [[Автор:Николай Григорьевич Холодный|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Храмой = [[Автор:Александр Владимирович Храмой|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Хромов = [[Автор:Павел Алексеевич Хромов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Хромов = [[Автор:Сергей Петрович Хромов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Хухрина = [[Автор:Екатерина Владимировна Хухрина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|А. Цейтлин = [[Автор:Александр Григорьевич Цейтлин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Цейтлин = [[Автор:Василий Михайлович Цейтлин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Церевитинов = [[Автор:Фёдор Васильевич Церевитинов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Цицин = [[Автор:Николай Васильевич Цицин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] 
|В. Цшохер = [[Автор:Вольдемар Оскарович Цшохер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] 
|М. Цыпкин | М. С. Цыпкин = [[Автор:Михаил Семёнович Цыпкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|О. Чаадаева = [[Автор:Ольга Нестеровна Чаадаева|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Чайкин = [[Автор:Константин Иванович Чайкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Чапковский = [[Автор:Константин Антонович Чапковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. П. Чапурский = [[Автор:Василий Павлович Чапурский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Ф. Чарновский = [[Автор:Николай Францевич Чарновский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. А. Чарушин |В. Чарушин = [[Автор:Владимир Александрович Чарушин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Чебоксаров = [[Автор:Николай Николаевич Чебоксаров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Чеботарев = [[Автор:Николай Григорьевич Чеботарёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Чегодаев = [[Автор:Андрей Дмитриевич Чегодаев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Челинцев = [[Автор:Геннадий Владимирович Челинцев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Чельцов = [[Автор:Всеволод Сергеевич Чельцов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Чельцов = [[Автор:Михаил Александрович Чельцов-Бебутов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Челяпов = [[Автор:Николай Иванович Челяпов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Чемоданов|Н. Ч. = [[Автор:Николай Сергеевич Чемоданов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Чемоданов = [[Автор:Сергей Михайлович Чемоданов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Черданцев = [[Автор:Глеб Никанорович Черданцев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Черемных = [[Автор:Павел Семёнович Черемных|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. М. Черемухин|А. Черемухин|А. Ч. = [[Автор:Алексей Михайлович Черёмухин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Черенков = [[Автор:Павел Алексеевич Черенков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Черенович = [[Автор:Станислав Янович Черенович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|О. П. Черепнина = [[Автор:Ольга Петровна Черепнина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. А. Черкес  = [[Автор:Леон Абрамович Черкес|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Черников = [[Автор:Павел Акимович Черников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Чернобаев = [[Автор:Виктор Григорьевич Чернобаев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Чернов = [[Автор:Александр Александрович Чернов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Чернов = [[Автор:Филарет Филаретович Чернов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Черномордик = [[Автор:Ефим Яковлевич Черномордик|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Чернохвостов = [[Автор:Виктор Александрович Чернохвостов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Четвериков = [[Автор:Сергей Дмитриевич Четвериков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Четвериков/техника = [[Автор:Сергей Сергеевич Четвериков (1894–1968)|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. С. Четвериков = [[Автор:Сергей Сергеевич Четвериков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. М. Четыркин = [[Автор:Владимир Михайлович Четыркин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. В. Чефранов |С. Чефранов = [[Автор:Сергей Васильевич Чефранов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Чехов = [[Автор:Николай Владимирович Чехов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Чечулин = [[Автор:Сергей Ионович Чечулин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Чильбум = [[Автор:Карл Чильбум|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Чирвинский = [[Автор:Пётр Николаевич Чирвинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Чистов = [[Автор:Борис Николаевич Чистов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Чистяков = [[Автор:Иоасаф Иванович Чистяков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Чичеров = [[Автор:Владимир Иванович Чичеров|{{#titleparts:{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}|1|1}}]]
|А. Е. Чичибабин|А. Чичибабин|А. Ч./Чичибабин = [[Автор:Алексей Евгеньевич Чичибабин|{{#titleparts:{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}|1|1}}]]
|Л. Членов = [[Автор:Лев Григорьевич Членов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Членов = [[Автор:Семён Борисович Членов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Чорба = [[Автор:Николай Григорьевич Чорба|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. А. Чудаков = [[Автор:Евгений Алексеевич Чудаков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Чухров = [[Автор:Фёдор Васильевич Чухров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Чучин = [[Автор:Фёдор Григорьевич Чучин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|Е. Шаблиовский = [[Автор:Евгений Степанович Шаблиовский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Шайн = [[Автор:Григорий Абрамович Шайн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Шапиро/лингвистика = [[Автор:Абрам Борисович Шапиро|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Шапиро = [[Автор:Александр Яковлевич Шапиро|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Шапиро = [[Автор:Гавриил Семёнович Шапиро|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Шапошников = [[Автор:Владимир Николаевич Шапошников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Шатский = [[Автор:Николай Сергеевич Шатский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Шафранов = [[Автор:Борис Владимирович Шафранов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] 
|М. Шахназаров = [[Автор:Мушег Мосесович Шахназаров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] 
|С. Шаховский = [[Автор:Семён Михайлович Шаховский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Ш.|Е. Шварцман = [[Автор:Евсей Манасеевич Шварцман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Шведский = [[Автор:Иосиф Евсеевич Шведский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Шеварев = [[Автор:Пётр Алексеевич Шеварёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Шейнберг = [[Автор:Александр Ефимович Шейнберг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|О. Шекун = [[Автор:Олимпиада Алексеевна Шекун|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Гергард Густавович Шенберг|Г. Г. Шенберг = [[Автор:Гергард Густавович Шенберг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Шенк = [[Автор:Алексей Константинович Шенк|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Щерба = [[Автор:Лев Владимирович Щерба|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Шестаков = [[Автор:Андрей Васильевич Шестаков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Шибанов = [[Автор:Николай Владимирович Шибанов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Шийк = [[Автор:Андрей Александрович Шийк|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Шиллинг = [[Автор:Евгений Михайлович Шиллинг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Шилов  = [[Автор:Николай Иванович Шилов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Шифринсон  = [[Автор:Борис Львович Шифринсон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Шкварников = [[Автор:Пётр Климентьевич Шкварников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Шлапоберский |В. Ш. = [[Автор:Василий Яковлевич Шлапоберский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Я. Шляхтер = [[Автор:Яков Израилевич Шляхтер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Шмальгаузен = [[Автор:Иван Иванович Шмальгаузен|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Шмидт  = [[Автор:Георгий Александрович Шмидт|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Шмидт|Дж. А. Шмидт|Дж. Шмидт  = [[Автор:Джемс Альфредович Шмидт|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|О. Шмидт  = [[Автор:Отто Юльевич Шмидт|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Шмырев  = [[Автор:Валериан Иванович Шмырёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Шнеерсон  = [[Автор:Григорий Михайлович Шнеерсон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Шницер  = [[Автор:Соломон Соломонович Шницер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ю. Шокальский  = [[Автор:Юлий Михайлович Шокальский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Шокин  = [[Автор:Иван Николаевич Шокин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Р. Ш.|Р. Шор = [[Автор:Розалия Осиповна Шор|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Штаерман = [[Автор:Елена Михайловна Штаерман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Штейн = [[Автор:Борис Ефимович Штейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. А. Штейн = [[Автор:Василий Александрович Штейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Штейн = [[Автор:Виктор Морицович Штейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Р. Штейнман = [[Автор:Рафаил Яковлевич Штейнман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Штейнпресс = [[Автор:Борис Соломонович Штейнпресс|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Штернфельд = [[Автор:Ари Абрамович Штернфельд|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Штокмар = [[Автор:Михаил Петрович Штокмар|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Штурм = [[Автор:Леонилла Дмитриевна Штурм|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Шубников = [[Автор:Алексей Васильевич Шубников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Шулейкин. = [[Автор:Иван Дмитриевич Шулейкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Шульга-Нестеренко = [[Автор:Мария Ивановна Шульга-Нестеренко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Шунков = [[Автор:Виктор Иванович Шунков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|У. Шустер = [[Автор:Ура Абрамович Шустер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Шухгальтер = [[Автор:Лев Яковлевич Шухгальтер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|Т. Щапова = [[Автор:Татьяна Фёдоровна Щапова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Щербина = [[Автор:Владимир Родионович Щербина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Щукин = [[Автор:Иван Семёнович Щукин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Щукина = [[Автор:Мария Николаевна Щукина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Шушаков = [[Автор:Андрей Семёнович Шушаков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|З. Эвальд = [[Автор:Зинаида Викторовна Эвальд|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|З. Эггерт = [[Автор:Зинаида Карловна Эггерт|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Эдинг = [[Автор:Дмитрий Николаевич Эдинг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Эйнис = [[Автор:Владимир Львович Эйнис|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Эйхенбаум = [[Автор:Борис Михайлович Эйхенбаум|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. В. Эпштейн|Г. Эпштейн = [[Автор:Герман Вениаминович Эпштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Эттингер = [[Автор:Павел Давыдович Эттингер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|И. Юзефович = [[Автор:Иосиф Сигизмундович Юзефович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Юнович = [[Автор:Минна Марковна Юнович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Юрковский = [[Автор:Александр Моисеевич Юрковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Юшкевич = [[Автор:Адольф Павлович Юшкевич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|В. Яблоков = [[Автор:Владимир Сергеевич Яблоков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|З. Явич = [[Автор:Залкинд Моисеевич Явич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Яворская = [[Автор:Нина Викторовна Яворская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Якобсон = [[Автор:Пётр Васильевич Якобсон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Р. О. Якобсон = [[Автор:Роман Осипович Якобсон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Якобсон |С. А. Якобсон = [[Автор:Сергей Абрамович Якобсон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Яковкин = [[Автор:Авенир Александрович Яковкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Яковлев = [[Автор:Алексей Иванович Яковлев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Яковлев = [[Автор:Константин Павлович Яковлев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Яковлев = [[Автор:Николай Никифорович Яковлев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Якушкин = [[Автор:Иван Вячеславович Якушкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Ямушкин = [[Автор:Василий Петрович Ямушкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Яницкий = [[Автор:Николай Фёдорович Яницкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Яновская = [[Автор:Софья Александровна Яновская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Ярославский |Ем. Ярославский = [[Автор:Емельян Михайлович Ярославский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Ярустовский = [[Автор:Борис Михайлович Ярустовский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Ярчевский = [[Автор:Пётр Григорьевич Ярчевский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Яфаров = [[Автор:Бекер Арифович Яфаров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Яштолд = [[Автор:Всеволод Александрович Яштолд-Говорко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}
}}&lt;noinclude&gt;{{doc-inline}}
Возвращает вики-ссылку на страницу автора. Используется в [[:Шаблон:БСЭ1/Автор статьи в словнике]].

Вероятно стоит вынести сюда же список авторов из [[:Шаблон:БСЭ1/Автор]], чтобы не дублировать. Но там зачем-то используются точки.

Принимает 1 параметр: инициалы автора.

== См. также ==
* [[:Шаблон:БСЭ2/Авторы]]

[[Категория:Шаблоны проектов]]
&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>1a53bme17iwjnz1qp725pptv50lidji</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Обсуждение участника:NIKLOV</title>
    <ns>3</ns>
    <id>1219541</id>
    <revision>
      <id>5743203</id>
      <parentid>5743064</parentid>
      <timestamp>2026-08-27T12:01:07Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>NIKLOV</username>
        <id>133948</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вариация на тему «Тамбовская казначейша» (Ивлеев) */ Ответ</comment>
      <origin>5743203</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="29394" sha1="c8e5vbdeor92so40kq9b68izbwbmxpw" xml:space="preserve">== К удалению ==
[[Викитека:К удалению#Не окропляй святой слезой (Ивлеев), Зимний день (Ивлеев)]]. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:29, 12 апреля 2026 (UTC)

:хорошё, будет лицензия. [[Участник:NIKLOV|NIKLOV]] ([[Обсуждение участника:NIKLOV|обсуждение]]) 16:46, 23 апреля 2026 (UTC)
:хорошё, будет лицензия. [[Участник:NIKLOV|NIKLOV]] ([[Обсуждение участника:NIKLOV|обсуждение]]) 17:25, 23 апреля 2026 (UTC)

== Опечатки в метаданных ==

Обратите пожалуйста внимание, что у созданных вами страниц есть ошибки:
* ошибки в шаблоне лицензии, из-за чего он не отображается;
* ошибочная категория &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;[[Категория: русская, поэзия]]&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;, есть &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;[[Категория:Русская поэзия]]&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;;
* [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Выпьем_за_демократию_(Ивлеев)&amp;diff=prev&amp;oldid=5707781 ошибочный шаблон] &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;{{Категория: русская поэзия}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;, уберите это.
Я исправил на нескольких страницах [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Гражданин_(Ивлеев)&amp;diff=prev&amp;oldid=5707586] [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Путин_(Ивлеев)&amp;diff=prev&amp;oldid=5707582] [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Про_путинские_галоши_(Ивлеев)&amp;diff=prev&amp;oldid=5707579] [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Не_окропляй_святой_слезой_(Ивлеев)&amp;diff=prev&amp;oldid=5706115] [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Зимний_день_(Ивлеев)&amp;diff=prev&amp;oldid=5706117], но у вас снова те же опечатки: [[Мне по душе шальные ветры (Ивлеев)|тут]], [[Моим согражданам (Ивлеев)|тут]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:22, 22 апреля 2026 (UTC)
* В [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Служебная:Вклад&amp;target=NIKLOV&amp;namespace=0&amp;tagfilter=&amp;newOnly=1&amp;start=&amp;end=&amp;limit=100 ваших новых страницах] те же ошибки.&lt;br&gt; +Опять опечатки в названиях страниц — перед скобкой должен быть пробел. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 11:06, 24 апреля 2026 (UTC)
* &gt; ''Да, я соглашаюсь и всё, что требуется для нормальной работы, буду делать. Только подсказывайте более толково, чтобы мог понимать человек не посвященный в тонкости Викиразметок.''&lt;br&gt; Я же привёл ссылки на исправления и примеры. Повторяю [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Гражданин_(Ивлеев)&amp;diff=prev&amp;oldid=5707586  пример исправления].&lt;br&gt; 1) Называйте страницы по правилу рус. орфографии — с пробелом перед скобкой.&lt;br&gt; 2) Пишите названия шаблона лицензии правильно. Не &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;{{VFTS|2026041410012244|Лицензия=dual]]&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;, а &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;{{VRTS|2026041410012244|Лицензия=dual}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;.&lt;br&gt; 3) Не ставьте ошибочную категорию &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;[[Категория: русская, поэзия]]&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;&lt;br&gt; 4) Строку &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;{{Категория: русская поэзия}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; не ставьте, это ошибка. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 17:02, 24 апреля 2026 (UTC)
*:Спасибо, понял. Но, [[:Категория: русская, поэзия]], сразу после текста – это из Вашей правки. А те книжки, которые были представлены для лицензии разве можно писать короче: только в виде названия, не указывая данных о месте и времени публикации и ISBN? [[Участник:NIKLOV|NIKLOV]] ([[Обсуждение участника:NIKLOV|обсуждение]]) 12:10, 25 апреля 2026 (UTC)
*::Всё исправил. [[Участник:Alison 1936|Alison 1936]] ([[Обсуждение участника:Alison 1936|обсуждение]]) 19:31, 13 мая 2026 (UTC)

== Использование шаблонов и лицензии ==

Да, я соглашаюсь и всё, что требуется для нормальной работы, буду делать. Только подсказывайте более толково, чтобы мог понимать человек не посвященный в тонкости Викиразметок. [[Участник:NIKLOV|NIKLOV]] ([[Обсуждение участника:NIKLOV|обсуждение]]) 15:59, 24 апреля 2026 (UTC)

:Уже ответил. [[Участник:NIKLOV|NIKLOV]] ([[Обсуждение участника:NIKLOV|обсуждение]]) 16:00, 24 апреля 2026 (UTC)

== Помогите опубликовать текст ==

Я взял другой шаблон для текста, но опубликовать не могу. Шаблон я взял из «Домика в Каломне» Пушкина. [[Участник:NIKLOV|NIKLOV]] ([[Обсуждение участника:NIKLOV|обсуждение]]) 16:53, 25 апреля 2026 (UTC)

== Помогите опубликовать.  ==

Я взял другой шаблон для текста. Мне надо опубликовать произведение именно так, с нумерацией строф. По умению писать стихи большими строфами, написанными одним предложением, найдётся немного поэтов равнях Ивлееву, не только в России но и в мире. По среднему количеству строф, написанных одним предложением Ивлеев не уступает, ни Пушкину «Евгений Онегин», ни Державину в его одах, ни Байрону в «Паломничестве Чацльд-Гарольда». [[Участник:NIKLOV|NIKLOV]] ([[Обсуждение участника:NIKLOV|обсуждение]]) 17:08, 25 апреля 2026 (UTC)

:1. [[Из нашей биографии (Ивлеев)|поправлено]]&lt;br&gt;2. странице [[Домик в Коломне (Пушкин)|&quot;домик в коломне&quot;]] чуть ли не двадцать лет, там довольно архаичное форматирование. для нумерации строф удобней использовать шаблон {{tl|poem-section}}&lt;br&gt;3. примечание &quot;''Из стихотворения А. С. Пушкина &quot;Моя родословная&quot;''&quot; было оформлено по правилам через тэги ''&lt;nowiki&gt;&lt;ref&gt;пример примечания&lt;/ref&gt;&lt;/nowiki&gt;''.&lt;br&gt;по примечаниям ''&quot;Строфы, написанные одним предложением&quot;'' вопрос - насколько они дороги душе? оформить их все как следует не невозможно, но трудоёмко, там есть свои нюансы. может быть, их будет проще удалить, - к собственно художественной стороне они отношения не имеют, это по сути уже текстологический комментарий. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 17:55, 25 апреля 2026 (UTC)
:* Мне тоже кажется, что это примечание «''Строфы, написанные одним предложением''» лишнее. Только отвлекает от чтения. Если оно важно, можно было бы просто в шапку в поле ДРУГОЕ его перенести. А из текста все «*» убрать. Был бы скан оригинала можно было бы оформить согласно ему. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:12, 25 апреля 2026 (UTC)
::Большие строфы одним предложением мало кто может писать. Онегинские строфы писать одним предложением даже у Лермонтова не получилось см. «Тамбовская казначейша». Поэтому филилоги не внесли предупреждения: «онегинской строфой могут писать только те поэты, которые могут писать онегинскую строфу одним предложением». Поэтому онегинской строфой стали писать бездари, лишив ее статуса «королевы строф». После Пушкина прошло почти 200 лет, а такого поэта, который их мог бы писать свободно, так и не появилось. Ивлеев возвратил онегинской строфе ее статус и предлагает современным поэтам учиться писать онегинскую строфу и возрождать великую русскую поэзию. [[Участник:NIKLOV|NIKLOV]] ([[Обсуждение участника:NIKLOV|обсуждение]]) 15:40, 26 апреля 2026 (UTC)
::* Никто не спорит. Вопрос об оформлении, удобно ли излишние сноски будут восприятию читателя, и в соответствии текста печатному изданию. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:42, 26 апреля 2026 (UTC)

== Я с Вами согласен ==

Я об этом в другом месте напишу. Но в поэме, написанной онегинскими строфами, поставлю. Если сейчас не получится, поставлю позже. [[Участник:NIKLOV|NIKLOV]] ([[Обсуждение участника:NIKLOV|обсуждение]]) 15:15, 26 апреля 2026 (UTC)

== Ссылки сюда. ==

Как оформляются ссылки сюда? Если это показать просто? [[Участник:NIKLOV|NIKLOV]] ([[Обсуждение участника:NIKLOV|обсуждение]]) 17:04, 27 апреля 2026 (UTC)
* Не понятен вопрос. Откройте на редактирование обсуждение выше и посмотрите там практические примеры. См. [[Справка:Руководство по размещению текстов]], вики-разметка: [[w:Википедия:Как править статьи#Ссылки, URL|Википедия: Как править статьи#Ссылки, URL]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 17:32, 27 апреля 2026 (UTC)
*:Хотел написать: завтра посмотрю, но уже завтра. [[Участник:NIKLOV|NIKLOV]] ([[Обсуждение участника:NIKLOV|обсуждение]]) 21:11, 27 апреля 2026 (UTC)

== Восстановление станицы ==
{{перенесено с|Обсуждение:Утрата ( Ивлеев)}}
Нет серьезной причины для удаления страницы.
== Восстановить [[Утрата (Ивлеев)]] == [[Участник:NIKLOV|NIKLOV]] ([[Обсуждение участника:NIKLOV|обсуждение]]) 20:29, 11 мая 2026 (UTC)
* Что вы имеете ввиду? Страница [[Утрата (Ивлеев)]] существует. Пожалуйста, прекратите массово создавать страницы с орфографическими ошибками в названии! В частности: [[Обсуждение:Утрата ( Ивлеев)]] — пробел после скобки. Такие будут переименованы, дубли удалены. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:42, 11 мая 2026 (UTC)
*:Написали бы, чего я не доделываю и так, чтобы было понятно, как будет выглядеть шаблон: [[Утрата (Ивлеев) |Утрата]]. Тут, видите, какие нюансы и в Википедии нет толковых объяснений. И из-за этого не стоит проблему делать. Просто проявить уважение.
*:Меня в Википедии заблокировали за проверку в песочнице оригинальных исследований, где я пытался тестировать правильность написания статьи о том, что онегинскую строфу Лермонтов превратил в доступную для бездарных поэтов, а я превращаю ее снова в королеву строф, делая среднее количество строф, написанных одним предложением, больше, чем у Пушкина. [[Участник:Alison 1936|Alison 1936]] ([[Обсуждение участника:Alison 1936|обсуждение]]) 09:32, 12 мая 2026 (UTC)
*:* Про «проявить уважение». Мне, как админу и проверяющему, приходится постоянно тратить личное время на исправление грубейших ошибок орфографии в названиях страниц. За это тут не платят. (3 раза игнорирование вами комментария и пересоздание страницы: [[Утрата (Ивлеев) Утрата]], и такое же на других страницах.)&lt;br&gt; Такого массово быть не должно: https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Служебная:Удалённый_вклад&amp;target=NIKLOV. Если бы не уважение к автору, давно была бы блокировка.{{pb}}Рекомендации:&lt;br&gt; Подсветку орф. ошибок делает любой текстовый редактор и браузер, пользуйтесь.&lt;br&gt; Посмотрите вики-код своих хорошо оформленных страниц (нажав в них «правка»), и делайте также.&lt;br&gt; У вас правки «из мобильной версии», как я заметил, она хороша для чтения, но не для постинга. Попробуйте переключится на «настольную версию» (в самом низу страницы есть ссылка). [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:56, 12 мая 2026 (UTC)
все эти серийные пересоздания дублирующих друг друга страниц идут по одной схеме: ошибочная ссылка в переменных ПРЕДЫДУЩИЙ/СЛЕДУЮЩИЙ — переход по этой красной ссылке — создание страницы с кривым адресом, которую приходится перемещать или удалять. предлагаю сначала создать список всех планируемых публикаций на странице автора.&lt;br&gt;преимущества:&lt;br&gt;1. все шальные пробелы здесь вылавливаются в один приём;&lt;br&gt;2. будет с чем свериться в ситуациях &quot;я же вроде только что создавал эту страницу, наверное, чортова машина опять съела мою правку&quot;&lt;br&gt;3. ссылки для ПРЕДЫДУЩИЙ/СЛЕДУЮЩИЙ можно копировать непосредственно из кода страницы автора, что ликвидирует кривоссылочную проблему в принципе и делает пункт 2 излишним--[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 11:54, 13 мая 2026 (UTC)

:Спасибо за разъяснение. Вот–это другое дело. Лучше объяснить, чем мотать друг другу нервы. Мне ещё надо выложить сотни стихотворений. [[Участник:Alison 1936|Alison 1936]] ([[Обсуждение участника:Alison 1936|обсуждение]]) 17:41, 13 мая 2026 (UTC)
:* @[[У:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]], параметры ПРЕДЫДУЩИЙ/СЛЕДУЮЩИЙ со ссылками использовать не нужно. При такой массовости это создаёт путаницу.&lt;br&gt; Просто надо один раз указать все ссылки на [[Автор:Николай Александрович Ивлеев]], а на страницах использовать параметр &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;ОГЛАВЛЕНИЕ = 1&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; шаблона {{t|отексте}}. Ну или сделать список не на странице автора, а отдельные страницы для оглавлений сборников. Тем более, список страниц всё ровно придётся дублировать на странице автора или сборника. Справка: [[Шаблон:Отексте#Навигационные параметры]].&lt;br&gt; Т. е., загружающему было бы лучше: 1) Сделать список ссылок всех страниц на [[Автор:Николай Александрович Ивлеев]]. 2) На страницах использовать &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;ОГЛАВЛЕНИЕ = 1&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; вместо ПРЕДЫДУЩИЙ/СЛЕДУЮЩИЙ. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 17:32, 26 мая 2026 (UTC)
:*:Попробую разобраться. [[Участник:NIKLOV|NIKLOV]] ([[Обсуждение участника:NIKLOV|обсуждение]]) 18:48, 26 мая 2026 (UTC)

== Переименование страницы ==

почему страница называется не так, как написано в шаблоне?@[[Участник:NIKLOV|NIKLOV]] [[Участник:Alison 1936|Alison 1936]] ([[Обсуждение участника:Alison 1936|обсуждение]]) 19:28, 13 мая 2026 (UTC)
:потому что в шаблоне в переменной НАЗВАНИЕ сейчас задано не ребро адама, а &quot;В глазах написано страданье&quot;--[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 20:17, 13 мая 2026 (UTC)
::Тогда, что надо сделать? Сделать перенаправление с предыдущего и заменить текст, или удалить этот текст? [[Участник:Alison 1936|Alison 1936]] ([[Обсуждение участника:Alison 1936|обсуждение]]) 20:24, 13 мая 2026 (UTC)
:::просто поменять &quot;НАЗВАНИЕ = В глазах написано страданье&quot; на НАЗВАНИЕ = &quot;Ребро Адама&quot; в шаблоне {{tl|Отексте}}--[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 20:46, 13 мая 2026 (UTC)

== Орфография &quot;никем не занято&quot; ==

&quot;Никем&quot; [https://gramota.ru/poisk?query=никем&amp;mode=spravka пишется слитно], как у вас было изначально. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 14:15, 27 мая 2026 (UTC)
* @[[У:NIKLOV|NIKLOV]], @[[Участник:Alison 1936|Alison 1936]] (кстати, это учётки одного человека?) Страница [[Моё время никем не занято (Ивлеев)]] выставлена на удаление, добавлен дубль [[Моё время ни кем не занято (Ивлеев)]]. Обратите внимание, что правилен первый вариант. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:41, 27 мая 2026 (UTC)
*:Правилен второй вариант,  надо «ни кем». Я ван писал, что меня заблокировали за оригинальные исследования. Не знаю, смогут ли современные филологи признать, что у меня процент онегинских строф, написанных одним предложением, больше чем у Пушкина. [[Участник:Alison 1936|Alison 1936]] ([[Обсуждение участника:Alison 1936|обсуждение]]) 18:09, 27 мая 2026 (UTC)
*:* Правильно слитно, вот ещё ссылки: [https://gramota.ru/biblioteka/spravochniki/pravila-russkoy-orfografii-i-punktuatsii/slitnoerazdelnoe-napisanie-ne правило § 147-2-b], [https://gramotei.online/how-to-spell/13976 ещё]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:41, 27 мая 2026 (UTC)
*:*:пусть будет никем, слитно [[Участник:Alison 1936|Alison 1936]] ([[Обсуждение участника:Alison 1936|обсуждение]]) 10:36, 28 мая 2026 (UTC)
*:*::Я опубликовал страницу. Посмотрите, правильно ли я все сделал и тот ли шаблон? [[Участник:Alison 1936|Alison 1936]] ([[Обсуждение участника:Alison 1936|обсуждение]]) 18:05, 30 мая 2026 (UTC)
*:*::* Вы не указали о какой странице речь. На [[О выспренней потере не жалейте (Ивлеев)]] вижу сейчас использовалось &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;[[{{poem-on| }}&lt;poem&gt;]]&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;, раньше — шаблон {{t|v}}, это тоже самое. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:18, 30 мая 2026 (UTC)
*:*::*:Об этой странице идет речь. Шаблон нужен такой, как там или другой. А как находить и заполнять следующую страницу? [[Участник:Alison 1936|Alison 1936]] ([[Обсуждение участника:Alison 1936|обсуждение]]) 20:27, 30 мая 2026 (UTC)
*:*::*:* Да, всё правильно и хорошо. Ссылки на след. и пред. страницы сейчас появились. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:33, 30 мая 2026 (UTC)
*:*::*:*:Спасибо. Я везде лицензии заменил, больше экспериментировать не буду. [[Участник:NIKLOV|NIKLOV]] ([[Обсуждение участника:NIKLOV|обсуждение]]) 15:05, 3 июня 2026 (UTC)

== Лицензия ==
Не пойму что от меня требуют. Я начал пользоваться заменой лицензии {{CC-Zero}}, позже ввёл лицензию, которую мне прислала Львова {{VRTS|2026041410012244|лицензия=dual}} все равно не пропускают. [[Участник:Alison 1936|Alison 1936]] ([[Обсуждение участника:Alison 1936|обсуждение]]) 20:50, 1 июня 2026 (UTC)
* Куда не пропускают и где требуют? [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:08, 1 июня 2026 (UTC)
*:Не дают опубликовать следующее произведение. Я-то новичок. Там написаны названия 2 лицензий. Что нужно делать, чтобы не прерывать публикацию? Я не стал ждать, а вошёл от названия следующего произведения. [[Участник:Alison 1936|Alison 1936]] ([[Обсуждение участника:Alison 1936|обсуждение]]) 10:39, 2 июня 2026 (UTC)
*:* О какой странице речь? Приведите ссылку. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:45, 2 июня 2026 (UTC)
*:*:Речь идет о произведении «Лето». Остальные проходят. [[Участник:Alison 1936|Alison 1936]] ([[Обсуждение участника:Alison 1936|обсуждение]]) 10:56, 3 июня 2026 (UTC)
*:*:* Там дело не в лицензии. В&amp;nbsp;шаблоне лишний символ |. Я&amp;nbsp;исправил. — [[Участник:Monedula|Monedula]] ([[Обсуждение участника:Monedula|обсуждение]]) 12:05, 3 июня 2026 (UTC)
*:*:*:Хорошё, посмотрю. [[Участник:Alison 1936|Alison 1936]] ([[Обсуждение участника:Alison 1936|обсуждение]]) 16:22, 3 июня 2026 (UTC)

== Текст без источника ==

@[[У:Alison 1936|Alison 1936]] Здравствуйте. На [[Нам втихаря друзьям иранцам (Ивлеев)]] не указан источник. Напомню, что в Викитеке можно публиковать только издававшиеся в печати тексты. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:15, 22 июня 2026 (UTC)

==[[:Вариация на тему «Тамбовская казначейша» (Ивлеев)]]==
{{Message box|image=Nuvola apps important.svg|heading=Внимание|message='''[[:Вариация на тему «Тамбовская казначейша» (Ивлеев)|Вариация на тему «Тамбовская казначейша» (Ивлеев)]] была вынесена к удалению.'''&lt;br/&gt;Вы были предупреждены, потому что являетесь основным автором этой страницы. Пожалуйста, посмотрите [[ВТ:КУ|страницу с обсуждением удаления]] и, при необходимости, приведите аргументы за оставление. Для получения информации о том, что содержит Викитека, читайте [[ВТ:ЧСВ|наши правила]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:26, 26 августа 2026 (UTC)
}}

:Мне Алиса сообщила, что можно опубликовать, поэтому я опубликовал. А сначала я опубликовал на сайте Стихи.ру. [[Участник:NIKLOV|NIKLOV]] ([[Обсуждение участника:NIKLOV|обсуждение]]) 12:01, 27 августа 2026 (UTC)</text>
      <sha1>c8e5vbdeor92so40kq9b68izbwbmxpw</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Ильич в народе радости не чает (Ивлеев)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1224340</id>
    <revision>
      <id>5743222</id>
      <parentid>5723625</parentid>
      <timestamp>2026-08-27T22:20:44Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lozman</username>
        <id>607</id>
      </contributor>
      <comment>[[ВП:НЕТРИБУНА]]</comment>
      <origin>5743222</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1480" sha1="tgy6dzhk34p564qg3k3z96mz8ls8unz" xml:space="preserve">
{{Отексте
| АВТОР               = Николай Александрович Ивлеев 
| НАЗВАНИЕ            = Ильич в народе радости не чает
| ОГЛАВЛЕНИЕ          = 1
| ЧАСТЬ               =
| ПОДЗАГОЛОВОК        = 
| ИЗЦИКЛА             = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ        =
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ      = 2021
| ИСТОЧНИК            = ''Ивлеев, Николай''. Работая на Дзене. – Санкт-Петербург, 2021. – С. 24. – ISBN 978-5-6046915-0-2 
| СОДЕРЖАНИЕ          =
| ДРУГОЕ              = 
| ЛИЦЕНЗИЯ            =  
| ВИКИПЕДИЯ           =
| ИЗОБРАЖЕНИЕ         =   
| ОПИСАНИЕИЗОБРАЖЕНИЯ =
| КАЧЕСТВО            =
| ПРЕДЫДУЩИЙ          = 
| СЛЕДУЮЩИЙ           = 
}}
{{v||
Ильич в народе радости не чает,
Ему о коммунизме говорит.
Мы думали он голодом морит, 
А он народ к прогрессу приучает;
{{nr|5}}А мы, бездарные бессовестные рохли,
Пять миллионов взяли и подохли.
|2021}}

{{примечания|title=}}

{{VRTS | 2026041410012244 | лицензия = dual}}

[[Категория : Николай Александрович Ивлеев]]
[[Категория : Русская поэзия]]</text>
      <sha1>tgy6dzhk34p564qg3k3z96mz8ls8unz</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Сталинистам (Ивлеев)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1224341</id>
    <revision>
      <id>5743221</id>
      <parentid>5723623</parentid>
      <timestamp>2026-08-27T22:15:19Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lozman</username>
        <id>607</id>
      </contributor>
      <comment>[[ВП:НЕТРИБУНА]]</comment>
      <origin>5743221</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1656" sha1="87mjixmjwsktwirde4o8l29yo1doccs" xml:space="preserve">
{{Отексте
| АВТОР               = Николай Александрович Ивлеев
| НАЗВАНИЕ            = Сталинистам
| ОГЛАВЛЕНИЕ          = 1
| ЧАСТЬ               =
| ПОДЗАГОЛОВОК        = 
| ИЗЦИКЛА             = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ        =
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ      = 2021
| ИСТОЧНИК            = ''Ивлеев, Николай''. Работая на Дзене. – Санкт-Петербург, 2021. – С. 61. – ISBN 978-5-6046915-0-2 
| СОДЕРЖАНИЕ          =
| ДРУГОЕ              = 
| ЛИЦЕНЗИЯ            =  
| ВИКИПЕДИЯ           =
| ИЗОБРАЖЕНИЕ         =   
| ОПИСАНИЕИЗОБРАЖЕНИЯ =
| КАЧЕСТВО            =
| ПРЕДЫДУЩИЙ          = 
| СЛЕДУЮЩИЙ           = 
}}
{{v|Сталинистам|
Я за войну народом нашим горд,
И потому не соглашаясь с вами:
Не Сталин выиграл, а победил народ
Со связанными Сталиным руками.

{{nr|5}}А Сталин, накормить не зная как народ,
Чтоб Гитлер Эс Эс Эр от лишних ртов избавил,
Приказа не отдал и в сорок первый год
Фашистам под разгром нас с армией подставил.
|2021}} 

==Примечание==
 
{{VRTS | 2026041410012244 | лицензия = dual}}

[[Категория : Николай Александрович Ивлеев]]
[[Категория : Русская поэзия]]</text>
      <sha1>87mjixmjwsktwirde4o8l29yo1doccs</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Зеленин Д.К. Очерки русской мифологии. В.1. Умершие неестественной смертью и русалки.pdf/178</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1228993</id>
    <revision>
      <id>5743232</id>
      <parentid>5740555</parentid>
      <timestamp>2026-08-28T10:12:48Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5743232</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="8578" sha1="2wtppsijfmn7auw9t6tmo15nliw9408" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Baraban-uragan&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|Обратимъ еще вниманіе на одну отдѣльную черту въ наружности русалок, а именно на {{razr|волосы}}. Почти всѣ наши источники согласно говорятъ, что волосы у русалокъ длинные. Нѣкоторые, немногіе, признаютъ, что и тѣло русалокъ лохматое (Астраханская лобаста; срв. [[#§43. №8|§ 43, № 8]]). Но есть и совершенно противоположныя свѣдѣнія. Въ Купянскомъ у. знаютъ также и ''безволосыхъ'' русалокъ: это некрещенныя дѣти, которыя не имѣютъ имени&lt;ref&gt;П. {{razr|Ивановъ}}, Народн. разск. 46.&lt;/ref&gt;.

О {{razr|цвѣтѣ волосъ}} у русалокъ свѣдѣнія также различны. „Въ однихъ мѣстахъ русалки воображаются съ русыми, въ другихъ съ зелеными волосами“&lt;ref&gt;{{razr|Снегирев}}, Русск. простонар. праздники, IV, 7, со ссылкою на Русскія преданія [[w:Макаров, Михаил Николаевич|М. {{razr|Макарова}}]], 1838 г.&lt;/ref&gt;.

Изъ 17-ти сообщеній, въ которыхъ точно опредѣляется цвѣтъ волосъ у русалокъ, 8 сообщеній признаютъ этотъ цвѣтъ {{razr|зеленымъ}},—„что твоя конопля“ ([[#§43. №2|§ 43, № 2]]); изъ нихъ 4 свидѣтельства великорусскія, 3 малорусскія и 1 бѣлорусское. Восемь же свидѣтельствъ признаютъ волосы русалокъ {{razr|русыми}} (въ одномъ случаѣ они названы: „красновато-свѣтлые“, въ другомъ: „рыжіе“); изъ нихъ 5 свидѣтельствъ малорусскихъ, 2 великорусскихъ и 1 бѣлорусское.—Одиноко стоитъ малорусское свидѣтельство о ''бѣлыхъ'' волосахъ русалокъ ([[#§43. №15|§ 43, № 15]]). Два свидѣтельства передаютъ о своеобразномъ ''блескѣ'' русалочьихъ волосъ: у Минскихъ русалокъ волосы свѣтятся въ темнотѣ ([[#§43. №10|§ 43, № 10]]), у Владимірскихъ отъ волосъ сыплются, при чесаніи ихъ, блестки ([[#§43. №6|§ 43, № 6]]).

Цвѣтъ волосъ можетъ пролить намъ нѣкоторый свѣтъ на первоначалъную природу русалокъ. Водяныя божества у многихъ народовъ часто имѣютъ зеленые волосы, въ частности—травяныя бороды. Растущая по берегамъ и на днѣ рѣкъ и озеръ зелень представляется какъ бы волосами водяного духа. Великорусскій водяной имѣетъ зеленоватые волосы, тогда какъ лѣшій—рыжіе&lt;ref&gt;{{razr|Зеленинъ}}, Опис. рукописей, 263.&lt;/ref&gt;. И есть нѣкоторое основаніе думать, что русые волосы русалокъ (этотъ цвѣтъ, кстати замѣтить, преобладаетъ у малорусскихъ русалокъ) свидѣтельствуютъ о ихъ первоначальномъ лѣсномъ (а не о рѣчномъ) мѣстожительствѣ.

{{razr|Распущенные по плечамъ}} длинные волосы—одна изъ главныхъ отличительныхъ особенностей русалокъ. Отмѣченная въ Калужской губ. поговорка „растрепала волосы, какъ русалка“&lt;ref&gt;{{razr|Зеленинъ}}, Опис. рукописей, 584.&lt;/ref&gt; {{перенос|распро|странена}}

|Обратим еще внимание на одну отдельную черту в наружности русалок, а именно на {{razr|волосы}}. Почти все наши источники согласно говорят, что волосы у русалок длинные. Некоторые, немногие, признают, что и тело русалок лохматое (Астраханская лобаста; срв. [[#§43. №8|§ 43, № 8]]). Но есть и совершенно противоположные сведения. В Купянском у. знают также и ''безволосых'' русалок: это некрещенные дети, которые не имеют имени&lt;ref&gt;П. {{razr|Иванов}}, Народн. расск. 46.&lt;/ref&gt;.

О {{razr|цвете волос}} у русалок сведения также различны. „В одних местах русалки воображаются с русыми, в других с зелеными волосами“&lt;ref&gt;{{razr|Снегирев}}, Русск. простонар. праздники, IV, 7, со ссылкою на Русские предания [[w:Макаров, Михаил Николаевич|{{razr|М. Макарова}}]], 1838 г.&lt;/ref&gt;.

Из 17-ти сообщений, в которых точно определяется цвет волос у русалок, 8 сообщений признают этот цвет {{razr|зеленым}}, — „что твоя конопля“ ([[#§43. №2|§ 43, № 2]]); из них 4 свидетельства великорусские, 3 малорусские и 1 белорусское. Восемь же свидетельств признают волосы русалок {{razr|русыми}} (в одном случае они названы: „красновато-светлые“, в другом: „рыжие“); из них 5 свидетельств малорусских, 2 великорусских и 1 белорусское. — Одиноко стоит малорусское свидетельство о ''белых'' волосах русалок ([[#§43. №15|§ 43, № 15]]). Два свидетельства передают о своеобразном ''блеске'' русалочьих волос: у Минских русалок волосы светятся в темноте ([[#§43. №10|§ 43, № 10]]), у Владимирских от волос сыплются, при чесании их, блестки ([[#§43. №6|§ 43, № 6]]).

Цвет волос может пролить нам некоторый свет на первоначалъную природу русалок. Водяные божества у многих народов часто имеют зеленые волосы, в частности — травяные бороды. Растущая по берегам и на дне рек и озер зелень представляется как бы волосами водяного духа. Великорусский водяной имеет зеленоватые волосы, тогда как леший — рыжие&lt;ref&gt;{{razr|Зеленин}}, Опис. рукописей, 263.&lt;/ref&gt;. И есть некоторое основание думать, что русые волосы русалок (этот цвет, кстати заметить, преобладает у малорусских русалок) свидетельствуют о их первоначальном лесном (а не о речном) местожительстве.

{{razr|Распущенные по плечам}} длинные волосы — одна из главных отличительных особенностей русалок. Отмеченная в Калужской губ. поговорка „растрепала волосы, как русалка“&lt;ref&gt;{{razr|Зеленин}}, Опис. рукописей, 584.&lt;/ref&gt; {{перенос|распро|странена}}
}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>2wtppsijfmn7auw9t6tmo15nliw9408</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Народ наш был умён и смел (Ивлеев)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1229215</id>
    <revision>
      <id>5743220</id>
      <parentid>5742908</parentid>
      <timestamp>2026-08-27T22:07:41Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lozman</username>
        <id>607</id>
      </contributor>
      <comment>[[ВП:НЕТРИБУНА]]</comment>
      <origin>5743220</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1805" sha1="lh1u2jvu3dh5uj4y0gc8la2g78hpa65" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                          = Николай Александрович Ивлеев
| НАЗВАНИЕ                  = Народ наш был умён и смел
| ОГЛАВЛЕНИЕ             = 1
| ЧАСТЬ                          =
| ПОДЗАГОЛОВОК       = 
| ИЗЦИКЛА                    = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ       =
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ       = 2021
| ИСТОЧНИК                   = ''Ивлеев, Николай''. Работая на Дзене. – Санкт-Петербург, 2021. – С. 20. – ISBN 978-5-6046915-0-2 
| СОДЕРЖАНИЕ            =
| ДРУГОЕ                        =
| ЛИЦЕНЗИЯ                  =  
| ВИКИПЕДИЯ               =
| ИЗОБРАЖЕНИЕ          =   
| ОПИСАНИЕИЗОБРАЖЕНИЯ =
| КАЧЕСТВО                    =
| ПРЕДЫДУЩИЙ           = 
| СЛЕДУЮЩИЙ              =
}}
{{v||
Народ наш был умён и смел
И скопом в коммунизм стремился,
Но по дороге оступился 
И сразу сдал и поглупел.

{{nr|5}}Нам бесполезно говорить:
Мы смысл реалий не приемлем,
Мы гласу разума не внемлем
И продолжаем в сказке жить.

Я с нетерпением зову
{{nr|10}}Людей под светлый купол неба, 
А им нужна краюха хлеба,
Ярмо да смрадный рай в хлеву.
|2021}}

==Примечания==
&lt;references/&gt;


{{VRTS | 2026041410012244 | лицензия = dual}}

[[Категория : Николай Александрович Ивлеев]]
[[Категория : Русская поэзия]]</text>
      <sha1>lh1u2jvu3dh5uj4y0gc8la2g78hpa65</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:ПСС В. В. Вересаева (1913) т. 4.pdf/76</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1229260</id>
    <revision>
      <id>5743209</id>
      <parentid>5743080</parentid>
      <timestamp>2026-08-27T18:27:57Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5743209</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="19320" sha1="e831pa73rlx7ffzoiggv3vkou39fgkl" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|&lt;small&gt;{{перенос2|опазды|валъ}} на много часовъ, а въ результатѣ больные нерѣдко по двое сутокъ не получали горячей пищи и голодали въ холодныхъ, нетопленыхъ вагонахъ. Чѣмъ ближе къ Харбину, тѣмъ больше усиливалась закупорка пути и тѣмъ больше мерзли и голодали эвакуируемые.&lt;/small&gt;

Въ томъ же «Русскомъ Врачѣ» (№ 14) приведенъ разсказъ одного врача, относящійся ко времени Ляоянскаго боя:

&lt;small&gt;Ночью онъ услыхалъ раздававшіеся изъ одного закрытаго наглухо вагона стоны. Открывъ вагонъ, онъ увидалъ тамъ раненаго въ голову (в безсознательномъ состояніи), сорвавшаго съ себя повязку; раненый стоялъ у форточки товарнаго вагона, доставалъ изъ раны пальцами кусочки размозженнаго мозга и разсматривалъ ихъ при свѣтѣ луны, а на полу въ темнотѣ лежали раненые въ животъ съ начавшимся уже воспаленіемъ брюшины и на каждый толчокъ вагона отвѣчали громкими стонами и проклятіями. Отъ испражненій, дѣлаемыхъ подъ себя, въ вагонѣ стояла вонь; духота и жажда усиливали страданія несчастныхъ. Повидимому, стоны эвакуируемыхъ донеслись и до Петербурга: въ двадцатыхъ числахъ августа проѣхали лица, собиравшія матеріалъ объ эвакуаціи, ''и въ результатѣ явились докладъ и попытки улучшить эвакуацію''.&lt;/small&gt;

Ко времени боя на Шахе, какъ мы видѣли, «попытки» эти еще не увѣнчались успѣхомъ, все шло попрежнему. А вот что происходило въ засѣданіи Телинскаго Медицинскаго Общества уже въ январѣ 1905 года, незадолго до Мукденскаго боя:

&lt;small&gt;Было выслушано сообщеніе Н. В. Рено о перевозкѣ раненыхъ и больныхъ въ теплушечныхъ поѣздахъ. Докладчица въ яркихъ краскахъ описала мытарства, испытываемыя перевозимыми въ этихъ поѣздахъ больными, и указала на угнетающее положеніе сопровождающаго эти поезда медицинскаго персонала, почти безсильнаго въ борьбѣ съ массой неустройствъ, которыя представляютъ эти поѣзда въ настоящемъ своемъ видѣ. При обмѣнѣ мнѣній, въ которомъ приняли участіе и инженеры, выяснилось, что, несмотря на годъ войны, для улучшенія этихъ поѣздовъ почти ничего не сдѣлано, ''хотя улучшенія эти возможны при неособенно большихъ затратахъ и мѣстными средствами желѣзнодорожныхъ мастерскихъ''. Для всесторонняго обсужденія мѣропріятій, необходимыхъ въ цѣляхъ удовлетворительнаго оборудованія приспособленія теплушечныхъ санитарныхъ поѣздовъ, общество избрало комиссію, въ работахъ которой любезно согласились принять участіе и инженеры. Собранный комиссіей фактическій матеріалъ, а также составленный инж. Савкевичемъ проектъ передѣлки вагона были, по постановленію Общества, пересланы главному начальнику санитарной части арміи. ''На неожиданных результатахъ этого представленія,'' — добавляетъ референтъ, — ''я нахожу неудобнымъ здѣсь останавливаться'' („Русскій Врачъ“, 1905, № 25).&lt;/small&gt;

Результатъ же былъ очень простой. Отъ начальника санитарной части, генерала Ѳ. Ѳ. Трепова, въ отвѣтъ пришелъ запросъ, — ''на какомъ основаніи существуетъ Телинское Медицинское Общество?'' Отвѣтили, что на основаніи устава, утвержденнаго начальникомъ тыла, генераломъ Надаровымъ, для Харбинскаго Медицинскаго Общества, Телинское же представляетъ собою его филіальное отдѣленіе (замѣчу, что о существованіи Телинскаго Общества Трепову было извѣстно давно: Общество уже раньше писало ему о необходимости устроить в Телинѣ изоляціонное помѣщеніе для заразныхъ больныхъ, но отвѣта не удостоилось). Послѣдовала вторая бумага отъ начальника санитарной части: ''власть генерала Надарова на Телинъ не распространяется''. Этим дѣло и закончилось.

{{---|width=11%}}

Вокруг насъ, — у станцій, у разъѣздовъ, — вездѣ стояли полевые госпитали. Одни изъ нихъ все еще не получали приказа развернуться. Издалека бѣлѣлись огромные парусиновые шатры съ свѣтло-зелеными гребнями, флаги съ краснымъ крестомъ призывно трепыхались подъ вѣтром.

— Вы что̀, собственно, дѣлаете? — спрашивалъ я врачей этихъ госпиталей.

— Что̀ дѣлаемъ? ''Записываемъ проѣзжающихъ раненыхъ,'' — съ усмѣшкою отвѣчали врачи. — То и дѣло телеграммы: «немедленно всѣхъ эвакуировать»… Записанные ставятся на довольствіе. А на довольствіе каждого нижняго чина полагается шестьдесятъ копеекъ въ сутки, на довольствіе офицера — рубль двадцать копеекъ. Смотрители ходятъ и потираютъ руки.

Такъ работали госпитали въ нашей местности. А въ мукденскихъ каменныхъ баракахъ, которые мы сдали госпиталямъ другой дивизіи нашего корпуса, въ это время происходило вот что̀.

Въ бараки непрерывно прибывали раненые. Как будто прорвало какую-то плотину. Везли, везли. Шли пѣшкомъ. Приходили пѣшкомъ раненые в животъ. Во всѣ двери валили люди в окровавленныхъ повязкахъ. Въ одномъ изъ бараковъ было триста мѣстъ, въ другомъ — сто восемьдесятъ. Теперь в каждый изъ нихъ набилось больше тысячи раненыхъ. Не хватало не только коекъ, — давно уж не хватало соломы и цыновокъ, не хватало мѣстъ подъ кровлею. Раненые лежали на полу между коекъ, лежали въ проходахъ и сѣняхъ бараковъ, наполняли разбитые сколо бараковъ госпитальные шатры. И все-таки места всѣмъ не хватало. Они лежали подъ открытымъ небомъ, подъ дождемъ и холоднымъ вѣтромъ, окровавленные, трясущіеся и промокшіе, и въ воздухѣ стоялъ какой-то дрожащій сплошной стонъ отъ холода.

«Прикомандированные» врачи, которые при насъ безъ дѣла толкались в баракахъ, теперь всѣ были разосланы Горбацевичемъ по полкамъ; они уѣхали въ однѣхъ шведскихъ курткахъ, безъ шинелей: Горбацевичъ такъ и не позволилъ имъ съездить въ Харбинъ за ихъ вещами. Всю громадную работу&lt;!--
--&gt;|&lt;!--
--&gt;
&lt;small&gt;{{перенос2|опазды|вал}} на много часов, а в результате больные нередко по двое суток не получали горячей пищи и голодали в холодных, нетопленых вагонах. Чем ближе к Харбину, тем больше усиливалась закупорка пути и тем больше мёрзли и голодали эвакуируемые.&lt;/small&gt;

В том же «Русском Враче» (№ 14) приведён рассказ одного врача, относящийся ко времени Ляоянского боя:

&lt;small&gt;Ночью он услыхал раздававшиеся из одного закрытого наглухо вагона стоны. Открыв вагон, он увидал там раненого в голову (в бессознательном состоянии), сорвавшего с себя повязку; раненый стоял у форточки товарного вагона, доставал из раны пальцами кусочки размозжённого мозга и рассматривал их при свете луны, а на полу в темноте лежали раненые в живот с начавшимся уже воспалением брюшины и на каждый толчок вагона отвечали громкими стонами и проклятиями. От испражнений, делаемых под себя, в вагоне стояла вонь; духота и жажда усиливали страдания несчастных. По-видимому, стоны эвакуируемых донеслись и до Петербурга: в двадцатых числах августа проехали лица, собиравшие материал об эвакуации, ''и в результате явились доклад и попытки улучшить эвакуацию''.&lt;/small&gt;

Ко времени боя на Шахе, как мы видели, «попытки» эти ещё не увенчались успехом, всё шло по-прежнему. А вот что происходило в заседании Телинского Медицинского Общества уже в январе 1905 года, незадолго до Мукденского боя:

&lt;small&gt;Было выслушано сообщение Н. В. Рено о перевозке раненых и больных в теплушечных поездах. Докладчица в ярких красках описала мытарства, испытываемые перевозимыми в этих поездах больными, и указала на угнетающее положение сопровождающего эти поезда медицинского персонала, почти бессильного в борьбе с массой неустройств, которые представляют эти поезда в настоящем своём виде. При обмене мнений, в котором приняли участие и инженеры, выяснилось, что, несмотря на год войны, для улучшения этих поездов почти ничего не сделано, ''хотя улучшения эти возможны при не особенно больших затратах и местными средствами железнодорожных мастерских''. Для всестороннего обсуждения мероприятий, необходимых в целях удовлетворительного оборудования приспособления теплушечных санитарных поездов, общество избрало комиссию, в работах которой любезно согласились принять участие и инженеры. Собранный комиссией фактический материал, а также составленный инж. Савкевичем проект переделки вагона были, по постановлению Общества, пересланы главному начальнику санитарной части армии. ''На неожиданных результатах этого представления,'' — добавляет референт, — ''я нахожу неудобным здесь останавливаться'' („Русский Врач“, 1905, № 25).&lt;/small&gt;

Результат же был очень простой. От начальника санитарной части, генерала Ф. Ф. Трепова, в ответ пришёл запрос, — ''на каком основании существует Телинское Медицинское Общество?'' Ответили, что на основании устава, утверждённого начальником тыла, генералом Надаровым, для Харбинского Медицинского Общества, Телинское же представляет собою его филиальное отделение (замечу, что о существовании Телинского Общества Трепову было известно давно: Общество уже раньше писало ему о необходимости устроить в Телине изоляционное помещение для заразных больных, но ответа не удостоилось). Последовала вторая бумага от начальника санитарной части: ''власть генерала Надарова на Телин не распространяется''. Этим дело и закончилось.

{{---|width=11%}}

Вокруг нас, — у станций, у разъездов, — везде стояли полевые госпитали. Одни из них всё ещё не получали приказа развернуться. Издалека белелись огромные парусиновые шатры с светло-зелёными гребнями, флаги с красным крестом призывно трепыхались под ветром.

— Вы что, собственно, делаете? — спрашивал я врачей этих госпиталей.

— Что делаем? ''Записываем проезжающих раненых,'' — с усмешкою отвечали врачи. — То и дело телеграммы: «немедленно всех эвакуировать»… Записанные ставятся на довольствие. А на довольствие каждого нижнего чина полагается шестьдесят копеек в сутки, на довольствие офицера — рубль двадцать копеек. Смотрители ходят и потирают руки.

Так работали госпитали в нашей местности. А в мукденских каменных бараках, которые мы сдали госпиталям другой дивизии нашего корпуса, в это время происходило вот что.

В бараки непрерывно прибывали раненые. Как будто прорвало какую-то плотину. Везли, везли. Шли пешком. Приходили пешком раненые в живот. Во все двери валили люди в окровавленных повязках. В одном из бараков было триста мест, в другом — сто восемьдесят. Теперь в каждый из них набилось больше тысячи раненых. Не хватало не только коек, — давно уж не хватало соломы и циновок, не хватало мест под кровлею. Раненые лежали на полу между коек, лежали в проходах и сенях бараков, наполняли разбитые сколо бараков госпитальные шатры. И всё-таки места всем не хватало. Они лежали под открытым небом, под дождём и холодным ветром, окровавленные, трясущиеся и промокшие, и в воздухе стоял какой-то дрожащий сплошной стон от холода.

«Прикомандированные» врачи, которые при нас без дела толкались в бараках, теперь все были разосланы Горбацевичем по полкам; они уехали в одних шведских куртках, без шинелей: Горбацевич так и не позволил им съездить в Харбин за их вещами. Всю громадную работу}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>e831pa73rlx7ffzoiggv3vkou39fgkl</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Автор:Сергей Сергеевич Четвериков (1894–1968)</title>
    <ns>102</ns>
    <id>1229262</id>
    <revision>
      <id>5743208</id>
      <parentid>5743189</parentid>
      <timestamp>2026-08-27T17:22:53Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Wlbw68</username>
        <id>37914</id>
      </contributor>
      <comment>оформление</comment>
      <origin>5743208</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="21378" sha1="4m9q4k5hrpiqnfyvknf9zlajywiuck2" xml:space="preserve">{{Обавторе
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ= Четвериков
| ФАМИЛИЯ        = Четвериков 
| ИМЕНА          = Сергей Сергеевич 
| ВАРИАНТЫИМЁН   = 
| ОПИСАНИЕ       = советский инженер, специалист в инструментальном деле, доктор технических наук, профессор, заслуженный деятель науки и техники, директор МАМИ
| ДРУГОЕ         = 
| ДАТАРОЖДЕНИЯ   = 
| МЕСТОРОЖДЕНИЯ  = 
| ДАТАСМЕРТИ     = 
| МЕСТОСМЕРТИ    = 
| ИЗОБРАЖЕНИЕ    = Сергей Сергеевич Четвериков (1894–1968).png
| ВИКИДАННЫЕ     = 
| ВИКИПЕДИЯ      = 
| ВИКИЦИТАТНИК   = 
| ВИКИСКЛАД      = 
| ВИКИЛИВРУ      = 
| ЭСБЕ           = 
| Google         = 
| КАТЕГОРИЯ =Сергей Сергеевич Четвериков (1894–1968)
}}
== Библиография ==
=== Книги ===
* О спиральных сверлах и результатах их испытаний на стойкость  / С. С. Четвериков. - [Москва] : [изд-во НТУ ВСНХ СССР], [19--] (7-я тип. &quot;Искра революции&quot; Мосполиграфа). - 29 с., [3] с. &quot;Для заметок&quot; : ил., черт., граф.; 26х18 см.
* Проблема металлорежущего инструмента : в 3-х т. : диссертация ... доктора технических наук : 05.00.00. - [Б. м.], [19--?]. - 994 с. : т. 1 (с. 1-482 : ил.), т. 2 (с. 483-911 : ил.) + Прил.: т. 3 (83 с. : ил.).
* Научная организация производства в практике оборудования завода в современных условиях / С. С. Четвериков, инж. - Москва : Гос. техн. изд-во, 1925. - 51 с., 54 ил., табл.; 27 см. - (Инженерно-промышленная библиотека. Б. Серия 5/ Р.С.Ф.С.Р. Науч.-техн. отд. В.С.Н.Х.; № 14-8).
* Производство и пересечка напильников / С. С. Четвериков, инж. - Москва : Гос. техн. изд-во, 1925. - 43 с., 49 ил.; 27 см. - (Рабочая библиотека. А. Серия 2/ Р.С.Ф.С.Р. Науч.-техн. отд. В.С.Н.Х.; № 5-8).
* Инструментальное дело  : Краткое руководство для инж-ров, техников и мастеров-производственников, а также студентов втузов и техникумов : В 2 частях... : С 132 фиг. в тексте / Инж. С. С. Четверников. - Москва : Гос. техн. изд-во, [1930] (Л. : тип. Красный печатник). - 168 с. : ил., черт., граф., схем.; 25х18 см. - (Библиотека техника).
* Исследование напильников  / С. С. Четвериков. - Москва : Гос. техн. изд-во, 1930 (тип. Мосполиграф &quot;Заря коммунизма&quot;). - 82 с. : ил., черт., граф., схем.; 25х17 см. - (Труды Всесоюзного института металлов. (Московский филиал)/ С.С.С.Р. ? Науч.-техн. упр. ВСНХ; № 362. Вып. 9).
* Исследование пил по металлу  : (Отд. отт. из № 3 Вестника металлопромышленности, 1930 г.) / Проф. С. С. Четвериков. - Москва : Гос. техн. изд-во, 1930 (7-я тип. &quot;Искра революции&quot; Мосполиграфа). - 32 с. : ил., черт., граф.; 25х17 см.
* [Инструментальное дело. Дополнение]  . - Москва : стеклография &quot;Др. детей&quot;, 1931-1932. - 7 бр.; 29х19 см. - (Без отрыва от производства/ Моск. машиностроит. ин-т им. Лепсе).
* [Инструментальное дело. Дополнение]  . - Москва : стеклография &quot;Др. детей&quot;, 1931-1932. - 7 бр.; 29х19 см. - (Без отрыва от производства/ Моск. машиностроит. ин-т им. Лепсе).
# Гл. 5: Резцы  . - 1931. - 111 с.
* [Инструментальное дело. Дополнение]  . - Москва : стеклография &quot;Др. детей&quot;, 1931-1932. - 7 бр.; 29х19 см. - (Без отрыва от производства/ Моск. машиностроит. ин-т им. Лепсе).
# Гл. 4: Методы определения усилий и моментов при работе режущих инструментов  . - 1931-1932. - 24 с.
* [Инструментальное дело. Дополнение]  . - Москва : стеклография &quot;Др. детей&quot;, 1931-1932. - 7 бр.; 29х19 см. - (Без отрыва от производства/ Моск. машиностроит. ин-т им. Лепсе).
# Гл. 3: Высокостойкие элементы и сплавы, находящие применение в инструментальном деле  . - 1931-1932. - 16 с.
* [Инструментальное дело. Дополнение]  . - Москва : стеклография &quot;Др. детей&quot;, 1931-1932. - 7 бр.; 29х19 см. - (Без отрыва от производства/ Моск. машиностроит. ин-т им. Лепсе).
# Гл. 2: Инструментальные стали  . - 1931-1932. - 41 с., 4 л. табл., черт.
* [Инструментальное дело. Дополнение]  . - Москва : стеклография &quot;Др. детей&quot;, 1931-1932. - 7 бр.; 29х19 см. - (Без отрыва от производства/ Моск. машиностроит. ин-т им. Лепсе).
# Гл. 1: Краткий исторический обзор развития инструментального дела, его современное состояние и перспективы  . - 1931. - 28 с.
* Инструментальное дело  / С. С. Четвериков ; ... при Всес. межсекционном бюро инж. и тех. - ВМБИТ-ВЦСПС... - [Москва] : [ИЗТО-ВСНИТО], [1932]-[1933] (тип. изд-ва &quot;Дер эмес&quot;). - 1 бр.; 23х15 см.
* [Инструментальное дело. Дополнение]  . - Москва : стеклография &quot;Др. детей&quot;, 1931-1932. - 7 бр.; 29х19 см. - (Без отрыва от производства/ Моск. машиностроит. ин-т им. Лепсе).
# Гл. 10: Сверла  . - 1932. - 104 с.
* [Инструментальное дело. Дополнение]  . - Москва : стеклография &quot;Др. детей&quot;, 1931-1932. - 7 бр.; 29х19 см. - (Без отрыва от производства/ Моск. машиностроит. ин-т им. Лепсе).
# Гл. 6: Пилы  . - 1932. - 110 с.
* Инструментальное дело  . - [Москва] : [ИЗТО-ВСНИТО], [1932]-[1933] (тип. изд-ва &quot;Дер эмес&quot;). - 1 бр.; 23х15 см.
# Вып. 3  . - [1932]-[1933].
* Инструментальное дело   / Проф. С. С. Четвериков. - Москва ; Ленинград : ОНТИ. Глав. ред. литературы по машиностроению и металлообработке, 1935. - 1 т.; 25 см.
* Инструментальное дело   : Допущено Глав. упр. учеб. заведений НКТП СССР в качестве учеб. пособия для машиностроит. втузов / Проф. С. С. Четвериков. - Москва ; Ленинград : Онти. Глав. ред. лит-ры по машиностроению и металлообработке, 1935 (Л. : тип. им. Бухарина). - 1 т.; 26х18 см.
* Инструментальное дело   / Проф. С. С. Четвериков. - Москва ; Ленинград : ОНТИ. Глав. ред. литературы по машиностроению и металлообработке, 1935. - 1 т.; 25 см.
# Т. 1  . - 1935.
* Инструментальное дело   : Допущено Глав. упр. учеб. заведений НКТП СССР в качестве учеб. пособия для машиностроит. втузов / Проф. С. С. Четвериков. - Москва ; Ленинград : Онти. Глав. ред. лит-ры по машиностроению и металлообработке, 1935 (Л. : тип. им. Бухарина). - 1 т.; 26х18 см.
# Т. 1  . - 1935. - Переплет, 448 с. : ил.
* Цитология наследственности за последние десять лет   / Сост. проф. С. С. Четвериков, зав. Каф. генетики Горьк. гос. ун-та, по поручению Горьк. науч.-иссл. ин-та политехн. школы. - [Горький] : тип. Полиграф, [1936]. - 10 с.; 19х14 см. - (В помощь учителю по биологии/ Горьк. краев. отд. нар. образ.; Справка № 43).
* Металлорежущие инструменты   : Утв. ГУУЗ НКТП СССР в качестве учебника для машиностроит. техникумов / проф. С. С. Четвериков. - [Москва] ; [Ленинград] : Онти. Глав. ред. машиностроит. и автотракт. лит-ры, 1937 (Ленинград : тип. им. Евг. Соколовой). - Переплет, 293 с. : ил.; 23х15 см.
* Металлорежущие инструменты   : Допущено ГУУЗ НКОМ и ГУУЗ НКСМ в качестве учебника для техникумов и учеб. пособия для машиностр. втузов / Проф. С. С. Четвериков. - 2-е изд., перераб. и доп. - Москва ; Ленинград : Машгиз, 1941 (Л.). - 516 с. : ил., черт.; 23 см.
* Инструментальное дело  . - [Москва] : [ИЗТО-ВСНИТО], [1932]-[1933] (тип. изд-ва &quot;Дер эмес&quot;). - 1 бр.; 23х15 см.
# Вып. 1: Письма 1 и 3  . - 1943.
* Металлорежущие инструменты   : Допущ. ВКВШ при СНК СССР в качестве учебника для технол. специальностей втузов и техникумов / Проф. д-р техн. наук С. С. Четвериков. - 3-е изд., перераб. и доп. - Москва : изд. и 1-я тип. Машгиза, 1945. - 628 с. : ил.; 23 см.
* Вопросы новой техники в производстве и конструировании режущего инструмента   : Конспекты-тезисы лекций, прочит. на семинарах по новой технике для инженеров-инструментальщиков моск. машиностроит. заводов / Под ред. проф. д-ра С. С. Четверикова ; Моск. отд-ние Всесоюз. науч. инж.-техн. о-ва машиностроителей &quot;МОНИТОМаш&quot;. - Москва : тип. им. Куйбышева, 1946. - 83 с. : черт.; 20 см.
* Вопросы новой техники по контролю производства   : Конспекты-тезисы лекций, прочит. на семинарах по новой технике для инженеров по контролю производства моск. машиностроит. заводов / Под ред. проф. д-ра техн. наук С. С. Четверикова ; Моск. отд-ние Всесоюз. науч. инж.-техн. о-ва машиностроителей &quot;МОНИТОМаш&quot;. - Москва : тип. ВИА им. Куйбышева, 1946. - 64 с. : черт.; 21 см.
* Металлорежущие инструменты   : [Учеб. пособие для технол. специальностей втузов] / С. С. Четвериков, проф. д-р техн. наук. - 4-е изд., перераб. и доп. - Москва : Машгиз, 1953. - 576 с. : ил.; 23 см.
* Керамика в машиностроении  . - Москва : Знание, 1958. - 32 с. : ил.; 22 см. - (Серия 4/ Всесоюз. о-во по распространению полит. и науч. знаний; № 17).
* Керамические металлорежущие инструменты   / Центр. правл. Науч.-техн. о-ва машиностроит. пром-сти. Обществ. ун-т. Заоч. курсы усовершенствования ИТР по конструированию и производству режущего инструмента. - Москва : [б. и.], 1961. - 44 с. : ил.; 22 см.
* Основные направления в области конструирования и производства режущего инструмента  . - Москва : [б. и.], 1962. - 54 с. : ил.; 22 см. - (Лекция заочных курсов усовершенствования ИТР по конструированию и производству режущего инструмента/ Науч.-техн. о-во машиностроит. пром-сти. Обществ. ун-т).
* Металлорежущие инструменты   : (Проектирование и производство) : [Учеб. пособие для втузов] / С. С. Четвериков, д-р техн. наук проф. - 5-е изд., перераб. и доп. - Москва : Высш. школа, 1965. - 731 с. : ил.; 22 см.
* Новые технологические процессы и инструменты в машиностроении   : (По итогам Всесоюз. конкурса 1965 г.) / С. С. Четвериков, Е. Г. Шумов ; Центр. правл. Науч.-техн. о-ва машиностроит. пром-сти. - Москва : [б. и.], 1966. - 14 с.; 20 см.
* Новые конструкции и технология производства режущих инструментов   : Доклады на Всесоюз. науч.-техн. конференцию 22-24 ноября 1966 г. Москва / Центр. правл. Науч.-техн. о-ва машиностроит. пром-сти. Гос. ком. Совета Министров СССР по науке и технике. Всесоюз. науч.-исслед. инструм. ин-т. М-во станкостроит. и инструм. пром-сти СССР. Гос. науч.-исслед. ин-т науч. и техн. информации ; [Науч. ред. заслуж. деят. науки и техники РСФСР д-р техн. наук проф. С. С. Четвериков]. - Москва : [б. и.], 1966. - 147 с. : ил.; 21 см.
* Подточка поперечной кромки сверла   / Д-р техн. наук С. С. Четвериков, Н. М. Еремеева, В. И. Денисенко. - Москва : [б. и.], 1967. - 10 с. : черт.; 22 см. - (Передовой научно-технический и производственный опыт/ Объединение по руководству науч.-техн. информацией и пропагандой в РСФСР при Гос. ком. Совета Министров СССР по науке и технике. Гос. науч.-исслед. ин-т науч. и техн. информации &quot;ГосИНТИ&quot; № 6-67-235/68).
* Выбор формы подточки поперечной кромки сверл   / С. С. Четвериков, Н. М. Еремеева, В. И. Денисенко. - Москва : [б. и.], 1967. - 10 с. : черт.; 21 см. - (Передовой научно-технический и производственный опыт/ Объединение по руководству науч.-техн. информацией и пропагандой в РСФСР при Гос. ком. Совета Министров СССР по науке и технике. Гос. науч.-исслед. ин-т науч. и техн. информации &quot;ГосИНТИ&quot; № 6-67-253/78).

=== Книги на иных языках ===
* Металорежещи инструменти   : Учебно пособие за технологическите специалности на висшите технически учебни заведения / С. С. Четвериков ; Прев. от рус. инж. Петър Събчев и инж. Георги Цанев. - 4-то прераб. и доп. изд. - София : Наука и изкуство, 1957. - 616 с. : ил., портр.; 21 см.

=== Энциклопедические статьи ===
{{#categorytree:Словарные статьи Сергея Сергеевича Четвериков (1894–1968)|mode=pages}}

== Ссылки ==
* [https://yandex.ru/archive/catalog/bdc9df3b-e6aa-45e4-8cd0-d1d18b5ca3ff/4 Вечерняя Москва, 1968, № 267, 13 ноября, С. 4: „Ректорат  и общественные организации Московского  автомеханического института, Центральное правление президиума НТО Машпрома Минск с глубоким прискорбием сообщают, что после  тяжелой и продолжительной болезни скончался заслуженный деятель науки и техники, доктор технических наук, профессор Сергей Сергеевич ЧЕТВЕРИКОВ, и выражают соболезнование родным и близким покойного.“]
* [https://web.archive.org/web/20160304004003/http://www.mami.ru/index.php?id=1171 С. С. Четвериков (1894–1968). Сергей Сергеевич Четвериков родился в 1894 году в селе Пыщуг Костромской губернии в семье мещан. В семье было четверо детей. Рано лишившись отца (1909 г.), переехал с семьей в Москву, где в 1912 году окончил гимназию и поступил в Императорское высшее техническое училище на механический факультет. ]
* [https://library.bmstu.ru/Authors/Details/20a7df1b-f6e3-45a4-b6f1-c621bde6db4b Четвериков Сергей Сергеевич (1894 — 1968)]
* [https://docs.yandex.ru/docs/view?tm=1787813032&amp;tld=ru&amp;lang=ru&amp;name=1989_8.pdf&amp;text=Сергей%20Сергеевич%20Четвериков%20(1894—1968)&amp;url=https%3A%2F%2Fwww.booksite.ru%2Fpromych%2F1989%2F1989_8.pdf&amp;lr=213&amp;mime=pdf&amp;l10n=ru&amp;sign=5259fca38cb02bad6d761e9d3f77cafa&amp;keyno=0&amp;nosw=1&amp;serpParams=tm%3D1787813032%26tld%3Dru%26lang%3Dru%26name%3D1989_8.pdf%26text%3D%25D0%25A1%25D0%25B5%25D1%2580%25D0%25B3%25D0%25B5%25D0%25B9%2B%25D0%25A1%25D0%25B5%25D1%2580%25D0%25B3%25D0%25B5%25D0%25B5%25D0%25B2%25D0%25B8%25D1%2587%2B%25D0%25A7%25D0%25B5%25D1%2582%25D0%25B2%25D0%25B5%25D1%2580%25D0%25B8%25D0%25BA%25D0%25BE%25D0%25B2%2B%25281894%25E2%2580%25941968%2529%26url%3Dhttps%253A%2F%2Fwww.booksite.ru%2Fpromych%2F1989%2F1989_8.pdf%26lr%3D213%26mime%3Dpdf%26l10n%3Dru%26sign%3D5259fca38cb02bad6d761e9d3f77cafa%26keyno%3D0%26nosw%3D1 Автомобильная промышленность. 1989. № 8, С. 32: Сергей Сергеевич Четвериков (1894—1968 гг.) — один из известных теоретиков в области станкоинструментального производства. В 1939— 1968 гг. он возглавлял кафедру «Резание металлов, станки и инструменты», в 1946—1948 гг. был директором МАМИ. С. С. Четверикову принадлежит также приоритет в обобщении, систематизации опыта конструирования и производства комбинированных инструментов, инструментов для автоматического производства.]

{{АП|ГОД=1968|ВОВ=Работник}}
[[Категория:Писатели СССР]]
[[Категория:Писатели на русском языке]]
[[Категория:Авторы первого издания БСЭ]]
[[Категория:Писатели России]]</text>
      <sha1>4m9q4k5hrpiqnfyvknf9zlajywiuck2</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Суханов М.Д. «Басни, песни и разныя стихотворения крестьянина Михайла Суханова» (1828).pdf/87</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1229274</id>
    <revision>
      <id>5743207</id>
      <parentid>5743191</parentid>
      <timestamp>2026-08-27T16:41:10Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Borealex</username>
        <id>68165</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5743207</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2612" sha1="jxe6txd89xja2thteexbbgpydeqwjgr" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Borealex&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;poetry&quot;&gt;{{колонтитул||71|}}&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|&lt;poem&gt;
„Дошла вѣсточка до матушки родной,
Съ тѣхъ поръ дѣвицѣ нѣтъ воли никакой.
{{poem-section|*}}
„Нельзя выдти въ садъ цвѣточковъ поглядѣть
Ни съ подружками въ бесѣдѣ посидѣть!“
{{poem-section|*}}
— Не крушися, молвилъ молодецъ въ отвѣтъ
Не услышишь больше этого впередь.
{{poem-section|*}}
Я не стану красоту твою хвалить,
Только буду красну дѣвицу любить.
&lt;/poem&gt;&lt;!--
--&gt;|&lt;!--
--&gt;&lt;poem&gt;
Дошла весточка до матушки родной,
С тех пор девице нет воли никакой.
{{poem-section|*}}
Нельзя выдти в сад цветочков поглядеть,
Ни с подружками в беседе посидеть!
{{poem-section|*}}
— Не крушися, — молвил молодец в ответ, —
Не услышишь больше этого впередь.
{{poem-section|*}}
Я не стану красоту твою хвалить,
Только буду красну девицу любить.
&lt;/poem&gt;
}}
&lt;section end=&quot;VII&quot;/&gt;
{{heading|56|{{r|8}}.}}
&lt;section begin=&quot;VIII&quot;/&gt;
{{ВАР|&lt;poem&gt;
„Сбрось красавица съ себя
:::: Повязь золотую;
Расплетай свою косу,
:::: Ленту кинь цвѣтную. —
{{poem-section|*}}
„Съ бѣлой груди алой платъ —
:::: Спрячь въ ларецъ кедровый;
И запри съ нимъ весь нарядъ,
:::: И одѣнься въ новый. —
{{poem-section|*}}
„Вѣсть нерадостну скажу
:::: Милая подруга:
Нѣтъ ужь больше у тебя
:::: Въ свѣтѣ бѣломъ друга. —
{{poem-section|*}}
&lt;/poem&gt;&lt;!--
--&gt;|&lt;!--
--&gt;&lt;poem&gt;
— Сбрось красавица с себя
:::: Повязь золотую;
Расплетай свою косу,
:::: Ленту кинь цветную. —
{{poem-section|*}}
С белой груди алой плат —
:::: Спрячь в ларец кедровый;
И запри с ним весь наряд,
:::: И оденься в новый. —
{{poem-section|*}}
Весть нерадостну скажу,
:::: Милая подруга:
Нет уж больше у тебя
:::: В свете белом друга.
{{poem-section|*}}
&lt;/poem&gt;
}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>jxe6txd89xja2thteexbbgpydeqwjgr</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Хоть нас рабами воспитали (Ивлеев)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1229278</id>
    <revision>
      <id>5743210</id>
      <timestamp>2026-08-27T18:31:14Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>NIKLOV</username>
        <id>133948</id>
      </contributor>
      <comment>Добавлено содержимое</comment>
      <origin>5743210</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1697" sha1="gsy1rx9xr23m1nhkymbufq0htc7nu87" xml:space="preserve">

{{Отексте
| АВТОР              = Николай Александрович Ивлеев
| НАЗВАНИЕ           = Хоть нас рабами воспитали
| ОГЛАВЛЕНИЕ         = 1
| ЧАСТЬ              =
| ПОДЗАГОЛОВОК       = 
| ИЗЦИКЛА             = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ        =
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ      = 2021
| ИСТОЧНИК            = ''Ивлеев, Николай''. Работая на Дзене. – Санкт-Петербург, 2021. – С. 86. – ISBN 978-5-6046915-0-2 
| СОДЕРЖАНИЕ          =
| ДРУГОЕ              =
| ЛИЦЕНЗИЯ            =  
| ВИКИПЕДИЯ           =
| ИЗОБРАЖЕНИЕ         =   
| ОПИСАНИЕИЗОБРАЖЕНИЯ =
| КАЧЕСТВО            =
| ПРЕДЫДУЩИЙ          = 
| СЛЕДУЮЩИЙ           =
 }}
{{v||      
Хоть нас рабами воспитали,
Но со свободой мы на ты, 
Однако, кроме клеветы
Мы ничего у ней не взяли.
|2021}}

==Примечания==
{{примечания}}
Мы второе столетие наслаждаемся позором великого русского народа, превращённого Лениным и Сталиным в почётного члена «Общества людоедов XX века». У нас памятники Ленину стоят в каждом городе и райцентре.

{{VRTS | 2026041410012244 | лицензия = dual}}

[[Категория : Николай Александрович Ивлеев]]
[[Категория : Русская поэзия]]</text>
      <sha1>gsy1rx9xr23m1nhkymbufq0htc7nu87</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5743218</id>
      <parentid>5743210</parentid>
      <timestamp>2026-08-27T21:41:15Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lozman</username>
        <id>607</id>
      </contributor>
      <comment>[[ВП:НЕТРИБУНА]]</comment>
      <origin>5743218</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1323" sha1="inv2jmooy7jt0h9oycqvkzmndn3tnux" xml:space="preserve">

{{Отексте
| АВТОР              = Николай Александрович Ивлеев
| НАЗВАНИЕ           = Хоть нас рабами воспитали
| ОГЛАВЛЕНИЕ         = 1
| ЧАСТЬ              =
| ПОДЗАГОЛОВОК       = 
| ИЗЦИКЛА             = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ        =
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ      = 2021
| ИСТОЧНИК            = ''Ивлеев, Николай''. Работая на Дзене. – Санкт-Петербург, 2021. – С. 86. – ISBN 978-5-6046915-0-2 
| СОДЕРЖАНИЕ          =
| ДРУГОЕ              =
| ЛИЦЕНЗИЯ            =  
| ВИКИПЕДИЯ           =
| ИЗОБРАЖЕНИЕ         =   
| ОПИСАНИЕИЗОБРАЖЕНИЯ =
| КАЧЕСТВО            =
| ПРЕДЫДУЩИЙ          = 
| СЛЕДУЮЩИЙ           =
 }}
{{v||      
Хоть нас рабами воспитали,
Но со свободой мы на ты, 
Однако, кроме клеветы
Мы ничего у ней не взяли.
|2021}}

==Примечания==
{{примечания}}

{{VRTS | 2026041410012244 | лицензия = dual}}

[[Категория : Николай Александрович Ивлеев]]
[[Категория : Русская поэзия]]</text>
      <sha1>inv2jmooy7jt0h9oycqvkzmndn3tnux</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5743219</id>
      <parentid>5743218</parentid>
      <timestamp>2026-08-27T21:43:13Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <origin>5743219</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1271" sha1="e4ehohkg8dwopn0slc4e3x2h6fz4x2c" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР              = Николай Александрович Ивлеев
| НАЗВАНИЕ           = Хоть нас рабами воспитали
| ОГЛАВЛЕНИЕ         = 1
| ЧАСТЬ              =
| ПОДЗАГОЛОВОК       = 
| ИЗЦИКЛА             = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ        =
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ      = 2021
| ИСТОЧНИК            = ''Ивлеев, Николай''. Работая на Дзене. – Санкт-Петербург, 2021. – С. 86. – ISBN 978-5-6046915-0-2 
| СОДЕРЖАНИЕ          =
| ДРУГОЕ              =
| ЛИЦЕНЗИЯ            =  
| ВИКИПЕДИЯ           =
| ИЗОБРАЖЕНИЕ         =   
| ОПИСАНИЕИЗОБРАЖЕНИЯ =
| КАЧЕСТВО            =
| ПРЕДЫДУЩИЙ          = 
| СЛЕДУЮЩИЙ           =
 }}
{{v||      
Хоть нас рабами воспитали,
Но со свободой мы на ты, 
Однако, кроме клеветы
Мы ничего у ней не взяли.
|2021}}


{{VRTS | 2026041410012244 | лицензия = dual}}

[[Категория : Николай Александрович Ивлеев]]
[[Категория : Русская поэзия]]</text>
      <sha1>e4ehohkg8dwopn0slc4e3x2h6fz4x2c</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:ПСС В. В. Вересаева (1913) т. 4.pdf/77</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1229279</id>
    <revision>
      <id>5743213</id>
      <timestamp>2026-08-27T20:13:30Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5743213</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="16496" sha1="1zhoa6rfwlxhtw65q7jpnn2kw62jqfi" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|въ обоихъ мукденскихъ баракахъ дѣлали теперь восемь штатныхъ ординаторовъ. Они безсмѣнно работали день и ночь, еле стоя на ногахъ. А раненыхъ все подносили и подвозили.

На кухняхъ не хватало котловъ. Сколько ихъ было, во всѣхъ наварили супу, разсчитывая, что проголодавшіеся раневые будутъ хотѣть ѣсть. Но большинство прибывшихъ просило пить, а не ѣсть; они отворачивались отъ теплаго, соленаго супа и просили воды. Воды не было: кипяченой негдѣ было приготовить, а сырой не рѣшались давать, потому что кругомъ свирепствовали дизентерія и брюшной тифъ.

Что же делали эти мунденскіе бараки?

Они — они тоже «эвакуировали», и только. И было это еще курьезнѣе, чѣмъ у насъ. Эвакуировали они не только раненыхъ, привезенныхъ непосредственно съ позицій. Шедшіе съ юга санитарные теплушечные поѣзда останавливались въ Мукденѣ, раненыхъ выгружали, переносили въ бараки, а назавтра снова тащили на вокзалъ, грузили въ теплушки и отправляли дальше на сѣверъ. Можно было думать, что какой-то злобный дьяволъ нарочно устраиваетъ все это, чтобы повеселиться надъ безмѣрными муками людей. Но нѣтъ, дьяволъ былъ не злобный и не имѣлъ охоты веселиться; былъ онъ съ сухою, безстрастною бумажною душою, съ дѣловито-суетливымъ взглядомъ, и полагалъ, что дѣлаетъ самое настоящее дѣло.

То и дѣло въ бараки приходили телеграммы отъ военно-медицинского начальства: немедленно эвакуировать четыреста человѣкъ, немедленно эвакуировать семьсотъ человѣкъ. Охваченное каким-то непонятнымъ, безумнымъ бредомъ, начальство думало только объ одномъ: поскорѣе забросить раненыхъ какъ можно дальше отъ позицій. Бой на Шахе не кончился отступленіемъ армій, — все равно! Онъ могъ кончиться отступленіемъ, — и вотъ тяжко раненыхъ, которымъ нужнѣе всего былъ покой, цѣлыми днями нагружали и выгружали, таскали съ мѣста на мѣсто, трясли и перетряхивали въ двуколкахъ и теплушкахъ.

По окончаніи боя Куропаткинъ съ чувствомъ большого удовлетворенія телеграфировалъ военному министру для доклада царю:

&lt;small&gt;Во время боевъ съ 25 сентября по 8 октября изъ района боевыхъ дѣйствій манчжурской арміи вывезено въ Мукденъ, а отсюда эвакуировано въ тылъ: раненыхъ и больныхъ офицеровъ 945, нижнихъ чиновъ — 31.111. Эвакуація столь значительнаго числа раневыхъ выполнена в такой короткій срокъ, благодаря энергіи, распорядительности и совмѣстной дружной работѣ чиновъ санитарнаго и медицинскаго вѣдомства.&lt;/small&gt;

Всѣ раненые въ одинъ голосъ заявляли, что ужасны не столько раны, сколько перевозка въ этихъ адскихъ двуколкахъ и теплушкахъ. Больные съ полостными ранами гибли въ нихъ, какъ мухи. Счастливъ былъ тотъ раненый въ животъ, который дня три-четыре провалялся на полѣ сраженія неподобраннымъ: онъ лежалъ тамъ безпомощный и одинокій, жаждалъ и мерзнулъ, его каждую минуту могли загрызть стаи голодныхъ собакъ, но у него былъ столь нужный для него ''покой''; когда его подбирали, брюшныя раны до извѣстной степени уже склеились, и онъ былъ внѣ опасности.

Нарушая прямые приказы начальства, врачи мукденскихъ бараковъ на свой рискъ отдѣлили часть барака подъ полостныхъ раненыхъ и не эвакуировали ихъ. Результатъ получился поразительный: ''всѣ они'', двадцать четыре человѣка, выздоровѣли, только одинъ получилъ ограниченный перитонитъ, одинъ — гнойный плевритъ, и оба поправились.

Подъ конецъ боя бараки посѣтилъ намѣстникъ и раздавалъ раненымъ солдатамъ Георгіевъ. По уходѣ намѣстника всѣ хохотали, а его адъютанты сконфуженно разводили {{опечатка|Гуками|руками|О3}} и признавались, что, собственно говоря, всѣхъ этихъ георгіевъ слѣдовало бы отобрать обратно.

Идетъ намѣстникъ, за нимъ свита. На койкѣ лежитъ блѣдный солдатъ, надъ его животомъ огромный обручъ, на животѣ ледъ.

— Ты какъ раненъ?

— Значитъ, иду я, ваше высокопревосходительство, вдругъ ка‑ак ''она'' меня саданетъ, прямо въ животъ! Не помню, какъ, не помню, что̀…

Намѣстникъ вѣшаетъ ему Георгія. Но кто же была эта ''она''? Шимоза? О, нѣтъ: обозная фура. Она опрокинулась на косогорѣ и придавила солдата-конюха. Порохового дыма онъ и не нюхалъ.

Получили Георгія солдаты, раненые въ спину и въ задъ во время бѣгства. Получили больше тѣ, которые лежали на виду, у прохода. Лежавшіе дальше, къ стѣнамъ, остались ненагражденными. Впрочемъ, одинъ изъ нихъ нашелся; онъ уже поправлялся, и ему сказали, что на-дняхъ его выпишутъ въ часть. Солдатъ пробрался межъ раненыхъ къ проходу, вытянулся передъ намѣстникомъ и заявилъ:

— Ваше высокопревосходительство! Прикажите выписать меня въ строй. Желаю еще послужить царю и отечеству.

Намѣстникъ благосклонно оглядѣлъ его.

— Это пусть доктора рѣшаютъ, когда тебя выписать. А пока — вотъ тебѣ.

И онъ повѣсилъ ему на халатъ Георгія.&lt;!--
--&gt;|&lt;!--
--&gt;
в обоих мукденских бараках делали теперь восемь штатных ординаторов. Они бессменно работали день и ночь, еле стоя на ногах. А раненых всё подносили и подвозили.

На кухнях не хватало котлов. Сколько их было, во всех наварили супу, рассчитывая, что проголодавшиеся раневые будут хотеть есть. Но большинство прибывших просило пить, а не есть; они отворачивались от тёплого, солёного супа и просили воды. Воды не было: кипячёной негде было приготовить, а сырой не решались давать, потому что кругом свирепствовали дизентерия и брюшной тиф.

Что же делали эти мунденские бараки?

Они — они тоже «эвакуировали», и только. И было это ещё курьёзнее, чем у нас. Эвакуировали они не только раненых, привезённых непосредственно с позиций. Шедшие с юга санитарные теплушечные поезда останавливались в Мукдене, раненых выгружали, переносили в бараки, а назавтра снова тащили на вокзал, грузили в теплушки и отправляли дальше на север. Можно было думать, что какой-то злобный дьявол нарочно устраивает всё это, чтобы повеселиться над безмерными муками людей. Но нет, дьявол был не злобный и не имел охоты веселиться; был он с сухою, бесстрастною бумажною душою, с деловито-суетливым взглядом, и полагал, что делает самое настоящее дело.

То и дело в бараки приходили телеграммы от военно-медицинского начальства: немедленно эвакуировать четыреста человек, немедленно эвакуировать семьсот человек. Охваченное каким-то непонятным, безумным бредом, начальство думало только об одном: поскорее забросить раненых как можно дальше от позиций. Бой на Шахе не кончился отступлением армий, — всё равно! Он мог кончиться отступлением, — и вот тяжко раненых, которым нужнее всего был покой, целыми днями нагружали и выгружали, таскали с места на место, трясли и перетряхивали в двуколках и теплушках.

По окончании боя Куропаткин с чувством большого удовлетворения телеграфировал военному министру для доклада царю:

&lt;small&gt;Во время боёв с 25 сентября по 8 октября из района боевых действий манчжурской армии вывезено в Мукден, а отсюда эвакуировано в тыл: раненых и больных офицеров 945, нижних чинов — 31.111. Эвакуация столь значительного числа раневых выполнена в такой короткий срок благодаря энергии, распорядительности и совместной дружной работе чинов санитарного и медицинского ведомства.&lt;/small&gt;

Все раненые в один голос заявляли, что ужасны не столько раны, сколько перевозка в этих адских двуколках и теплушках. Больные с полостными ранами гибли в них, как мухи. Счастлив был тот раненый в живот, который дня три-четыре провалялся на поле сражения неподобранным: он лежал там беспомощный и одинокий, жаждал и мёрзнул, его каждую минуту могли загрызть стаи голодных собак, но у него был столь нужный для него ''покой''; когда его подбирали, брюшные раны до известной степени уже склеились, и он был вне опасности.

Нарушая прямые приказы начальства, врачи мукденских бараков на свой риск отделили часть барака под полостных раненых и не эвакуировали их. Результат получился поразительный: ''все они'', двадцать четыре человека, выздоровели, только один получил ограниченный перитонит, один — гнойный плеврит, и оба поправились.

Под конец боя бараки посетил наместник и раздавал раненым солдатам Георгиев. По уходе наместника все хохотали, а его адъютанты сконфуженно разводили руками и признавались, что, собственно говоря, всех этих георгиев следовало бы отобрать обратно.

Идёт наместник, за ним свита. На койке лежит бледный солдат, над его животом огромный обруч, на животе лёд.

— Ты как ранен?

— Значит, иду я, ваше высокопревосходительство, вдруг ка‑ак ''она'' меня саданёт, прямо в живот! Не помню, как, не помню, что…

Наместник вешает ему Георгия. Но кто же была эта ''она''? Шимоза? О, нет: обозная фура. Она опрокинулась на косогоре и придавила солдата-конюха. Порохового дыма он и не нюхал.

Получили Георгия солдаты, раненые в спину и в зад во время бегства. Получили больше те, которые лежали на виду, у прохода. Лежавшие дальше, к стенам, остались ненаграждёнными. Впрочем, один из них нашёлся; он уже поправлялся, и ему сказали, что на днях его выпишут в часть. Солдат пробрался меж раненых к проходу, вытянулся перед наместником и заявил:

— Ваше высокопревосходительство! Прикажите выписать меня в строй. Желаю ещё послужить царю и отечеству.

Наместник благосклонно оглядел его.

— Это пусть доктора решают, когда тебя выписать. А пока — вот тебе.

И он повесил ему на халат Георгия.}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>1zhoa6rfwlxhtw65q7jpnn2kw62jqfi</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Зеленин Д.К. Очерки русской мифологии. В.1. Умершие неестественной смертью и русалки.pdf/187</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1229280</id>
    <revision>
      <id>5743214</id>
      <timestamp>2026-08-27T20:25:18Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5743214</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="7702" sha1="36lz96p5p9l833gig29kgguu6vybpwz" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Baraban-uragan&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|Качаясь на вѣтвяхъ, русалки „чистымъ и нѣжнымъ голосомъ альта зовутъ подругъ: „кума, кума! приходи!“ (Мценск. у. Орл. г. [[#§43. №1|§ 43, № 1]]).

Есть извѣстія, что русалки дѣлаютъ на древесныхъ вѣтвятъ особыя {{razr|качели}} (рели) для качанья и кличутъ молодежь словами „Ходите къ намъ на ''рели'' качаться“&lt;ref&gt;{{razr|Снегиревъ}}. Русск. простонар. праздники, IV, 8.&lt;/ref&gt;. Въ Бобруйскомъ у. „ночью русалки дѣлаютъ на деревьяхъ ''качели'' и качаются на нихъ, подстерегая жертву“&lt;ref&gt;Сборн. II Отдѣл. Ак. Н., т. 41, 1887, с. 197. См. также [[#§43. №8|§ 43, № 8]].&lt;/ref&gt;.

Бѣлорусскія же русалки, на Граной недѣлѣ, качались на березахъ, между прочимъ, и такимъ образомъ: взлѣзетъ на березу, привяжется волосами за сучокъ, потомъ опустится и качается на волосахъ, съ крикомъ: уу-гу! уу-гу!&lt;ref&gt;См. [[#§43. №7|§ 43, № 7]]; срв. Жив. Стар. 1908, № 1, с. 12.&lt;/ref&gt;.

Утромъ русалки въ кустахъ, „качаются“ [катаются] по густой и высокой травѣ ([[#§43. №1|§ 43, № 1]] и [[#§43. №12|12]]).

{{razr|Изъ особыхъ}} русалочьихъ {{razr|игоръ}} источники наши указываютъ на слѣдующія: Пинскія русалки ''катаютъ яйца'' во ржи, въ Навскій великъ день&lt;ref&gt;{{razr|Булгаковскій}}, Пинчуки, 190.&lt;/ref&gt;. Херсонскія русалки ''играютъ пылью'' на дорогѣ ([[#§43. №19|§ 43, № 19]]).

Въ русальскую недѣлю русалки „празднуютъ свои ''свадьбы''“ (Калужская губ. [[#§43. №3|§ 43, № 3]]).

{{indent-em|-1.6}}Кромѣ развлеченій, русалки заняты еще заботой о собственной наружности, заняты своимъ „{{razr|туалетомъ}}“, какъ онъ у них прость ([[#§46|§ 46]]). Любимое занятіе русалокъ—{{razr|расчесыванье}} своихъ длинныхъ и густыхъ {{razr|волосъ}} ([[#§43. №6|§ 43, №№ 6]], [[#§43. №12|12]], [[#§43. №20|20]] и др), для чего русалки пользуются часто и особымъ орудіемъ—гребнемъ. Въ Костромской губ. русалки выходятъ на берегъ съ растрепанными волосами и ''чешутъ'' голову гребнемъ&lt;ref&gt;{{razr|Снегиревъ}}. Русск. простонар. праздники, IV, 12.&lt;/ref&gt;. Стоя по поясъ въ водѣ, Владимірскія русалки чешутъ гребенкой волосы, чаще спереди назад: отъ волосъ сыплются иногда блестки, падающія назадъ; {{razr|моютъ лицо}} руками, {{razr|прихорашиваются}} передъ зеркаломъ ([[#§43. №6|§ 43, № 6]]). Сибирская русалка „все моетъ голову, да расчесываетъ свои косы“
([[#§43. №5|§ 43, № 5]]).

По одному сообщенію, русалокъ заставляетъ расчесывать свои

|Качаясь на ветвях, русалки „чистым и нежным голосом альта зовут подруг: „кума, кума! приходи!“ (Мценск. у. Орл. г. [[#§43. №1|§ 43, № 1]]).

Есть известия, что русалки делают на древесных ветвят особые {{razr|качели}} (рели) для качанья и кличут молодежь словами „Ходите к нам на ''рели'' качаться“&lt;ref&gt;{{razr|Снегирев}}. Русск. простонар. праздники, IV, 8.&lt;/ref&gt;. В Бобруйском у. „ночью русалки делают на деревьях ''качели'' и качаются на них, подстерегая жертву“&lt;ref&gt;Сборн. II Отдел. Ак. Н., т. 41, 1887, с. 197. См. также [[#§43. №8|§ 43, № 8]].&lt;/ref&gt;.

Белорусские же русалки, на Граной неделе, качались на березах, между прочим, и таким образом: взлезет на березу, привяжется волосами за сучок, потом опустится и качается на волосах, с криком: уу-гу! уу-гу!&lt;ref&gt;См. [[#§43. №7|§ 43, № 7]]; срв. Жив. Стар. 1908, № 1, с. 12.&lt;/ref&gt;.

Утром русалки в кустах, „качаются“ [катаются] по густой и высокой траве ([[#§43. №1|§ 43, № 1]] и [[#§43. №12|12]]).

{{razr|Из особых}} русалочьих {{razr|игор}} источники наши указывают на следующие: Пинские русалки ''катают яйца'' во ржи, в Навский велик день&lt;ref&gt;{{razr|Булгаковский}}, Пинчуки, 190.&lt;/ref&gt;. Херсонские русалки ''играют пылью'' на дороге ([[#§43. №19|§ 43, № 19]]).

В русальскую неделю русалки „празднуют свои ''свадьбы''“ (Калужская губ. [[#§43. №3|§ 43, № 3]]).

{{indent-em|-1.6}}Кроме развлечений, русалки заняты еще заботой о собственной наружности, заняты своим „{{razr|туалетом}}“, как он у них прость ([[#§46|§ 46]]). Любимое занятие русалок — {{razr|расчесыванье}} своих длинных и густых {{razr|волос}} ([[#§43. №6|§ 43, №№ 6]], [[#§43. №12|12]], [[#§43. №20|20]] и др), для чего русалки пользуются часто и особым орудием—гребнем. В Костромской губ. русалки выходят на берег с растрепанными волосами и ''чешут'' голову гребнем&lt;ref&gt;{{razr|Снегирев}}. Русск. простонар. праздники, IV, 12.&lt;/ref&gt;. Стоя по пояс в воде, Владимирские русалки чешут гребенкой волосы, чаще спереди назад: от волос сыплются иногда блестки, падающие назад; {{razr|моют лицо}} руками, {{razr|прихорашиваются}} перед зеркалом ([[#§43. №6|§ 43, № 6]]). Сибирская русалка „все моет голову, да расчесывает свои косы“
([[#§43. №5|§ 43, № 5]]).

По одному сообщению, русалок заставляет расчесывать свои
}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>36lz96p5p9l833gig29kgguu6vybpwz</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Зеленин Д.К. Очерки русской мифологии. В.1. Умершие неестественной смертью и русалки.pdf/188</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1229281</id>
    <revision>
      <id>5743216</id>
      <timestamp>2026-08-27T20:50:51Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5743216</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="7796" sha1="6yfh0gsir67hanp3xikjssf1z6bv7fh" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Baraban-uragan&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|волосы также и тяжесть заключающагося въ ихъ волосахъ громаднаго количества воды&lt;ref&gt;Виленскій Временникъ, кн. II, с. 86, ст. {{razr|Никифоровскаго}}.&lt;/ref&gt;.

Въ заботахъ о своемъ туалетѣ, русалки {{razr|плетутъ вѣнки}} и украшаютъ ими свои головы ([[#§43. №10|§ 43, № 10]]; срв. [[#§46|§ 46]]).—Владимірскія русалки приходятъ мыться и ''париться'' въ деревенскія бани ([[#§43. №6|§ 43, № 6]]).

По одному свидѣтельству, Минскія русалки будто бы также ''заплетаютъ'' на берегу свои, свѣтящіеся въ темнотѣ ''волосы'' ([[#§43. №10|§ 43, № 10]]); но это противорѣчитъ общеизвѣстной истинѣ, что у русалокъ волосы всегда распущены по плечамъ.

Изъ какого вещества сдѣланъ {{razr|гребень русалокъ}}, объ этомъ источники молчатъ. Но гребень Забайкальской водяной „чертовки“ (вполнѣ сходной съ русалкою) золотой или мѣдный и „имѣетъ магическую силу“ ([[#§40|§ 40]]). Огромный гребень Вологодской „лѣшачихи“ будто бы желѣзный ([[#§40|§ 40]]); но тутъ, конечно, недоразумѣніе: всякая нечистая сила не любитъ желѣза и даже боится его.

Во всѣхъ прочихъ своихъ занятіяхъ русалки входятъ въ тѣ или иныя сношенія съ людьми. Такъ, уже при своихъ {{razr|занятіяхъ хозяйствомъ}} онѣ пользуются разными вещами, похищенными у людей.

Эти хозяйственныя занятія русалокъ не сложны. Занимаются онѣ прежде всего {{razr|мойкою}} своего {{razr|бѣлья}}, котораго у нихъ такъ немного. Владимірскія русалки моютъ и колотятъ свое бѣлье валькомъ на рѣкѣ ([[#§43. №6|§ 43, № 6]]), т. е. пользуются обычнымъ деревенскимъ способомъ мойки. По Аѳанасьеву, онѣ разстилаютъ возлѣ источниковъ холсты и полотна или, подобно прачкамъ, моютъ ихъ въ ключевой водѣ&lt;ref&gt;{{razr|Аѳанасьевъ}}, Поэтическія воззрѣнія славянъ на природу, III, 139.&lt;/ref&gt;.

Аѳанасьевъ же сообщаетъ: о русалкахъ (Кіевск. губ.) разсказываютъ, что онѣ любятъ {{razr|прясть}}&lt;ref&gt;Там же.&lt;/ref&gt;. Владимірскія русалки также пытаются прясть ночью въ баняхъ, гдѣ крестьянскія женщины часто оставляютъ готовыя мочки на гребняхъ, „но, очевидно, не всѣ изъ нихъ (русалокъ) еще обучены этому искусству: другая только обсосулитъ мочку на гребнѣ да обслюнитъ“ ([[#§43. №6|§ 43, № 6]]).

Чаще однако же русалки не сами прядутъ нитки для себя, а „похищаютъ пряжу у поселянокъ, которыя ложатся спать безъ {{перенос|мо|литвы}}

|волосы также и тяжесть заключающегося в их волосах громадного количества воды&lt;ref&gt;Виленский Временник, кн. II, с. 86, ст. {{razr|Никифоровского}}.&lt;/ref&gt;.

В заботах о своем туалете, русалки {{razr|плетут венки}} и украшают ими свои головы ([[#§43. №10|§ 43, № 10]]; срв. [[#§46|§ 46]]). — Владимирские русалки приходят мыться и ''париться'' в деревенские бани ([[#§43. №6|§ 43, № 6]]).

По одному свидетельству, Минские русалки будто бы также ''заплетают'' на берегу свои, светящиеся в темноте ''волосы'' ([[#§43. №10|§ 43, № 10]]); но это противоречит общеизвестной истине, что у русалок волосы всегда распущены по плечам.

Из какого вещества сделан {{razr|гребень русалок}}, об этом источники молчат. Но гребень Забайкальской водяной „чертовки“ (вполне сходной с русалкою) золотой или медный и „имеет магическую силу“ ([[#§40|§ 40]]). Огромный гребень Вологодской „лешачихи“ будто бы железный ([[#§40|§ 40]]); но тут, конечно, недоразумение: всякая нечистая сила не любит железа и даже боится его.

Во всех прочих своих занятиях русалки входят в те или иные сношения с людьми. Так, уже при своих {{razr|занятиях хозяйством}} они пользуются разными вещами, похищенными у людей.

Эти хозяйственные занятия русалок не сложны. Занимаются они прежде всего {{razr|мойкою}} своего {{razr|белья}}, которого у них так немного. Владимирские русалки моют и колотят свое белье вальком на реке ([[#§43. №6|§ 43, № 6]]), т. е. пользуются обычным деревенским способом мойки. По Афанасьеву, они расстилают возле источников холсты и полотна или, подобно прачкам, моют их в ключевой воде&lt;ref&gt;{{razr|Афанасьев}}, Поэтические воззрения славян на природу, III, 139.&lt;/ref&gt;.

Афанасьев же сообщает: о русалках (Киевск. губ.) рассказывают, что они любят {{razr|прясть}}&lt;ref&gt;Там же.&lt;/ref&gt;. Владимирские русалки также пытаются прясть ночью в банях, где крестьянские женщины часто оставляют готовые мочки на гребнях, „но, очевидно, не все из них (русалок) еще обучены этому искусству: другая только обсосулит мочку на гребне да обслюнит“ ([[#§43. №6|§ 43, № 6]]).

Чаще однако же русалки не сами прядут нитки для себя, а „похищают пряжу у поселянок, которые ложатся спать без {{перенос|мо|литвы}}
}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>6yfh0gsir67hanp3xikjssf1z6bv7fh</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:ПСС В. В. Вересаева (1913) т. 4.pdf/78</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1229282</id>
    <revision>
      <id>5743217</id>
      <timestamp>2026-08-27T20:52:29Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5743217</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="15172" sha1="7ezpsgcr0owmtgkjiighbuoe8vipwus" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|{{nop}}
Теперь пришлось повѣрить и слышаннымъ мною раньше разсказамъ о томъ, какъ раздавалъ намѣстникъ Георгіевъ; получилъ Георгія солдатъ, который въ пьяномъ видѣ упалъ подъ поѣздъ и потерялъ обѣ ноги; получилъ солдатъ, которому его товарищъ разбилъ въ дракѣ голову бутылкою. И многіе въ таком видѣ.

Въ теченіе боя, какъ я уже говорилъ, въ каждомъ изъ бараковъ работало всего по четыре штатныхъ ординатора. Кончился бой, схлынула волна раненыхъ, — и изъ Харбина на помощь врачамъ прибыло ''пятнадцать'' врачей изъ резерва. Дѣлать теперь имъ было рѣшительно нечего.

Начальство за время боя въ бараки не заглядывало, — теперь снова оно зачастило. Снова пошли распеканія, угрозы арестом и безтолковыя, противорѣчащія другъ другу приказанія.

Является Горбацевичь.

— Что̀ это такое?! Шипели больныхъ валяются на кроватяхъ!

— Нѣтъ цейхгауза, ваше превосходительство.

— Такъ вбейте гвоздики надъ каждою кроватью, пусть висятъ на гвоздикахъ.

Вбили. Является Треповъ.

— Что̀ это тутъ за цейхгаузъ? Чего вы этихъ шинелей понавѣшали? Загородили весь свѣтъ, набиваете пыль и заразу!

— Такъ приказалъ г. полевой медицинскій инспекторъ.

— Сейчасъ же убрать.

Инспекторъ госпиталей Езерскій — у этого было свое дѣло. Дежуритъ только-что призванный изъ запаса молодой врачъ. Онъ сидитъ въ пріемной за столомъ и читаетъ газету. Вошелъ Езерскій, прошелся по палатамъ разъ, другой. Врачъ посмотрѣлъ на него и продолжалъ читать. Езерскій подходитъ и спрашиваетъ:

— Сколько у васъ больныхъ?

— Больныхъ?.. Можно сейчасъ посмотрѣть, — благодушно заявляетъ врачъ и тянется къ книгѣ, куда записываютъ больныхъ.

— Скажите, пожалуйста: вы вотъ видите, по палатам ходитъ совсѣмъ чужой человѣкъ. А вы на это даже не обращаете вниманія и продолжаете читать газету. Можетъ-быть, я сумасшедшій?

Врачъ поднялъ брови, оглядѣлъ генерала и чуть пожалъ плечомъ: дескать, на видъ какъ будто незаметно.

Генералъ разсвирѣпѣлъ, сталъ кричать. Врачъ сообразилъ, что передъ нимъ какое-то начальство, всталъ и вытянулся.

— Подъ арестъ на семь сутокъ!

Вошелъ ординаторъ; съ рукою къ козырьку, говоритъ генералу:

— Простите, ваше превосходительство, въ этомъ виноваты мы. Товарищъ только-что прибылъ изъ запаса, военныхъ правилъ не знаетъ, а мы его не обучили.

— Что̀? Заступаться? Подъ арестъ на трое сутокъ!

{{---|width=11%}}

Въ Мукденѣ шла описанная толчея. А мы въ своей деревнѣ не спѣша принимали и отправляли транспорты съ ранеными. Къ счастью раненыхъ, транспорты заѣзжали къ намъ все рѣже. Опять все бездѣльничали и изнывали отъ скуки. На югѣ попрежнему гремѣли пушки, часто доносилась ружейная трескотня. Нѣсколько разъ японскіе снаряды начинали ложиться и рваться близъ самой нашей деревни.

У насъ расхворалась одна изъ штатныхъ сестеръ, за нею слѣдомъ — сверхштатная, жена офицера. Въ султановскомъ госпиталѣ заболѣла красавица Вѣра Николаевна. У всѣхъ трехъ оказался брюшной тифъ; онѣ захватили его въ Мукденѣ, ухаживая за больными. Заболѣвшихъ сестеръ эвакуировали на санитарномъ поѣздѣ въ Харбинъ.

В нашей деревнѣ стоялъ также штабъ одной пѣхотной дивизіи. Въ штабъ то и дѣло приводили подъ конвоемъ съ позицій китайцевъ, связанныхъ между собою за косы. Тутъ же, за околицею деревни, имъ рубили головы. Отовсюду шли смутные, волнующіе слухи о предательствахъ китайцевъ. Разсказывали, что они снуютъ между позиціями, сигнализируютъ японцамъ съ крышъ, деревьевъ и сопокъ, обстрѣливаютъ наши транспорты съ ранеными и отступающія войска; невидимо и неуловимо, то и дѣло въ самыхъ важныхъ мѣстахъ перерывались наши телеграфныя и телефонныя сообщенія.

Въ этихъ разсказахъ было много справедливаго: китайцевъ-сигнальщиковъ нерѣдко ловили на мѣстѣ преступленія; подъ китайскою одеждою бродячаго фокусника оказывался японскій шпіонъ съ привязанною косою; японцы съ поразительною точностью знали расположеніе всѣхъ нашихъ частей, знали о всѣхъ нашихъ передвиженіяхъ. Создавалось ощущеніе тихо скользящаго кругомъ тайнаго, повсемѣстнаго предательства, каждый китаецъ вызывалъ подозрѣніе. А изъ этого вырастало что-то чудовищное, что было бы смѣшнымъ, если бы не было ужаснымъ.

Въ сосѣдней деревнѣ китаецъ взлѣзъ со снопомъ каоляна на крышу своей фанзы, чтобы задѣлать въ ней дыру. Снопъ замелькалъ въ воздухѣ. Увидѣлъ это казакъ, — и китаецъ,&lt;!--
--&gt;|&lt;!--
--&gt;
{{nop}}
Теперь пришлось поверить и слышанным мною раньше рассказам о том, как раздавал наместник Георгиев; получил Георгия солдат, который в пьяном виде упал под поезд и потерял обе ноги; получил солдат, которому его товарищ разбил в драке голову бутылкою. И многие в таком виде.

В течение боя, как я уже говорил, в каждом из бараков работало всего по четыре штатных ординатора. Кончился бой, схлынула волна раненых, — и из Харбина на помощь врачам прибыло ''пятнадцать'' врачей из резерва. Делать теперь им было решительно нечего.

Начальство за время боя в бараки не заглядывало, — теперь снова оно зачастило. Снова пошли распекания, угрозы арестом и бестолковые, противоречащие друг другу приказания.

Является Горбацевичь.

— Что это такое?! Шипели больных валяются на кроватях!

— Нет цейхгауза, ваше превосходительство.

— Так вбейте гвоздики над каждою кроватью, пусть висят на гвоздиках.

Вбили. Является Трепов.

— Что это тут за цейхгауз? Чего вы этих шинелей понавешали? Загородили весь свет, набиваете пыль и заразу!

— Так приказал г. полевой медицинский инспектор.

— Сейчас же убрать.

Инспектор госпиталей Езерский — у этого было своё дело. Дежурит только что призванный из запаса молодой врач. Он сидит в приёмной за столом и читает газету. Вошёл Езерский, прошёлся по палатам раз, другой. Врач посмотрел на него и продолжал читать. Езерский подходит и спрашивает:

— Сколько у вас больных?

— Больных?.. Можно сейчас посмотреть, — благодушно заявляет врач и тянется к книге, куда записывают больных.

— Скажите, пожалуйста: вы вот видите, по палатам ходит совсем чужой человек. А вы на это даже не обращаете внимания и продолжаете читать газету. Может быть, я сумасшедший?

Врач поднял брови, оглядел генерала и чуть пожал плечом: дескать, на вид как будто незаметно.

Генерал рассвирепел, стал кричать. Врач сообразил, что перед ним какое-то начальство, встал и вытянулся.

— Под арест на семь суток!

Вошёл ординатор; с рукою к козырьку, говорит генералу:

— Простите, ваше превосходительство, в этом виноваты мы. Товарищ только что прибыл из запаса, военных правил не знает, а мы его не обучили.

— Что? Заступаться? Под арест на трое суток!

{{---|width=11%}}

В Мукдене шла описанная толчея. А мы в своей деревне не спеша принимали и отправляли транспорты с ранеными. К счастью раненых, транспорты заезжали к нам всё реже. Опять все бездельничали и изнывали от скуки. На юге по-прежнему гремели пушки, часто доносилась ружейная трескотня. Несколько раз японские снаряды начинали ложиться и рваться близ самой нашей деревни.

У нас расхворалась одна из штатных сестёр, за нею следом — сверхштатная, жена офицера. В султановском госпитале заболела красавица Вера Николаевна. У всех трёх оказался брюшной тиф; они захватили его в Мукдене, ухаживая за больными. Заболевших сестёр эвакуировали на санитарном поезде в Харбин.

В нашей деревне стоял также штаб одной пехотной дивизии. В штаб то и дело приводили под конвоем с позиций китайцев, связанных между собою за косы. Тут же, за околицею деревни, им рубили головы. Отовсюду шли смутные, волнующие слухи о предательствах китайцев. Рассказывали, что они снуют между позициями, сигнализируют японцам с крыш, деревьев и сопок, обстреливают наши транспорты с ранеными и отступающие войска; невидимо и неуловимо, то и дело в самых важных местах перерывались наши телеграфные и телефонные сообщения.

В этих рассказах было много справедливого: китайцев-сигнальщиков нередко ловили на месте преступления; под китайскою одеждою бродячего фокусника оказывался японский шпион с привязанною косою; японцы с поразительною точностью знали расположение всех наших частей, знали о всех наших передвижениях. Создавалось ощущение тихо скользящего кругом тайного, повсеместного предательства, каждый китаец вызывал подозрение. А из этого вырастало что-то чудовищное, что было бы смешным, если бы не было ужасным.

В соседней деревне китаец взлез со снопом каоляна на крышу своей фанзы, чтобы заделать в ней дыру. Сноп замелькал в воздухе. Увидел это казак, — и китаец,}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>7ezpsgcr0owmtgkjiighbuoe8vipwus</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:ПСС В. В. Вересаева (1913) т. 4.pdf/79</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1229283</id>
    <revision>
      <id>5743223</id>
      <timestamp>2026-08-27T22:24:04Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5743223</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="16342" sha1="n9ydgzctrykza6lqdt5t1cf3pbih4ug" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|пробитый пулею, покатился съ крыши. Верстахъ въ трехъ впереди насъ скрытно стояла за рощею наша мортирная батарея; японцы никакъ не могли ее нащупать, не подозрѣвая, что она стоитъ такъ близко къ нимъ. Случайно мимо батареи прошло нѣсколько китайцевъ, пробиравшихся изъ Мукдена въ свою деревню за припасами. Ихъ всѣхъ перехватали и порубили. Въ нашъ госпиталь приносили съ позицій раненыхъ нанятые китайцы; для обратнаго возвращенія они просили у насъ «пиши-пиши» (записки): а то солдаты скажутъ, что хунхузъ, и сдѣлаютъ «кантрами»&lt;ref&gt;''Кантрами'' или ''кантами'' значитъ «голову долой». Но это не китайское слово. Въ сношеніяхъ съ китайцами мы употребляли слова, относительно которыхъ происходило курьезнѣйшее недоразумѣніе: мы думали, что эти слова — китайскія, а китайцы думали, что эти слова — русскія. Таковы ''кантрами'' (по-китайски ''кханноуде''), ''шанго'' (хорошо, по-китайски ''хао'') и др.&lt;/ref&gt;. Дѣйствительно, и на Шахе, и подъ Ляояномъ немало китайцевъ, нанятыхъ русскими для переноски раненыхъ, русскими же были перебиты, какъ шпіоны.

Не один китаецъ палъ жертвою… геліографа! Большинство нашихъ солдатъ рѣшительно ничего не знало о геліографѣ и объ его употребленіи въ русской арміи. Вдали, гдѣ тянутся туманно-голубыя горы, на сопкѣ ярко и таинственно начинаетъ свѣтиться какой-то мелькающій огонекъ. Помелькаетъ минуты две-три и исчезнетъ. Въ сосѣдней деревнѣ, надъ крышами, вдругъ тоже ослѣпительно-ярко блеснетъ межъ деревьевъ прерывистый свѣтъ, и снова въ отвѣтъ ему зловѣще замерцаетъ огонекъ на далекой голубой сопкѣ. И всѣхъ охватываетъ волнующее ощущеніе тайны и предательства, желаніе что-то сдѣлать, предупредить…

Я ѣхалъ как-то верхомъ съ однимъ знакомымъ офицеромъ. На крышѣ китайской фанзы работали два сапера-геліографиста. Мы остановились посмотрѣть. Вдругъ съ дерева посыпались перебитыя вѣточки, въ воздухѣ зажужжали пули, а саперы кубаремъ скатились съ крыши. Въ деревню во весь карьеръ влетѣли казаки.

— Сейчасъ на крыше два китайца давали сигналы зеркалами. Одного мы подстрѣлили, а другой соскочилъ и убѣжалъ. Не видали вы, куда онъ побѣгъ?

— Подлецы вы, сукины дети! Аль вамъ глаза запорошило? Это вы по насъ стрѣляли! — накинулись саперы на сконфуженныхъ казаковъ.

Саперные офицеры разсказывали мнѣ, что отъ солдатъ и казаковъ не разъ жестоко попадало китайцамъ деревень, въ которыхъ работалъ геліограф.

И повсюду, по самымъ разнымъ поводамъ, происходили горькія ошибки, которыхъ ужъ нельзя было поправить. Однажды командиръ нашего корпуса проезжалъ черезъ китайскую деревню. Из-за угла глиняного забора по генералу раздалось подъ рядъ два выстрѣла. Конвойные казаки бросились за уголъ, изрубили шашками двухъ китайцевъ, захватили еще пятерыхъ. Черезъ нѣсколько дней захваченныхъ казнили и закопали на берегу рѣчки. Дожди размыли край берега, изъ глины торчали ноги въ синихъ штанахъ и черныхъ туфляхъ на бѣлыхъ подверткахъ. А много позднѣе отъ одного изъ штабныхъ офицеровъ я узналъ подъ строжайшимъ секретомъ вот что: уже послѣ казни китайцевъ оказалось, что стрѣляли вовсе не по генералу; в деревню заѣхали два казака и стали охотиться на китайскую свинью; свинья перебѣжала дорогу, казаки стали по ней стрѣлять и второпяхъ не замѣтили приближавшейся из-за угла коляски съ генераломъ: они увидѣли, что попали въ исторію, и ускакали, а за нихъ поплатились мѣстные китайскіе мужики. Потомъ эти казаки сами разсказали обо всемъ конвойнымъ казакамъ. Генералъ строжайше приказалъ всѣмъ молчать о случившемся недоразумѣніи.

Когда кругомъ темно, когда въ душѣ — чутко-насторожившееся подозрѣніе, ошибки такъ легки! Ошибки горькія, ужасныя. И къ этимъ ошибкамъ всѣ относились съ безтрепетнымъ равнодушіемъ: что̀ же дѣлать! Кто ихъ тамъ разберетъ! Есть время возиться съ ними!.. Среди стриженыхъ людей съ бѣлыми лицами были желтолицые люди съ длинными косами. И жизнь этихъ желтолицыхъ людей стала дешевле взмаха руки. Никто не требовалъ отчета отъ убійцъ желтаго человека. У него можно было отнять жизнь по ошибкѣ, по неохотѣ разобрать дѣло, просто потому, что хочется размахнуться шашкою. Кровавый туманъ поднимался, окутывалъ и опьянялъ души, беззащитность, какъ нагая женщина съ связанными руками, тянула къ себѣ и будила желанія. Вотъ передъ тобою человѣкъ, что-то драгоценное и запретное; а тутъ захотѣлъ, — ударь его шашкою, выстрѣли въ него изъ винтовки.

На правомъ флангѣ въ китайскую деревню заѣхалъ отрядъ черкесовъ. Китайцы окружили ихъ и стали глазѣть на невиданую форму. Вдругъ черкесы выхватили шашки и стали рубить толпу, — мужчинъ, женщинъ, дѣтей. За что? Объяснили они очень просто:&lt;!--
--&gt;|&lt;!--
--&gt;
пробитый пулею, покатился с крыши. Верстах в трёх впереди нас скрытно стояла за рощею наша мортирная батарея; японцы никак не могли её нащупать, не подозревая, что она стоит так близко к ним. Случайно мимо батареи прошло несколько китайцев, пробиравшихся из Мукдена в свою деревню за припасами. Их всех перехватали и порубили. В наш госпиталь приносили с позиций раненых нанятые китайцы; для обратного возвращения они просили у нас «пиши-пиши» (записки): а то солдаты скажут, что хунхуз, и сделают «кантрами»&lt;ref&gt;''Кантрами'' или ''кантами'' значит «голову долой». Но это не китайское слово. В сношениях с китайцами мы употребляли слова, относительно которых происходило курьезнейшее недоразумение: мы думали, что эти слова — китайские, а китайцы думали, что эти слова — русские. Таковы ''кантрами'' (по-китайски ''кханноуде''), ''шанго'' (хорошо, по-китайски ''хао'') и др.&lt;/ref&gt;. Действительно, и на Шахе, и под Ляояном немало китайцев, нанятых русскими для переноски раненых, русскими же были перебиты, как шпионы.

Не один китаец пал жертвою… гелиографа! Большинство наших солдат решительно ничего не знало о гелиографе и о его употреблении в русской армии. Вдали, где тянутся туманно-голубые горы, на сопке ярко и таинственно начинает светиться какой-то мелькающий огонёк. Помелькает минуты две-три и исчезнет. В соседней деревне, над крышами, вдруг тоже ослепительно-ярко блеснёт меж деревьев прерывистый свет, и снова в ответ ему зловеще замерцает огонёк на далёкой голубой сопке. И всех охватывает волнующее ощущение тайны и предательства, желание что-то сделать, предупредить…

Я ехал как-то верхом с одним знакомым офицером. На крыше китайской фанзы работали два сапёра-гелиографиста. Мы остановились посмотреть. Вдруг с дерева посыпались перебитые веточки, в воздухе зажужжали пули, а сапёры кубарем скатились с крыши. В деревню во весь карьер влетели казаки.

— Сейчас на крыше два китайца давали сигналы зеркалами. Одного мы подстрелили, а другой соскочил и убежал. Не видали вы, куда он побёг?

— Подлецы вы, сукины дети! Аль вам глаза запорошило? Это вы по нас стреляли! — накинулись сапёры на сконфуженных казаков.

Сапёрные офицеры рассказывали мне, что от солдат и казаков не раз жестоко попадало китайцам деревень, в которых работал гелиограф.

И повсюду, по самым разным поводам, происходили горькие ошибки, которых уж нельзя было поправить. Однажды командир нашего корпуса проезжал через китайскую деревню. Из-за угла глиняного забора по генералу раздалось подряд два выстрела. Конвойные казаки бросились за угол, изрубили шашками двух китайцев, захватили ещё пятерых. Через несколько дней захваченных казнили и закопали на берегу речки. Дожди размыли край берега, из глины торчали ноги в синих штанах и чёрных туфлях на белых подвёртках. А много позднее от одного из штабных офицеров я узнал под строжайшим секретом вот что: уже после казни китайцев оказалось, что стреляли вовсе не по генералу; в деревню заехали два казака и стали охотиться на китайскую свинью; свинья перебежала дорогу, казаки стали по ней стрелять и второпях не заметили приближавшейся из-за угла коляски с генералом: они увидели, что попали в историю, и ускакали, а за них поплатились местные китайские мужики. Потом эти казаки сами рассказали обо всем конвойным казакам. Генерал строжайше приказал всем молчать о случившемся недоразумении.

Когда кругом темно, когда в душе — чутко-насторожившееся подозрение, ошибки так легки! Ошибки горькие, ужасные. И к этим ошибкам все относились с бестрепетным равнодушием: что же делать! Кто их там разберёт! Есть время возиться с ними!.. Среди стриженых людей с белыми лицами были желтолицые люди с длинными косами. И жизнь этих желтолицых людей стала дешевле взмаха руки. Никто не требовал отчёта от убийц жёлтого человека. У него можно было отнять жизнь по ошибке, по неохоте разобрать дело, просто потому, что хочется размахнуться шашкою. Кровавый туман поднимался, окутывал и опьянял души, беззащитность, как нагая женщина с связанными руками, тянула к себе и будила желания. Вот перед тобою человек, что-то драгоценное и запретное; а тут захотел, — ударь его шашкою, выстрели в него из винтовки.

На правом фланге в китайскую деревню заехал отряд черкесов. Китайцы окружили их и стали глазеть на невиданую форму. Вдруг черкесы выхватили шашки и стали рубить толпу, — мужчин, женщин, детей. За что? Объяснили они очень просто:}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>n9ydgzctrykza6lqdt5t1cf3pbih4ug</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:ПСС В. В. Вересаева (1913) т. 4.pdf/80</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1229284</id>
    <revision>
      <id>5743224</id>
      <timestamp>2026-08-27T23:14:28Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5743224</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="15023" sha1="g3jsc8nmg1voy9y64pr3k1mpgbkybzz" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|{{nop}}
— Мэшалы ѣхать!

Казакамъ поручали отвести захваченныхъ на позиціи китайцевъ въ штабъ. Если китайцевъ отправляли при бумагѣ, казаки доставляли ихъ на мѣсто; если бумаги не было, то поступали проще. «Вотъ еще, полъ-дня съ ними канителиться!» Заведутъ въ каолянъ, изрубятъ шашками и закидаютъ трупы каоляномъ.

Если у солдатъ, стоявшихъ по деревнямъ, происходило недоразумѣніе съ хозяиномъ-китайцемъ, солдаты грозились китайцу:

— Ты у насъ поговори!.. Пойдемъ, скажемъ ротному, что ты на солдата ножомъ замахнулся, тебѣ кантрами сдѣлаютъ!

Однажды ѣхалъ я верхомъ, въ канавѣ возлѣ дороги валялись два только-что убитыхъ китайца, оба окровавленные, одинъ еще дышалъ тяжело и медленно. Проѣзжіе останавливались, смотрѣли и равнодушно ѣхали дальше. Лошади, тѣ настораживали уши, дико храпѣли и шарахались въ сторону. Люди смотрѣли съ чуждымъ любопытствомъ зѣвакъ, въ душах не было смятенія, не было извѣчнаго ужаса передъ уничтоженіемъ жизни: жизнь длинноволосаго желтого человѣка уже перестала чувствоваться, какъ жизнь.

Вскорѣ все еще больше замѣшалось. И въ глубинѣ Россіи уже одинаково бѣлолицые люди перестали чувствовать жизнь одинъ въ другомъ.

{{---|width=11%}}

Наша деревня съ каждымъ днемъ разрушалась. Фанзы стояли безъ дверей и оконныхъ рамъ, со многихъ уже сняты были крыши; глиняныя стѣны поднимались среди опустошенныхъ дворовъ, усѣянныхъ осколками битой посуды. Китайцевъ въ деревнѣ уже не было. Собаки уходили со дворовъ, гдѣ жили теперь чужіе люди, и, — голодныя, одичалыя, — большими стаями бѣгали по полям.

Въ соседней деревушкѣ, въ убогой глиняной лачугѣ, лежала больная старуха-китаянка; при ней остался ея сынъ. Увезти ее онъ не могъ — казаки угнали муловъ. Окна были выломаны на костры, двери сняты, мебель пожжена, всѣ запасы отобраны. Голодные, они мерзли въ разрушенной фанзѣ. И вдругъ до нас дошла страшная вѣсть: сынъ своими руками зарѣзалъ больную мать и ушелъ изъ деревни.

Воротился изъ Мукдена нашъ хозяинъ. Увидѣлъ онъ свою разграбленную фанзу, ахнулъ, покачалъ головою. Со своею ужасною, любезно-вѣжливою улыбкою подошелъ къ вывороченной двери погреба, спустился, посмотрѣлъ и вылѣзъ обратно. Неподвижное лицо не выражало ничего.

Подъ вечеръ китаецъ сидѣлъ съ фельдшеромъ на стволѣ дерева, срубленнаго нами на его огородѣ. Любопытствующимъ голосомъ онъ спрашивалъ фельдшера:

— Ходя (пріятель), твоя мадама ю (у тебя жена есть)?

— Ю (есть), — отвѣчалъ фельдшеръ.

— Маленька ю? — спрашивалъ китаецъ и показывалъ рукою на полъ-аршина отъ земли.

— И ребята есть.

Фельдшеръ вздохнулъ и задумался. А китаецъ тихимъ, безстрастнымъ голосомъ разсказывалъ, что у него тоже есть «мадама» и трое ребятъ, что всѣ они живутъ въ Мукденѣ. А Мукденъ, какъ мухами, набитъ китайцами, бѣжавшими и выселенными изъ занятыхъ русскими деревень. Все очень вздорожало, за уголъ фанзы требуютъ по десять рублей въ мѣсяцъ, «палка» луку стоитъ копейку, пудъ каоляна — полтора рубля. А денегъ взять негдѣ.

Онъ сидѣлъ понурившись, исхудалый, съ ровно-смуглымъ, молодымъ цвѣтомъ кожи на красивомъ лицѣ. Фельдшеръ далъ ему кусокъ чернаго хлѣба. Китаецъ жадно закусилъ хлѣбъ своими кривыми зубами.

Отъ колодца прошелъ нашъ кашеваръ съ четырехугольнымъ чернымъ ведромъ въ рукахъ.

— А, ходя! Здравствуй! — весело крикнулъ онъ китайцу.

Китаецъ привѣтливо кивнулъ въ отвѣтъ.

— Дліастъ! — И съ вѣжливо-любезною улыбкою онъ указалъ рукою на ведро.

— Что? Твое ведро?

— Моя! — улыбнулся китаецъ.

— Какъ это ты, ходя, сюда въ деревню пробрался? — спросилъ фельдшеръ. — У насъ тутъ всѣхъ китаевъ выселили. Пойдешь назадъ, попадешься казакамъ, — кантрами тебѣ сдѣлаютъ.

— Моя не боиса! — равнодушно отвѣтилъ китаецъ.

На вечерней зарѣ онъ ушелъ изъ деревни, и больше мы его уж не видѣли.

За ужиномъ главный врачъ, вздыхая, ораторствовалъ:

— Да! Если мы на томъ свѣтѣ будемъ горѣть, то мнѣ придется попасть на очень горячую сковородку. Вотъ, приходилъ сегодня нашъ хозяинъ. Должно быть, онъ хотѣлъ взять три мѣшка рису, которые зарылъ въ погребѣ; а ихъ ужъ раньше откопала наша команда. Онъ, можетъ быть, только на нихъ и разсчитывалъ, чтобы не помереть съ голоду, а поѣли рисъ наши солдаты.

— Позвольте!.. Вы это знали, — какъ же вы это могли допустить? — спросили мы.&lt;!--
--&gt;|&lt;!--
--&gt;
{{nop}}
— Мэшалы ехать!

Казакам поручали отвести захваченных на позиции китайцев в штаб. Если китайцев отправляли при бумаге, казаки доставляли их на место; если бумаги не было, то поступали проще. «Вот ещё, пол-дня с ними канителиться!» Заведут в каолян, изрубят шашками и закидают трупы каоляном.

Если у солдат, стоявших по деревням, происходило недоразумение с хозяином-китайцем, солдаты грозились китайцу:

— Ты у нас поговори!.. Пойдём, скажем ротному, что ты на солдата ножом замахнулся, тебе кантрами сделают!

Однажды ехал я верхом, в канаве возле дороги валялись два только что убитых китайца, оба окровавленные, один ещё дышал тяжело и медленно. Проезжие останавливались, смотрели и равнодушно ехали дальше. Лошади, те настораживали уши, дико храпели и шарахались в сторону. Люди смотрели с чуждым любопытством зевак, в душах не было смятения, не было извечного ужаса перед уничтожением жизни: жизнь длинноволосого жёлтого человека уже перестала чувствоваться, как жизнь.

Вскоре всё ещё больше замешалось. И в глубине России уже одинаково белолицые люди перестали чувствовать жизнь один в другом.

{{---|width=11%}}

Наша деревня с каждым днём разрушалась. Фанзы стояли без дверей и оконных рам, со многих уже сняты были крыши; глиняные стены поднимались среди опустошённых дворов, усеянных осколками битой посуды. Китайцев в деревне уже не было. Собаки уходили со дворов, где жили теперь чужие люди, и, — голодные, одичалые, — большими стаями бегали по полям.

В соседней деревушке, в убогой глиняной лачуге, лежала больная старуха-китаянка; при ней остался её сын. Увезти её он не мог — казаки угнали мулов. Окна были выломаны на костры, двери сняты, мебель пожжена, все запасы отобраны. Голодные, они мёрзли в разрушенной фанзе. И вдруг до нас дошла страшная весть: сын своими руками зарезал больную мать и ушёл из деревни.

Воротился из Мукдена наш хозяин. Увидел он свою разграбленную фанзу, ахнул, покачал головою. Со своею ужасною, любезно-вежливою улыбкою подошёл к вывороченной двери погреба, спустился, посмотрел и вылез обратно. Неподвижное лицо не выражало ничего.

Под вечер китаец сидел с фельдшером на стволе дерева, срубленного нами на его огороде. Любопытствующим голосом он спрашивал фельдшера:

— Ходя (приятель), твоя мадама ю (у тебя жена есть)?

— Ю (есть), — отвечал фельдшер.

— Маленька ю? — спрашивал китаец и показывал рукою на пол-аршина от земли.

— И ребята есть.

Фельдшер вздохнул и задумался. А китаец тихим, бесстрастным голосом рассказывал, что у него тоже есть «мадама» и трое ребят, что все они живут в Мукдене. А Мукден, как мухами, набит китайцами, бежавшими и выселенными из занятых русскими деревень. Всё очень вздорожало, за угол фанзы требуют по десять рублей в месяц, «палка» луку стоит копейку, пуд каоляна — полтора рубля. А денег взять негде.

Он сидел понурившись, исхудалый, с ровно-смуглым, молодым цветом кожи на красивом лице. Фельдшер дал ему кусок чёрного хлеба. Китаец жадно закусил хлеб своими кривыми зубами.

От колодца прошёл наш кашевар с четырёхугольным чёрным ведром в руках.

— А, ходя! Здравствуй! — весело крикнул он китайцу.

Китаец приветливо кивнул в ответ.

— Длиаст! — И с вежливо-любезною улыбкою он указал рукою на ведро.

— Что? Твоё ведро?

— Моя! — улыбнулся китаец.

— Как это ты, ходя, сюда в деревню пробрался? — спросил фельдшер. — У нас тут всех китаев выселили. Пойдёшь назад, попадёшься казакам, — кантрами тебе сделают.

— Моя не боиса! — равнодушно ответил китаец.

На вечерней заре он ушёл из деревни, и больше мы его уж не видели.

За ужином главный врач, вздыхая, ораторствовал:

— Да! Если мы на том свете будем гореть, то мне придётся попасть на очень горячую сковородку. Вот, приходил сегодня наш хозяин. Должно быть, он хотел взять три мешка рису, которые зарыл в погребе; а их уж раньше откопала наша команда. Он, может быть, только на них и рассчитывал, чтобы не помереть с голоду, а поели рис наши солдаты.

— Позвольте!.. Вы это знали, — как же вы это могли допустить? — спросили мы.}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>g3jsc8nmg1voy9y64pr3k1mpgbkybzz</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Четвериков</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1229285</id>
    <revision>
      <id>5743231</id>
      <timestamp>2026-08-28T07:47:26Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Wlbw68</username>
        <id>37914</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «'''Четвериков''': * [[Автор:Сергей Дмитриевич Четвериков|Сергей Дмитриевич Четвериков]] (1892—1972) — советский минералог и петрограф, кандидат геолого-минералогических наук (1937), профессор кафедры петрографии геологического факультета МГУ * Автор:Сергей Сергеевич Ч...»</comment>
      <origin>5743231</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1136" sha1="7emnutft50luiu4ee8oop9ru3rx1diq" xml:space="preserve">'''Четвериков''':
* [[Автор:Сергей Дмитриевич Четвериков|Сергей Дмитриевич Четвериков]] (1892—1972) — советский минералог и петрограф, кандидат геолого-минералогических наук (1937), профессор кафедры петрографии геологического факультета МГУ
* [[Автор:Сергей Сергеевич Четвериков|Сергей Сергеевич Четвериков]] (1880—1959) — русский и советский биолог, генетик-эволюционист
* [[Автор:Сергей Сергеевич Четвериков (1894–1968)|Сергей Сергеевич Четвериков]] (1894–1968) — советский инженер, специалист в инструментальном деле, доктор технических наук, профессор, заслуженный деятель науки и техники, директор МАМИ

{{неоднозначность|тип=фамилия}}</text>
      <sha1>7emnutft50luiu4ee8oop9ru3rx1diq</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Зеленин Д.К. Очерки русской мифологии. В.1. Умершие неестественной смертью и русалки.pdf/189</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1229286</id>
    <revision>
      <id>5743233</id>
      <timestamp>2026-08-28T10:25:33Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5743233</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="7669" sha1="mgo2fq6uyev4e0t07aokzr5m46uh79b" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Baraban-uragan&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|{{перенос2|мо|литвы}}“&lt;ref&gt;{{razr|Снегиревъ}}, Русскіе простонар. праздники, IV, 7, со ссылкою на Русскія преданія М. {{razr|Макарова}}, 1838 г.&lt;/ref&gt;. Объ этомъ же сообщаютъ и изъ Калужской губ. ([[#§43. №3|§ 43, № 3]]), и изъ Бѣлоруссіи&lt;ref&gt;Сборн. II Отдѣл. Ак. Н., т. 41, 1887 г., с. 197.&lt;/ref&gt;. Эту краденую пряжу русалки разматываютъ, сидя на сучьяхъ деревъ&lt;ref&gt;Там же; {{razr|Снегиревъ}}, IV, 7; выше [[#§43. №3|§ 43, № 3]], и др.&lt;/ref&gt;.

Русалки „''похищаютъ'' у заснувшихъ безъ молитвы женщин нитки, ''холсты'' и ''полотна'', разостланныя на травѣ для бѣленья; украденную пряжу, качаясь на древесныхъ вѣтвяхъ, разматываютъ и подпѣваютъ себѣ подъ носъ хвастливыя пѣсни“&lt;ref&gt;С. {{razr|Максимовъ}}, Нечистая, невѣд. и крестная сила, 102.&lt;/ref&gt;.

Здѣсь мы находимъ объясненіе народной {{razr|примѣты}}, въ силу которой „по Сошествіи св. Духа цѣлую недѣлю не бѣлятъ полотна“&lt;ref&gt;{{razr|Зеленинъ}}, Опис. рукописей, 447. (Гродн. губ.).&lt;/ref&gt;, т. е. на русальской недѣлѣ, когда русалки такъ проказятъ, не разстилаютъ на траву холсты для бѣленья. Въ Курской губ. нельзя холсты бѣлить, т. е. разстилать на солнышкѣ, въ среду послѣ дня сошествія св. Духа: буря унесетъ, почему и день этотъ называютъ: „бураломы“; уноситъ же буря разостланные холсты прежде всего къ глубокому пруду&lt;ref&gt;Курскій Сборникъ, III, 100.&lt;/ref&gt;.

Когда рожь цвѣтетъ, то {{razr|русалка стережетъ}}, чтобы никто не ломалъ колосьевъ, не обтрясалъ цвѣта; а если кого словитъ, то до тѣхъ поръ щекочетъ, пока тотъ не умретъ у нея въ рукахъ (Волковыскій у. Гродн. губ.)&lt;ref&gt;{{razr|Federowski}}, Lud bialoruski, I, 76.&lt;/ref&gt;.—Здѣсь повидимому смѣшеніе русалки съ полудницею, однако же какая-то связь русалокъ съ цвѣтущею рожью внѣ всякаго сомнѣнія. И въ Малороссіи празднующіе въ честь русалокъ десятый понедѣльникъ послѣ Пасхи „надѣются, что русалки ''берегутъ'' ихъ ''поля'' отъ всякой бѣды“&lt;ref&gt;{{razr|Чубинскій}}, Тр. экспедиціи, III, 186.&lt;/ref&gt;.

Чаще же, однако, русалки не берегутъ посѣвы, а портятъ ихъ. И въ пѣснѣ при проводахъ русалокъ поется:

{{poemx1||„Правадили русалачки, правадили,
Щоб ваны да нас не хадыли,
Да нашего ''житечка не ламили'',
Да нашихъ дивачекъ не лавили“&lt;ref&gt;Черниговскія Губ. Вѣд. 1855, № 21, с. 174 (с. Юриновка).&lt;/ref&gt;.}}

Очевидно, бродя по полямъ, русалки „ломаютъ жито“.

|{{перенос2|мо|литвы}}“&lt;ref&gt;{{razr|Снегирев}}, Русские простонар. праздники, IV, 7, со ссылкою на Русские предания М. {{razr|Макарова}}, 1838 г.&lt;/ref&gt;. Об этом же сообщают и из Калужской губ. ([[#§43. №3|§ 43, № 3]]), и из Белоруссии&lt;ref&gt;Сборн. II Отдел. Ак. Н., т. 41, 1887 г., с. 197.&lt;/ref&gt;. Эту краденую пряжу русалки разматывают, сидя на сучьях дерев&lt;ref&gt;Там же; {{razr|Снегирев}}, IV, 7; выше [[#§43. №3|§ 43, № 3]], и др.&lt;/ref&gt;.

Русалки „''похищают'' у заснувших без молитвы женщин нитки, ''холсты'' и ''полотна'', разостланные на траве для беленья; украденную пряжу, качаясь на древесных ветвях, разматывают и подпевают себе под нос хвастливые песни“&lt;ref&gt;С. {{razr|Максимов}}, Нечистая, невед. и крестная сила, 102.&lt;/ref&gt;.

Здесь мы находим объяснение народной {{razr|приметы}}, в силу которой „по Сошествии св. Духа целую неделю не белят полотна“&lt;ref&gt;{{razr|Зеленин}}, Опис. рукописей, 447. (Гродн. губ.).&lt;/ref&gt;, т. е. на русальской неделе, когда русалки так проказят, не расстилают на траву холсты для беленья. В Курской губ. нельзя холсты белить, т. е. расстилать на солнышке, в среду после дня сошествия св. Духа: буря унесет, почему и день этот называют: „бураломы“; уносит же буря разостланные холсты прежде всего к глубокому пруду&lt;ref&gt;Курский Сборник, III, 100.&lt;/ref&gt;.

Когда рожь цветет, то {{razr|русалка стережет}}, чтобы никто не ломал колосьев, не обтрясал цвета; а если кого словит, то до тех пор щекочет, пока тот не умрет у нее в руках (Волковыский у. Гродн. губ.)&lt;ref&gt;{{razr|Federowski}}, Lud bialoruski, I, 76.&lt;/ref&gt;. — Здесь по-видимому смешение русалки с полудницею, однако же какая-то связь русалок с цветущею рожью вне всякого сомнения. И в Малороссии празднующие в честь русалок десятый понедельник после Пасхи „надеются, что русалки ''берегут'' их ''поля'' от всякой беды“&lt;ref&gt;{{razr|Чубинский}}, Тр. экспедиции, III, 186.&lt;/ref&gt;.

Чаще же, однако, русалки не берегут посевы, а портят их. И в песне при проводах русалок поется:

{{poemx1||„Правадили русалачки, правадили,
Щоб ваны да нас не хадыли,
Да нашего ''житечка не ламили'',
Да наших дивачек не лавили“&lt;ref&gt;Черниговские Губ. Вед. 1855, № 21, с. 174 (с. Юриновка).&lt;/ref&gt;.}}

Очевидно, бродя по полям, русалки „ломают жито“.
}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>mgo2fq6uyev4e0t07aokzr5m46uh79b</sha1>
    </revision>
  </page>
</mediawiki>